Моя повесть о самой себе.

Эту повесть детской души

посвящаю дорогому отцу и другу.

Детства дни -- луч солнца яркий,

Как мечта прекрасный луч.

Детство -- утро золотое,

Без суровых, мглистых туч.

Как ни грустно горе в детстве,

То, что мнилось им тогда,

То пустым, ничтожным кажет

После, в зрелые года.

И охотно вновь ребенком

Я б желала снова стать,

Чтоб по детски наслаждаться,

И по детски же страдать...

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

Розы цвели и благоухали... Небо смеялось, и старый сад светло улыбался жаркой июльской улыбкой....

В глубоком кресле на веранде, облитой потоками золотых лучей, сидела больная. Ее бледное, усталое, изнуренное лицо, впалые, безжизненные глаза, ее прозрачная кожа и исхудалое тело говорили о продолжительном недуге.

Взгляд больной покоился на прильнувшей к ее коленям голове молодой женщины, которая приютилась у ее ног.

Эта молодая женщина составляла полную противоположность больной: она казалась воплощением жизни, несмотря на печальное выражение глаз, с любовью и сочувствием устремленных на больную.

Взор больной встретился с этим взором, пытливым и любящим ... Легкий вздох приподнял исхудалую грудь... Что-то влажное и блестящее сверкнуло в глубоких страдальческих глазах. Больная положила свою прозрачную, исхудалую руку на русую головку, покоившуюся на ее коленях, и проговорила:

--Дитя мое! Не знаю, поможет ли мне небо юга, к которому меня посылают врачи, и долго ли я проживу на свете... Быть может нам не суждено больше увидеться... А потому у меня к тебе просьба... возможно, что уже последняя в жизни ...Я уверена, что ты мне не откажешь...

Сухой прерывистый кашель прервал речь больной. Она откинулась на подушки, а когда приступ кашля прошел, продолжала слабым, тихим голосом:

--Наши жизни сплелись так тесно, так крепко... Судьба сблизила нас. Ты помнишь, какую огромную роль я сыграла в твоей жизни? Ты помнишь, сколько горя, злобы и вражды осталось позади нас; сколько ненависти было до тех пор, пока ты не узнала меня, моя девочка... Мы обе были виноваты. Я, смело войдя в твою жизнь, не смогла понять твою гордую, свободную, как птица, душу и невольно наносила ей одну сердечную рану за другой... Ты, возненавидя меня, замечала во мне только одни недостатки и видела в каждом моем поступке лишь темные стороны... Почему так распорядилась судьба? От чего она не сразу дала мне ключ к сердцу моей девочки? За что мы обе страдали так долго? Ты своей ненавистью и злобой ко мне, я -- видя полное бессилие унять это чувство... Но, слава Богу, все это минуло как кошмар, как гадкий сон, как темный осенний вечер... И теперь, когда я завоевала любовь моей девочки, мне хотелось бы вспомнить то далекое, темное время, которое не вернуться уже никогда, вспомнить именно теперь, когда, может быть, я последние дни вижусь с тобой...

Голос больной слабел с каждой минутой... Это не был уже обычный человеческий голос: звоном голубиных крыльев, шелестом ветра, тихим журчанием реки веяло от него ...

--Нет! Нет, мама! Не говори так! -- с жаром воскликнула молодая женщина, прильнув горячим поцелуем к исхудалой руке. -- Ты должна жить, жить для нас дорогая ... Должна!.. Для семьи, для отца, для меня!.. Неужели же я нашла мое сокровище, мою маму, что бы потерять ее снова? Ты должна жить ради того, что бы дать мне возможность загладить все то зло, которое я причинила тебе когда--то невольно...

Легкая улыбка заиграла на печально красивом лице больной.

--Выслушай мою просьбу, девочка, -- произнесла она тихо - тихо, чуть слышно.-- Твои детские годы, вся твоя жизнь сложилась так странно и необычно, совсем не так как у других. И, по воле судьбы, мне пришлось в этом сыграть немалую роль... У тебя, я знаю, есть много юных друзей, которые жадно ловят каждое твое слово... Открой же им историю твоей жизни, твоего странного детства, расскажи им одну истинную правду без прикрас... А так как наши жизни сплетены так тесно, то это будет и повесть о той, которая тебя так любила, и которую ты так долго не могла понять... И пусть твои юные друзья узнают хорошие и плохие стороны одной человеческой души. Кто знает? -- быть может эта правдивая история принесет пользу другим. Быть может им не безынтересно будет узнать о девочке, мечтавшей стать принцессой и оставшейся Сандрильоной. Увы! Сандрильоны встречаются чаще, много чаще чем принцессы!.. А одна гордая странная душа не хотела согласиться с этим ... Быть может история этой странной души научит слишком гордых смирению, слишком несчастных одарит надеждой. Быть может, иных она наведет на размышление как трудно иногда нам понять наших близких, как легко -- несправедливо их осудить, возненавидеть... Я знаю что тяжело будет тебе раскрыть целый ряд тайн и шаг за шагом описать твою жизнь не щадя себя ...Но ты сделаешь это для меня и для тех, которых считаешь своими друзьями....

Новый приступ кашля прервал речь больной.

-- Да, да ... Я исполню твое желание, дорогая! -- ответила стоявшая на коленях молодая женщина. -- Клянусь тебе что, исполню все, что ты попросишь у меня! Я напишу всю правду, открою заветную тайну моей души, я расскажу им о той женщине, которая отплатила любовью за муки, лаской за вражду... Ты понимаешь меня, дорогая?

Глаза больной широко раскрылись. Улыбка счастья заиграла на лице.

А розы цвели и благоухали. Чудная сказка из зелени , солнца и цветов искрилась , сияла и тихо лепетала о чем--то кругом и над ними.

Вскоре больная уехала к другому солнцу, к другому небу и розам. А когда вернулась вполне поправившейся, здоровой и бодрой, она нашла у себя на столе объемистую рукопись, написанную по ее желанию.

***

Эта выздоровевшая больная моя вторая мать, а та, которая исполнила данное ей слово, -- я.

Я написала мою повесть о самой себе, рассказала историю моего странного детства, открыл в ней всю мою душу...

Исполняя волю моей дорогой, я отдаю эту повесть вам на суд, мои милые юные друзья. Вероятно, многое в этой повести покажется вам странным, многое вызовет ваше недоумение. Быть может даже самый способ рассказа, в иных местах фантастический, полусказочный, вызовет ваше недоумение, покажется вам странным. Но -- прочтите все до конца, и тогда вы поймете, чем объясняются эти кажущиеся странности, тогда только вы, узнав характер той, которая писала эту повесть, в состоянии будете объяснить себе ее странности.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

О чем шептали старые сосны.

Синим сапфиром горело небо над зеленой рощей.

Золотые иглы солнечных лучей пронзали и пышную листву берез, и бархатную хвою сосен, и серебряные листья стройных молоденьких тополей.

Ветер рябил изумрудную зелень, и шепот рощи разносился далеко -- далеко...

Старые сосны шептали:

-- Мы знаем славную сказку!

Им вторили кудрявые, белоснежные березы:

-- И мы, и мы знаем сказку!

-- Не сказку, а быль! Быль мы знаем! -- звенели серебряными листьями молодые, гибкие тополя.

-- Правдивую быль, прекрасную как сказка! Правдивую быль расскажем мы вам, -- зашептали и сосны и березы и тополя разом.

Какая-то птичка чирикнула в кустах:

-- Быль! Быль! Быль расскажут вам старые сосны. Слушайте! Слушайте их!

И сосны зашептали так тихо и так звонко в одно и то же время, что маленькая девочка, приютившаяся под одной из них, самой пышной и самой красивой, услышала все от слова до слова.

И правда: то была не сказка, а быль. Славная быль -- сказка!

Жил на свете человек-- шептали старые сосны, -- прекрасный как солнце, с золотым сердцем, полным благородства и доброты. "Честность и труд" было его девизом, с которым он вступал на жизненный путь.

Жила-была, так же, девушка на свете, нежная, как цветок мимозы, кроткая как голубка, любимица семьи.

И встретились они оба, -- и прекрасный как солнце, человек и кроткая, как голубка, девушка. Встретились, полюбили друг друга и поженились...

Ох, что это была за жизнь! Что это было за счастье! В сказках только встречается такое. Но так как жизнь не сказка, то в жизни нет полного счастья...

Стоял январь. Гудела вьюга. Метель плясала и кружилась над серым городом. Люди спешили в церковь. Было воскресение. И в этот день у счастливой пары родилась дочь, малюсенькая, малюсенькая девочка с живыми серыми глазами.

У колыбели девочки сошлись четыре добрые волшебницы, -- или нет! не волшебницы, а, вернее четыре добрые, простые девушки, родные тетки новорожденной, сестры матери, лежавшей в соседней комнате на смертном одре.

-- Какое странное лицо у девочки! -- сказала старшая из теток, Юлия, поклонница всего таинственного -- помяните мое слово, она не долго проживет, эта девочка.

-- Что ты! что ты! -- замахала на нее руками вторая из сестер, Ольга, стройная, высокая с добрым, ласковым лицом.-- Дитя должно жить, будет жить нам на радость... И если что--либо случиться с сестрой Ниной, -- мы вырастим малютку и все четверо заменим ей мать.

--Да, да! Она будет наша! -- произнесла третья сестра, Лиза, полная, голубоглазая, тридцатилетняя девушка, с мягким ласковым взором, скрытым очками.-- Клянусь, я заменю ей мать.

-- Сегодня воскресенье,-- произнесла самая младшая из сестер -- Капитолина, или Линушка, как ее звали в семье, и ее жизнерадостные карие глаза, оживляющие некрасивое, но чрезвычайно симпатичное лицо, остановились на девочке,-- ребенок родился в воскресенье! А воскресные дети бывают обыкновенно счастливы.

--Девочка будет счастлива! Она должна быть счастлива! -- хором подхватили сестры.

И вдруг им почудилось, что кто-то легкий и призрачный, приблизился к ним и встал между ними и колыбелью. Какая-то серая фигура под капюшоном, с видом монахини, что-то легкое, воздушное, как сон ...Серая женщина неслышно скользнула к колыбели и, склонившись над ребенком, как будто поцеловала его.

-- Это судьба!-- шепнула Юлия, первая, заметив призрак. -- Судьба поцеловала дитя!

-- Судьба поцеловала ребенка!-- вторила ей Лиза и опустила голову.

Когда она подняла ее, призрак уже исчез. Четыре сестры были теперь одни в комнате. Серая фигура словно растаяла в сумерках. И тогда они все четверо окружили колыбель. Дитя лежало с открытыми глазами и -- странно! -- почудилось ли сестрам или нет, но легкая улыбка играла на крошечных губах шестичасовой девочки.

-- Необыкновенный ребенок! -- прошептали все четыре тетки разом.

Вдруг порывистый стон метели пронизал их слух.

-- Как воет ветер! -- прошептала Лина, -- вы слышите, как стонет вьюга за окно?

Но то не вьюга стонала. Она ошиблась, Лина. На пороге стоял бледный, как призрак, человек с дикими блуждающими глазами. И из груди его рвались судорожные вопли:

-- Скорее... к ней... к моей Нине... Она умирает!..

***

В ту же ночь прекрасная, кроткая душа Нины Воронской улетела на небо... Малютка Лидия осталась сиротою...

Вот о чем шептали старые сосны, и их звонкий шепот несся далеко, далеко...

ГЛАВА II

Моя особа. -- Прекрасный принц и его осел. -- Ливень.

-- Лида! Лидок! Лидюша! Лиденчик! Лидок-сахарок! Где ты? Откликнись, девочка!

Откликнуться или нет! Я зажмуриваюсь на минутку и сладко потягиваюсь, как котенок. О, как славно пахнет соснами! Тетя Лиза, моя вторая мама, живущая с нами в доме, говорит, что это очень здоровый запах. Значит не грех им надышаться вволю, досыта. И потом, здесь так чудесно в зеленой роще, где я представляю себя заколдованной принцессой из тетиной сказки, а деревья великанами-волшебниками, заворожившими меня... И мне решительно не хочется никуда идти.

-- Лида! Лидушка! Лидок-сахарок! -- надрывается резкий голос.

О, я знаю, чей это голос: это моя няня Груша.

-- Пусть, пусть покричит! -- соображаю я (потому что хоть мне только четыре года, я все-таки умею соображать).

Я не люблю няни. У не злое-презлое цыганское лицо. Она строгая, сердитая и никогда не играет со мной и не рассказывает мне сказок, как тетя Лиза. Она только любит нарядить меня, как куколку, и вывести на прогулку в большой парк, в большой Царскосельский парк (мы живем в Царском Селе, недалеко от этого парка), где есть такое чудное прозрачное озеро с белыми лебедями. Тут няня садиться на скамейке и вмиг ее окружают другие няньки.

-- А ведь наша Лидюша здесь наряднее всех, -- говорит няня, с презрением оглядывая прочих детей в простеньких костюмах.

Няньки зеленеют от злости, а моя няня продолжает рассыпаться по моему адресу:

-- И красавица она у нас на диво!

Ну, уж с этим никто из них не может согласиться... Что меня нарядили, как куколку, это верно, но что у меня вздернутый нос и толстые губы, этого никто уже не станет отрицать.

-- Ну, уж и красавица! Мальчишка какой-то!

Няня обижается и тут начинается спор, во время которого я непременно падаю и разбиваю себе нос до крови. Тут на "красавицу" летит целая буря нареканий, выговоров, упреков.

Нянька из себя выходит, а я начинаю реветь от незаслуженной обиды. Несмотря на то, что я совсем еще крошка, я отлично понимаю, что не любовь ко мне руководит похвалами няни. Просто ей приятно иметь такую нарядную девочку на руках -- и только. Конечно, я не могу любить такую няню и рада -- радешенька, убежать от нее.

--Лида! Лидок! Лидюша! Лиденчик! Лидок-сахарок! -- раздается опять голос.

Откликнуться разве?

Нет, не откликнусь я ей ни за что на свете! Ведь не скоро еще удастся убежать в этот чудный уголок...

И я с наслаждением растягиваюсь в мягкой мураве.

Нянькин голос то приближается, то удаляется. Очевидно она бегает по роще , прилегающей к нашему саду , где мне строго-настрого запрещено ходить.

Так что ж, что запрещено? А я иду туда все-таки! Я уверена, что никто не рассердится на меня и не накажет. Меня запрещено наказывать. А что будет злиться няня, то мне решительно все равно. Ведь я божок семьи. Тетя Лиза так и говорит всегда: "Лидюшка -- наш божок"

Отлично быть божком семьи, не правда ли? А как приятно сознавать, что все и всё кругом созданы для тебя только, исключительно для тебя одной!...

Няня покричала, покричала и умолкла. Верно ушла искать меня в саду. Очень рада. Теперь она не скоро вернуться и я могу отлично поиграть в свою любимую игру. А игра у меня всегда одна, постоянно.

Я -- принцесса, принцесса из тетиной сказки. Во всех моих играх я или принцесса или царевна. Ничем иным я не могу и не желаю быть. А эти деревья кругом -- все они злые волшебники, которые наложили на меня свои чары и не дают мне выйти на свободу. Но я знаю, что если найти заколдованный меч, то я могу им проложить дорогу к воле. И я внимательно осматриваюсь по сторонам в надежде найти его. И вот чудесный меч найден. Ура!

Я вижу огромный сук в траве и, обхватив его обеими моими слабенькими ручонками, поднимаю его над головой. Теперь злые волшебники-гиганты побеждены.

Моя фантазия летит все вперед и вперед , быстрее птицы. Злые волшебники уже низко-низко склоняются предо мной и почтительно провозглашают хором: "Да здравствует прекрасная принцесса и чудесный меч! "

Колдовство разом рушиться, чары исчезли , гиганты-великаны расступаются прямо передо мной и я, как подобает настоящей принцессе, выступаю важно-преважно со своим суком-мечом. Путь открыт предо мною и я спешу к выходу из волшебного леса. Я знаю отлично, что прекрасный принц ждет меня на опушке. Он пришел освободить меня, но не успел. Волшебный меч попал мне в руки, а не ему, и я сама победила им злых волшебников.

И помахивая суком, я с гордым видом шествую между деревьями к выходу из заколдованного леса, то есть из рощи.

-- Ха--ха--ха! Вот смешная девчонка! Смотри Савельев! -- слышится веселый хохот за моими плечами.

Оглядываюсь и положительно разеваю рот от удивления.

Прекрасный принц передо мною. У него чудесные глаза, яркие, как звездочки, и пышные белокурые локоны вьются по плечам. Но всего удивительнее то, что прекрасный принц приехал на осле за своей принцессой. Положительно -- на живом, настоящем осле с огромными ушами и таким смешным видом, точно он уже совсем, совсем глупый осел.

Прекрасный принц сидит на осле, которого ведет под уздцы высокий , загорелый человек в солдатской шинели.

Я невольно замираю от восторга при виде очаровательного мальчика и не менее его очаровательного осла.

-- Прекрасный принц -- кричу я, -- вы опоздали, и я сама освободила себя волшебным мечом!

И я низко-низко приседаю перед белокурым видением.

И мальчик и солдат начинают так хохотать, точно их щекочут. Не понимаю, что они нашли смешного в моей особе? Право, до сих пор я была лучшего мнения об уме мальчиков и солдат.

И вдруг ко всему этому прибавляется что-то необычайно шумное , гулкое и громкое, как труба. Что за звуки! Боже! Боже!

--Ыу! Ыу! Ыу! Ыу!

Это кричит осел.

Я ничего не боюсь на свете , кроме лягушек и "буки" , но тут, при звуках этого невозможного , чудовищного крика, я тоже начинаю кричать. И не от страха, а от того, что я ужасно нервна и впечатлительна от природы -- так по крайней мере говорят мои тети и доктор, который постоянно меня лечит.

--Ыу! Ыу! Ыу! -- вопит осел.

--А--а--а--а!-- тяну я диким, пронзительным голосом.

Голова моя начинает кружиться и прекрасный принц становиться все меньше и меньше у меня в глазах. И вот в ту самую минуту когда я готова уже лишиться чувств, с неба хлынул ливень, ужасный ливень. Тучи уже давно собирались над моей головой, но в пылу игры я не заметила их.

-- Девочка! Ты смокнешь! -- кричит мне прекрасный принц , свешиваясь с седла.--Садись ко мне скорее. Я знаю, ты живешь тут недалеко от парка, в капитанском доме. Дядя Воронской твой папа. Я отвезу тебя туда. Савельев,-- скомандовал он своему спутнику--солдату, посади ко мне девочку на седло.

Сильные руки подхватывают меня в воздух и бережно опускают на спину осла, который перестал кричать -- от дождя, должно быть. Маленькие руки обнимают меня.

--Держись за меня! -- слышу я звонкий голосок над самым ухом.

Толстая солдатская шинель закрывает нас с головой, меня и принца. Под шинелью тепло и уютно. Дождик не мочит меня больше. У моего плеча приютилась головка маленького принца. Я не вижу его лица, одни только локоны пушистым облаком белеют передо мной в полумраке.

Осел двигается медленно и важно... Какая-то усталость сковывает все мои члены, слабые члены хрупкого, болезненного ребенка. Сон незаметно подкрадывается ко мне. Сквозь него я слышу, как прекрасный принц мне поясняет, что он не принц вовсе, а Вова Весманд, что он тоже, как и мы, живет постоянно в Царском Селе, что он сын стрелкового командира, наш сосед и ... и...

Я засыпаю сладко, сладко, как можно только спать в золотые дни младенчества, без видений и снов.

ГЛАВА III

Бука. -- мое "солнышко".

Я просыпаюсь от шумного говора двух сердитых голосов.

--Оставит ребенка одного в роще! Этого еще не доставало! -- строго говорит тетя Лиза где-то близко у моей постели.

--Да нешто можно углядеть за такой разбойницей!-- не менее громко отвечает моя няня Груша.

--Не смейте так называть Лидюшу! -- сердиться тетя. -- Иначе я пожалуюсь барину и вас не будут держать у нас...

--И пусть не держат! Сама уйду! Не больно то нуждаюсь я вашим местом! -- уже в голос кричит нянька, окончательно выйдя из себя.

-- Вы дерзки! Нет больше сил с вами!-- разом вдруг успокоившись, говорит тетя. -- Соберите ваши вещи и уходите сейчас же! Чтоб через час я не видела вас больше! Чуть не уморили ребенка!

И с этими словами тетя выходит из комнаты , хлопнув дверь.

Я открываю глаза.

В комнате сгустились летние сумерки. Уже вечер. Должно быть я долго спала с тех пор как меня привезли сюда сонную на осле прекрасного принца. Няня копошиться в углу у своего сундука. Я знаю, что она укладывается, но мне не чуточки не жаль ее. Нисколько. Услыша, что я пошевелилась, она в одну минуту подбегает ко мне, при чем у нее красное, как свекла, и она злобно шипит, стараясь, однако, говорить тихо, чтобы не быть услышанной тетей:

-- Радуйся, сударыня... Дождалась! Гонят твою няньку... Не хороша, видишь, нянька! Другую надо. Ну, и пущай другую. Мне плевать! А только и тебе, матушка, не поздоровиться,-- прибавляет она со злым торжеством.-- Вот уйду ужо... перед ночью... Бука-то и войдет к тебе, как раз и войдет, да!

Ее цыганские глаза горят как два уголька, хищные зубы так и выскакивают наружу.

-- Не смей пугать! Злая нянька! Дурная нянька, не смей! -- кричу я нарочно громко, что бы тетя услышала. Мой голос и пришла сюда. -- Тебя вон выгнали, ты и уходи!

Озлобленная на нее в конец я страстно ненавижу ее в эти минуты.

--И уйду, не кричи, уйду, -- шипит нянька,-- вместо меня она придет, бука-то! Беспременно. Слышь, уже шагает по коридору, а?

И, что бы еще больше напугать меня, взбалмошная женщина опрометью кидается к двери и исчезает за нею.

Я остаюсь одна.

Груша -- я это замечаю -- останавливается за дверью и ждет, что я ее позову. Но нет, нет! Ни за что! Останусь одна, но ее не позову...

Я не чувствую не малейшего сожаления к няньке. Больше того, я рада, что она уедет, и я не увижу никогда более ее сердитого, угрюмого цыганского лица и щучьих зубов.

Я облегченно вздыхаю в первую минуту ее ухода и начинаю поджидать тетю Лизу. Вот-вот она войдет сейчас, сядет на край моей постельки, перекрестит меня, поцелует...

Но тетя не идет. По-прежнему все тихо в коридорах.

Тогда я приподнимаюсь на локте и кричу негромко:

-- Лиза! Лиза! (Я всех моих четырех теть называю просто по имени)

Ответа нет. Вероятно, тетя пошла на кухню, где теперь держит совет по поводу завтрашнего обеда с краснощекой кухаркой Машей.

-- Лиза! -- кричу я громче.

Бесполезно. Никто не идет. Никто не слышит.

Мне разом становиться страшно. "Погоди, ужо придет бука!" -- звучат в моих ушах грозные нянькины слова.

А что если и правда придет?

И меня охватывает мучительная дрожь страха.

Ч то такое бука -- я хорошенько не знаю, но я чувствую, что-то ужасное под этим словом. Мне представляется она чем-то бесформенным, шарообразным и расплывчатым, что вкатится в комнату, подкатится к моей постели и, отвратительно гримасничая морщинистым лицом, полезет по свесившемуся концу моего одеяла ко мне прямо на кровать.

Живо представив себе эту картину, я дико вскрикиваю и быстро юркаю под одеяло. Там я вмиг собираюсь вся в комочек, поджав под себя ноги, похолодевшие от ужаса, лежу так, боясь пошевелиться от страха, с пересохшим ртом и дико-расширенными глазами. Какой-то звон наполняет мои уши и сквозь звон этот я, к ужасу моему, различаю шаги в коридоре. Кто-то почти не слышно, почти бесшумно крадется в детскую. Шаги приближаются... все ближе... ближе... Меня начинает трясти настоящая лихорадка... Зуб на зуб не попадает, отбивая частую дробь. Во рту так пересохло, что становиться невозможно дышать. Язык стал тяжелый, тяжелый -- такой тяжелый, что я не могу даже повернуть его, чтобы крикнуть...

И вдруг шаги останавливаются у самой моей постели... Вся обмирая от ужаса, я вспоминаю внезапно, что буке будет легко вскарабкаться ко мне на постель, потому что конец одеяла свесился с кровати на пол. Теперь я уже ясно, ясно чувствую, что кто-то осторожно, но настойчиво стягивает с мой головы одеяло.

-- Ай! -- кричу я не своим голосом и разом вскакиваю с постели...

Но передо мною не бука. Мое "солнышко" передо мною.

Он стоит предо мною -- молодой, статный, краси-вый, с черными, как смоль, бакенбардами по обе сто-роны красивого загорелого лица, без единой капли румянца, с волнистыми иссиня-черными же волосами над высоким лбом, на котором точно вырисован белый квадратик от козырька фуражки, в то время, как все лицо коричнево от загара. Но что лучше всего в лице моего "солнышка"--так это глаза. Они иссера-синие, под длинными, длинными ресницами. Эти ресницы придают какой-то трогательно просто-душный вид всему лицу "солнышка". Белые, как миндалины, зубы составляют также не малую красоту его лица.

Вы чувствуете радость, когда вдруг, после ненастного и дождливого дня, увидите солнце?

Я чувствую такую же радость, острую и жгучую, когда вижу моего папу. Он прекрасен, как солнце, и светел и радостен, как оно!

Не даром я называю его "моим солнышком". Блаженство мое! Радость моя! Папочка мой единствен-ный, любимый! Солнышко мое!

Я горжусь моим красивым отцом. Мне кажется, что нет такого другого на свете. Мое "солнышко" -- все лучшее в мире и лучше самого мира... Теперь в его глазах страх и тревога.

-- Лидюша моя! Девочка моя! Радость, что с то-бою? -- говорить он, и сильные руки его подхватывают меня на воздух и прижимают к себе.

Папа быстрыми шагами ходить теперь по детской, сжимая меня в своих объятиях.

О, как хорошо мне, как сладко у него на руках! Я обвиваю его шею ручонками и рассказываю ему про прекрасного принца, и про ливень, и про няню Грушу, и про буку, при чем воображенье мое, горячее, как пламя, подсказывает то, чего не бывало. Из моих слов он понял, что я уже видела буку, как она вползала ко мне, как карабкалась на мою постель.

Папа внимательно вслушивается в мой лепет. Потом лицо его искажается страданьем.

-- Сестра Лиза!--кричит он свою свояченицу, -- сколько раз я просил не оставлять ребенка одного! Она слишком нервна и впечатлительна, Лидюша. Ей вредно одиночество. -- И потом снова обращается ко мне нежным, ласковым голосом, каким он один только умеет говорить со мною:

-- Успокойся, моя деточка! Никакой буки нет. Буку выдумали глупые, невежественные люди. Крошка, успокойся! Ну, что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя? Скажи только, --все сделаю, что хочешь, крошка моя!

"Чего я хочу!"--вихрем проносится в моих мыслях , и я мигом забываю и про буку, и про "событие с няней".

Ах , как много я хочу! Во-первых , хочу спать сегодня в комнате у "солнышка"; во-вторых , хочу маленького пони и высокий, высокий шарабан , такой высокий, чтобы люди поднимали голову, если захотят посмотреть на меня, когда я еду в нем , и я бы ка-залась им царицей на троне... Потом хочу тянучек от Кочкурова, сливочных , моих любимых . Многого хочу!

-- Все! Все будет!--говорит нежно "солнышко".-- Успокойся только, сокровище мое!

Мне самой надоело волноваться и плакать. Я уже давно забыла про буку и снова счастлива у родной груди. Я только изредка всхлипываю да прижимаюсь к "солнышку" все теснее и теснее.

Теперь я слышу неясно, как в дремоте, что он бережно заворачивает меня в голубое шелковое оде-яльце и песет в свою комнату, помещающуюся на самом конце длинного коридора. Там горит лампада перед образом Спасителя, и стоит широкая мягкая постель. А за окном шумят деревья парка сурово и печально.

"Солнышком бережно опускает меня, сонную, как рыба, на свою кровать и больше я уж ничего не со-ображаю, решительно ничего... Я сплю...

ГЛАВА IV.

Подарок . -- Первое тщеславие. -- Детский праздник . -- Снова прекрасный принц и Коля Черский.

Прошел месяц . Зеленые ягоды смородины стали красными, как кровь, в нашем саду, и тетя Лиза принялась варить та них ва-ренье на садовой печурке. Няню Грушу отказали и вместо нее за мною ходила добрая, отзывчивая, моло-денькая Дуня, родная сестра краснощекой кухарки

Маши.

Стоял знойный полдень. Мухи и пчелы с жужжаньем носились над тетиной печуркой, и тетя сама, красная - раскрасная, с потным лоснящимся лицом копошилась у огня. В ожидании обычной порции пенок , я присела неподалеку с моей любимой куклой Уляшей и занялась разглядыванием Божией коровки на соседнем листе лопуха.

Вдруг странный звук за забором поразил мой слух . Чье-то легкое ржание послышалось у крыльца.

Это не был голос Размаха, нашей вороной ло-шади, ходившей в упряжи, нет,--то было тоненькое ржание совсем молоденького конька.

В уме моем мелькнула смутная догадка. В одну минуту и смородинные пенки, и Божья коровка -- все было забыто. Я несусь, сломя голову, из сада на террасу, откуда выходит парадная дверь на крыльцо. В стеклянные окна террасы я виду ... Ах, что я вижу!

Боже мой! Все мое детское сердчишко преисполнено трепетом. Я задыхаюсь от восторга, и лоб мой делается влажным в один миг.

-- Пони! Пони! Какой миленький! Какой хорошенький!-- кричу я не своим голосом и пулей вылетаю на крыльцо.

Перед нашим подъездом стоит прелестная гнедая шведка, запряженная в высокий шарабан. Шерсть у нее отливает червонным золотом, а глаза так и горят и горят. Козел в шарабане нет, а на переднем сидении сидит мое "солнышко", держа в одной руке кнут, в другой вожжи и улыбается мне своей милой, чарующей улыбкой. Нет, положительно нет другого человека, у которого было бы такое лицо, такая улыбка!

-- Ну, что, довольна подарком, Лидюша? -- слышен мне милый, ласковый голос.

-- Как? Это мне подарок? Этот чудный пони мой? И шарабан тоже? О!..

От волнения я ничего не могу говорить и только, сжав кулачишки, подпрыгиваю раз десять на одном месте и тихо визжу.

-- Довольна? -- спрашивает папа, и глаза его сияют.

Потом он спускается на землю из высокого шарабана, и я висну у него на шее.

-- Папа-Алеша! Добрый! Милый! Я тебя ужасно люблю!

В особенно счастливые минуты я называю отца "папа-Алеша".

--Ну-ну, лисичка-сестричка, -- отмахивается он от меня, беги скорее одеваться к тете Лизе. Я беру тебя сейчас в Павловск на танцевальное утро.

Тут уж я не знаю, что делается со мною.

С визгом несусь я в дом, вся красная, радостная, возбужденная.

-- Одеваться! Скорее одеваться! Дуня! Дуня! Дуня! -- кричу я.

Тетя Лиза бросила варение и спешит из сада. Дуня бомбой вылетает из кухни. Маша за нею. И все это разом сосредотачивается вокруг меня. Меня причесываю, моют, одевают. Потом, когда я готова, из простенькой Лидюша, в ее холстинковом затрапезном платьице, превращаюсь в нарядную, пышную, всю в белых кружевных воланах и шелковых бантах девочку, она крестит меня и ведет на крыльцо. Там уже ждет меня "солнышко". Он тоже принарядился. Его военный китель блестит серебряными пуговицами и сверкает ослепительной белизной. И волосы он расчесал так красиво и пахнет от него чем-то острым и вкусным вроде сирени.

-- Ты прелесть какой красивый сегодня, папа-Алеша!--с видом знатока, окинув всю фигуру "сол-нышка", говорю я.

-- Ах , ты, стрекоза! -- смеется папа и подсаживает меня в шарабан .

Вокруг нас собирается толпа ребятишек и, ра-зинув рот , смотрит на меня. Это дети казенных служащих , которые живут в нашем дворе. Мне и приятно видеть их восторг , и отчего-то стыдно. Мне стыдно быть такой великолепной, нарядной девочкой и ехать на "собственном пони", когда у этих малышей рваные сапоги на ногах и грязные рубашонки... Но хорошее побуждение недолго гостить в моей душе. Через секунду я уже чувствую себя владетельной принцессой, а всю эту рваную детвору моими покор-ными слугами. Сердце мое преисполнено гордости. Я точно вырастаю в собственных глазах и милостиво киваю головой оборванным ребятишкам , хотя никто из них и не думает кланяться мне.

Пони трогается, шарабан за ним , и рваные ре-бятишки остаются далеко позади...

-- А вот и Воронской со своей малюткой! Что за прелестное дитя! -- слышится за мною чей-то ласковый голос , едва мы появляемся в зале Павловского вокзала, уже полной народа -- взрослыми и детьми.

-- Ничего нет и особенного, -- отвечает другой. --

Разрядили как куклу, поневоле будет мила, -- Взгля-ните лучше на Лили. Вот это действительно преле-стная девочка! Сейчас видно, что она из аристокра-тической семьи,--не унимаете" голос .

Я хочу оглянуться и не успеваю, потому что мы входим в эту минуту с "солнышком " в огромный зал .

Музыка гремит на эстраде, где сидят музыканты. Какой-то длинноусый человек машет палочкой вверх , вниз , вправо и влево, перед самыми лицами музыкантов . Мне становится страшно за музыкантов . Я боюсь, что длинноусый человек непременно побьет их своей палочкой. Я хочу выразить это мое опасение отцу, но в ту же самую минуту к нам подбегает , подпрыгивая на ходу, стройненькая , огненно-рыжая де-вочка в шотландской юбочке, с голыми икрами (чулки едва-едва доходят ей до щиколотки) и вскрикивает радостно, приседая перед моим отцом:

-- Monsieur Воронский! Здравствуйте. Папа прислал меня к вам .

-- А, Лили! Очень рад вас видеть. А вот и моя дочурка. Познакомьтесь с нею, -- ласково отвечает ей мое "солнышко".

Рыжая девочка едва удостаивает меня взглядом . Ей лет 7--8 на вид , но она старается держать себя совсем как взрослая. Это уродливо и смешно.

Мне эта рыжая девочка совсем-совсем не нравится. У нее такое гордое лицо. И шотландская юбочка, и голые икры, все, решительно все мне не нравится в ней. И поэтому меня злит , что "солнышко" так ласково разговаривает с нею.

-- А мы и не поздоровались с вами как следует , Лили,--говорит "солнышко", -- можно мне по-целовать вас?

Что? Или я ослышалась?

"Солнышко" хочет поцеловать чужую девочку? Нет! Нет! этого нельзя, нельзя! Или он , "солнышко", не знает , что ему можно ласкать одну его Лидюшу?

И прежде чем он успел приблизиться к ры-жей головке, я бросилась к нему с громким криком:

-- Не хочу, не надо! Не надо, папочка!

Позади нас кто-то рассмеялся.

-- Хорошенькое воспитание дают ей ее тетушки!-- слышится поблизости язвительная фраза.

-- Сиротка! Что поделаешь!.. Без матери всегда так бывает , -- говорит другой, уже знакомый мне голос .

Живо обернувшись, я вижу сухую старушку с че-репаховым лорнетом у глаз .

Прежде чем "солнышко" успевает остановить меня, я быстро вырываю мою руку из его руки, мелкими шажками подбегаю к старушке с лорнетом и, дерзко закинув голову , кричу ей в лицо:

-- Неправда! я не сиротка!.. У меня есть "сол-нышко", тетя Лиза и тети: Оля, Лина и Гуляша. А у вас их нет ...

И мой голос звенит слезами.

Папа очень сконфужен . Он бросается к ста-рушке с лорнетом и извиняется, расшаркиваясь перед нею.

-- Лидюша, Лидюша,--испуганно шепчет он ,--что с тобою?

-- А потому, что она злючка!--очень громко и от-четливо говорю я так , что ехидная старушка с лор-нетом ,наверное, слышит мои слова.

Я еще хотела добавить что-то, но тут предо мною внезапно выросло светлое видение с белокурыми ло-конами.

-- Прекрасный принц! Здесь! -- широко раскрывая свои и без того огромные глаза, удивленно вскри-киваю я.

-- Да, прекрасная принцесса!

И Вова Весманд , он же и мальчик с ослом, с самым забавным видом расшаркивается предо мною и тут же прибавляет:

-- Хочешь, я буду твоим кавалером?

-- Вова! Вова!--кричит, пробегая мимо нас как раз в это время, рыженькая Лили, -- идем танцевать со мной.

Но уже поздно: мы взялись за руки и кружимся по залу,--я с моим прекрасным принцем. Но -- ах!-- что это был за танец! Вероятно, нечто подобное пляшут дикие вокруг костров! Как ни болтала я но-гами, как ни старалась попасть в такт музыка, ничего не выходило. Другие пары кружились, как бабочки, кругом нас в то время, как я и мой кавалер бессмысленно топтались на одном месте, поми-нутно натыкаясь на другие пары. Наконец , окончательно потеряв терпение, Вова разом остановился посреди залы, тряхнул своими длинными локонами и, топнув ногою, вскричал:

-- Нет! С тобою и шагу сделать нельзя... Лили! Лили!--позвал он пробегавшую мимо девочку,--танцуй, пожалуйста, со мною. Моя дама слишком мала для меня. Лили звонко рассмеялась и бросила на меня торже-ствующий взгляд .

Я готова была расплакаться от обиды и злости. С тоскою поводила я глазами вокруг себя, ища "сол-нышко". Но "солнышко" занялся разговором с высоким военным и ему было не до меня. А музыка гре-мела, и пары кружились, не давая мне возможности пробраться к нему. Каждую минуту я рисковала быть опрокинутой на пол , сбитой с ног , ушибленной, по-мятой. У меня уже начинала кружиться голова, ноги стали подкашиваться, перед глазами пошли красные круги, как вдруг я почувствовала чьи-то руки на своих плечах!..

-- Девочка, тебе дурно?

Передо мною стоит бледный худенький мальчик , лет восьми, с высоким лбом и редкими как пух волосами. Умные серые глаза мальчика с заботливым вниманием смотрят на меня.

-- Я хочу к моему папе!--тяну я капризно, отто-пыривая нижнюю губу.

-- Я провожу тебя к нему, -- говорит мальчик. И, крепко схватившись за руки, мы пробираемся к тому месту, где папа разговариваешь с высоким военным .

-- Вот , Алексей Александрович, ваша дочка,-- говорит мой спутник , подводя меня к папе

-- Спасибо, Коля!--отвечает "солнышко" и тотчас же снова обращается к высокому военному, очевидно продолжая начатый разговор:

-- Да, да, наши солдатики храбры, как львы... де-рутся на смерть... Мне брат писал что "там" очень рады перемирие... Вздохнут немного...

-- А про Скобелева пишет?-- осведомляется во-енный.

-- Как же! Брат состоит в его отряде...

-- А вы не думаете, что и до вас дойдет оче-редь? -- спрашивает высокий военный, обращаясь к моему папе --Пожалуй, там недостаток в военных инженерах , и вас тоже призовут ... -- говорить во-енный.

Но тут папа значительно скашивает глаза на меня.

-- Пожалуйста,--тихо шепчет он ,-- не говорите этого при ребенке,--она у меня нервная, знаете, такая...

Но я успела уже расслышать все и догадалась, что речь идет о войне с турками. У нас часто говорят про эту войну. Мой папа--военный инженер и его ужасно интересует все, что происходить там , на войне, или, как он говорил , "в действующей армии".

-- Ну-ну, Лидочка!--говорить высокий военный,--не пугайся! Папу твоего не возьмут на войну к туркам.

-- Я знаю, что не возьмут!--отвечаю я храбро.

-- Почему?--улыбается военный.

-- Да потому, что я не хочу! -- бросаю я гордо и задираю кверху голову.

Все смеются, и папа, и высокий военный, и худенький мальчик , который привел меня к "солнышку".

-- А я так хочу на войну! -- слышится подле нас веселый голос , и я вижу Вову Весманда и ры-жую Лили перед нами.

-- Я хочу быть гусаром!--добавляет он весело и вызывающе смотрит на нас своими бойкими, жи-выми глазками.

-- Молодец!--говорить военный.

И потом , заметив худенького мальчика с ум-ными, серьезными глазами, обращается к нему.

-- И ты тоже хочешь идти на войну и быть гуса-ром , не правда ли?

-- Ах , нет ,--живо отвечает мальчик .--Там людей убивают и кровь льется. Зачем же?

-- А зачем турки бедных болгар обидели... у них дети! -- заносчиво кричит Вова и сверкает гла-зенками.

-- И у турок дети... маленькие,--с мечтательной грустью говорит худенький мальчик. -- Нет, я в гусары не пойду. Я лучше учителем буду, -- заключает он тихо.

-- Учитель! Учитель! -- в один голос хохочут Лили и Вова,--а сам наверное ничего не знает ...

-- Нет , знаю, -- веско и убедительно говорить мальчик .

-- Не спорьте, не спорьте, дети,--останавливает мой отец расходившуюся компанию.--Ну, нам пора. Едем Лидюша,--добавляет он и пожимает руку военного.

-- До свиданья, дядя Воронской. Приходите же к нам! И вот с нею, -- тоном избалованного ребенка говорить Вова, и небрежным кивком головы указывает на меня.

-- Au revoir, monsieur! --приседает перед папой рыжая Лили.

-- Коля, ты с нами. Ведь мы соседи, я тебя под-везу. Хочешь?--предлагает "солнышко" моему новому знакомому -- худенькому мальчику.

-- Благодарствуйте, -- отвечает мальчик и весь вспыхивает от удовольствия.

Еще бы! Кому не приятно прокатиться на таком пони, да еще в таком шарабане.

-- Коля Черский живет со своим дядей в нашем дворе,--говорит мне "солнышко".--Он слав-ный мальчик . Не то, что разбойник Вова и его кузина Лили. Он будет приходить играть с тобою. Хочешь?

-- Хочу!--говорю я радостно.

До сих пор я никогда не играла с детьми. Тетя Лиза и "солнышко" тщательно оберегали меня от детского общества, боясь, чтобы оно не влияло дурно на мой слабый организм . Коля Черский был первый товарищ , которого давали мне.

Весело вскочила я в шарабан следом за папой. Коля поместился против нас на переднем сиденье, поджав ноги и сложив руки на коленях , как пай-мальчик .

Пони тронулся с места и шарабан покатился по тенистой аллее Павловского парка по направлению к Царскому Селу.

ГЛАВА V.

Мальчик-каприз .--Серая Женщина.--Первое горе.

Два коршуна высоко поднялись в небо... Один ударил клювом другого, и тот , которого уда-рили, опустился ниже, а победитель, торжествуя, поднялся к белым облакам и чуть ли не к са-мому солнцу.

Я внимательно слежу за тем, как побежденный усиленно кувыркается в воздухе, силясь удержаться на своих могучих крыльях . Мои дальнозоркие глаза видят отлично обоих хищников . Окно в сад раскрыто. В него врывается запах цветущего шипов-ника, который растет вдоль стены дома. Белые об-лачка плывут по небу быстро, быстро... Мне досадно, что они плывут так быстро... И на коршунов до-садно, что они дерутся, когда отлично можно жить в мире... И на шиповник досадно, что он так сильно пахнет, когда есть другие цветы без запаха! А больше всего досадно на то, что надо молиться... Я стою перед одним из углов нашей столовой, в котором висит маленький образок с изображением Спасителя! Тетя Лиза стоит рядом со мною в своем широком ситцевом капоте, кое-как причесанная по-утреннему и, протирая очки, говорит:

-- Молись, Лидюша: "Помилуй, Господи, папу..."

Я мельком вскидываю на нее недовольными гла-зами. Лицо у тети, всегда доброе, без очков кажется еще добрее. Голубые ясные глаза смотрят на меня с ласковым одобрением . Добрая тетя думает, что я забыла слова молитвы и подсказывает их мне снова:

-- "Господи! Спаси и помилуй папу..." Говори же.

Лидюша, что ж ты!

Я молчу. Смутное недовольство, беспричинно охва-тившее меня, когда я поднималась с постели, теперь с новою силою овладевает мной. Знакомый мне уже голос проказника-каприза точно шепчет мне на ушко: "Не надо молиться. Зачем? От этого ни добрее, ни умнее не будешь".

А тетя шепчет в другое ухо:

-- Стыдно, Лидюша! Такая большая девочка -- и вдруг молиться не хочет!

Но я молчу по-прежнему. Точно воды в рот на-брала. И смотрю в окно помутившимися от глухого раздражения глазами. Коршуны давно уже перестали драться. Но облака плывут все также скоро. Ужасно скоро. Противные, хоть подождали бы немножко! И несносный шиповник так и лезет своим запахом в окно.

Гадкий шиповник!

Тетя говорит уже не прежним ласковым голосом, а строгим:

-- Лидюша! Да начнешь ли ты, наконец?

Тут уж меня со всех сторон окружают цепкие клещи невидимого проказника-каприза. Раздражение мое растет . Как? Со мною, с божком семьи, с общим кумиром, говорят таким образом?

-- Не хочу молиться! Не буду молиться! -- кричу я неистово и топаю ногами.

-- Что ты! Что ты! -- повышает голос тетя, -- как ты смеешь говорить так? Сейчас же изволь молиться.

-- Не хочу! Не хочу! Не хочу! Ты злая, злая, тетя Лиза! -- надрываюсь я и делаюсь красная, как рак .

-- За меня не хочешь, так за папу! За папу должна молиться.

-- Не хочу!--буркаю я и смотрю исподлобья, какое впечатление произведут мои слова на тетю Лизу.

Ее брови сжимаются над ясными голубыми гла-зами, и глаза эти окончательно теряют прежнее ласко-вое выражение.

-- Изволь сейчас же молиться за папу! -- строго приказывает она.

-- Не хочу!