Предисловие автора к первому изданию (1867 г.)

Предисловие это пишу я с единственной целию — чтобы читатель мог предварительно отчасти познакомиться со мною и не стал искать в моих заметках того, чего в них нет, или же слишком строго судить их. Конечно, если читатель страстный охотник, как я, он не обратит внимания на слабые стороны моего труда в литературном отношении, а только будет искать того, что его интересует или что ему еще неизвестно. Но читатель-литератор да простит мне мое неловкое обращение с пером. Страсть к охоте и желание передать многие истины и сокровенности, известные только охотникам Восточной Сибири, побороли мои сомнения относительно моих литературных способностей, и я решился написать, что дал мне мой охотничий опыт. Я уверен в одном, что труд мой будет полезен многим и многим охотникам, а больше мне ничего и не надо.

По возможности я постараюсь изложить свои заметки самым простым, понятным всякому языком, но, уж извините, с сибирским оттенком.

Читатель вполне может положиться на мои заметки; я писал не голословно, а всегда с фактов. Чего не видел, не испытал сам, того и не утверждаю. Если же что и взято со слов других охотников, то и это так же верно, как и то, что написано с фактов. Не думайте, что эти заметки принадлежат охотнику, любящему красное словцо (жаль, что охотники имеют такую незавидную репутацию), а примите их за записки страстного сибирского промышленника и вместе с тем наблюдателя.

Описания мои иногда слишком подробны, иногда же слишком кратки. Что делать? Чем богат, тем и рад!

Сначала я думал описать решительно все, что только может относиться к охоте; но когда взялся за перо, то увидал, что это был бы огромный труд. Так, про одну техническую часть охоты, разбирая ее специально, можно написать целые томы. Но к чему бы это повело?.. Описывать выковку и приготовление стволов и т. д. — дело особых специальных руководств. Потому я относительно технической части охоты говорю только о том, что необходимо знать всякому сибирскому охотнику. Я умалчиваю и об известных породах собак, как-то: легавых, гончих, борзых, о их дрессировке, натаскивании, выдерживании и тому подобном, но зато говорю о собаках, еще не известных многим охотникам, — о собаках сибирских. Кроме того, я худо знаю охоту с борзыми и гончими, потому что с молодых лет попал в Восточную Сибирь, где собак этих почти нет. Я также почти не упоминаю и об легавых собаках, потому что сибиряки совершенно их не употребляют при зверином промысле.

Для того, чтобы познакомить читателей с сибирским местным говором, с сибирскими техническими выражениями, я, где случится, буду нарочно употреблять их, разумеется, не иначе как с объяснениями, потому что есть такие из них, которые вовсе не понятны несибиряку.

Труд мой разделяется на две части: в первой я говорю кратко о технической части охоты (преимущественно о сибирской), о ружьях вообще, о собаках и так далее, а во второй рассказываю о зверях, живущих в Восточной Сибири, их жизни, нравах, добывании и проч., при случае стараюсь поближе познакомить читателя с сибирским промышленником (охотником), с его бытом, привычками, суевериями. Не описываю охоты за птицами, потому что она в Восточной Сибири ничтожна сравнительно с звериным промыслом. Из птиц сибиряк бьет только глухаря, косача, рябчика, куропатку, лебедя (многие инородцы лебедей не бьют), гуся, уток, степную курицу (дрохву) — вот и все; с остальными он незнаком, они не для него созданы.

Предисловие ко второму изданию

По выходе первого издания «Записок охотника Восточной Сибири» в 1867 году современная тогдашняя журналистика заявила столько лестных отзывов, что я, как автор, не мог не радоваться благосклонному приему печатью моего труда, а тем более радовался тому, что мои охотничьи заметки производили приятное впечатление не только на охотников, но и на людей, имеющих смутное понятие об охоте. Понятно, что приятные отзывы затрагивали за живое мою, тогда еще молодую, охотничью душу. Вот почему я тогда же еще решил при первой возможности несколько дополнить «Записки» и издать вторым выпуском. Но… Ох это «но»! Не все делается так, как хочется, как думается. С 1867 года прошло уже, шутка сказать, почти 14 лет, и мне до сих пор не представлялось случая исполнить своего желания; я удовольствовался только тем, что изредка пополнял «Записки» новыми сведениями, новыми наблюдениями и позаимствованиями из других сочинений. Хотя последних и очень немного, но все же они есть, и есть потому, что в некоторых случаях и чужие наблюдения приходились очень кстати, как характеризующие описываемый предмет и пополняющие то, что было или пропущено, или не подмечено самим, но в сущности есть на самом деле. С 1867 года много воды утекло, многое изменилось во многом, многое изменилось и в охотничьей технике, но технике, так сказать, интеллигентной. Самородная же техника сибирского промышленника-зверовщика осталась почти неприкосновенной, и современная культура до нее не дотронулась; она и ныне дышит тою же наивной простотой, тою же первобытностью и незнакома с применениями мудрого Запада. Наша Сибирь, в смысле охотничьей промышленности, осталась, право, почти тою же мшоною Сибирью, как и была со времен Ермака Тимофеевича. Понятно, что в том же застое находятся и описанные мною звери, ибо 14-летний период слишком незначителен для тех творений природы, которые находятся еще вне воли и культуры человеческого прогресса. А ведь, пожалуй, отчасти это и хорошо, а то и нашей безграничной Сибири, с ее обширными дебрями и непроходимой тайгой, ненадолго бы хватило!.. И теперь уже далеко не то, что было: непролазная угрюмая тайга день ото дня делается все более и более доступной и не так страшной, а нескончаемые дебри редеют чуть не с каждым часом, и несчастные звери заметно убывают в количестве или кочуют в еще нетронутые тайники сибирских трущоб. Все это, конечно, грустно для охотника, но время свое берет, и тут ничего не поделаешь, приходится волей-неволей мириться, и бесполезно вздыхать, вспоминая о старом охотничьем просторе. Вздыхай не вздыхай, а будь доволен и тем, что Сибири на наш век еще хватит, да, пожалуй, и внукам кое-что останется… Ну, я как охотник заболтался, прости, читатель; равно как извини меня и в том, что я при втором издании книги умалчиваю о современном охотничьем оружии образованного мира. Кому оно нужно, те познакомятся с ним и без меня, «желторотого» сибиряка. В самом деле, о ружьях новых систем уже столько писано и переписано, что невольно становишься в тупик — какой системе и фабрике отдавать предпочтение? Журнал «Охоты и природы»^{1} набит всевозможными воззрениями и пререканиями современных охотников, и нам остается только читать о подневных нововведениях и нередко удивляться как современной технике, так и той цене, которая значится в любом прейскуранте охотничьих депо не только на ружья известных мастеров, но и на охотничьи прищеголья. Душевно сочувствую тем собратам по оружию, которые со сжатым сердцем могут только смотреть на такие баснословные прейскуранты, и еще раз осмеливаюсь думать, что «Записки охотника Восточной Сибири» им-то и будут хоть несколько полезны.

При втором издании я помещаю новую статью «Глухарь», которая была написана уже несколько лет назад и предполагалась к печати в журнале, но… и опять это «но» помешало и тут, так что мой несчастный «Глухарь» отдыхал в хламе бумаг и заметок до представившегося случая напечатать записки вторым изданием. В моей книге «Глухарь», быть может, и некстати, за что и прошу снисхождения, но помещаю его потому только, что птица эта пользуется большим почетом в мире сибирских промышленников и истребляется ими в большом количестве. Когда-то у меня было желание писать заметки и о птицах Восточной Сибири, как оседлой, так и прилетной в массе, наполняющей даурские леса, поля, степи и воды, но это такой громадный труд, что испугал меня, и мне пришло в голову то самооправдание, что писать «Птиц» не стоит, особенно потому, что они превосходно описаны С Т. Аксаковым.

В тех статьях, где говорится о времени какого-либо замечания или события, я поправок не делал и думаю, что это особенного значения не имеет, так как эти записки не исторические документы, не родословная запись, почему я в этом прошу меня извинить. Вот, кажется, и все, что мне хотелось сказать и чем предупредить благосклонного читателя: остается только просить его о том, чтобы он снова снисходительно смотрел на мой труд и не судил о нем как о научном трактате, а принял его за простое желание автора поделиться с собратами по оружию своими воспоминаниями, наблюдениями и той горячей любовью к охоте и природе, которые и теперь частенько волнуют мое постаревшее сердце и грезами еще лезут под поседевшие уже кудри. От души желаю молодым охотникам наслаждаться охотою не для одного удовольствия, а, идя об руку с наукой, делать свои наблюдения, исследования, выводы, заключения и, ведя охотничьи заметки, созидать что-либо более серьезное и дельное.

Часть первая

ТЕХНИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ ОХОТЫ

ВСТУПЛЕНИЕ

Сибиряк-промышленник (в Сибири всякий охотник называется промышленником, а всякая охота — промыслом) не знает той высокой охоты, при которой первую роль играет хорошо дрессированная легавая собака, охоты болотной — за бекасами, за гаршнепами, за дупелями, молодыми тетеревами и так далее. Он даже и не умеет стрелять дичь на лету; а если, особенно в каком-нибудь захолустье отдаленной Сибири, увидит кого бьющего птицу на лету, то сочтет это за дьявольское наваждение, непременно отплюнется, отойдет в сторону, да, пожалуй, не будет с ним и говорить. А что пожмет плечами, почмокает губами, потеребит у себя в затылке — это наверное. Словом, удивлению не будет конца. Сибирскому промышленнику неизвестна вся прелесть того мгновения, когда хорошо дрессированная собака сделает стойку! Приезжай настоящий сибирский охотник в Европейскую Россию, пойди он с кем-либо на болотную охоту, будет совершенно потерянный человек; он и не знает, что такое дупель, бекас, ему неизвестна эта краса болотного царства. Несчастный, подумают многие охотники, как можно не знать дупеля? как можно не знать бекаса? Зато попадись такой насмешливый охотник к нам, на Восток, и поди он в лес с сибирским промышленником, тот покажет ему свою удаль; и едва ли болотный охотник не позавидует тогда сибирскому зверопромышленнику, зоркости его глаза, его неутомимости, знанию своего дела, ловкости и меткости. Трудно привыкнуть такому охотнику к настоящей сибирской охоте, много надо употребить времени для того, чтобы узнать все ее тайны. Все это относилось и ко мне, только что приехавшему из России в Восточную Сибирь и знакомому только с болотами и дупелями, с озерами и утками, с лесами и рябчиками, с полями и зайцами; долго я не мог познакомиться со здешней охотой и много выслушал саркастических замечаний и справедливых колкостей от зверовщиков, прежде чем привык к тайге и сделался сам настоящим охотником. В настоящее время на дупеля и на бекаса я и сам смотрю почти теми же глазами, какими глядит на них иногда сибиряк. Вот что значит излишество иной дичи в наших краях. Недаром, когда я однажды, будучи на охоте со здешним зверопромышленником, убил бекаса и принес товарищу напоказ, он повертел его в руках, насмешливо поглядел на меня, потряс бекаса на ладони и сказал: «На что ты бьешь такую страмиду, неужели тебе не жалко заряда? Что в ней толку? Сыт не будешь, пользы никакой, в мошне (карману) убыль». Пожалуй, он и справедлив. Ведь тем же зарядом здесь легко можно было убить степную курицу или козу: здесь достоинство дичи взвешивается на поповских весах; оно ценится по величине и значительному весу. Впрочем, не думаю, чтобы и в России охотник погнался за гаршнепом, когда есть возможность убить глухаря или гуся… Итак, охотник охотнику розница, тот и другой хороши в своем месте, в своей сфере. Кого назвать настоящим охотником — не знаю. Того ли, который метко стреляет по бекасам, по дупелям, но не отважится идти на медведя или кабана? Или же того, который плюнет на бекаса, а сбережет заряд на крупную дичину, скрадет один на воле медведя и повалит его с одного выстрела? Решить довольно трудно, но мне кажется, что настоящий охотник тот, который в состоянии бить всякую дичину. В Восточной Сибири редко можно встретить такой дом, где бы не было ружья, но зато есть и такие, где найдете их несколько. Здесь редкий человек не промышленник. Конечно, нет правил без исключения; бывает, что попадаются и сибиряки, которые отродясь и разу не стреливали, но это уже большая редкость. Простую, обыкновенную технику охоты здесь знает всякий — старый и малый.

А. РУЖЬЕ

Ружьем в общем смысле этого слова называют всякое ружье: одноствольное, двуствольное, винтовку и штуцер. Но сибиряк-охотник редко произносит слово ружье: дробовик так он и называет дробовиком, а винтовку или штуцер — винтовкой или пищалью. В настоящее время не стоит и говорить о прежних, старинных и знаменитых, ружьях, каковы были, например, Старбуса, Моргенрота, Лазарони (Куминачо), Кинленца и других; к чему вспоминать об них, когда нынешние ружья известных мастеров далеко превосходят их в отделке и не уступают в бое! Особенно в последнее время ружейное мастерство сильно подвинулось вперед, а прежние знаменитости чрезвычайно редки и составляют украшения оружейных палат и кабинетов богатых людей. Нынче так много хороших ружейных мастеров, что трудно и упомнить фамилии всех их. Не знаешь, кому из них отдать первенство, — все хороши; но все же не могу не указать на дробовики Лепажа, Мортимера, Колета и штуцера Лебеды. Из русских мне случалось видеть порядочные ружья Гольтякова. Я имею два английских дробовика: Мортимера и Ричардсона — и признаюсь, редко видал им подобные. Какая прочность в работе, щеголеватость в отделке, сила и крепость боя! Штуцера в последнее время наделали много шуму и тревоги не в одном классе охотников, но и в целом свете; какой переворот они произвели в устройстве самых войск! Системы их устройства чрезвычайно различны, но эти различия не имели большого влияния на охоту, потому что главное основание — далекобойность, а в охотничьем мире она не играет такой важной роли, как в военном. К чему, например, охотнику иметь военный штуцер, который бьет на 1600 шагов? Ведь на такое расстояние охотнику по дичи стрелять никогда не придется, да и не выцелить хорошо на такую даль — глаз не возьмет.

Если штуцер хорошо бьет на 100 или 150 сажен, больше ничего и не надо охотнику; таким штуцером можно стрелять во что угодно. Что увидите вы в лесу, не говорю уж о чаще, далее ста сажен, тем более в лесах нерасчищенных, сибирских — словом, в тайге? Попробуйте сказать здешнему промышленнику, что вы убили козу или волка за 200 или более сажен — он над вами животики надорвет да, пожалуй, еще скажет без церемонии: «Эка ты хлопуша», то есть лгун. И действительно, на такое расстояние козу или волка невооруженным глазом выцелить невозможно. Как бы целик на винтовке или штуцере ни был мал, а чрез 200 и даже 150 сажен он должен совершенно закрыть собою небольшого зверя, волка или козу. Охотник, смотрящий через резку (прорезь на визире) и наводящий концевой целик на предмет, последнего не увидит до тех пор, покуда не отведет немного конец ствола в ту или другую сторону или ниже выцеливаемого зверя. Спрашивается, какая же тут верность выстрела? Да и к чему стрелять на такую даль, когда всякий зверь почти всегда подпустит охотника на гораздо ближайшее расстояние. Разве дрофы или степные куры, напуганные выстрелами охотников, разгуливая по широкой степи, не подпустят к себе ближе этого расстояния? Но, по-моему, тогда уже лучше совсем не стрелять и не пугать их еще более, потому что такой выстрел будет произведен зря, или па блажь. Конечно, из тысячи таких ветряных выстрелов, быть может, случится только раз или два убить роковую дрофу.

Дробовиков у нас в Восточной Сибири мало; она запружена винтовками. Почему сибиряки не уважают дробовиков — очень ясно, если мы только вникнем в их положение и поймем сибирскую охоту. А именно потому, что свинец и порох здесь доставать довольно трудно и дорого^[2], а известно, что дробовик требует гораздо большего заряда, чем винтовка. Но этого мало. Сибиряку гораздо выгоднее охотиться с винтовкой, нежели с дробовиком: винтовкой он бьет все, что на глаза попало: и медведя, и рябчика, и утку, а с дробовиком идти на хищного зверя он не отважится. Кроме того, сибиряк с детства привык к винтовке; дробовик уже прихоть. На этом основании торговые люди чрезвычайно редко привозят к нам дробовики для продажи, а потому почти все они попали в Забайкалье не иначе как с теми людьми, которые завезли их вовсе не для продажи, а по собственной надобности, — людьми служащими, переселенцами. По большей же части у здешних простолюдинов, записных охотников, почти все дробовики сделаны из стволов солдатских ружей и некоторые, надо заметить, бьют нисколько не хуже прежних Лазарони и Старбусов; нужды нет, что ствол и курок иногда привязан к ложе различными ремешками и веревочками. Сибиряк не гонится за красотой и отделкой ружья — ему нужен в нем хороший, крепкий бой, а не изящество работы; посмотрите, как он грубо обращается со своим товарищем охоты, — нарочно мочит его водой и снаружи никогда не чистит для того, что ружье, покрытое ржавчиной, никогда не блеснет на солнце во время охоты и тем не испугает дичь; зато за внутренностию ствола он смотрит зорко и содержит ее в большой чистоте. Сначала я поговорю о дробовиках, а потом займусь винтовкой и штуцером. Многие охотники, в особенности люди из простого звания, думают, что чем дробовик длиннее и казнистее, тем он дальше и кучнее бьет, но этого за постоянную норму принять нельзя, потому что это правило не всегда справедливо. Я знал много ружей с чрезвычайно короткими стволами, но с отличным боем; также много случалось видеть ружей превосходной щеголеватой отделки, с довольно длинными стволами, которые били весьма незавидно; зато доводилось стрелять и из таких, которые были связаны в нескольких местах мочалками и веревочками, но превосходно били всякою дробью, как крупною, так и мелкою. Впрочем, эта истина, я полагаю, известна многим охотникам.

Не отступая от своих убеждений, основанных на опыте, я все-таки должен признаться и как бы согласиться с простолюдинами, что из простых ружей (нашего произведения) те бьют дальше, сильнее и крепче, у которых стволы длинные и казнис-тые. Воля ваша, а это правда. Не знаю, разве способ сверления дробовиков и пригонка к цели у простых мастеров иначе производится, нежели на фабриках.

По этой причине нельзя дать решительно никаких советов при покупке ружей из магазинов или от мастеров. Да и что может быть лучше пробы в этом отношении? Стрельба в цель и, еще лучше, по дичи покажет достоинство и недостатки. Но вот странный способ выбора ружей, употребляемый простыми охотниками; на чем он основан — объяснить не умею. При выборе охотник берет ружье, ставит его вертикально на приклад (на ложу), накладывает рукою (мякотью ладони у большого пальца) на дуло и крепко прижимает. Потом смотрит — чем сильнее на руке осталось впечатление от краев дула и чем темнее середина, равная его внутренности, тем ружье считается лучше. Такие ружья, они говорят, бьют далеко и крепко. Я много раз из любопытства испытывал этот способ над всевозможными ружьями — результат был верен.

Здесь дробовики обыкновенно пробуют таким образом: ставят какую-нибудь деревянную мишень и начинают стрелять в нее полными настоящими зарядами мелкою дробью шагов на 50 и 60, а крупною на 70 и даже 80. Если ружье на такое расстояние кучно и крепко бьет, оно одобривается; если же оно разбрасывает и дробины не глубоко входят в дерево — бракуется. Но вот хорошая проба ружья (дробовика), испытанная мною неоднократно: заряди ружье среднею дробью и выстрели зимою в большие холода в ворона шагов на 50 или 60 и, если убьешь его наповал, бери смело такое ружье. Крепость ворона к ране удивительна: однажды я выстрелил в него, сидящего на пне на расстоянии 30 сажен, из штуцера коническою пулею; ворон поднялся как бы здоровый, но, отлетев сажен 50 в сторону, упал, как пораженный громом. Подняв его, я увидал, что пуля прошла по самой середине бока, под крылом у плечной кости.

Считаю излишним говорить о степени осторожности, с какою обращаются здешние ирокезы с заряженными ружьями. Но не могу не привести здесь одного случая, бывшего со мной, который каждый раз, как только заговорю о нем, заставляет меня содрогаться. Вот он. Ходил я однажды зимою за козами по лесу; не видал ничего, устал и, завидя на ключе ледяной, поднятый кверху, как гора, накипень, отправился к нему, чтобы напиться. Взошел на самый верх и искал воды, но на гладком льду поскользнулся и упал на правый бок. Штуцер выпал у меня из руки и покатился с накипня по льду под гору, беспрестанно задевая за неровности и подпрыгивая, вниз прикладом, а ко мне стволом; я не успел еще соскочить на ноги, как вдруг меня обдало мелкой ледяной пылью. Штуцер, летя вниз, ударился во что-то курком и выстрелил, коническая пуля ударила в лед не далее как на поларшина от меня; я вздрогнул, снял шапку и невольно перекрестился…

Вместо того чтобы говорить о том, как должно содержать порядочные ружья, что, конечно, хорошо известно всякому охотнику, я скажу несколько слов, как сибирский промышленник промывает свои самопалы. Прежде всего надо заметить, что он по своей лености делает это очень редко и небрежно, в особенности с дробовиком. С винтовкой он несколько поделикатнее. В самом деле, сибиряк, как только придет очередь мыть ружье, почти каждый раз отвинчивает у него казенный шуруп, или просто казенник, и тогда уже промывает стволину обыкновенным способом. Если же нельзя или ему лень отвернуть казенник, он замыкает чем-нибудь затравку, наливает в ствол воды и дает ему несколько минут постоять, для того чтобы вся грязь успела отмокнуть, как они говорят. Потом оттыкает затравку, выпускает сквозь нее грязную воду, прополаскивает ствол чистою водою и протирает досуха коноплем на шомполе. А потом слегка просушивает стволину на печке; если же это случится на охоте, то в огне. Кстати замечу еще, что некоторые из здешних промышленников дробовики точно так же, как винтовки, после каждого выстрела смазывают внутри каким-нибудь жиром или маслом. Я часто спрашивал здешних охотников, к чему они отвертывают или, лучше сказать, отбивают (молотком, обухом топора, даже камнем) казенники, для того чтобы промыть ружье. На это некоторые говорили, что они это делают из любопытства посмотреть на внутренность ствола — нет ли в нем каких-нибудь повинок, т. е. раковин, занатрин, гибин, царапин и проч. Другие же говорили, что они поступают так просто по привычке, бессознательно, видя, что это же делают другие промышленники, старики, более их опытные.

Много охотников живет в таких местах, где вовсе нет не только ружейных мастеров, но даже и порядочных слесарей, что весьма часто случается у нас, в Сибири, а между тем не убережешься от порчи ружей. Нередко случается падать с ружьями на камни, валежины, особенно ходя в лесу, по горам и оврагам, отчего можно погнуть стволы или сделать на них ямины, углубления. Такие вещи в нашем крае легко исправляются зачастую самими охотниками, хотя мало-мальски понимающими дело, а особенно лишь немного знакомыми со слесарным мастерством. Стоит только разобрать ружье, прикинуть стволы на струну, почему тотчас будет видна всякая впадина, возвышение или углубление, вследствие чего их выбивают легкими ударами мягкого свинца (куском в 5 и 8 ср.), но отнюдь не железным молотком, до тех пор, покуда не исправят погрешностей, непрестанно прикладывая к натянутой струне. Если не торопиться и сделать это аккуратно, то все впадины и возвышения выбиваются совершенно, так что стволы примут прежнее настоящее, правильное положение. Вот почему у редкого из здешних промышленников нет одного или двух подпилков, молотка, клещей, даже тисков и проч. необходимых принадлежностей. Казенный шуруп они просто отбивают молотком или закладывают в какую-нибудь крепкую щель, например в паз между бревнами в стене или в пол, и таким образом отвертывают казенники, которые обыкновенно слабы и нередко у них завинчены с тряпичками или тонкой кожицей. По этому случаю некоторые из них и получали значительные шрамы на голове и физиономии за свою неосторожность. Русское «авось» неверно и у нас, в Сибири!.. Но, не защищая сибиряков, это слово здесь действует иногда по необходимости, даже из крайности, тем более относительно вышеизложенного случая, потому что заметный недостаток мастеровых рук не только в этом отношении заставляет сибиряка как бы нехотя надеяться и на «авось».

Винтовка — друг и товарищ сибирского промышленника! Всем известно, как метко стреляют здешние охотники из своих невзрачных на вид винтовок. Не видавши винтовки здешнего покроя, трудно представить себе ее фигуру, почему я постараюсь изобразить ее на чертеже.

Но и чертеж без пояснения, я думаю, будет непонятен многим, почему познакомлю и с этим: а — b — ствол винтовки; с — d — ложе ее; b — е — курок с огнивом; е — нарагдн, т. е. костяная, железная или даже деревянная дужка, посредством которой спускается курок, заменяя в пистонном ружье собачку; d — погон, простой ремень, на коем промышленники носят винтовки, надевая его чрез плечо; h — сошки; две деревянные палочки, связанные между собою поперечным брусочком и свободно, несколько натуге, вращающиеся на железном шурупе (i), который проходит сквозь сошки и ложу; m — железные подмоги, или так называемые флястики, сквозь которые тоже проходит шуруп i, для того чтобы сошки не терлись от шурупа и держались крепче. Самые же сошки служат для того, что винтовки обыкновенно тяжелее дробовиков и их трудно удержать на весу руками, без сошек, служащих подпорой стволу; тем более при стрельбе пулей, где нужна такая верность прицела, сошки составляют необходимость. Многие сошки на нижних концах оковывают железом, что при стрельбе зверей неудобно, ибо окованные сошки лязгают об землю и пугают зверя; поэтому зверовщики их деревянные кончики только обжигают, а орочоне (некоторые) на концы сошек привязывают маленькие обручки, в которые продевают вместо спиц ремешки. Сошки на таких лежачих колесиках удобны тем, что они не стучат и не протыкаются в слабую землю, например на берегу болота, озера, j — резка (визирь); k — выдолбленное помещение с задвижкой или крышечкой, в которое кладутся сальные или масляные смазки, чтобы после каждого выстрела смазывать ствол винтовки внутри. Смазки эти делаются обыкновенно из конопли или из волос конской гривы и напитываются каким-нибудь жирным веществом, как-то: русским маслом, различными жирами, конопляным (постным) маслом и проч.; l — шомпол, железный, что бывает очень редко, а больше деревянный из дикого персика, таволги и друг, крепких, но не ломких прутиков, а иногда медный; о — целик, который делается большею частию из желтой или красной меди, а случается и серебра.

Винтовки здесь разделяются на три главных разряда, а именно: 1) самые обыкновенные, с круглыми гладкими стволами: они дешевле всех остальных; 2) гранчатые, такие винтовки уважаются промышленниками и ценятся выше первых; граней на них бывает обыкновенно 6 и 8. Уважаются они более потому, что из таких винтовок ловчее выцеливать предмет, особенно в сумерки и даже ночью, ибо верхняя грань ствола, как лента, натянутая по стволу, придает глазу какую-то особенную правильность прицела и виднее, чем круглая поверхность ствола, в темноте; кроме того, гранчатые винтовки красивее круглых, и 3) турки — так называемые, т. е. с витыми стволами; эти — самые дорогие; они бывают гранчатые и круглые. Впрочем, дороговизна винтовки зависит от ее достоинства, если только покупатель берет ее не в лавке, а у кого-нибудь из промышленников, потому что здесь хорошая винтовка известна в целом околодке в классе зверопромышленников, равно как и худая, а винтовки замечательного боя нередко гремят своею славою на несколько сотен верст. Несмотря на это, винтовки (не из лавки) без пробы никогда не покупаются. Хорошей винтовкой считают ту, которая метко бьет на 100 и более сажен, это уж винтовка первосортная; на 70 и 80 сажен — считается хорошею или посредственною винтовкой. Если она берет на такое расстояние, то ее называют поносной^[3] винтовкой; если же она крепко и сердито бьет, т. е. тяжела на рану, то ее уже называют поронной. Вероятно, это слово произошло от слова ранить или ронять, т. е. как только пуля ударит в зверя, то сейчас его ронит на землю. Если понос и порой, соединяются, то такие винтовки ценятся довольно дорого, доходят на месте до 40, 50 и даже более рублей серебром. Зажиточные промышленники иногда платят за такие винтовки по нескольку голов рогатого скота или лошадей, а баранов отдают за них десятками. Если винтовка бьет постоянно метко, то ее величают цельной винтовкой.

В лавках же винтовки покупаются здешними промышленниками на «авось», потому что лавочники продают их без пробы, т. е. не позволяют стрелять; они обыкновенно ценятся от 3, 5, 8 и до 15 руб. серебр., смотря по отделке и величине винтовки. Это делается на том основании, что торговцы, получая их оптом с ярмарок, сами не знают их достоинства и потому не решаются на пробу, чтобы худые винтовки не завалялись в лавке, тем более что худых винтовок привозится гораздо больше, чем хороших. Стволы малых винтовок бывают в аршин длиною, а больших — доходят до 7½ четвертей; точно так же и калибр их бывает от мелкой горошинки почти до калибра обыкновенного солдатского ружья; впрочем, последние здесь не уважаются, их держат более настоящие зверопромышленники, собственно для охоты за крупными зверями: медведями, сохатыми, кабанами и проч.; а малопульные употребляются преимущественно белковщиками (о белковье будет сказано в своем месте). У некоторых промышленников я видел двухзарядные одноствольные винтовки-самоделки с двумя курками на обе стороны. Они заряжаются заряд на заряд; между зарядами кладется мягкий восковой пыж, который залепляет винтовочные грани внутри ствола, так называемые винты, и тем не дает загореться нижнему заряду при выстреливании верхнего. Я имел сам такую самоделку, била она превосходно. Такие винтовки ценятся здесь дорого, потому что они заменяют двуствольные штуцера и потому придают охотнику более духу и самонадеянности при зверовье.

Вот оригинальный способ, посредством которого здешние промышленники выбирают себе винтовки при покупке из лавок. Надо заметить, что способ этот держится в секрете и известен тоже не всякому промышленнику в здешнем крае. Пришедший покупатель в лавку требует сначала себе у лавочника недержанную иголку или приносит свою, потом берет по очереди винтовку за винтовкой и подвергает их следующему испытанию: послюнивает слегка верхнюю грань ствола и кладет на нее иголку параллельно длине ствола. Если иголка сразу легла на стволе плотно, то он берет винтовку рукою на изворот и начинает вертеть ее потихоньку таким образом, чтобы иголка, лежащая на стволе плотно, параллельно его длине, из горизонтального положения пришла сначала в вертикальное, описала бы полкруга и… наконец круг, т. е. пришла бы в первоначальное свое горизонтальное положение. Если винтовка выдержит такую пробу, т. е. не уронит иголки, или лучше — иголка не упадет со ствола винтовки, описывая вместе с ним круг в вертикальной плоскости, то и делу конец: винтовка берется, будь она хоть хуже всех остальных по виду и по отделке. Это значит, что она будет поносная и поронная. Если же винтовка посредственная, то иголка упадет со ствола прежде, чем опишет вместе с дулом винтовки круг; иногда она сделает только полкруга, иногда же четверть, а худая винтовка, т. е. ствол худого качества, не удержит иголки и в горизонтальном положении, такую винтовку уже никто не возьмет, хотя она стоит дешевле других; она может заваляться в лавке, почему знающие купцы и не позволяют пробовать винтовок таким образом. Странное дело, а между тем, действительно, с другого ствола трудно даже стряхнуть лежащую иголку, как будто она пристанет к железу. Нельзя ли это объяснить так: известно, что самое лучшее железо приготовляется из руд под названием магнитного железняка; что ствол винтовки, сделанный из такого железа, будет лучше, нежели из худокачественного, приготовленного из плохих руд, содержащих в себе серу, фосфор, мышьяк и проч. примеси, которые придают железу худые свойства, как-то: твердость, хладноломкость и т. п. Поэтому становится понятен такой выбор винтовок, основание его чисто ученое; спрашивается, как он получил такую популярность в классе сибирских промышленников? Не знаю, справедливо ли мое объяснение, а кажется — так.

Редко увидите у здешнего промышленника винтовку или дробовик с пистонным замком — он не любит усовершенствований. Замок у него кремневый, и то наружный: весь механизм не внутри замка, а с наружной стороны — на лице; когда ни взгляните, всегда вы увидите пружины и спуск, ну, словом, — все устройство. Если и попадется сибиряку каким-нибудь образом винтовка или дробовик с пистонным замком, то он по большой части переделывает их на свой манер, то есть приладит к ним свой наружный замок. Конечно, в этом отношении играет важную роль то обстоятельство, что сибиряку, живущему в отдалении от торговых мест, трудно доставать пистоны, да и, кроме того, дорого; ему за обыкновенную коробку их нужно заплатить не менее 1½ руб. сер., а пожалуй, и дороже, что простолюдину не под силу, или не поднять, как говорят. Но, кажется, тут есть еще важнее обстоятельство — привычка. Я им часто говаривал относительно того, что пистонные ружья гораздо удобнее, выгоднее и безопаснее, на что получал всегда один ответ: «Наши деды и прадеды не знали фистонных ружей, а палили кремнями да бивали зверей поболе нашего; так и нам не сполитично заводить того, к чему мы не привыкли и на что нас не хватает». Вот это-то и беда, с этим далеко не уедешь!.. Вот устройство здешних замков: а — курок с огнивом; б — парагон, или спуск; ц — полка; д — подушечка, которой прикрывают порох на полке, чтобы он не стряхивался и не отсыревал; е — пружины.

Само собою разумеется, что винтовку точно так же, как и дробовик, нужно держать в чистоте и опрятности; точно так же ее должно чистить и холить, даже еще с большею осторожностию и бережливостию. Надо всегда помнить, что стрельба пулею требует несравненно большей аккуратности, как в заряжании, прицеле, так и во всем решительно, нежели дробью. Сделай кое-как, и выстрел будет фальшивый. У каждой винтовки подушечка для прикрытия пороха на полке прикрепляется посредством ремешка к прикладу; будучи придерживаема спущенным курком, она никогда не спадает с полки; подушечка эта обыкновенно делается из сукна или из войлока. Понятно, что при стрельбе из винтовки по взводе курка подушечка сбрасывается с полки. Вообще надо принять за правило, чтобы кремень (у винтовки) всегда был острый, иначе будут осечки или вспышки, которые могут тяжело отозваться промышленнику на охоте за хищными зверями.

Целик на конце винтовки должен быть непременно светлый, но не блестящий, т. е. из красной или желтой меди, чтобы его видно было через резку даже в сумерки или рано утром, до солнцевосхода. Резка же, в свою очередь, должна быть пропорциональна с концевым целиком, словом — маленькая и именно такой величины, чтобы при выцеливании какого-нибудь предмета целик не болтался, как говорится, в резке, а был бы виден глазу охотника аккуратно, совпадая своей величиной с краями резки. Если же эта последняя большая, а целик маленький, то можно неверно выцелить, и выстрел будет неудачен. Многие промышленники вместо вышеупомянутых сошек употребляют так называемые сажанки, которые и носят с собой вместо трости, подпирая ими свою старость, а при выстреле — винтовку, для того чтобы вернее выделить зверя. Сажанки есть не что иное, как две или три тоненькие палочки, заостренные с одного конца и связанные ремешком с другого. Все это кажется неловким и неудобным до тех пор, покуда сам не увидишь или не испытаешь стрельбы из винтовок по сибирскому способу. На охоте в случае надобности промышленник быстро ставит или, лучше сказать, бросает сажанки на землю, кладет на них винтовку и, не торопясь, выцеливает свою добычу. Конечно, новичок, неопытный и непривычный к этому охотник, пожалуй, прокопается с таким инструментом и не скоро выстрелит; но зато посмотрите, как проворно и ловко стреляют из винтовок привычные зверовщики!.. Без сошек или без сажанок сибиряки стреляют незавидно, хотя некоторые из них и без этих пособий не задумаются попасть белке или рябчику в голову. Здешние винтовки довольно тяжелы, почему держать их на весу, без помощи сошек, трудно; некоторые из них весят до 20 и более фунтов^[4], а средний вес сибирской винтовки с сошками можно принять от 12–14 фунтов.

Нелишним считаю заметить, что стрельба пулей из тяжелых винтовок легче, нежели из легких, потому что тяжелая винтовка, опираясь на сошки, стоит гораздо тверже — прицеливаться из нее ловко, тогда как легкую, которая не делает нажиму своею тяжестью на сошки, нужно крепко держать в руках и прицеливаться осторожно, чтобы произвести верный выстрел; кроме того, легкая винтовка от большого (зверового) заряда как-то вздрагивает при выстреле, почему пуля нередко фальшит, тогда как при тяжелой этого не бывает. Вот почему многие здешние охотники, люди крепкого телосложения, уважают тяжелые винтовки более, нежели легкие. Только одни инородцы — орочоне, люди малорослые и слабые, не любят тяжелых винтовок и нередко опиливают их снаружи подпилками, чтоб сделать несколько легче.

Нарезов, или граней, а выражаясь по-сибирски — винтов, обыкновенно бывает в винтовках от 6 до 8, редко 4; они всегда идут винтообразно и делают внутри ствола 1½ или 1 оборот, но чаще только 3Д оборота. Так что если сплюснутую пулю забить туго в ствол винтовки с одного конца дула и прогнать ее шомполом до другого, то пуля сделает кругом своей оси 1¼, 1 или только 3/i поворота.

Винтовки с более крутыми внутренними нарезами или винтами порочнее, то есть тяжелее на рану, нежели с более прямыми; зато первые не так поносны, как последние. Все эти причины весьма понятны человеку, хотя мало знакомому с наукой; объяснять их незачем, да и не мое дело.

Если в винтовке сделается расстрел и пуля станет летать неправильно, то его можно спилить подпилком точно так же, как и в дробовике, и винтовка опять хороша. Но от долгого употребления грани внутри ствола тоже истираются, и тогда уже надо ее проходить снова, то есть шустовать. Вышустовать дробовик — вещь довольно простая, но вышустовать винтовку, поправить винты, надрезать их снова, то есть углубить, возьмется не всякий и слесарь. Тут надо особое умение и знание дела, мало того, надо иметь особые сверла, резки, и нередко требуется станок особого устройства, для того чтобы правильнее нарезать грани в стволе винтовки. В Сибири в редком селении нет такого человека, который бы не занимался этим мастерством.

Если строго разбирать, то штуцер с винтообразными нарезами, или винтами, есть та же винтовка, только улучшенная и приспособленная к высшему кругу охотников. Следовательно, все, что говорилось об винтовках, можно отнести и к штуцерам. Есть штуцера с прямыми нарезами, то есть не винтообразно, а параллельно длине ствола нарезанными; конечно, их нельзя уже называть винтовками, хотя условия стрельбы из них те же самые; разница только та, что из таких штуцеров можно стрелять и дробью, а из винтовки это невозможно, потому что дробь разбросит и можно испортить винтовку, но штуцера с прямыми нарезами не уважаются охотниками, потому что они не так тяжелы на рану, непоронны, как винтовки; зато они обыкновенно бьют (несут) дальше, нежели последние. Системы устройства штуцеров чрезвычайно различны, особенно в последнее время; не знаешь, которой отдать предпочтение. Все хороши! По-моему, система полковника Тувнена, известная под названием стержневой системы, усовершенствованная г. Минье относительно устройства пули, — самая лучшая для охотника. Правильность полета удивительна; заряжание чрезвычайно легкое и скорое, следовательно, главные условия винтовки для охотника есть, и делу конец, а скорое и легкое заряжание штуцера для охотника — важное дело, особенно в зимнее время и на охоте за хищными зверями. Не нахожу нужным описывать более известные системы устройства штуцеров, да и не к чему; охотники их сами хорошо знают, а не охотникам описания покажутся скучными и, пожалуй, непонятными. Я имею превосходный стержневый штуцер системы Минье, который заряжается весьма скоро, легко и удобно, бьет верно и далеко. Прочность работы и отделка — превосходные. Вся длина ствола только 13 вершков; весь штуцер 7½ фунт.; калибр ½ англ. дюйма; вес конической пули 4 золотника. Бой его удивителен по этой незначительной длине ствола и незначительному подъемному визиру (прицелу), который поднимается от верхней грани ствола только на 0,4 англ. дюйма. Неоднократно я стрелял из него на 200 сажен, и результаты были изумительны — только бы хорошо выделить. Через это расстояние пуля попадала недалеко от мишени и пробивала вершковую доску. На стволе его следующая надпись: F: A: George kon: Hofbuchsenm: in Berlin; а на замках: F: A: George in Berlin. Советую гг. охотникам обратить внимание на штуцера этого мастера.

Не могу также не посоветовать гг. охотникам: если ружье бьет хорошо, то не переделывать в нем ничего решительно, даже пустяков, по-видимому, к лучшему; ибо были примеры, что охотники портили не одно чудное ружье, переделав какую-нибудь безделушку, как бы не имеющую влияния на бой ружья, но дело выходило иначе: ружья теряли превосходный бой, которого возвратить уже ничем не могли (конечно, я говорю относительно только ствола). Один сибирский промышленник испортил превосходную винтовку тем, что исправил разгоревшуюся затравку, для чего нужно было нагреть казенную часть ствола, чтобы запаять медью затравку и просверлить новую.

В. ЗАРЯД И ЗАРЯЖАНИЕ РУЖЕЙ

Не думайте, чтобы из ружей с одинаковым успехом можно было стрелять всякими зарядами, большими и маленькими, то есть как вздумается, что называется, зря класть пороху и свинцу. Это, впрочем, зачастую бывает с простыми охотниками в России, которые обыкновенно глазомером с ладони всыпают в ствол порох и дробь. Сибиряки же правило это хорошо поняли и без мерки ружей не заряжают. Но что такое мерка? То есть как ее сделать, чтобы узнать, сколько нужно в ружье класть пороху и дроби? Вот в этом-то вся и задача. Много есть теоретических правил, хотя отчасти и основанных на опыте, для приискания зарядов к ружью, но все они не могут дать настоящего постоянного результата. Что может быть лучше в этом отношении, как не пробы и стрельбы в цель различными зарядами? Всякое ружье имеет свой собственный полный заряд, которым оно бьет лучше, нежели всеми остальными; его-то и трудно пригнать к ружью, а тем более угадать с первого выстрела. Чтобы узнать такой заряд, нужно стрелять в цель из дробовика дробью, а из винтовки — пулей, сначала небольшими зарядами и потом прибавлять постепенно пороху и свинцу; замечая каждый раз количество того и другого, можно добраться до настоящего заряда, который тотчас не трудно отличить от всех прочих, не пригодных к ружью. Настоящий заряд сам даст себя знать: звук его полон, густ и крепок; ружье не толкнет, не отдаст сильно, а только как бы прижмется к плечу и щеке охотника. Большой же заряд всегда сильно отдаст, так что почувствуется боль в плече и скуле. Впрочем, есть ружья, которые отдают большими и маленькими зарядами, — это уж зависит от устройства приклада и казенного шурупа. Малый заряд может отдать и в таком случае, если положить мало пороху, а много дроби. Но вот правило, которого придерживается большая часть охотников, правило, основанное на опыте при отыскании заряда: для дробовиков следует вымерить внутренний диаметр дула, после, заткнув в ствол пробку, опустить ее на глубину диаметра; потом насыпать туда пороху наравне с краями дула, что и покажет приблизительно настоящий заряд для пороха; дроби же против этой меры нужно еще немножко прибавлять, то есть довольно насыпать такую мерку с верхом. Мелкой дроби против крупной нужно класть немного меньше, потому что одинаковый объем мелкой дроби тяжеле такого же объема крупной. Но надо заметить, что такой заряд годен для ружей среднего калибра, для широкодулых же он будет велик, а для узкостволых мал. Следовательно, и моего совета нельзя принимать за норму, тем более слепо его придерживаться; почему, опять скажу, нужно самому пристрелять ружье, не надеясь на наши правила, что будет гораздо лучше и вернее.

Исправляя и дополняя свою книгу для второго издания, я имел удовольствие лично познакомиться с г. Сарандинаки, автором брошюры о надлежащей длине стволов и о новом способе определения надлежащих величин зарядов и снарядов для гладкоствольных охотничьих ружей» (СПб., 1868 г.). Статья эта читана в русском техническом обществе и одобрена протоколом оного; она наделала довольно много шума в образованном мире охотников и волей-неволей заставила многих обратиться к ее вычислениям. Пользуясь правом от г. Сарандинаки, я скажу здесь только самую суть из упомянутой брошюры относительно длины стволов охотничьих гладкоствольных ружей и приискания к ним настоящих зарядов.

Вот что говорят вычисления г. Сарандинаки: «Длина ствола, вместе с его камерою равная 47½ (сорока семи с половиною) диаметром его калибра, есть единственная, безусловно надлежащая, как для прицеливания по расстоянию между прицепом и мушкою, как по центру тяжести, так и, главнейше, по превосходству результатов боя, потому что при всякой другой, большей или меньшей, длине ствол соответственно этому отступлению, независимо от зарядов и снарядов и выполнения остальных условий, на столько же не достигает тех полных правильности, силы, густоты и дальности боя, которые получаются только при этой длине. Она есть именно тот единственный предел, на протяжении которого пороховые газы надлежащего заряда получают полнейшее развитие, а надлежащий снаряд, только на протяжении этого предела получая самый густой и правильный полет, оказывает пороховым газам именно столько сопротивления, сколько необходимо для самой большей силы и дальности боя».

Следовательно, на всех тех охотах, где требуется от ружья самый дальний и крепкий бой, выгоднее всего употреблять стволы только этой длины, то есть стволы, в которых длина их равна 47½ диаметрам калибра.

При тех же охотах, где требуется стрельба с накидки, накоротке, например охоте болотной, в кустарниках и т. п., там г. Сарандинаки советует употреблять ружья со стволами длиною в 45 калибров. Это потому, что далекобойным ружьем на близком расстоянии дичь, в особенности мелкую, будет разбивать и даже рвать, а неискусный стрелок станет чаще пуделять.

Вообще автор не одобряет ружей малокалиберных, которые годны преимущественно только для мелкой дроби и на мелкую дичь. Для стрельбы же крупной дробью он рекомендует ружья наибольших калибров.

При определении зарядов для ружей показанных размеров и даже таких, которые более или менее подходят к таким размерам, г. Сарандинаки говорит: надлежащая величина заряда русского крупного охотничьего пороха для всякого гладкоствольного ружья должна равняться 3⅓ одной восьмой части веса калиберной его пули, или, выражаясь иначе, 3 1 / 256 всего веса этой пули.

Эту полученную величину заряда пороха должно по весу увеличить в 73 1 / 32, тогда получится вес заряда дроби (или снаряда).

Надо заметить, что калиберной пулей называется такая круглая (сферическая) пуля, которая без зазора плотно входит в дуло ружья.

Говоря короче, вес калиберной пули нужно разделить на 8, частное умножить на 3 1 / 32 — произведение определит вес заряда пороха. Умножив же этот вес пороха на 73 1 / 32, получится вес заряда дроби.

В этой таблице № калибра означает то количество пуль, сколько их идет в вес французского фунта. Например, калибр № 17 означает, что в фунт французский идет 17 круглых пуль.

В ствол не совершенно цилиндрического канала, а прогрессивно увеличивающегося к казне, то есть такого, в котором калибр к казеннику несколько больше, чем в конце дула, нужно пороху и дроби немного прибавлять. К такому ружью подойдет заряд пороха и дроби следующего большого калибра по номеру или через номер.

Для стрельбы на дальнее расстояние г. Сарандинаки советует для крупной дроби и картечи делать бумажные патроны. Они делаются так: на деревянную круглую палочку толщиною несколько менее калибра ствола навивается толстая крепкая писчая бумага вдвое друг на друга, отрез бумаги заклеивается, и полученная гильза несколько сдергивается с палочки; сдернутый конец надрезается, складывается и крепко заклеивается. Полученная таким образом гильза с донышком снимается и просушивается; в нее кладется рядами отвешенный заряд дроби или картечи, каждый ряд пересыпается мукой, крахмалом или мелкими деревянными опилками и утряхается, чтобы был плотнее, ибо чем плотнее патрон, тем лучше. Верхний конец гильзы тоже аккуратно и крепко заклеивается, и патрон готов. Но для таких патронов, как увеличенных по весу бумагой, клейстером и насыпкой, нужно заряд пороха увеличить 'Д или даже 1Д частью по весу. Такими патронами можно стрелять далеко, они бьют кучно и крепко, но надо заметить, что они пригодны только для стволов с цилиндрическими каналами, ибо в прогрессивно увеличивающихся к казне стволах патроны эти, не прикасаясь плотно к стенкам ствола и получая сильный толчок при воспламенении пороха, теряют свою плотность и крепкость бумажной гильзы, так что, вылетая из ствола, скоро разрываются. В цилиндрических же стволах патрон, плотно прикасаясь к стенкам ствола на всей его длине, вылетая, долго не разрывается и на значительном расстоянии прилетает даже целиком в мишень, пробивая довольно толстые доски. Если порох очень сильный, то на определенный заряд пороха по таблице, согласно калибра ружья, нужно дроби несколько прибавлять.

Относительно винтовки или штуцера для отыскания заряда нельзя дать почти никакого практического совета; тут уже решительно нужно приискивать заряд самому опытами, посредством стрельбы. Многие охотники, особенно простолюдины, думают, что чем больше положить пороху, тем ружье лучше и дальше ударит. Напрасно! Пороху в дуле ружья сгорит столько, сколько может сгореть, а лишнее количество его вылетит из ствола несгоревшим. Не верящие этому легко могут поверить эту истину — стоит только перед дулом ружья разостлать полотно, простыню, скатерть и т. п.; тогда после выстрела на полотне будут найдены несгоревшие крупинки пороха, которые оказались излишними против калибра ствола. От слишком большого количества пороха дробь разбрасывает, а пуля мотает, как говорят здешние промышленники, то есть летит неправильно и сбивается с линии направления. Вероятно, это происходит оттого, что пулю большим зарядом слишком толкнет, так что она не пойдет по нарезным граням винтовки, а вылетит зря, не получив правильного полета от нарезных винтов; почему здесь и говорят, что большим зарядом (в винтовке) пулю срывает. Надо заметить, что колыбь для отливания конических пуль должна быть сделана весьма аккуратно и правильно, в противном случае пуля будет лететь неверно. Круглая же пуля в этом отношении не так чувствительна. Здешние промышленники по скудности и дороговизне свинца иногда нарочно не доливают пуль, в особенности если винтовки большого калибра, и стреляют этими недолитыми пулями так же хорошо, как и целыми. Вся разница состоит в том, что на недолитые пули они кладут другой заряд пороху. Но с коническими пулями этого сделать нельзя. Кстати упомяну, что я имел штуцер (работы Ижевского завода), который превосходно бил круглой пулей и прескверно конической. Понятно, что все дело заключалось в пуле. Это обстоятельство со мной случилось в тайге, и я узнал настоящую причину уже после не одной сотни выстрелов, именно я заметил, что коническая пуля иногда прилетала в мишень боком, а не конусом, то есть заостренным концом пули, как бы следовало. Это-то обстоятельство и заставило меня обратить внимание на то: верна ли пуля? После долгих изысканий я нашел, что пуля в толстом своем конце была толще, нежели в том месте, где начинался конус; так что, будучи вставлена острым своим концом в дуло, почти до конца цилиндрической ее половины, она в нем хлябала, то есть была в объеме меньше внутренней окружности ствола. Почему я тотчас понял в ней недостаток и, не имея с собой инструмента, концом перочинного ножа выскоблил в колыбе ту часть, где пуля была тоньше, довел до того, что вновь отлитые пули плотно входили в дуло. Тем дело и кончилось: коническая пуля стала бить так же верно, как и круглая. Вещь простая, но не вдруг пришла мне в голову; а в самом-то деле «ларчик просто открывался». Поэтому можно заключить, как важно то, чтобы коническая пуля была верно сделана; а чтобы узнать, правильна пуля или нет, нужно пострелять в цель и замечать, всегда ли пуля на различном расстоянии прилетает в мишень своим острым концом? Если она постоянно ударяется конусом, то пуля верна; если нет, т. е. ложится в мишень боком или тупым концом, — неправильна.

Заряжание дробовика не так важно, как заряжание винтовки. Дробовик заряжается весьма обыкновенным порядком, то есть: сперва всыпается в дуло известная мера пороха и забивается пыжом довольно крепко; после кладется заряд дроби и тоже прибивается пыжом, но не сильно, иначе дробь разбросит. Если же дробовик придется заряжать картечью, то, повторяю, не худо делать патрон из бумаги на клейстере. Картечь лучше употреблять такой крупности, которая бы подходила к калибру ружья, то есть укладывалась бы в дуле рядами, а не зря, как попало. Само собою разумеется, что такие патроны лучше заготовить дома, на досуге, и держать в запасе для случая. А то часто случается на охоте, не имея готовых патронов, завертывать картечь в тряпицу или во что-нибудь другое, почему выстрелы выходят неудачны, ибо тряпка, особенно крепкая, не скоро разрывается и летит вместе с картечью, ослабляя полет и делая его неправильным. Можно стрелять из дробовиков и пулями на недальное расстояние, но в таком случае не нужно пулю туго загонять в ствол, а довольно свободно, смазав ее маслом; в противном случае легко можно испортить дробовик. Многие охотники смачивают дробь слюною перед тем, как спускать в дуло, и уверяют, что тогда дробь гуще летит. Я много раз делал это из любопытства и не замечал разницы в бое ружья, но отвергать этого все-таки не имею права; быть может, я и не так поступал, как знатоки этого дела.

Пыжи по большей части делаются из конопляных охлопков; многие же охотники (конечно, не сибирские промышленники) употребляют пыжи вырубные по калибру ствола из старых шляп, войлока и даже папки, но они неудобны тем, что иногда, а в особенности при тряской езде, отскакивают от дроби, перевертываются ребром и дробь высыпается, чего охотник легко может и не заметить. Со мной часто это случалось, и я нередко палил холостыми зарядами, иногда по дорогой добыче. Шерстяные пыжи неудобны тем, что по их упругости ими нельзя прибить крепко заряда; кроме того, они сильно марают ружья. Преимущество шерстяных пыжей состоит только в том, что они безопасны в сухое время; бояться нечего — не загорятся, тогда как с мягкими конопляными пыжами надо быть осторожным, а то как раз, особенно в наших краях, в степных местах весною и осенью пустишь пал по ветоши (засохшая трава) и, пожалуй, сожжешь не только все сено, заготовленное на зиму, но и самые селения, а нет, так произведешь и всеобщее пожарище. О, это ужаснейшая вещь! Тогда, быть может, и сам не уйдешь от всепожирающего огня, быстро и широко несущегося по необозримой степи.

Недурно мягкие конопляные охлопки рассекать или разрезать помельче на части и употреблять на пыжи; тут выгода та, что они при выстреле разлетаются, дробь в них почти не завертывается, как это часто случается с льняными пыжами, и тогда они безопасны. Конечно, в случае надобности пыжом может служить бумага, тряпка, мох, даже сено, ветошь и проч.

Я помню, мне однажды случилось выстрелить в косача вовсе без пыжей, из дробовика. Это случилось так: ходил я поздней осенью за зайцами и возвращался уже домой с порядочной ношей; ружье было не заряжено. Как вдруг из-под моих ног совершенно неожиданно вылетел косач и сел на дерево. Я заторопился, обрадовавшись такому случаю, стал скорее заряжать ружье, насыпал порох, не пробил его пыжом и спустил дробь; сейчас же заметил свою ошибку, но делать уже было нечего: косач повертывался на сучке, боязливо оглядывался на меня и, по-видимому, сбирался лететь. Я, долго не думая, скорее надел пистон, приложился и выстрелил в косача, но без успеха: перьев полетело и завертелось в воздухе много, а косач поднялся и улетел, как здоровый. Я невольно проводил его глазами и порядком ругнулся.

Г. Сарандинаки всегда употребляет пыжи вырубные из проклеенного бумагой войлока, но таких размеров, что они в дуле ружья перевернуться не могут. Именно он придерживается такого правила, чтобы пыж на порох был вышиною не менее калибра ружья, а на дробь несколько ниже.

Но так как не всякий охотник имеет к ружью штамповку для высекания пыжей из войлока или старых шляп, то, убедясь по опыту, советую употреблять пыжи из пакли, кудели, но непременно их свертывать туго, для чего можно каждый пыж обматывать крепкой тонкой ниткой. Такие пыжи тоже не загораются, и дробь в них не завертывается. На порох пыж должен быть больше, и чем тверже, тем лучше. Сибиряки любят употреблять на пыжи мягкую бумагу с кирпичного чая: она свертывается плотно, не загорается и дробь не завертывает. Эти пыжи лучшие из лучших — просто и дешево.

Кстати упомяну здесь о способе, которым сибиряки лечат непорднные ружья, в особенности винтовки. Такое ружье промышленник промывает дочиста и протирает его конопляным пыжом, несколько смоченным и сильно натертым сулемой; потом ствол с конца чем-нибудь плотно затыкается и кладется на горячую русскую печку, чтобы он хорошенько прогрелся. Затем после такого лекарства ствол протирается и заряжается; первый заряд выстреливается в цель, а следующие — по дичи. Излаженные таким способом ружья бьют очень сильно, и порон в них является такой, что никогда раненая дичь уйти не может. В особенности это замечено над винтовками.

Зверовщики говорят, что «после сулемы винтовки бьют зверя, как обухом», и бывают поронны долгое время. Испортившиеся снова исправляются тем же способом. Мясо около раны у простреленной козули из такой винтовки обыкновенно вырезается и бросается или сожигается, а хищного зверя, несъедобного, бьют и первым зарядом после лекарства. Многие зверовщики всегда имеют в запасе порошок сулемы, который втихомолку в продаже называется просто «беленьким».

Некоторые промышленники вместо сулемы употребляют цветочки ургуя (прострела) или смазывают ствол змеиным жиром, но лучший способ лечения непоронных ружей заключается в том, что казенник отвинчивается и в толстой стенке ствола высверливается дырочка глубиною до полувершка. В верхней части этой дырочки делается резьба и пригоняется винтик такой величины, который бы только плотно запирал отверстие, оставив под собой пустоту в дырочке; в эту пустоту наливается ртуть, винтик завинчивается, спиливается заподлицо с толстой стенкой ствола, казенник завертывается на свое место — словом, лекарства закрываются, и больное ружье после такой операции начинает бить сильно и крепко, оно уж больше не живит и с ним можно отправляться на охоту. Этот способ неудобен только тем, что его может сделать не всякий, зато он лучший из всех и делающий ружья поронными на долгое время. Недурно слабые ружья перед охотой намагничивать, т. е. натирать стволы по одному направлению магнитом.

Зарядить винтовку не так легко, как дробовик; она требует большей аккуратности и внимания. Если винтовка кремневая, то сначала должно насыпать пороху на полку, размять его и прикрыть подушечкой, чтобы он не свалился с полки; потом всыпать аккуратно мерку пороха, смазать винтовку маслом или жиром и тогда уже забивать пулю, которую нужно класть всегда одинаково, как она пристреляна к винтовке, и загонять шомполом до пороха. Когда пуля дойдет до него, нужно ее прибить шомполом так, чтобы он отскакивал от пули, если он деревянный; если же железный или медный, притом тяжелый, то нужно помнить число ударов, уже прежде приведенных в известность; словом, при заряжании винтовки поступать так, как она пристреляна, не отступая ни на волос. Потому что если пулю прибить крепко или слишком туго, то она непременно сфальшйт, по большей части ударит выше мишени; если же не догнать или не добить, то она обыкновенно обнйзит. После прибивки пули винтовка снова смазывается и тогда уже готова к выстрелу.

Я видал много таких винтовок, можно сказать, капризных, или, как говорят сибиряки, уросливых, что если только зарядить их немножко не так, как они пристреляны, то уже они всегда делали разницу в бое. Смазывать винтовку необходимо для того, что она после выстрела меньше грязнится и пулю загонять гораздо легче, нежели в несмазанную. Кроме того, из несмазанной винтовки, особенно после нескольких выстрелов, пуля всегда высит, т. е. бьет выше мишени, или мотает.

Так как целик и резка (прицел) на винтовках и штуцерах делаются всегда таким образом, что их в случае надобности можно передвигать направо и налево, то на таких целиках и резках непременно должны быть насечки, общие со стволом. Это необходимо для того, что если по неосторожности как-нибудь двинешь с места целик или резку, то по этим насечкам тотчас легко будет поставить их на свое место, иначе винтовку или штуцер придется снова пристреливать и выверять. А если это случится на охоте, то без этих насечек, пожалуй, лишишься всего удовольствия, не говоря уже о том, что при охоте на хищных зверей подобное обстоятельство иногда опасно. Надо стараться, чтобы целик и резка передвигались довольно туго и не иначе, как от легких ударов молотка; в противном случае они могут передвинуться от малейшей неосторожности.

Вероятно, многим охотникам приходилось возиться с ружьями зимою, которые, побывав на холодном воздухе и вдруг занесенные в теплую комнату, сильно потеют. Чтобы избежать этого и не обтирать ружья по нескольку раз, советую нахолодившееся ружье, на воздухе же, во что-нибудь завернуть хорошенько, например, в одеяло, шинель и проч., занести в комнату и положить на пол. Завернутое ружье постепенно отойдет, т. е. примет температуру комнаты и потеть не будет, но надо, чтоб оно так пролежало несколько часов.

С. ПОРОХ, ДРОБЬ, ПУЛЯ, КАРТЕЧЬ И ПИСТОНЫ

Порох здешними промышленниками употребляется преимущественно винтовочный; надо заметить, что он предпочитается почти всеми охотниками не только в Сибири, но даже и в Европейской России. Конечно, от нужды можно употреблять порох пушечный и мушкетный, но класть его в заряд несколько более, нежели винтовочного. Чтобы узнать доброкачественность пороха, поступают обыкновенно таким образом: кладут щепотку пороха на простую писчую мягкую бумагу и поджигают его; если порох мгновенно вспыхнет и ничего не оставит на бумаге, то это служит верным признаком его доброкачественности. Если же, напротив, останется много черной копоти и сажи, значит, в порохе много угля, и он будет марать ружье. Точно так же, если на бумаге после вспышки останется желтое пятно, то это доказывает, что в составе пороха много серы и селитры. Но это еще ничего — такой порох бывает сильный. Совершенно же худой порох при вспышке должен зажечь бумагу. Здешние промышленники порох пробуют еще проще: берут его щепотку и растирают между пальцами или на ладони; если он крепок, не скоро растирается и притом не марает пальцев, то порох хорош. Даже по цвету, можно судить о достоинстве пороха: если он слишком черен, значит, не хорош, в нем много угля. Порох серого цвета — посредственный; но с голубым оттенком, или, как здесь говорят, голубой порох, самый лучший и сильный.

Дробь в Забайкалье редко продается в лавках и то весьма дорогой ценой, почему здешние промышленники приготовляют дробь сами именно таким образом: берут свинец, режут его на мелкие кусочки, расплавляют в каком-нибудь сосуде и выливают на доску, в которой сделаны небольшие узкие дорожки или канавки, как здесь говорят, ручейки. Потом вынимают из каждой канавки свинцовые прутики и выколачивают их молотком на наковальне или на обухе топора, заткнув последний куда-нибудь в щель на полу; прутики выколачиваются до требуемой толщины, т. е. до калибра дроби, которую хотят приготовить. Или же свинцовые прутики приготовляют и таким образом: берут простую писчую бумагу и навивают ее на тонкие ровные круглые палочки, обвязав сверху ниткой, нижний же конец бумажки закрепляют и снимают с палочки такой сверток, так что он образует собою тоненький цилиндрик. Понятно, что палочки должны быть такой толщины, какой окружности желают приготовить дробь. Наделанные таким образом цилиндрики устанавливают в горшок или в ведро и наливают в них поочередно расплавленный свинец. По охлаждении бумажки развертывают и вынимают свинцовые же прутики, которые, как и первые, затем уже режут ножом на ровные кусочки и получают так называемую сечку. Чтобы прутики скорее и правильнее резать на кусочки, делают на простой березовой чурке или на полене топором зарубку, упирают носок ножа в край оной — и машина готова. После чего берут свинцовые прутики и передвигают их одной рукой по зарубке, ровно подставляя их под лезвие, а другой нажимают ножик. При этом все искусство заключается в том, чтобы правильнее, равномернее отрезать кусочки, чтобы как можно ровнее получить сечку.

Потом полученную сечку катают, иногда с пеплом, в чугунных ступках или чашах в кругленькие шарики, то есть получают дробь; для очистки ее кладут в мешок из простого крестьянского сукна или же просто в рукав армяка и катают, отчего дробь очищается от пепла, шелухи, разной дряни и принимает даже блеск. Некоторые же охотники сечку не выкатывают, а прямо ею заряжают ружья и стреляют в кого угодно, но сечка летит неправильно, ее более разбрасывает, зато она гораздо тяжеле круглой дроби на рану. Привычные к этому делу охотники успевают приготовлять этим способом в день до полупуда дроби.

Еще есть способ приготовления дроби, который так же здесь употребителен, как и предыдущие. Вот он: делают деревянные лотки наподобие тех, по которым на пасхе во всей России катают яйца; вся разница состоит в том, что они делаются не полукруглые, а книзу углом, словом, точно так же, как охлупни на русских избах. На такой лоток кладут кусочки свинца, сверху накладывают лиственичную смолу, или, как говорят здесь, серу, и немного горячих углей. Сера начинает слегка гореть, медленно свинец расплавляется, течет желобком и по капельке падает в подставленный сосуд с холодной водою. При этой операции нужно желобок равномерно слегка поколачивать, отчего свинец скорее каплет. Если хорошо и умеючи это сделать, то дробь выходит довольно ровная и правильная. Потом ее вынимают из сосуда и сортируют по крупности зерна.

Картечь приготовляется точно таким же образом, как и дробь, только прутики делаются гораздо крупнее или ее отливают в колыбь малопульной винтовки. Для каждой винтовки и для каждого штуцера должна быть отдельная колыбь для отливания пуль. Само собою разумеется, что правильность полета пули тесно соединена с ее фигурою и внутреннею массою свинца или плотностию пули. Замечание это делаю потому, что мне не раз случалось видеть отлитые пули весьма неправильной формы, иногда со свищами, иногда же почти совершенно пустые. Такие пули употреблять не следует, лучше их перелить, потому что они, естественно, легче правильно отлитых пуль, почему полет их не может быть совершенно верен. Несмотря на то (как я сказал выше), что сибиряки часто стреляют недолитками, все это терпится во время нужды, при стрельбе на близком расстоянии, но в сущности этого быть не должно. Тем более это правило должно соблюдать при отливе конических пуль. Обыкновенные винтовочные пули всегда отливаются такой величины, чтобы они в дуло винтовки свободно входить не могли, а тем более прокатываться; они должны быть несколько более (в поперечном сечении), чем внутренняя окружность дула; следовательно, их надо заколачивать в винтовку натуге. В этом случае сибиряки поступают так: ставят винтовку вертикально или наклонно, упирая концом приклада в землю, словом, как ловчее, кладут пулю на конец дула, накладывают на нее деревянный забойник и ударяют по нему кулаком или ладонью сильно, почему пуля врезается по граням винтовки в дуло и чрез это получает на себе отпечаток граней (винтов), а следовательно, и сама делается как бы ребристою, или гранчатою; после этого пробивают ее в ствол тем же забойником (который делается по величине дула) вершка на три, а потом уже прогоняют шомполом до пороха. Если же пуля идет слабо в дуло винтовки — нехорошо, потому что она тогда не в состоянии будет выполнить граней, или винтов, и оставит зазор, вследствие чего она не получит надлежащей силы полета, ибо при воспламенении пороха газы его частию пройдут между пулей и внутренней окружностию ствола, то есть в зазор, и, следовательно, теряя силу, не произведут надлежащего толчка на пулю. Кроме того, слабая пуля может сорваться с винтов, не получить вращательного движения и ударить неверно. Вот почему после шустования или проходки винтовки сверлом необходимо рассверлить и колыбь, то есть прибавить ее вместимость, чтобы сделать пулю несколько больше согласно увеличению дула.

Сибирские промышленники обыкновенно расплавляют свинец в деревянной поварешке или ковшике (тоже деревянном), надрезая у них ножом сбоку что-то вроде носка, или, как говорят, рыльца; кладут кусочки свинца в ковшик, а на них сверху горячих углей и раздувают их просто губами. Свинец начнет скоро таять и наконец совершенно расплавится; его прямо и льют куда следует; таким образом растопленный свинец не скоро застывает и мало угорает^[5]; не беда, если при такой операции загорится деревянный ковшик, это еще лучше, стоит хорошенько дунуть, вот и только. Способ этот удобен тем, что им можно налить пуль сколько угодно и где случится: дома, в лесу, во время самого промысла на таборе (место пристанища), стоит только развести огонь и сделать ковшик из любого куска дерева обыкновенным ножом или топором. Иногда же промышленники расплавляют свинец в обыкновенных железных ковшиках и тогда, чтобы свинец не угорал даром, по-пустому, они кладут в тот же ковшик на расплавленный свинец немного сала (это делается для того, чтобы свинец из окисленного состояния глета снова восстановляется на счет углерода сала, как и в первом случае, и образует чистый свинец. Угару тоже нет). Странно, откуда взяли сибиряки эту предосторожность? Кто их научил? Неужели слепой случай? Основания ее чисто научные.

Я уже сказал выше, что сибирские промышленники почти вовсе не имеют пистонных ружей, а все кремневые. Они и не понимают всей важности и даже необходимости пистонов. Но что делать, в этом случае им надо простить — они так мало еще образованы и так еще мало знакомы с нововведениями, что даже трудно себе представить. Впрочем, кого тут винить? Их ли лично или судьбу, которая забросила их в Восточную Сибирь? Мне кажется, скорее последнюю.

В некоторых отдаленных местах Сибири на пистонные ружья смотрят как на какую-нибудь диковинку, долго повертывают их в руках, почесывают в голове, почмокивают губами и никак не могут догадаться, в чем дело. Взведут курок, наконец выстрелят (по указанию) и все-таки не понимают; это затмение продолжается обыкновенно до тех пор, покуда возьмешь пистон, положишь его на камень или на обух топора и ударишь по нем чем-нибудь твердым; он лопнет и разъяснит дело. Скажите, разве это не простительно сибирскому простолюдину? Выслушав подробности, всегда внимательно, относительно устройства пистонных ружей и самих пистонов, наконец — всю важность и преимущество этих ружей над кремневыми, сибиряки тотчас сознаются в своем невежестве и соглашаются с тем, что это устройство гораздо лучше и безопаснее старого или, лучше сказать, их собственного, но все-таки не согласятся переделать свои винтовки в пистонные.

Действительно, какая постоянная возня с этими кремневыми ружьями! То вспышка, то порох на полке подмокнет, то осечка, то кремень притупится и не дает полной искры, то огниво собьется — словом, пропасть неудобств, которые уничтожает пистон. Наконец, сколько досады производят страстному промышленнику на самой охоте кремневые ружья! Мало — подвергают его опасности при встрече с хищными зверями. Надо (иметь) смелость сибирского охотника, чтобы, не надеясь вполне на выстрел винтовки, идти, и идти одному, например, на медведя!

Станемте разбирать подробнее условия выстрела из кремневого ружья, чтобы взвесить сейчас мною сказанное: 1) нужно, чтобы кремень был всегда острый, довольно значительной толщины, чтобы не изломался при ударе об огниво, завернут в курок крепко, чтобы не сдал назад при том же случае; 2) огниво должно быть хорошо закалено, то есть не слишком мягко и не слишком твердо, давало бы много искр и удобно расположено относительно кремня и полки; 3) чтобы ветер при спуске курка не отнес искры в сторону, мимо полки, чтобы искры упали на порох на полке, ибо и в тихую погоду они могут расположиться так, что не попадут на порох; 4) чтобы порох как-нибудь не стряхнулся с полки или бы его не сдуло ветром раньше спуска курка; 5) чтобы он имел непременно сообщение посредством затравки с пороховым зарядом в стволе; 6) чтобы самая затравка была расположена так, чтобы выгодно сообщалась с порохом в дуле и на полке. Кроме того, она от частовременного употребления ружья скоро разгорает; наконец, 7) чтобы порох был всегда сух на поле, что трудно уберечь в ненастное время, и проч.

Конечно, и в пистонном замке должны быть свои аккуратности и предосторожности, как и в самых пистонах; но все несовершенства этого рода — нуль в сравнении с вышеописанными. Пистон может дать осечку только тогда, когда он подмок, когда из него вывалился ударный состав, когда засорилось отверстие в брантке, или когда порох не попал в это отверстие и, следовательно, не имеет сообщения с пистоном, или же, наконец, когда курок слаб и не в состоянии разбить пистона. Но все эти невыгоды не есть случайность, каждую из них охотник должен видеть ранее и предупредить ее. Нужно только внимание, одно внимание, тогда как в кремневом ружье и случай играет важную роль.

Кроме того, пистон еще придает силу заряду при выстреле, тогда как в кремневом ружье часть силы пороха теряется бесполезно чрез затравку. Самый выстрел из последнего происходит не так быстро, как в пистонном ружье; кремневое как-то сначала зашипит, как бы задумается, палить или нет, потянет и тогда уже разразится громом, что весьма неудобно при стрельбе дичи на лету и на бегу^[6]. Словом, тьма преимуществ пистона перед кремнем, но сибиряки-промышленники еще не скоро с ними познакомятся, а жаль!.. По моему мнению, лучше пистоны заграничные с литерою В или граненые, но последние несколько велики и потому не всегда пригодны к нашим ружьям.

D. ПРОЧИЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ ОХОТЫ

Едва ли нужно говорить о том, что кожаный патронташ в мире охотничьем всегда будет иметь свое значение.

Много придумано было в последнее время различных охотничьих препаратов, как-то: кожаные кишки для дроби, всевозможных устройств пороховницы, дробовницы и другие вещи, но все они далеко не удовлетворяют тем потребностям, которые вполне может доставить только один патронташ. В нем все заключается: порох, дробь мелкая и крупная, даже можно положить картечь и пули — и все это в одном месте. Носить его удобно и легко. Между тем как при нынешних модных устройствах нужно навздевать на себя пропасть различных принадлежностей. В одно место положи пороховницу, в другое — кишку с дробью, в третье — истонницу, в четвертое — пыжи. Да этак, пожалуй, и карманов недостанет! Ну где же тут ловкость, где удобство? Если придется бежать, что часто случается на охоте, все это трясется, выскакивает из своих мест, колотит тебя в разные части тела — словом, беда да и только! Если заряжать придется, туда слазай, другое отверни, третье сними, четвертое вытащи… просто надо иметь немецкое терпение! То ли дело патронташ, начиненный дома, на досуге, не торопясь, когда заряды сделаны верно по ружью, аккуратно. Нужно зарядить — вынь только патрон: тут и пыжи, тут и порох, тут и дробь — словом, что только потребно. Быть может, многие охотники со мной не согласны будут в этом отношении; пожалуй, скажут, что я отсталый охотник, совсем не слежу за нововведениями, как сибиряк-промышленник; скажут, что я пристрастен к старине и проч., и проч. Я за это на них нисколько не посетую, не мешая им следовать за модой, и все-таки буду держаться в этом случае старинки, сознаваясь в пристрастии только не к патронташу собственно, а к удобству; потому что вовсе не желаю нашивать в своем охотничьем костюме пропасть карманов и кармашиков, а уж тем более возвращаться с охоты избитому, исцарапанному^[7].

Но не будем спорить о вкусах, поговорим лучше о сибиряках в этом отношении; сибирский промышленник не употребляет ни того, ни других. Он надевает на себя через плечо широкий ремень, называемый натрускою, к которому привешены всевозможные принадлежности охоты, а именно: спереди небольшая роговая пороховница, которая кладется за пазуху; тут же заткнуты два готовых заряда в костяных трубочках. Заряды эти называются скороспелками, они употребляются только в экстренных случаях, равно как и прокатные пули, которые промышленник, охотясь, носит во рту, всегда в запасе, по две и по три. Прокатными пулями называют такие, которые нарочно сделаны так, чтобы они прокатывались в дуло винтовки сами собой, для особого какого-нибудь случая, чтобы ими можно было скорее зарядить винтовку. Сзади к ремню прикрепляется ремешком же кожаная каптурга (мешочек особого покроя), в которой хранятся пули или дробь; тут же прикрепляется и отвертка, и мешочек с запасными кремнями — все это затыкается сзади за пояс, равно как и ножик, без которого сибиряк никуда не ходит, не только что на охоту, почему ножик прикрепляется уже не к ремню, а к поясу, равно как и огниво, с кремнем и трутом, и маленькая медная чашечка (с наперсток) с горючей серой: это для того, чтобы можно было добыть огонь и во время самого сильного ненастья, когда ветошь, гнилушки, береста, хворост — словом, все горючее, что обыкновенно служит посредником при добывании в сухую погоду живого огня посредством загоревшегося от искры трута, — промокает совершенно, так что нельзя развести огня обыкновенными средствами, при этом употребляемыми; тогда-то вот и прибегают к сере, которая в этом случае играет важную роль, тем более весною или осенью, когда, промокнув до костей, наколачивая зубами, захваченный холодною темною ночью, поневоле захочешь согреться около огонька, но в том-то все и дело, что его-то и трудно добыть в такую погоду. Если же есть с собою горючая сера — половина беды: тогда стоит только зажечь трут посредством кремня и огнива, положить его в чашечку на серу, подуть — последняя тотчас загорится живым огнем и — дело в шляпе: огонь может быть разведен, несмотря на ненастье. Все эти принадлежности, пожалуй, покажутся неудобными и неловкими, а между тем посмотрите, как скоро сибиряк-промышленник заправляет (заряжает) свою винтовку! Употребляя это выражение, многие зверовщики вообще заряд называют заправом.

Необходимо также заметить, что здешние охотники вовсе не употребляют длинных болотных сапогов; они не знают таких нежностей и необходимости болотных охотников, хотя им часто приходится разгуливать по ужасным лесным трясинам, по зыбучим берегам озер, речек и по болотам. Притом, надо признаться, что в здешних местах почти невозможно ходить в болотных сапогах, ибо чрезвычайно утомительно таскать их по кочковатым и неровным местам. Зверовщик одевается легко и удобно; ничего у него не висит, ничего не задевает. На ногах здешние охотники носят обыкновенно так называемые олочки, летом юфтовые^[8], а зимою половинчатые (половинки приготовляются из шкур сохатиных, изюбриных и медвежьих). Олочки шьются похожие видом на русские лапти, только проще и удобнее. Хорошие половинчатые олочки, если их только не мочить, можно носить постоянно две и три зимы.

Кроме того, зимою еще носят на ногах так называемые унты, или кутулы. Это не что иное, как мягкие, теплые сапоги; снаружи они похожи на спальные туфли с голяшками (голенищами). Унты, или кутулы, делаются по большей части из барловой^[9] гураньей^[10] шкуры, шерстью вовнутрь, и притом так, что подошвы выкраиваются из кожи с шеи гурана, которая осенью бывает чрезвычайно прочна и крепка вследствие гоньбы (т. е. течки); впрочем, об этом будет сказано в своем месте, в статье о диких козах. Зимою точно так же носят еще так называемые арамузы, то есть длинные голенища; они делаются из изюбровой половинки и носятся для того, чтобы, ездя по лесу, не рвать штанов, равно как и для тепла. Надеваются они так, что внизу, около пяток, завязывают ремешками точно так же, как и сверху; эти последние называются талыгами прикрепляются к ремню, которым затягивают штаны на пояснице.

На голове во время охоты сибирские промышленники носят небольшие уютные шапочки, сшитые по большей части из различных обрезков звериных шкурок, больше из лапок: лисьих, волчьих, козьих, даже собольих и проч., шапки эти всегда без козырька. Многие промышленники для охоты делают себе еще шапки из шкурки с козьей головы, то есть шкурка снимается с головы дикой козы с ушами и частию шеи, проделывается и придается ей форма обыкновенной шапки или, лучше сказать, ермолки. Конечно, ноздри зверя обрезываются, а глазные отверстия зашиваются. Потом такую шапку сушат и подшивают какой-нибудь подкладкой. Шапки эти называются здесь арогдами. Странное дело, а в такой арогде действительно скрасть (подкрасться) зверя легче, нежели в обыкновенной шапке, в особенности где-нибудь из-за бугра и тому подобного. Надо заметить, что арогды запрещены правительством, потому что было несколько несчастных случаев вследствие ношения промышленниками этих шапок, именно: зверовщики, ходя по лесу, видя одни головы своих товарищей, но принимая их за головы зверей, метко всаживали в них винтовочные пули. Но мало ли что запрещено, да делается украдкой.

Е. СТРЕЛЬБА ИЗ РУЖЕЙ

Стрелять хорошо из дробовика и стрелять хорошо из винтовки или из штуцера — разница большая. Самый лучший стрелок из дробовика не может сказать, что он хорошо будет стрелять и из винтовки. Он должен сначала попробовать, а потом уже утверждать. Из дробовика стрелять хорошо может научиться всякий, было бы только терпение, желание и упражнение, а из винтовки, решительно можно сказать, стрелять не всякий хорошо может, потому что тут надо иметь острый и верный глаз, твердость руки и даже всего тела, спокойное состояние духа и хладнокровие. Все эти условия необходимы для охотника, чтобы хорошо стрелять из винтовки. Дробовик же этого не требует: ловкость, проворство, быстрота прицела — главные достоинства стрелка из дробовика. Зоркость глаза тут не играет важной роли — очки помогут слабому зрению, тогда как близорукий человек из винтовки хорошо стрелять положительно не может. Напротив того, хороший стрелок из винтовки может утвердительно сказать, что он будет метко стрелять из дробовика (не говоря только о стрельбе влет). Здешние промышленники, превосходные стрелки из винтовок, совершенно не умеют стрелять дичь на лету. Да и где же им научиться! За болотной дичью они не ходят; если и бьют птицу, то или сидящую на деревьях, плавающую на воде или разгуливающую по степи. Но начни они упражняться, начни они привыкать к этому искусству, наверное отлично будут бить и влет.

Опытному охотнику хорошо известны правила стрельбы из дробовиков; молодому же, неопытному, нужна практика, терпение и любовь к охоте. Он должен дойти сам до всего собственным опытом, но, конечно, прежде, чем узнает все обстоятельства, тесно соединенные с искусством стрельбы, потеряет много времени, а быть может, и страсть к охоте, но тогда тот человек не охотник в душе, а так, что-то вроде охотника до всего, можно сказать, почему он никогда не будет мастером этого дела. Не стану упоминать об общеизвестных правилах, принятых всеми охотниками при стрельбе птиц из дробовиков. Главные основания стрельбы всегда будут одинаковы и никогда не состареются, а тонкости стрельбы на лету нейдут к моим заметкам — я касаюсь только звериной охоты, пишу об сибирской охоте, где мало употребляют дробовики, где дичь на лету стреляют немногие охотники, преимущественно люди заезжие, а я поговорю об здешних общепринятых правилах сибирскими промышленниками при стрельбе из винтовок. Но все-таки сначала скажу об недостатках общих, которых надо избегать как при охоте за птицами, так и за зверями, тем более молодому охотнику — новичку.

Большой недостаток в охотнике, если он слишком горяч, или, как говорят здесь, зарен; этот порок замечается по большей части у людей молодых. Впрочем, я знал и пожилых охотников, у которых горячность, или зоркость, с летами не убывала, а чуть ли еще не прибывала. Беда такому охотнику попасть в такие места, где слишком много дичи: он совершенно растеряется, будет бегать, суетиться, пугать дичь, давать непростительные промахи, расстреляет свой патронташ по-пустому, пожалуй, помешает другому охотнику — словом, испортит все дело и из лишнего богатства сделает скудость. Я знал одного охотника, до того горячего, что он, увидав дичь, не в состоянии был зарядить порядочно ружья: то он просыплет дробь или порох, то зарядит два раза в один и тот же ствол, то всыплет сначала дробь, а потом порох, то не забьет пыжей (что, впрочем, и со мной раз случилось), то не наденет пистонов и проч., а руки тряслись и зубы у него щелкали решительно как в лихорадочном пароксизме. Само собою разумеется, что горячность делает и самому охотнику страшную досаду; кроме того, такому человеку не следует ходить на хищных зверей — там уже с ним может произойти не досада, а, пожалуй, раскаяние, если только он останется жив, которое, быть может, заставит его повесить ружье на гвоздь и вовсе отказаться от охоты. Но, слава богу, если это только тем и кончится! Советую таким охотникам быть похладнокровнее, хоть во время охоты, и стараться себя удерживать. Если видишь, что разгорячился, — сядь, отдохни, полежи немножко, отзови собаку и потом ступай снова, но не торопясь и не горячась; поступая таким образом, можно сделаться хладнокровнее и тогда будешь приносить ягдташи гораздо полнее.

Я сказал выше, что стрельба из винтовки не так легка, как из дробовика, и что хорошо стрелять из нее способны не все охотники. Это истина неоспоримая! Стрельба из винтовки имеет свои правила, свои особые начала. Тут быстрота прицела и проворство не играют такой важной роли, как при стрельбе из дробовика; зато твердость руки и острое зрение составляют главные основания. Спокойное состояние духа также не менее их важно, почему здешние промышленники никогда не скрадывают зверя скоро, то есть бегом; напротив того — всегда тихо и осторожно, чтобы не запыхаться, как говорят здесь, не задохнуться. Вот правила, которых придерживаются промышленники при стрельбе из винтовок.

1) выцеливать предмет нужно не торопясь, потихоньку и, выделивши, не мешкать долго, а тотчас полегоньку спускать курок. Если же быстро дернуть за спуск, или, по-сибирски, нарагдн, то при этом будет, хотя малейшее, сотрясение в винтовке и выстрел последует неверный;

2) во все время выцеливания предмета, а тем более при спуске курка не должно переводить дыхания, словом, не дышать, а быть как истукану. Промышленники, уча кого-нибудь стрелять из винтовки, говорят: ты замри;

3) так как винтовки и штуцера на среднюю дистанцию обыкновенно немножко привзвышивают (то есть бьют выше мишени), то вследствие этого всегда целить (брать) нужно так, чтобы то место, в которое хочешь попасть, как бы сидело у тебя на целике. Сибирские охотники говорят, что нужно подбирать, или же говорят: «бери как убить»; это выражение здесь очень понятно, равно как и утопи целик; их обыкновенно употребляют в таком случае, если кто-нибудь стреляет из чужой винтовки, следовательно, к ней не привык и не знает ее боя;

4) если солнце сильно светит сбоку и резко освещает одну сторону целика, так что другая его сторона кажется темною, то нужно целить так, чтобы смотреть через резку ближе к той стороне, которая совпадает с освещенной стороной целика, или же наводить последний немножко правее или левее мишени, смотря по тому, с которой стороны освещение. Иначе выстрел будет неверен и оббчит в ту сторону, которая противна освещенной стороне целика. Для избежания этого неудобства некоторые промышленники делают над резками особого устройства зонтики из кости, железа, кожи, которые и называются здесь карабчёнами;

5) если придется стрелять круто на гору, нужно подобрать (взять ниже мишени) значительно, смотря по бою винтовки, иначе как раз выстрелишь через, то есть выше мишени;

6) наоборот, если придется стрелять из винтовки круто под гору, нужно брать врезь, то есть в то самое место, куда хочешь попасть, или несколько выше, смотря по силе ружья. В противном случае пуля ударит ниже мишени;

7) когда придется стрелять из винтовки поздно вечером или рано утром, так что резки (прицела) и концевого целика не видно, а едва только можно отличить Чернову ствола от общего мрака, тогда нужно подобрать значительно против того места, куда хочешь попасть. Потому что, не видя резки, приходится смотреть через нее, как бы с подъемного визира, отчего пуля должна ударить гораздо выше мишени. Линию же прицела должно брать по длине темнеющего ствола, который, поворачивая то в ту, то в другую сторону, можно отличить в сумраке. Такая стрельба здесь часто случается при карауле зверей ночью на солонцах и озерах и на глухариных токах;

8) когда же придется стрелять зверя на побегу, нужно спускать курок тогда, как только целик коснется передней части туловища зверя, конечно применяясь к быстроте его бега. Во все время прицеливания не должно останавливать ствола винтовки, а вести его равномерно в руках по направлению бега зверя; если же при спуске курка ствол остановить на одном месте, пуля непременно обзадит, т. е. пролетит позадь зверя;

9) при частой стрельбе, когда ствол разогрелся, заряды летят выше, потому что пороховые газы получают большую упругость;

10) если свет сзади, что бывает при закате или восходе солнца, то мушку (целик) надо брать крупнее, ибо свет луча преломляется у мушки, которая кажется выше, чем она находится в действительности;

11) в сухую погоду пуля летит выше, в сырую и в холод — ниже;

12) для стрельбы крупных и хищных зверей хорошо коничес кие пули из грубого свинца разрезать вдоль с конуса до начала цилиндра, самой тонкой пилкой. Эту продолжительную прорезь аккуратно замазать мягким воском, чтобы при полете пули воздух не попадал в прорезь и не изменял правильности полета. Такая надрезанная вдоль пуля бьет чрезвычайно сильно, особенно при увеличенном заряде пороха, потому что надрезанные половинки конуса пули при ударе, особенно в кости зверя, заворачиваются, разлетаются в стороны и делают рану ужасную, смертельную. Вещь нехитрая, доступная всякому охотнику, и советую испробовать, надеясь заслужить спасибо.

Конечно, можно написать подобных советов целую кучу, но они лучше узнаются и приобретаются опытом на практике, и каждый охотник дойдет непременно до них сам, а не для охотника, хотя и напиши их все, не в помощь — одна скука!

F. СОБАКА

Я уже сказал выше, что в Восточной Сибири борзых и гончих собак почти вовсе нет; хотя изредка и попадаются легавые, но это довольно большая редкость, тем более чистой породы. Собственно же сибирские промышленники, зверовщики, их не держат — незачем! А хотя они и попадаются у сибиряков, то у таких, которые живут поблизости городов, войсковых казачьих правлений, горных рудничных селений, заводов, золотых промыслов и проч., то есть только около тех мест, где есть чиновное сословие. Цель назначения, как и везде большею частию, общая — прихоть! На зверя они почти негодны, однако из ублюдков (помеси легавых с сибирскими) выходят превосходные зверовые собаки. Надо заметить, что здесь эта порода как-то худо ведется; обыкновенно щенки, не достигнув настоящего возраста, пропадают (издыхают), в особенности короткошерстные легавые собаки. С ними по большей части делается какая-то трясучка и судороги, преимущественно в задней части тела; сибиряки говорят, что их дергает; впрочем, эта болезнь отчасти бывает и с сибирской породой собак, но только со щенками и молодыми собаками. Отчего это происходит, объяснить не умею. Но мне кажется, оттого, что эта благородная порода, не нося на себе длинной пушистой шерсти, а гладкую, короткую и лоснящуюся, не в состоянии сносить сурового сибирского климата. К несчастию же, собаки эти завозятся сюда людьми, по большей части не охотниками, которые за ними худо наблюдают и нередко держат их на дворе, совершенно без должного внимания. Я же пробовал здесь выкармливать несколько легавых щенков и всегда с успехом; сам строго следил за их воспитанием и кормил досыта. Вообще собаки, одержимые такой болезнию, недолговечны, малорослы, худощавы и решительно не годны к охоте; их обыкновенно убивают, чтобы не кормить даром и не смотреть на их постоянное страдание, искаженное движение, жалобный, болезненный стон и визг, которые тяжело действуют на ухо самого грубого человека. Я видал много страшных примеров этой сибирской болезни. Странно, что эта последняя в мокрые года сильнее действует, нежели в засушливые. Не есть ли эта болезнь оттенок сибирской язвы, ибо я замечал, что она также существует более в тех местах, где свирепствует язва?

Необходимость легавой собаки всякому страстному ружейному охотнику не безызвестна. Что может сделать самый лучший ружейный охотник без легавой собаки? Куда он кинется без своего верного друга и товарища? Скажите, много ли таких охот, где бы собака была лишнею? Зато сколько таких, где она играет первую роль! Что может скрыться в траве, в кустах, в лесу, даже на воде от хорошей легавой собаки? Она предупредит охотника, она покажет ему, где что есть, заставит его приготовиться и с нетерпением ждет приказания своего хозяина; после повелительного «пиль» бросается и подымает дичь. Обратите внимание на ее приемы, на ее манеры, когда она горячо чего-нибудь отыскивает; сколько в них живости и грации; посмотрите на выражение ее глаз, на движение ее хвоста, когда она над чем-либо сделает мертвую стойку. Как будто она говорит вам, что нашла такую-то дичь! И действительно, зная привычки и манеры собаки, можно положительно знать, над чем она сделала стойку. Зато сколько досады производит на охоте невежливая, худо дрессированная легавая собака. Я знал много охотников, которые от досады и горячности даже стреляли по таким неучтивым собакам и нередко убивали их наповал. Конечно, не стоит и ходить на такую охоту с такими собаками, которые лишь только появятся на болоте, как стремглав бросятся от охотника, распугают всю дичь и не дадут, пожалуй, и разу выстрелить бедному охотнику. Ни угрозы, ни ласки — словом, ничего не помогает! Признаюсь, что тут действительно никакое терпение не выдержит и поневоле возьмешься за ружье. Конечно охотник, беря такую собаку, думает, что она авось привыкнет к охоте, авось не станет горячиться, авось будет послушна и проч., но авось обыкновенно и тут недействительно!

Многие охотники отдают своих собак дрессировать совершенно посторонним людям. Напрасно! По моему мнению, каждый охотник непременно должен сам себе выучить собаку. Это составляет огромную разницу. Поверьте, что собака, выученная чужим человеком, никогда не будет к вам так привязана, не будет вас так хорошо понимать, как в том случае, если бы вы ее выучили сами; тогда она понимает всякое ваше движение, умеет отличить ваш голос, равно как и взгляд, ласковый и сердитый, — словом, как бы поймет ваш характер; тогда как собаку, дрессированную чужим человеком, не всегда и не скоро к тому приучите впоследствии. Эти тонкости хорошо усваиваются у нее только с молодых дней, когда она еще щенок, а не тогда, когда вырастет, обматереет и сделается настоящей собакой. Не думайте, что выучить собаку составляет большой труд; напротив — пустяки, только надо иметь терпение и хладнокровие. Если щенок понятлив и небоязлив, это занятие будет служить вам в часы досуга развлечением, забавой. Но уж если собака ленива, боязлива и притом глупа, тогда все равно — никакой учитель с ней ничего не сделает, из нее ничего не выйдет, и, признаюсь, такую собаку учить скучно и утомительно.

Коль скоро щенки начнут понимать, можно начинать их учить исподволь, без горячности и запальчивости; приучить, главное, к послушанию во всем решительно — стоять над пищей, приносить брошенные вещи и проч.; но никогда не надо щенка с первого раза заставлять подавать поноски через силу, против его желания, а всегда заниматься с ним как бы шутя, как бы играя, уча каждый день. В случае ослушания не наказывать сильно, а обращаться с ним ласково и за послушание и успехи почаще подкармливать лакомым кусочком. Когда собака начнет хорошо носить поноску и будет послушна, тогда уже можно приучать ее к дичи, то есть бросать вместо поноски застреленную мелкую дичь, даже пускать перед ней подстреленную и заставлять ее приносить к себе, но не позволять и к этому, можно дичь поволочить по полу и куда-нибудь спрятать, чтобы она не видала, и заставлять отыскивать; показывать ей чаще ружье, охотничьи принадлежности, давать их нюхать, обтирая их чем-нибудь пахучим из съестных припасов. После этого можно начинать водить на охоту, пуская в траву подстреленную дичь и заставляя ее отыскивать, и, если найдет, покормить чем-нибудь; не позволять ей лаять и гоняться за взлетевшими птицами, даже за это слегка наказывать. Умная собака скоро все это поймет и узнает, чего от нее требуют. Отнюдь не следует молодую собаку посылать в холодную воду и тем более насильно ее толкать или бросать в нее; вследствие этого она всегда будет бояться воды. Многие охотники придерживаются такого правила: не посылать щенка в воду до тех пор, покуда ему не минет год. Кормить нужно теплою, сытною пищею, но отнюдь не горячею и мясною; не давать остатков пищи с уксусом, перцами и соленых; хорошо их кормить овсянкою, молоком и простоквашей с черным хлебом. Многие охотники говорят, что не надо их кормить дичью, полагая, что собаки будут на охоте мять дичь. Я не знаю, насколько это справедливо, потому что видал много таких собак, даже имел одну сам (помесь легавой с борзым), которые ели всякую дичь, даже уток, а подавали убитую или раненую птицу, не помяв ни одного перышка. Вообще легавые собаки от природы не едят дичь, но их можно приучить к этому довольно легко, точно так же, как и отучить ту собаку, которая ест дичь; даже многие сибирские собаки не едят дичи. Отнюдь не следует позволять молодую собаку брать с собою на охоту кому-либо из посторонних, равно как и не следует молодую собаку брать с собою на охоту, тем более в первый раз, вместе со старой собакой, потому что молодая собака непременно станет горячиться, что обыкновенно случается и с немолодой собакой при другой; может перенять от нее какие-нибудь пороки и навек оставить их при себе; от них нельзя уже будет отучить ее впоследствии. Много можно наговорить различных правил и советов относительно обучения легавых собак, но все они более или менее известны охотникам. Да я же и заболтался немного, мне бы и совсем не следовало говорить о легавых собаках, как сибирскому промышленнику, ну да уж так случилось, старая привязанность к охоте с легавой собакой попутала в этом.

Вероятно, многие охотники, даже большая часть, совсем не знакомы и по описанию с сибирскими собаками! Собаки эти составляют совершенно отдельную породу. Посмотрите на них, какие они некрасивые: острорылые, мохнатые, со стоячими ушами, с большими мохнатыми хвостами, — дворняжки, да и только! А зато посмотрите-ка их на охоте с сибирским промышленником! Охотничьи сибирские собаки не составляют отдельной породы между обыкновенными дворовыми собаками: по виду и происхождению они совершенно одинаковы. Из щенков выбрать такого, который бы впоследствии оказался охотничьей собакой, решительно невозможно, хотя и есть приметы для выбора, которых придерживаются здешние промышленники, как-то: длинная, острая затылочная кость; большие, широкие ноздри (норки, как здесь говорят); живые глаза; здоровые, сухие лапы; широкие вздутые ребра и проч., но все эти приметы неположительны. Когда же щенки подрастут, то промышленую собаку (охотничью) узнают различным образом: то она станет гоняться за курицами, за свиньями, за телятами, то она задавит где-нибудь полевую крысу или даже курицу — словом, ее сейчас видно. На это-то и обращают внимание и даже нарочно приучают ее к таким проделкам, но отнюдь не наказывают. Когда же она подрастет, ее берут с хорошими старыми собаками за промыслом и стараются непременно чего-нибудь добыть — козу либо зайца — и дадут ей нарочно полакомиться добычей: бросят кусочек мяса, отдадут внутренности и т. п. Это делается для того, чтобы сразу приохотить собаку; затем ее уже начинают наказывать за домашних животных, но не сильно. Мало-помалу она сама от прежних привычек отвыкнет и пристрастится к настоящей охоте: так что стоит только хозяину подать малейший знак, что он собирается в лес, она уже с ума сходит от радости. Замечено, что хорошие промышленые собаки, точно так же, как и легавые, грезят во сне: машут хвостом, перебирают лапами, будто бегут; тявкают, как бы завидя зверя, и проч., тогда как простые дворовые собаки почти никогда не грезят во сне, да и с чего им грезить, когда они, живя дома, постоянно видят перед глазами такие предметы, на которые по привычке смотрят равнодушно, которые не производят на них особого впечатления, воображение их не тревожат домашние животные; тогда как промышленая собака, имея врожденную страсть к охоте, прогнав хотя однажды какого-нибудь зверя, уже раз возбудивши свое зрение незнакомым предметом, невольно получает глубокое впечатление и потому непременно будет грезить во сне.

Сибирские собаки никакой дрессировки не знают, и хозяева их не учат, потому что сами не знают в этом толку, да им этого и не нужно. К чему им, например, чтобы собаки делали стойку, когда они за птицами почти вовсе не охотятся? К чему им, чтобы собака подавала поноску или дичь, когда она не в состоянии подать убитую козу или медведя? Напротив, им нужно, чтобы собака, отыскав зверя по следу, гнала его, не давая ему покоя, лаяла и в возможном случае хватала его зубами и давила бы до смерти, если только в состоянии сладить со зверем. Следовательно, требования сибирских промышленников совершенно противоположны требованиям обыкновенных охотников с легавой собакой. Общее только одно — послушание собаки: чтобы она знала хозяина, слушалась его во всем и «не вешалась бы зря» во время охоты и даже дома. Выхваляя послушную собаку, сибиряки говорят, что она знает заклик, т. е. ворочается, когда не нужно преследовать зверя, когда ее закликнут. Вот почему многие зверовщики держат промышленых собак на привязи и отнюдь не отпускают на охоту с другими охотниками. Здесь эти собаки ведутся как-то родом или домами, то есть: от хороших промышленых собак обыкновенно и родятся собаки, годные к охоте, и наоборот; так что редко от простой дворовой суки и кобеля родятся промышленые дети; конечно, нет правил без исключения и в этом случае. Хозяин, имеющий такой род собак, известен в околотке так же, как и хорошая винтовка, и некоторые промышленники, надеясь на известность породы, часто покупают у хозяев будущих щенков, когда еще сука носит их в утробе своей.

Но не думайте, чтобы всякая промышленая собака сибирской породы ходила за всяким зверем. Хотя и бывают такие, но чрезвычайно редко; такие собаки здесь ценятся весьма дорого. Обыкновенно же бывает так: некоторые из них хороши, например, на белку, почему и называются белковыми собаками, то есть ходят только за белкой, отыскивают ее по следу, загоняют на деревья, следят ее верхним следом, если белка пойдет прыгать по деревьям, и лаем своим дают знать хозяину о своей находке, не спуская глаз с белки, и, не давая ей спуститься на землю, дожидают прихода хозяина, но не ходят за другим зверем. Другие же ходят только за кабанами и не годны для белковья; такие собаки и называются кабаньими; они отыскивают кабанов по следу и, взбудив их, гонят с лаем, а догнав, хватают зверя за что придется (см. ст. о кабанах) и таким образом останавливают их до тех пор, пока не явится на помощь охотник; с поросятами (молодыми кабанами) они справляются сами, без помощи охотника; но от больших, в особенности секача (самца), нередко и сами лишаются жизни, как-нибудь попав на их страшные клыки. Эти собаки должны быть легки, нестомчивы, крепки, сильны и сердиты, а главное — смелы. Многие промышленые собаки, увидав кабана или медведя, пугаются и прячутся куда придется или еще хуже — бегут под защиту к хозяину. Некоторые даже боятся снятой шкуры этих зверей. Третьи опять хороши только за сохатыми и изюбрами, которые и называются здесь зверовыми собаками; они, отыскав зверей по следу, гонят их с лаем; догнав, тотчас опережают зверя, бегут пред его рылом и лают; таким образом не давая ему хода, останавливают его совершенно или, как говорят, ставят на отстой, продолжая лаять и звать хозяина до тех пор, покуда меткая пуля тихо подкравшегося промышленника не повалит взеря на землю. Четвертые хороши только для гоньбы коз, волков и лисиц, но не годны для охоты за другими зверями; эти носят общее название промышленых собак. Но надо заметить, что за дикими козами ходят почти все промышленые собаки. Потому ли, что козули попадаются чаще других зверей? Потому ли, что козье мясо чаще всего перепадает им на зубы? Или оттого, что козуля почти беззащитна и, догнатая собакой, тотчас делается ее жертвой?.. Чрезвычайно редкие собаки сибирской породы ходят за болотной охотой, то есть как за болотной: отыскивают молодых уток, гусей и только, давят их и бросают тут же на месте, но не думайте, что принесут к вам в руки; нет, этого они не знают, да их тому и не учат. Почему, взяв такую собаку на охоту в болото, нужно следить за ее действиями, а то как раз лишишься добычи; это еще хуже, нежели дать промах из ружья. Но что же делать — на безрыбье и рак рыба. Впрочем, некоторые из таких собак ходят в воду и достают убитых уток — и за это им иногда большое спасибо! Их стихия — дремучие леса, тайга; добыча — звери, а не птицы. Так что подите вы с сибирской собакой на болотную охоту или в поле за тетеревами или куропатками, она наверное распугает и разгоняет решительно все; но попадись ей заяц или лисица, она так убежит за ними, что и не дождетесь, и будет рыскать до тех пор, насколько сил ее хватит. Кричите и не кричите на нее — все равно она не воротится. Вот почему здешние промышленники, поехав на охоту и на самой охоте никогда не пускают собак бежать по воле, а привязывают их на поводке (тонкой железной цепочке) к седлу и спускают с него только в случае надобности. Но цепочки неудобны тем, что звенят, потому многие промышленники привязывают собак на бечевки. Для того же, чтоб зарные собаки не, отгрызали поводка и не убегали, когда не нужно, на поводки к шее собаки спускают деревянные чубучки.

Сибирские собаки действуют только по инстинкту, без всякой науки или дрессировки. Чутьем, зрением и слухом они обладают превосходными и нисколько не уступят в этом отношении легавым собакам, но понятливостью и умом далеко от них отстают. Они сходны более со зверями, нежели с домашними животными. Но привязанность их к хозяину иногда достойна удивления.

Вообще сибирские собаки очень злы и сильны, особенно настоящей монгольской породы, или, как здесь говорят, мунгальской. (Здесь жителей Китая, по ту сторону рек Аргуни и Онона, вообще называют мунгалами.) Собаки монгольской породы чрезвычайно рослы, сильны и косматы; они бывают обыкновенно черные, почему напоминают водолазов (ньюфаундлендов). Многие из них в одиночку нападают на волков и давят их без затруднения. Впрочем, некоторые собаки и сибирской породы не боятся волков и смело нападают на них с тем же успехом, но промышленники их никогда не приучают к этой травле, напротив, стараются отучить от этого промышлёную собаку, потому что, если она пристрастится к волкам после нескольких удачных случаев, то будет зря нападать на них, а через это может попасть на нескольких волков и сделаться, в свою очередь, жертвою их страшных зубов, что и случается нередко. Действительно, здесь более всего гибнет охотничьих собак от волков и кабанов.

К сожалению, я должен заметить, что здешних собак промышленники содержат весьма плохо, кормят их худо и вообще мало на них обращают должного внимания. Держат их обыкновенно во дворах, даже в самое холодное время года — в трескучие морозы. Хозяева с ними обращаются довольно сурово, редкая их ласка состоит в том, что дадут собаке какие-нибудь внутренности домашних животных или кость — вот и все, а то кормят чем попало, без разбора, что только в состоянии переварить собачий желудок^[11]. Зато на промысле (охоте) совсем другое дело! Там ласки неизбежны, в особенности после счастливого поля; мясной пищи — «ешь не хочу», а сколько ласк с различными приговорами: и кучумушко-то ты мой, и соболюшко-то голубчик и т. д. Словом, нежностям нет конца.

Сибирские собаки приносят двойную пользу хозяину: на охоте они хорошие помощники и верные товарищи; дома же и на поле — отличные охранители всего добра, движимого и недвижимого.

Странно, что сибиряки не дают своим собакам названий, как это везде ведется, а называют больше по цвету шерсти: белко, серко, черныш и проч. — или самыми общими, всем известными словами: кучумка, соболька, соколка и еще немного им подобных. Если сибиряку нужно подозвать к себе собаку, он не кричит: сюда, сюда или поди сюда, беги сюда и проч., а кричит обыкновенно: нох, нох, нох… нох! Не от туземного ли это слова «нохб» (собака)?

Собака и по смерти своей приносит пользу хозяину: из собачьих шкурок здесь шьют превосходные шубы, рукавицы и теплые сапоги. Собачьи рукавицы носят особое название — их зовут мохнашками или просто собаками. Но шубы шьются только из черных собачин, а серки, белки и другие идут на прочие поделки. Собачьи шубы чрезвычайно теплы, в самые трескучие морозы их надо предпочесть овчинным и даже волчьим. Вот случай, который доказывает важность хорошей промышленой собаки в классе охотников в здешнем крае. В одном селении Забайкалья Б. жили два брата вместе, страстные зверопромышленники; у них была промышлёная сука, которая ходила решительно за всяким зверем. Много других промышленников торговали ее у братьев за дорогую цену, но они не продавали, потому что жили только охотой и сознавали всю важность собаки. Наконец братья, поженившись, вздумали разделиться между собою.

Дело было решено, все движимое и недвижимое разделили на равные части, дошло дело и до собаки. Собрали общество (мирскую сходку) помочь им в этом деле, потому что сами они не могли решить, кому и каким образом будет принадлежать собака. Продать ее и разделить между собою деньги они не хотели. Общество присудило сделать так: оценить суку в какую-нибудь сумму денег, по их общему согласию, и кинуть жребий; кому достанется собака, тому и заплатить другую половину той суммы, в которую оценится сука.

Братья так и поступили. Оценили собаку в 500 руб. (ассигнациями) и кинули жребий. Собака досталась младшему брату, который и внес старшему, по приговору общества, 250 руб. ассигнациями. Кажется бы, тем дело и должно было кончиться, но вышло не так: старший брат начал тосковать по собаке, и, когда настало белковьё (поздняя осень и начало зимы — лучшее время сибирской охоты; смотри статью «Белковье»), он не мог уже владеть собой, забрался ночью в амбар и выстрелил в себя из винтовки.

К счастию, пуля сорвала только верхнюю часть живота и не повредила кишок; соседи, услыхав выстрел в ночное время, тотчас прибежали во двор и нашли самоубийцу уже в избе, окровавленного и бледного как полотно. Конечно, он сказал, что выстрел последовал случайно, от неосторожности. Но впоследствии, когда все дело кончилось благополучно, он откровенно сознавался своим близким товарищам в своем намерении застрелиться. Мне это рассказывал старый достоверный зверовщик Д. Кудрявцев, который жил в то самое время в той же деревне и был на сходке, как житель селения.

Многие зверовщики промышленых собак-самцов легчат. Это делается для того, что оскопленные собаки всегда готовы к услугам человека, что не во всякое время бывает с самцами нехолощеными, особенно во время течки.

Кроме того, скопцы редко дерутся с другими самцами и поэтому почти не бывают искусаны, изувечены; на зверовье же они меньше утомляются, легче и упорнее преследуют зверя и вообще живут дольше.

Во время белковья, осенью, слишком жирных собак промышленники выдерживают на привязях и мало кормят; это продолжается до тех пор, пока собаки потеряют жир, сделаются резвыми, легкими и нестомчивыми на охоте. Выдерживание обыкновенно происходится ночами, на самых холодных местах тайги, на ветру; собак преимущественно привязывают на речках на льду или на песке, где их скорее прохватывает ветром и морозом.

Н. ПРОМЫШЛЕНЫЙ КОНЬ

В России^[12] редко охотятся верхом, и то только при охоте с борзыми и гончими собаками, по большей же части ездят на охоту или в телегах, или на беговых дрожках и кабриолетах, даже в тарантасах, или же на лодках и челноках, а нет, так пешком ходят. Но в Сибири преимущественно ездят промышлять (как здесь говорят) верхом, оттого верховой промышлёный конь у нас в Забайкалье играет весьма важную роль.

Вообще сибирская или, лучше сказать, забайкальская порода лошадей весьма походит на вятскую: такая же малорослая и крепкая, но вятки как-то покруглее, покрасивее наших сибирских; последние острокосты, большеголовы и толстоноги. Как вятки по большей части саврасые или соловые, так здешние по большей части сивые и рыжие, в особенности у туземцев. Здесь очень редко встретите чисто вороного или гнедого коня. Надо заметить, что сибиряки более россиян различают масти лошадей, а потому здесь названий по шерстям существует больше. Так, коня, у которого губы, глаза и ноздри белые, называют вообще туземно чанкырым; коня же, который темно-сивой масти, — сивожелезым; коня же вообще темной масти, с лысиной на лбу белого цвета — халзаным и т. д. Природа наделила сибирских лошадей разнородными качествами и приспособила их к стране как нельзя лучше. Здесь на лошади начинают работать не ранее как на пятом году ее возраста, тогда как в России лошадь трех лет нередко удовлетворяет многим нуждам человека. В России коня 12 лет называют уже старым и он теряет половину цены, тогда как у нас, в Восточной Сибири, лошадь таких лет не считается старою, а почти в самой поре, тем более рабочая, не ронит цены и старой назовется тогда, когда ей минет 17 и более лет. Сибиряки, а в особенности туземцы, страшные охотники до лошадей, любят бега и нередко, покоряясь этой страсти, проигрывают свое состояние. Иноходцы здесь не составляют редкости, равно как и скакуны, но рысаков, в сравнении с первыми, весьма мало. Аферисты иногда здесь лошадей приучают бегать иноходью искусственно; это делается так: еще жеребенку связывают две ноги, заднюю с передней, на одной стороне, чтобы он не знал другой походки, кроме иноходи; и когда он подрастет, то в подобных же путах набегают иноходь в санках. Конечно, таким образом выученный, искусственный иноходец всегда уступает в достоинстве хорошему природному. Лучшими иноходцами здесь считаются те, которые с рыси берут на иноходь, а не прямо с иноходи; такие гораздо крепче и сильнее, они долго не ронят бега. Всякого жеребенка по второму и даже по третьему году здесь называют черпёлом, то есть до кладева, которое обыкновенно делается на 4-м и 5-м году, а жеребят до году зовут селётками, что значит — родился сего лета… Но возвратимся к промышлёному коню.

Такой конь должен удовлетворять многим условиям; вот качества настоящего промышлёного коня: 1) он должен быть силен и крепок, чтобы мог долго дюжить на охоте, и, боже сохрани, приставать (уставать), иначе можно лишиться хорошей добычи. Это, впрочем, нередко случается при гоньбе лисиц, волков, изюбров, сохатых и проч.; 2) не должен быть пуглив, то есть не бояться вида и запаха хищных зверей, особенно при нечаянной встрече. Само собою разумеется, что он не должен бояться выстрела; 3) мягкость коня на верховой езде тоже играет не последнюю роль, равно как и хорошая ступь, то есть полный, успешный, податливый шаг. Такой конь называется ступистым или конь с переступью и 4) хороший промышлёный конь должен быть легок на ходу, не спотыклив и, самое главное, смирен, так, чтобы можно было на него положить свежую медвежью шкуру или других диких зверей.

На хорошего промышлёного коня можно навьючить до 10 и даже более диких коз. Беда, если конь не умеет ходить по топким местам! В самом деле, другой, до того снардвен, что на нем можно проехать самые топкие места, а поезжай на другом — завязнешь так, что и не выберешься. Некоторые охотники так приучают лошадей к охоте, что из-за них скрадывают многих сторожких птиц и даже зверей. Это делается таким образом: охотник берет лошадь за повод, сам сгибается, прячась за нее; лошадь ведется потихоньку, как бы мимо той дичи, которую скрадывают, и как скоро подойдет к ним в меру, конь останавливается, пощипывает траву, а охотник в это время выцеливает предмет и стреляет, нередко из-под брюха коня. Я знал лошадь у одного зверовщика, до того привыкшую к охоте, что ее, пасущуюся на поле, нельзя было иначе поймать, как взять ружье и подкрадываться к ней; тут она тотчас поворачивалась боком, тихо пошагивала и легко давала надевать на себя узду. Хозяин ее нередко производил этот маневр и с палкою в руках вместо ружья. Мне говорили многие промышленники, что некоторые лошади, привыкшие к гоньбе зверей, часто, догнав зверя, хватают даже его зубами и бьют копытами. Впрочем, передаю, что слышал, но этого не утверждаю, ибо самому подобных лошадей на охоте видеть не случалось. Промышлёного коня нужно приучать, чтобы он ел все: овес, ячмень, хлеб печеный, сухари, ветошь, даже мох и проч., ибо часто случается, что промышленники по нескольку дней сряду живут в лесах, даже по месяцам и более (во время белковья), и притом в таких местах, где кроме моха и тундры (по-сибир. трунды) ничего нет. В этих случаях поступают следующим образом: насаливают воду и поливают ею мох или тундру (на корне), и бедное животное с радостию ест и такую скудную пищу. Некоторые лошади с большою охотою едят даже свежие требушины травоядных животных, потому что они состоят по большей части из пережеванной травы, моха, прутиков и тому подобного, кроме того, имеют солоноватый вкус, а известно, что лошади любят соленую пищу.

Такого коня, который неразборчив в пище и есть всякую всячину, сибиряки называют солощим. В самом деле, мне случалось видать таких лошадей, которые ели не только мох, прутья, ягоды, кору, но даже оставшиеся от промышленников щи и мясо. Около табора их оставляли всегда по воле, они далеко не уходили и не пакостили, то есть не пользовались доверием зверовщиков во зло и не трогали съестные припасы, как-то: сухари, крупу, соль, карымский чай, разные бублики и пряженики. Привычные таежные лошади до того сноровны и ловки, что со вьючной (обовьюченные) обыкновенно ходят одни, без вожака, нигде не заденут по чаще леса, не отстанут, а если развяжется и упадет вьючная, они тотчас останавливаются и ржут. Солощие кони всегда бывают крепки и сыты. Хорошего промышлёного коня зверовщик никогда и ни за что не продаст; такие лошади доживают до глубокой старости и остаются пансионерами у хозяина. Даже посредственные промышленые кони здесь ценятся иногда довольно дорого, конечно в классе охотников. Сравнительно тунгусские и братские лошади, принадлежащие здешним кочующим инородцам, далеко уступают в крепости и силе русским, сибирским лошадям. Это потому, что инородцы народ кочевой, хлеба не сеют и сена на зиму не заготовляют, а кочуют все время года по степям; так что лошади и рогатый скот всю зиму питаются ветошью, которую иногда с трудом добывают копытами из-под снега, и с жадностию жуют перемерзшую, иссохшую, совершенно бессочную. Оседлые жители, русские и даже оседлые инородцы (которых очень мало; они по большей части все перекрещенные в православную веру), содержат лошадей всю зиму дома, кормят сеном и нередко овсом и ячменем. Впрочем, это относится только до тех лошадей, которые необходимы при доме, для ежедневных работ, но до табунов или косяков лошадей людей зажиточных, богачей, которые иногда имеют десятки тысяч различного домашнего скота, не относится, потому что нет возможности для такого количества заготовить сена на зиму, и тогда оседлые жители поступают так же, как и кочующие, то есть держат свои табуны в продолжение круглого года в степи, на подножном корму. Беда, если простоит буранная снежная зима, а весной сделается гололедица: целые тысячи голов лошадей и рогатого скота гибнут безвозвратно… Снегом или льдом покроет весь подножный корм на корне, и бедным животным при всех их усилиях пробить копытами покров до нескольких стебельков и корешков мерзлой, иссохшей травы нет никакой возможности, и они гибнут от стужи и голодной смерти. Вот почему и не прочно такое богатство. Один несчастный год — и такой богач поравняется с бедным.

Здешние зверовщики на лошадях почти никогда не промышляют летом в сильный жар, когда в лесу много овода, паута, слепня, строк, то есть такого гнуса, как говорит Сибирь, который сильно беспокоит лошадей и кусает их так больно, что несчастные животные иногда падают на землю и валяются. В такое время дня таежники обыкновенно отдыхают, а для лошадей расскладывают дымокур — это не что иное, как зажженный гнилой валежник, сырые мохнатые ветки, мох и прочая лесная дрянь, которая не горит пламенем, не дает сильного жара, но отделяет много дыма и тем удаляет страшных насекомых. Привычные лошади так любят дымокур, что сами подходят к нему и прячутся в дыму.

В жары дымокур из сухого помета раскладывается даже во дворах селений, а во время поветрий или эпидемий на скот суеверные сибиряки заливают все огни в домах и добывают деревянный огонь посредством трения друг о друга сухого дерева. Этим огнем зажигают дымокуры и окуривают всякого рода скот. Жалею, что здесь не место говорить вообще о туземной медицине на скот, а она была бы во многих случаях крайне полезна и не менее того интересна.

Говоря о здешних лошадях, нельзя не упомянуть, что сибиряки никогда не держат лошадей в конюшнях, они и не знают, что такое конюшня. Только во время пурги (вьюги) загоняют их под крытые дворы, называемые поветями. Действительно, здешние лошади так привыкли к холоду, что в теплых конюшнях даже паршивеют.

С осени сибиряки начинают ставить езжалых коней на выстойку, то есть привязывают их на недоуздках к столбам и зачастую держат на привязи целые ночи. Это называется выдерживать коня на стойке. Такое выдерживание продолжается целую зиму, хотя не каждый день сряду, но довольно часто. Говорят, что от этого кони делаются крепче и сильнее, не так сильно потеют и не будут присталями, то есть станут уставать на долгой езде.

Кстати будет упомянуть здесь и о наших седлах, далеко превосходящих удобством и щеголеватостию отделки простые русские седла. В сибирском седле главную роль играет деревяга; лучшие из них — это монгольского приготовления, вывозимые из Китая, которые и ценятся здесь довольно дорого, именно до 20 и до 30 руб. серебр. Хорошие сибирские седла очень удобны, на них можно ездить долго без всякой устали, они покойны и до такой степени ловки, что, несмотря на худые гористые дороги, на них можно ездить сколько угодно, не попортив спины коня, то есть не ссаднив ее. Деревяги для мягкости сидения здесь обтягивают по большей части войлоком, а сверху кожей; мягкие же пуховые подушки накладываются редко. Для того, чтобы не испортить спины коня в то время, когда привязывают сзади что-нибудь твердое, в торока, делается так называемый здесь чепрак из кожи и прикрепляется посредством ремешков с пряжками к задней луке седла. То же, что в России называют чепраком, здесь величают кычымом. Настоящие монгольские кычымы делаются из свиной или кабаньей кожи, они прочны и не боятся мокроты. На некоторых монгольских седлах обе луки и кычымы для щегольства украшаются медными и даже серебряными бляшками.

Надо заметить, что в Забайкалье кроме поводьев, которые здесь называются чизгинами, к удилам узды привязывается еще длинный ремень, который и носит название чумбура. Чумбур обыкновенно затыкается седоку за пояс и служит для того, что в случае скорости (да и всегда) седок соскакивает с коня, проворно выдергивает чумбур из-за пояса и живо привязывает коня к дереву или к чему другому. Тогда как с поводьями, или по-туземному чизгинами, этого сделать нельзя; их сначала нужно сдернуть с шеи лошади, а так как они коротки, то еще развязать их с одной стороны узды и после уже привязывать лошадь, а на охоте иногда бывают дороги и секунды; таких же промышленых лошадей, которых бы можно, было бросить в лесу непривязанными, тем более при встрече с хищными зверями, мало. Кстати упомяну, что вообще сибиряки, в особенности промышленники, так скоро привязывают к чему-нибудь коня чумбуром, особенно монгольским узлом, что трудно представить себе это, не бывши очевидцем. Не успеют они еще хорошенько соскочить с коня и только воткнуться к дереву, как смотришь — конь уже привязан. Монгольский узел прост и удобен тем, что конь, как бы ни рвался на чумбуре, никогда не развяжет узла, разве оборвет чумбур.

Чтобы седло не спалзывало ни взад ни вперед при езде по гористым местам, сибиряки укрепляют его особыми ремнями: одни идут от задней луки седла под хвост коня, а другие — от передней луки через грудь и между передних ног, к татдру, то есть к подпругам; самые же ремни здесь называют потфёями.

Но, кажется, довольно. Все, что я счел за нужное и полезное сказать о технической части охоты относительно Забайкалья, то сказал. Хорошо ли, худо ли, ясно ли, не ясно ли, полно или не полно — предоставляю судить о том самим читателям. Быть может, и этого бы не стоило говорить печатно, но я увлекся желанием ближе познакомить читателя с отдаленной Сибирью. Но читатель вправе пропустить эти строки, если они сначала ему покажутся скучными. Я же считаю необходимым поместить еще несколько замечаний, относящихся к здешней охоте, которые, быть может, и будут несколько полезны для некоторых, думаю, более простых охотников.

Скажу еще несколько слов о креплении лошадей в поле и в лесу, чтобы они не могли уходить с пастбища. Для этого здесь есть несколько приемов: самые употребительные — это путо, треног, побочень, колодка, аркан. Но все они имеют свои выгоды и невыгоды.

Путо и аркан делаются преимущественно из волосяных веревок, ибо конопляные (пеньковые) скоро намокают, от этого сильно садятся и потому натирают лошадям ноги.

Путо неудобно тем, что легкие лошади в них легко скачут, ловить их трудно, а в аркане, который надевается на шею и другим концом привязывается к колу или дереву, без сноровки легко задушить лошадь.

Треног здесь самый употребительный. Он вяжется преимущественно из сыромятной или сырой кожи. Двумя короткими его концами крепятся передние ноги, а третьим, длинным, концом подхватывается одна из задних. В треноге далеко не уйдет ни одна лошадь, и самый дикий конь может быть легко пойман одним человеком. Неудобно только одно — в лесу, где много валежнику, стреноженная лошадь может запутаться, а в болотных, кочковатых местах легко может завязнуть, выбиться из сил и утонуть. На равнинах же и при крепком грунте треног — вещь полезная и очень удобная.

Побочнять лошадей — это значит крепить у них две ноги, но не передних, как в путе, а переднюю ногу с задней с одного бока. Побочнять можно обыкновенным путом и треногом, но лошадей только простых, потому что иноходцы, скрепленные таким манером, будут уходить.

Колодка, башмак, или баган, малоупотребительна, она употребляется только при доме и то на ровных местах.

Есть еще один способ крепления лошадей на скорую руку — это привязывание передней ноги к чумбуру или поводьями узды.

Треноги здесь продаются от 50 копеек и до 1 р. 50 копеек. Их мастера делать забайкальские туземцы — тунгусы и братские^{2}.

I. НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К СИБИРСКОЙ ОХОТЕ

Вероятно, многим охотникам нередко случалось, а некоторым если и не случалось, то, может быть, случится ночевать в поле или в лесу на открытом воздухе. Конечно, в хорошую, теплую летнюю ночь для охотника кроме удовольствия тут быть ничего не может, ибо я уверен, что настоящий страстный охотник вместе с тем и любитель природы. Но в дождливую осеннюю ночь пробыть под открытым небом, а тем более ночевать не совсем приятно! В последнем случае неопытному человеку нужно послушать и моих советов, как так уже не один десяток раз я ночевывал в самые страшные сибирские морозы на открытом воздухе. В этом случае поступают так: выбирают место низменное за горами и, главное, за ветром; приискивают искарь (не изгарь ли? — упавшее дерево), у которой корни вырвало вместе с землею, образующей таким образом род огромного щита; тут и разводят огонь. Между тем можно сварить чего-нибудь горячего и накушаться досыта. Потом огонь от искари убрать и разложить его большим костром уже несколько подальше, так, чтобы между ним и искарью было не менее полуторых сажен расстояния. От первого действия огня земля около корней искари прогреется, почему уголь и горячий пепел следует тоже убрать. Потом на это прогретое место натаскивают ветоши или сухого мху, настилают на него что есть с собою, самое лучшее — войлок, по-сибирски потник (который по большей части и случается под рукой, потому что войлок всегда подкладывают под седло), под голову — седло и ложатся спать. В этом случае советую также лучше раздеться, то есть снять шубу и покрыться ею, причем рукава нужно заткнуть чем-нибудь или выворотить внутрь, иначе в них будет продувать. Наружную обувь тоже лучше снять и остаться в чулках, ибо в них скорее можно услышать, когда начнут мерзнуть ноги или если каким-нибудь образом придвинешься к огню. Дров нужно сначала заготовить больше и притом толстых, ночью вставать изредка и поправлять костер, чтобы он горел лучше. Тогда огонь, действуя лучистым теплородом на человека и вместе с тем на щит искари, отчасти отражаясь от нее, тоже будет согревать спящего. Кроме того, искарь своим щитом будет защищать от хиуза, то есть от ветра. Само собою разумеется, что в зимнее время легче переночевать в лесу, в горах, нежели в открытом месте. Но неопытному охотнику не разложить даже и костра так, чтобы он горел всю ночь. Он натаскает дров целую кучу, зажжет их, а толку будет мало: дрова вспыхнут, сначала будет жарко лежать около них, но они скоро сгорят и снова надо будет накладывать. А сибирский промышленник положит только четыре толстых полена и проспит с ними всю долгую морозную зимнюю ночь. Везде опытность! Это делается так: против того места, где устроено логово, кладется поперек толстая чурка, которая и называется подъюрлоком, а на нее концами три полена, длиною каждое до или 2 сажен, пропуская их через подъюрлок на аршин или менее. Эти-то свесившиеся концы и снизу подъюрлок зажигают. Но надо заметить, что эти три полена на подъюрлоке кладутся концами вместе, а на землю длинные концы спускаются врознь. Это делается для того, чтобы если дрова эти положить на подъюрлоке и на земле вместе концами, параллельно друг к другу, то от соприкосновения дров на всей их длине огонь перейдет по ним дальше подъюрлока и они сгорят тогда скоро. В том вся и штука! Положенные таким образом, как сказано выше, они прогорят всю ночь, стоит только раза два встать и подвинуть вперед на подъюрлоке обгоревшие концы. Около такого костра могут переночевать три и даже четыре человека.

Отнюдь не надо зимою ночевать в нежилых или полевых избушках, которые не топлены долгое время, потому что, истопленные в первый раз, они всегда бывают очень угарны. Много бывало в этом отношении, по неопытности промышленников; смертных случаев.

Конечно, если случится ночевать в такое время в чистом поле, то самое лучшее — лечь под зародом (стогом сена). Зато беда, если зимою придется ночевать в степи, где нет зародов сена. Тут уже не сумею, что и посоветовать. Меня бог миловал от такого удовольствия, и как в этом случае спасаются люди — не знаю!

Если же придется ночевать летом под открытым небом, в сильную грозу, то следует ложиться не под большими деревьями, тем более стоящими одиноко, а на низменных, открытых местах; при этом надо также не пускать к себе близко собаку и привязывать подалее от себя лошадей, потому что все это, как известно, способствует действию электричества.

Часто случается терять на охоте огниво или забывать его дома; тогда огонь можно добыть из ружья. Если оно пистонное, то стоит только вынуть дробь или пулю, положить на порох хорошо растрепанный сухой пыж и выстрелить близко в дерево или во что другое; от этого пыж тотчас загорится, и из него легко уже будет выдуть огонь. Если же ружье кремневое, то это сделать еще легче, потому что не стоит и разряжать его, а надо заткнуть только хорошенько затравку, положить такой же пыж на полку и спустить курок. Пыж мгновенно загорится…

Если потеряется кремень, а запасного нет, так что вставить в курок нечего, то кремень легко можно заменить осколками кварцевых камешков, которых всегда можно найти в достаточном количестве между гальками по берегам горных речек. Доводится также нередко на охоте промокнуть, что называется, до костей, а между тем охота заманивает и воротиться домой не хочется; в таком случае вот мой совет: если случится остаться на открытом воздухе и даже заночевать в мокром платье, не грейтесь перед огнем. Самое лучшее — выжать хорошенько одежду, надеть на себя, выпить водки или горячего чая и походить несколько, чтобы согреться внутренно, а не перед огнем, т. е. наружно. Даже ночевать лучше с мокрыми ногами, чем сушить и греть их перед огнем. Само собою разумеется, что в постоянно мокрое время надо уже искать спасения под шатром, или в балагане, как говорят сибиряки. Надо заметить, что многие сибирские промышленники, постоянно охотясь около одних и тех же мест, имеют вблизи запасные (на случай непогоды) балаганы, сделанные из лиственной коры или березовой скалы; а некоторые, где лесу довольно, имеют даже таежные зимовейки (лесные избушки).

Я уверен, что я много получу насмешек и укоризн от многих нежных охотников за свои советы. Многие будут не согласны со мной в том, что лучше ночевать в сухом платье, чем в сыром или с мокрыми ногами. Пожалуй, скажут: хорошо ему так рассуждать, имея железное здоровье, или — хорошо это делать сибирскому промышленнику, привыкшему ко всем невзгодам и загрубевшему с молодых лет вследствие простого воспитания. Может быть, они и правы, но я пишу то, что сам испытал на практике и видел над другими. И действительно, таскаясь по нескольку дней сряду в мокрое осеннее время, промокнув до костей и прозябну в так, что зубы мои щелкали, как в лихорадке, я поступал всегда так, и дурных последствий никогда никаких не было. Но лишь только по совету других я надевал на себя сухое белье, сухие чулки, грелся у огня, вытирал мокрые ноги водкой и проч., всегда получал насморк, кашель и лихорадочные припадки… Конечно, и то надо сказать, что натура натуре рознь! Но, по-моему, человек с худым здоровьем, слабый, нежный, или хлйбкий, как говорят сибиряки, — не охотник, в особенности у нас в Восточной Сибири!.. Тут необходимо хорошее здоровье.

Но я еще не кончил своих замечаний. Когда придется весною или осенью, в сухое время, переходить вброд небольшие речки и при этом промочить ноги, то советую после этого выпить рюмку водки и потом побегать, чтобы возбудить испарину, так чтобы ноги согрелись, после чего можно быть уверенным, что вредных последствий для здоровья не будет. Сапоги же и чулки сами собою высохнут на ногах. Но если после этого прямо сесть на коня и ехать долгое время с мокрыми, холодными ногами, то скорее можно получить простуду.

Если кому, не привычному к лесам, придется когда-нибудь охотиться с товарищами в тайге, то должно не только всегда подавать голос друг другу и не удаляться от своих знающих местность товарищей, но даже держать их всегда на виду, иначе легко можно заблудиться или, пожалуй, выстрелом задеть кого-нибудь из охотников, что и случалось нередко. Но, конечно, это пригодно только в тех случаях, когда охотятся за такой дичью, которая не боится крика, например за рябчиками, тетеревами, молодыми глухарями. Но коль скоро охота идет за козами или другими осторожными зверями, тогда уже до времени ни гу-гу. А если боишься заблудиться, лучше не отставай от опытных товарищей, будь осторожен и бери с собой охотничий компас. Впрочем, у нас в Забайкалье заблудиться трудно: частые горы, увалы, пригорки, пересекаемые узкими долинами, резко остаются в памяти; стоит взобраться повыше на сопку (отдельную гору), и увидишь все как на ладони, живо припомнишь местность. А если вы неопытны, но отправились в тайгу с настоящим сибирским промышленником, то вам тоже бояться нечего: хотя бы вы даже потеряли своего ментора, заблудились, остановитесь только на месте и дожидайтесь — он вас непременно отыщет. Бывалому охотнику и самый лес укажет страны света без помощи компаса, и, несмотря на пасмурную погоду, даже в самую темную морошную ночь надо иметь одну наблюдательность, а именно — стоит только присмотреться к лесу и заметить, в которую сторону направлены преимущественно большие и в большем количестве ветви — эта сторона и будет полдень, а противная — север. Кроме того, на юг древесная кора самая тонкая и гладкая, а на север — толстая; чтоб узнать это, нужно иметь при себе топор или охотничий нож — следовательно, штука не хитрая. Бывали примеры, что многие новички, заблудившись в тайге, не слыша своих товарищей, видя один лес да небо, окруженные безмолвной дикой тишиной, боясь встречи с дикими зверями, выбившись из сил, лазя без толку по крутым горам, едва пролезая сквозь чащу леса, голодные, приходили в какое-то исступление, лишались памяти, теряли остроту зрения и слуха до такой степени, что, подходя к быстрым горным речкам, не могли различить их течения; наконец, заслышав голоса искавших их товарищей, они принимали эти спасительные звуки, глухо раздававшиеся по лесу, за крики и рев хищных зверей, бежали, спотыкались и нередко без чувств падали на сырую, покрытую мхом землю!.. Когда товарищи заблудившихся с помощью собак отыскивают их, они долго смотрят на своих спасителей дикими глазами и долго не могут узнать их. Иногда от заблудившихся нельзя добиться ни одного понятного слова, а слышно только какое-то дикое, раздирающее душу мычание, тем более если несчастные провели несколько ночей в таком положении; я видал эти примеры своими глазами. Сибиряки говорят, что такой заблудившийся человек до того окружает, что становится хуже зверя, ибо этого последнего можно застрелить, а человека, пришедшего в такое состояние, изоблавить трудно.

При охоте за хищными зверями никогда не следует придавать себя куражу и смелости посредством горячих напитков, потому что от этого зрение теряет свою остроту и правильность, что в особенности важно при стрельбе из винтовок; в этом случае нужна уверенность в самом себе, в ружье, в счастливом окончании дела — отнюдь не должно унывать и падать духом, надо забыть все несчастные случаи и думать только о поражении зверя!..

Еще раз скажу, что некоторые мои советы непременно покажутся дикими, неблагоразумными и проч. высокому болотному охотнику, который, быть может, ни разу в жизни не ночевал в лесу, не слыхал, что такое тайга, не ночевал даже на открытом воздухе не только зимою, но даже и летом, не мочил своих ног, ходя по болотам и таская на себе огромные сапожищи на пробках и пузырях и тому подобное… Так как же такому охотнику не покажутся многие мои советы дикими? Но, я скажу, неопытность недоверчива! И, охотясь у нас в Сибири, тот же охотник, наверное, припомнил бы мои дикие советы и сказал бы спасибо. У нас во время охоты редко приходится не переночевать в лесу или на поле одну, две и более ночей. Места чрезвычайно обширны. Да сибиряк-промышленник и не любит ездить на промысел на один день; по его мнению, промышлять так промышлять, чтобы было чем душеньку потешить! «А что сделаешь обыдёнком-то? — говорит он, то есть в один день, — не успеешь и до места доехать». И в самом деле, тайгой езда весьма неспособная и то только верхом, едешь шагом тропинкой по горам и лесам, по топям и трущобам!

Говоря о технической части охоты вообще, можно было бы здесь же упомянуть и о различных снастях, употребляемых в Восточной Сибири при добывании различных зверей, но я о них скажу впоследствии, говоря о ловле этих зверей; тогда и описания их могут быть подробнее и любопытнее.

J. РАЗДЕЛЕНИЕ ДИЧИ

Хотя под словом «дичь» в строгом смысле этого слова понимают обыкновенно тех диких птиц и зверей, которые находятся на воле и употребляются в пищу человеком, но я допущу некоторое отступление и позволю себе назвать дичью и тех хищных зверей, которые употребляются в пищу, хотя и не все, здешними инородцами и составляют немаловажный предмет сибирской охоты.

Жалею, что я в настоящее время не могу познакомить читателя с царством пернатых Забайкальского края и с охотой по этой части. Свободного времени так мало, что я едва-едва окончил описание зверей и охоту на них. Если же мои записки найдут сочувствие в охотниках и не останутся без читателей, я постараюсь сообщить и вторую половину предмета охоты. Я старался в этих заметках как можно проще, яснее и подробнее, не надоедая пустою болтовнёю, в смысле охотничьем познакомить любопытного читателя с Забайкальским краем.

Вообще всех зверей, описываемых мною, я разделяю на два разряда, а именно: разряд I — хищные звери и разряд II — снедные звери. Вот порядок, которому я буду следовать при описании важности зверя в охотничьем мире.^{3}

Разряд I. Хищные звери

1) Медведь.

2) Волк.

3) Лисица.

4) Корсак.

5) Рысь.

6) Росомаха.

7) Барсук.

8) Куница.

9) Соболь.

10) Выдра.

11) Дикая кошка (степная и лесная).

12) Хорек (и солонгой).

13) Хорек-черногруд, или курна.

14) Горностай.

15) Ласка.

16) Бурундук.

17) Джумбура.

18) Летяга.

19) Тушканчик (по-сиб. алагда или карагана).

20) Енот.

21) Тигр, или бабр (по-сибирски).

Разряд II. Снедные звери

1) Сохатый (лось).

2) Изюбр.

3) Коза, или козуля.

4) Кабарга.

5) Зерен.

6) Олень (по-сиб. шагжой).

7) Кабан.

8) Чикичей и арголей.

9) Тарбаган (и опис. Забайкальск. степи)

10) Заяц (по-сибир. ушкан).

11) Белка и белковье.

12) Глухарь.

Примечание. Звери чикичей, арголей, тарбаган и белка потому помещены в разряд снедных зверей, что они не хищные, а в пищу употребляются здешними инородцами; тушканчик же потому помещен в разряд хищных, что в пищу не употребляется даже и здешними инородцами.

Часть вторая

Разряд I. ХИЩНЫЕ ЗВЕРИ

ВСТУПЛЕНИЕ

Прежде чем я начну описание зверей, их образа жизни, нравов, способа добывания их и проч., считаю необходимым познакомить читателей с самою местностию Забайкальского края. Невозможно не упомянуть о здешних горах, или, как говорят здесь, хребтах, о их направлении, общем характере и т. д. А говоря о горах Даурии, нельзя умолчать и о бесконечных, волнующихся степях и лугах Восточной Сибири. Но, познакомив читателя с горами и степями, следует уже замолвить словечко и о лесах, как необходимых спутниках Даурских гор. Как жаль, что я плохой ботаник и не в состоянии передать ничего порядочного о богатстве и разнообразии здешней флоры! А каких только цветов и каких трав вы не увидите в здешнем краю весною! Тут промелькнул полевой ландыш, далее белая даурская лилия, там фиалка дикая, тут опять что-то скраснело, — это полевой гиацинт, но он едва-едва пахнет; сорвите лилию — то же самое… Такова и вся даурская флора! Вы едете по этой пышной степи на лихой тройке даурских вяток, но вот пахнуло свежим воздухом, еще и еще… Вы обращаете на это внимание и видите вдали синеющиеся горы, с их вечно белыми, как снег, вершинами. Несмотря на прозрачность воздуха здешнего края, вы сначала смешиваете белеющие окраины гор с облаками, не можете уловить линию отдела гор от горизонта; вглядываетесь пристальнее, напрягаете зрение — от скорой езды и сильных лучей солнца у вас зарябило в глазах, навернулись невольные слезы… Между тем вы уже проскакали несколько верст, а все не можете угадать, что такое белеет впереди вас; терпение ваше истощается, вы наконец спрашиваете ямщика, указывая на даль: «Что это там белеет?» К вам оборачивается лицо тунгусского типа с узкими черными блестящими глазами, приплюснутым носом, широкими, выдающимися скулами и белыми, как слоновая кость, зубами, с черными волосами и черной косой на макушке — и отвечает: «Толмач угей». (Не понимаю). Вам досадно, что любопытство ваше не удовлетворено, вы, однако, стараетесь знаками растолковать ему, что вам хочется знать. Но тунгус вас давно понимает и наконец говорит: «Толмачу, толмачу» («Понимаю, понимаю») — и вместе с тем худым, ломаным языком произносит: «Это Чикондинский голец». (Надо заметить, что здешние инородцы при встрече с новым человеком всегда стараются заговорить по-своему и никогда по-русски, но они только притворяются, что не знают русского языка. И если вы все продолжаете разговор по-русски, всегда получаете ответ на том же языке. Это — черта хитрости и гордости сибиряка инородца. Чикондо — чуть ли не самая возвышенная точка отрогов Яблонового хребта.)

Восточная Сибирь так обширна, что, наверное, можно сказать — нет такого человека на свете, который бы мог похвастаться, что знает всякий уголок этой богатой страны. Я хорошо знаком только с южной и юго-западной частями Забайкалья, и все, что говорю в своих заметках, относится именно к этой ее половине; северная же часть самому мне мало известна, и то более по слухам.

Северная и северо-восточная части южной половины Забайкалья гораздо обильнее почти сплошными, непрерывными хребтами гор и обширнейшими непроходимыми, можно сказать, девственными, без начала и конца, лесами. Напротив, в южной, юго-восточной, юго-западной его частях являются необозримые, волнующиеся, как море, сливающиеся с синеющим горизонтом степи. Эта противоположность резко отразилась и в характере самой жизни, в нравах и обычаях как русских, так и инородных жителей. Но, надо заметить, по этому разделению северная часть Забайкалья несравненно громаднее южной. Степей в южной половине, относительно гористых мест, несравненно меньше. Степные пространства здесь как бы незаметно переходят в гористые. Около них хребры незначительны и постепенно переходят в настоящие горы; они по большей части голы, безлесны, только северные покатости гор едва-едва покрыты мелким кустарником, или по-сибирски ерником, который, сильно сгущаясь при приближении гор к северу, то есть к лесистой полосе, незаметно переходит сначала в мелкий, а потом и в настоящий лес. Степи преимущественно раскинулись по рекам Аргуни и Онбну. Удаляясь от них к северу, они уже теряют свое значение и не походят на степи; тут их окаймляют небольшие отроги гор, или отдельные, или связанные с настоящими большими хребтами, пересекающими вдоль все Забайкалье. Наконец, далее к северу степи до того уже изменяют свой характер, что переходят ни больше ни меньше как в широкие пади, где появляются речки, отдельные сопки и проч.

Одним бедно Забайкалье — водою. В нем мало таких рек, которые по справедливости можно назвать реками. Раз, две, три… много десять, да и обчелся. А то даже и речушками-то назвать нельзя: просто ручьи, ни больше ни меньше. Что такое наши горные речки? В них, особенно в сухое время года, искупаться негде; надо исходить несколько верст сряду, чтобы выбрать такое место, то есть омуточек, где было бы по поясь или по горло! А таких речек у нас многое множество. Часто случается на охоте — ходишь, ходишь, устанешь как собака, ищешь глазом воды — нет. А придешь куда-нибудь к пади, к логу, сядешь отдохнуть — слышишь, где-то журчит вода. Вот обрадуешься, спустишься в самый лог и тогда только увидишь между кочками и кустиками пробирающуюся струйку воды, — чистую как хрусталь и холодную как лед. Дорогая находка для усталого охотника! Зато посмотрите на наши горные речки после сильных, непрерывных дождей или весною в водополье. Часто в такое время года приди к ней да и любуйся, а перебраться на другую сторону и не думай. Бурлит, ревет, словно кипит; белые валы с неимоверною быстротою как бы гонятся друг за другом и со страшною силою ударяются о выдающиеся береговые скалы, сшибаются друг с другом и, разбиваясь вдребезги, обдают вас холодною, влажною пылью, мелкою, как роса. Белая пена словно в котле плавает и кружится на поверхности, цепляясь за выдающиеся из воды корни смытых деревьев и за камни по затишьям… Целые деревья, с корнями, с землей, с камнями, часто становятся жертвами рассвирепевшей речушки, быстро несутся по ее клокочущей, разъяренной поверхности и с оглушительным треском ломаются в извилинах о выдающиеся, нависшие скалы. Случается, что в сильно крутых горных речках большие камни, несмотря на свою тяжесть, уступают страшной силе воды и выбрасываются на берега…

Нередко сибирские промышленники дня по три и по четыре сидят в лесу за речками и не могут попасть домой, а ждут, когда они сбудут и образуются броды. А много бывало примеров, что нетерпеливые и неопытные люди платились жизнию за свою отвагу и сердитые речки после с яростию выбрасывали их обезображенные трупы на свои пустынные берега. Взгляните на карту Забайкалья — кроме гор, ничего не увидите. Даже озер нет, а если где и есть, то их скорее можно назвать лужами, нежели озерами. Одно только чудовищное озеро, и то на границе Забайкалья, — это Байкал; он расположился между страшными хребтами гор, заслонил собою удобный путь и гордо красуется своими дикими и величавыми берегами. Вода так чиста и прозрачна, что на глубине нескольких сажен видны мелкие камешки и даже дресва. Бурлив и щумен этот красавец Востока!.. Но Байкал хорош только сам по себе, и от него нет прока обширному Забайкалью. Воды все-таки мало, и этот недостаток, страшная обида природы, весьма ощутителен при первом знакомстве с здешним краем… Вот вам слабый очерк нашего Забайкалья!.. Теперь я считаю еще необходимым, прежде чем приступлю к описанию зверей, познакомить читателя с некоторыми главными сибирскими названиями различных местностей, имеющих отношение к охоте и потому нередко встречающихся в моих заметках.

1) Главным хребтом у нас называют обыкновенно Яблоновый хребет.

2) Просто же хребтами — отроги главного хребта, а также и сплошные гряды гор, тянущиеся на большое пространство.

3) Гольцами называют отдельные высокие горы, имеющие связь с хребтами, или же высокий сплошной хребет, на вершине которого лежит постоянный снег. Вершины их обыкновенно бывают голые, поросшие мхом, стелющимся кедровником и другими скудными растениями. Огромные валуны различных горных пород и сплошные утесы — обыкновенные спутники здешних гольцов.

4) Отдельные горы называют сопками, то есть не имеющими связи с хребтами.

5) Вообще долины или ущелья между горами — падями или логами. В горных долинах или падях протекают обыкновенно небольшие бурные речки; о тех местах, где долины слишком суживаются, а горы круто подходят к берегам и составляют скалы, говорят, что речка течет в щеках.

6) Верховья долины или речки постоянно называют вершинами речки или пади.

7) Так как все эти отклоны гор и хребтов, падающие на север, северо-запад и северо-восток, всегда бывают поросшие лесом или даже ерником (исключения редки), то здесь за ними вообще усвоилось название сиверов, а южные покатости гор и хребтов, всегда безлесные и по большей части покрытые одной травой, называют солнопёками, или увалами.

8) Вообще покатости гор называют также гривами.

9) Отлогие предгория, не поросшие лесом, — еланями, а лесные — марями.

10) Предгория же — подолами, или подошвами гор.

11) Лес, состоящий преимущественно из сосны, называют сосняком; из лиственницы — листвяком; из пихты — пыхтовником; из кедра — кедровником и так далее.

12) Отдельный лес на падях, который российскими охотниками зовется островом, хотя и носит здесь это же название, но редко, а больше его зовут колком.

13) Дворами или дворцами у нас называют небольшие ложбины на солнопеках, поросшие каким бы то ни было лесочком.

14) Минеральные и соляные ключи так и называют — ключами, а пресные — родниками, поточинами; чисто же соляные ключи — солонцами, или солончаками: вот эти-то последние и любят пить почти все звери, на них-то и происходит главная охота.

15) Небольшие отдельные или имеющие связь с хребтом горы называют злобками или увальчиками.

16) Небольшие отроги хребтов или отдельных сопок, тянувшиеся в виде мысов по марям, еланям или падям, голые или покрытые лесом, по большей части с россыпями, утесами и гребнями или составляющие ряд непрерывных сопочек или злобков, называют стрелками, а стрелки, выдающиеся на большом пространстве, но пологие, не крутые и не высокие — мысами или измысками.

17) Выдающиеся скалы на гривах, еланях, даже марях и на хребах или отдельных сопках, состоящие из различных горных пород, иногда совершенно нависшие над падями, а чаще всего над берегами горных речек, здесь вообще зовут утесами, или скармаками.

18) Но скалы или утесы на гривах, не выдающиеся на поверхность в виде отдельных скал, а развалившиеся от всесокрушающего времени по скату грив в виде отдельных кусков, валунов, плит и проч., иногда спускающиеся в таком виде (как каменка русских черных бань) до самого подола горы, называются россыпями.

19) Скалы же или утесы, тянущиеся вдоль по вершинам хребтов или отдельных сопок, — гребнями.

20) Скалы или утесы, резко выдающиеся на поверхности отдельными группами в виде башен или столбов, зовут столбами, а последние с россыпью — столбовою россыпью.

21) Те места, где падь или речка расшиблась надвое и более под острыми углами, называют россошинами, а самые отделившиеся надушки или речки — отпадками.

22) Горные ключи, родники, поточины, имеющие течение круглый год, зимою вытекая из гор и падей небольшими ручейками или сочась в нескольких местах небольшими струйками воды, не могут совладать с сибирскими морозами: тихо выходящая вода скоро замерзает на воздухе и от постоянного притока воды, скатывающейся по льду и снова мерзнущей, образуется в продолжение зимы на ключе целая гора льду, которая здесь и называется накипень. А самое вытекание воды, тотчас замерзающей на воздухе, называют особым глаголом кипит; так, говорят: «речка кипит»; «о, сколько тут на ключе накипело…» и тому под.

Это только, так сказать, главные сибирские выражения, относящиеся к местности, но менее значительных или побочных, в особенности встречающихся в разговоре сибиряков, еще найдется многое множество. Сразу их все невозможно припомнить, а в рассказе по мере надобности я нарочно буду употреблять их и вместе с тем делать пояснения.

Лес и горы — это стихия, без которой не могут существовать почти все звери, наполняющие Восточную Сибирь. Исключения чрезвычайно редки. Да и где будет держаться осторожный, дикий зверь, как не в лесу? Где представится ему больше шансов укрыться от солнечных лучей, овода, бури и самого страшного врага — человека? Где он может найти больше разнообразия в пище? Да и действительно, леса в Восточной Сибири относительно зверопромышленности играют первую роль. Местами они так велики и обширны, что решительно нельзя определить в настоящее время пространства, занимаемые ими, не только положительно, но даже и приблизительно. Разве только деятельное потомство наше неусыпными трудами своими, при значительном населении Сибири, в состоянии будет показать, хотя приблизительно, их громадность. Не похвалю только, что здесь на лес не обращают решительно никакого внимания. Правильных лесосек и лесных делянок или участков здесь не знают. Словом, присмотру и наблюдения за лесом нет никакого!.. Расти себе, как бог велел!.. И сколько гибнет леса от различных не устраняемых вовсе причин, а нередко и от пустой прихоти человека! Например, одни лесные пожары сколько истребляют леса! Их, надо заметить, никто не тушит, горят сколько им вздумается; иногда горят по нескольку лет сряду, так что и сильные дожди не в состоянии потушить пожара. Горит лес, мох, тундра, или по-сибирски трунда, на глубине нескольких аршин, так что впоследствии и глубокие канавы не в состоянии прекратить распространения пожарища! Впрочем, последняя мера принимается уже тогда только, когда пожирающее пламя грозит видимым ущербом жителям, вполне надеющимся на авось. Огонь добрался до покосов, сжег скирды сена, дровяные запасы и тогда только заставил опомниться ленивого сибиряка!..

Для того чтобы добыть несколько кедровых шишек с орехами, сибиряк нередко рубит целое дерево! Конечно, в настоящее время у нас лесу избыток, исключая южной части Забайкалья. Но неужели же Восточная Сибирь останется на веки при таком скудном заселении и такой ничтожной промышленности?

Тайга — это лес и горы без начала и конца! Страшные, непроходимые леса скрывают ее внутренность, а топкие болотистые кочковатые пади заграждают путь любопытному путешественнику. О дорогах и мостах тут и помину нет. Привычные сибирские промышленники путешествуют по безграничному лесному царству — по едва заметным промышленным тропам, которые с искони пробиты прадедами нынешних стариков промышленников, а быть может, и чудью, которая, как известно исторически и по преданиям народа, прежде заселяли Сибирь… Тропы эти иногда лепятся на отвесные крутизны гор, пересекают хребты и лога, вьются по крутым сопкам около утесов и нередко висят, в полном смысле этого слова, над страшными безднами, так что голова закружится у неопытного, не бывалого в тайге охотника и невольная дрожь пробежит по всему телу. А поглядите на старого сибирского промышленника, как он ездит по таким местам, не обращая никакого внимания на угрожающую опасность, и нередко напевает или насвистывает любимую свою песню, даже дремлет, покачиваясь на своем верном коурке. Проезжая тайгой, вы нередко видите целые покатости гор, особенно солнопеки, даже пади, увитые как бы лентами по всевозможным направлениям, словно желтыми или серыми шнурками. Издали вы, наверное, не отличите, что это такое, но подъезжая ближе, разузнаете, что это звериные тропы, которые пробили козы, изюбры, кабаны, сохатые и проч., переходя из одного места в другое или спускаясь на водопой к горным речкам, ключам, родникам, озерам. Кто не слыхал о сибирских тайгах, о их непроходимости по сплошной чаще леса, тундристой почве, загроможденной огромными камнями и валежником, хитро перемешавшимися со стелющимися растениями! В этих-то неприступных местах, трущобах и скрывается большая часть сибирских зверей, тут-то и охота сибиряка-промышленника! Здесь вся его поэзия, вся его жизнь!.. Кто слыхал или читал о первобытных лесах Америки, тот только в состоянии понять всю дикость и вместе с тем величие глухой сибирской тайги.

Кедр, сосна, лиственница и, пожалуй, береза — вот представители здешних лесов; пихта, осина, рябина, ольха, яблоня и другие деревья составляют второстепенность. Вечно зеленеющие кедры и сосна — красы лесов в нашем крае, но хороша и лиственница весною. Как приятна для глаз ее зелень, как хорош ее особенный запах! Как прочна и крепка лиственница в домовом строении! Сколько миллионов белки прокармливается зимою лиственничною шишкою! Сосны у нас растут по большей части на отклонах и самых вершинах гор, на местах песчаных и каменистых. Нередко они довершают дикую красоту забайкальских утесов!.. Кроме того, сосны любят по большей части места солнопечные, тогда как кедры составляют красоту преимущественно северных покатостей гор — сиверов.

Лиственница растет везде: в солнопеках, сиверах, на марях и на падях — словом, где вздумается. Березняк черный и белый растет преимущественно на глинистой почве и потому бывает тоже везде, но черноберезник растет только по солнопекам, около утесов и россыпей и почти никогда на падях. Пихта растет по большей части, как и кедр, по сиверам и около речек. Странно, что в Восточной Сибири (южной половине Забайкалья) я нигде не видал ни дуба, ни клена, тогда как на китайской границе довольно того и другого. Точно так же в южной части Забайкалья вовсе нет ели, так известной в средней и северной полосах России. Тальник, черемушник, также ольховник, даже яблонь и проч. растут обыкновенно по берегам горных речек, иногда с вершины и до самого устья, как бы провожают ее, так что нередко ветви деревьев одного берега хватают на другой, сплетаются между собою и образуют нечто вроде свода. Ильмовник растет тоже около больших речек и по островам; он по своей прочности, крепости и легкости в поделках заменяет здесь дуб и клен; в особенности молодой ильмовник нисколько не уступит дубу.

Плоды наших лесов довольно скудны, это — ягоды и грибы. Последних не так много в сравнении с первыми. Конечно, первое место между плодами, смотря с охотничьей точки зрения, должны занимать кедровые орехи, которых многое множество истребляется здешними жителями, но еще больше белками, медведями и особыми птицами, так называемыми кедровками (род желны)^{4}. Кедровки осенью, когда поспеют орехи, появляются в кедровниках в огромном числе. Странное дело, а здесь на месте, в городах и других торговых местах, орехи продаются почти по той же цене, как и в Петербурге, и нередко фунт их стоит до 15 коп. сереб., особенно в тот год, когда их мало родится.

Из ягод замечательны: 1) малина, которую так любят медведи; 2) голубица; 3) клюква; 4) брусника; 5) костяника — небольшая продолговатая красного цвета ягода, довольно кисловатого, но приятного вкуса, растет на небольших прутиках низко от земли, ее очень любят тетери; 6) земляника; 7) моховка — особого рода смородина, растет преимущественно на мху в колках, из нее сибиряки приготовляют наливки, равно как и из 8)рябины; 9) облепиха, небольшая желтовато-красная ягода, запах ее чрезвычайно сходен с запахом ананаса, она растет на небольших деревцах, из облепихи приготовляют также наливки; 10) черемуха; 11) дикие яблоки, которые скорее можно назвать ягодами по величине и вкусу; они хороши моченые; 12) чернослив — так называют сибиряки дикий персик довольно большой величины; плод его, когда созреет, красный и по виду похож на садовый, но твердый и имеет сильно вяжущий вкус, почему его в пищу не употребляют; из персикового корня здесь делают трубки; 13) княженика; 14) морошка; 15) смородина, растет на небольших кустиках в мокрых местах около речек и в колках, ее здесь два рода, черная и красная; 16) жимолостка, очень походит на голубицу, такая же цветом, но продолговатая и растет на высоких кустах около ключей и речек; жимолостка поспевает рано, так что к Петрову дню ее обыкновенно уже множество; 17) шипишка — довольно крупная ягода, продолговатая, красного цвета, с большой косточкой внутри, вкус довольно приятный, сладкий, но мучнистый. Кроме того, есть еще много ягод, которые не употребляются в пищу человеком и вообще называются волчьими ягодами.

Из грибов, употребляемых в пищу, укажем: 1) груздь — обыкновенный; 2) рыжик; 3) боровик, или белый гриб; 4) подосиновик; 5) масленик; 6) опенки — продолговатые грибы белого цвета; 7) моховик, или лиственичный груздь; 8) абабки, 9) березовки, или горянки, и 10) сухие грузди, растут по большей части в березниках, многие их едят сырыми — это российские сыроежки. Кроме того, есть много грибов различных названий, которые в пищу не употребляются; эти последние также носят общее название собачьих грибов.

Вот на этих-то грибках и ягодках бывают нередко забавные, а иногда и несчастные случаи при встрече с хозяевами здешних лесов, как говорят сибиряки, то есть медведями! Справедливо народ называет Сибирь золотым дном; и действительно, в нашем крае найдется редкий лог или падь, в которых бы не было хотя знаков золота, а в окружающих горах каких-нибудь руд. Относительно этой промышленности Восточная Сибирь еще находится, можно смело сказать, в младенческом состоянии!.. Много надо трудов и времени, чтобы определить, хотя приблизительно, минеральное богатство этого края!.. Каких только драгоценных камней не находили (кроме алмаза) в Забайкалье! Каких только металлов в нем не добывали! Что в состоянии сделать относительно горной промышленности бедный всем решительно Нерчинский горный округ!.. Это почти то же, что капля в море! Ходя за охотой по тайгам и трущобам, по долам и горам богатой Даурии, я частенько находил различные руды, по большей части серебряные, медные и железные, просто с поверхности, то есть в естественных обнажениях. Спрашивается, чего же можно ожидать во внутренности земной коры, если повести правильные разработки?.. А сколько я знал таких промышленников, — из простолюдинов, которым известны несметные горные богатства минерального царства, но которые скрывают свои сокровища в тайне и не объявляют начальству, видя мало пользы и толку в открытии других, а собственно, потому, чтобы в тех местах не открылись рудники, прииски, заводы, которые, конечно, лишили бы их богатого звериного промысла, пахотных и сенокосных земель!.. Боюсь об этом и распространяться, а то, пожалуй, увлечешься и заберешься слишком далеко. Да и цель моих заметок вовсе не та. Виноват, сто раз виноват, я уже и без того увлекся, рассказывая про сибирские богатства; давно уже пора приняться за описание живого сибирского богатства — звериного промысла.

1. МЕДВЕДЬ

Я начинаю описание зверей с медведя, потому что он в наших краях между хищными зверями, бесспорно, должен занять первое место как по своей огромной силе, неустрашимости, так и по трудности охоты на него. Медведя боятся все животные, кроме сохатого и кабана, которые, несмотря на это, все-таки делаются жертвою медведя, хотя и в редких случаях. Да и много ли таких охотников, которые бивали медведей? Конечно, немного в сравнении с общим числом людей, имеющих претензию на звание охотника! Не потому, что медведей стало мало или их трудно найти, нет! Тут первую роль играет страх… Я знал много охотников, превосходных стрелков, которые не любили лесной охоты даже и на рябчиков, а, собственно, потому, что боялись встречи с медведем… Конечно, едва ли кто в том сознается! Сибиряк же промышленник постоянно в лесу, он мало думает о медведе! Напротив, он еще ищет случая с ним встретиться. Но, по пословице «семья не без урода», есть много и сибирских промышленников, которые идут в лес промышлять из-за нужды и, страшно боясь встречи с медведями, надеются в этом случае опять на «авось бог пронесет».

В лесах Восточной Сибири две породы медведей: муравейник — малого роста и стервятники — большие. Это разделение в строгом смысле нельзя назвать точным, потому что обе породы — страшные любители муравейников, точно так же, как обе породы не упустят удобного случая полакомиться мясом издохших или убитых животных, а в особенности свежинкой. Главное отличие между ними — это рост и величина зверя. Сибирские охотники только этим отличают медведей и весьма редко, и то только некоторые, употребляют слова «муравейник» или «стервятник», большинство их не знает.

Какими именами только не величают медведя в Забайкалье! Некоторые из русских в разговоре называют его хозяином, другие — таптыгиным, третьи — косолапым мишкой или косматым чертом; другие же, в увлечении своих рассказов, называют его черной немочью… — и все эти прозвища так уже усвоились, что никогда не нужны пояснения. Кроме того, сибиряки по большей части медведя зовут просто черным зверем или зверем. По-тунгусски медведь называется кара-гурдсу, что означает тоже черный зверь; должно полагать, что сибиряки усвоили это название от тунгусов, как и многие другие слова. Орочоны^[13] называют его чепчёкун, а некоторые — челдоном. (Странно, что орочоны прозвали так медведя потому, что челдонами в Сибири называют вообще всех ссыльно-каторжных). Склад медвежий известен всем, так что толстого, неповоротливого человека как раз назовут таптыгиным или косолапым мишкой. Надо заметить, что в Сибири медведи достигают страшной величины. Мне случилось видеть на одной станции Красноярской губернии шкуру только что убитого медведя длиною от носа до хвоста с лишком 20 четвертей, а в 18 и 19 четвертей в Забайкалье не редкость. Шкуры здешних медведей гораздо выше доброкачественностию, нежели медведей, убиваемых в Европейской России. Здесь шерсть на них гораздо пушистее, мягче, длиннее, и такого буро-рыжего цвета, какой мне случалось видеть в России, тут не увидишь. У меньшей породы шерсть бывает иногда почти совершенно черная, с серебристой проседью на хребте; у большой же породы шерсть бывает всегда бурее. Попадаются изредка медведи с белой манишкой на груди; по замечанию промышленников, они самые злые и самые опасные. Говорят, что они происходят от помеси князьков (смот. ниже) с простыми медведями.

Запах от медведя так силен, что собаки за несколько десятков сажен слышат его, а на боязливой лошади трудно переехать через свежий медвежий след. Век медведя определить не берусь: надо полагать, что он может жить довольно долго. Г. Брем говорит, что в неволе медведи жили до 50 лет и что самка, имея 31 год от роду, приносила еще молодых. В 1855 г. около Шилкинского завода в Нерчинском горном округе добыли медведя до того старого, что он уже не мог сопротивляться. Его убили, как теленка. Зубы у него были совершенно истерты, когти обношены, сала нисколько не было. Медведь этот даже не в состоянии был сделать себе берлогу и лег между двумя плитами в утесе, где его и убили, осенью, еще по черностопу. Шкура его была чрезвычайно плоха, шерсть рыжеватого цвета, непушистая, жесткая и висела прядями, мездра тонкая, некрепкая.

Всем известно, что медведи на зиму ложатся в берлоги и чутко спят до самого теплого времени. В народе есть поверье, будто медведь сосет свою лапу^[14] и тем пропитывается зимою; я лично не верю этому, потому что имею много фактов, отвергающих это обстоятельство: мне ни разу не случалось слышать от здешних промышленников, чтобы они добывали из берлоги медведей с мокрыми, обсосанными лапами; напротив, лапы всегда сухи, ровной толщины, с пылью и даже грязью в когтях, оставшейся от ходьбы еще до снега. Желал бы я знать, как об этом обстоятельстве трактуют гг. ученые натуралисты? Большинство сибирских промышленников этому не верят. Зимний сон медведя не похож на ту спячку, которой подвергаются у нас другие животные: ежи, лягушки, летучие мыши, сурки. Медведь не бывает в оцепенении, нет, он в берлоге только, если можно так выразиться, полуспит, полудремлет, и если не видит^[15], то слышит; доказательством этому служит то обстоятельство, что медведи среди самой жестокой зимы слышат приближение охотников и нередко выскакивают из своих вертепов ранее, чем охотники успеют приготовиться к нападению. Что медведи дышат в берлогах — нет никакого сомнения, потому что в сильные холода около их берлог на окружающих кустиках и деревцах рано по утрам бывает так называемый здесь куржак, т. е. иней, который и садится на ветки от мерзнущих испарений, отделяющихся вследствие жизни зверя. Медведь в берлоге питается особым процессом — на счет собственного жира, запасенного с осени в большом количестве. Худые, незаевшиеся медведи в берлоги не ложатся, а бродят по лесу и делаются шатунами (смотри ниже).

Медведь берлогу свою устраивает различным образом: делает ее под искарью, т. е. у корня упавшего дерева, или выкапывает ее в виде большой ямы под огромными валунами, плитами и т. п.; или же просто делает ее с поверхности земли и закрывает сверху хворостом, прутьями и мхом; наконец, некоторые медведи ложатся в утесах, т. е. в их щелях, гротах и пещерах^[16]. Во всякой берлоге, где бы она ни была сделана, медведь из мха (шайкта по-сибирски) делает себе постель и изголовье и ложится большею частию рылом к отверстию, или, как говорят, к лазу. Берлоги обыкновенно делаются в местах самых отбойных, по-сибирски — крепких, всегда в логах, в сиверах, за ветром, в страшной чаще леса и весьма редко на открытых, видных местах. Сибиряки замечают, что тот медведь, который делает свою берлогу на открытых местах, например в увале, в солнопеке и прочь, гораздо опаснее того, который ложится в глухих таежных местах. Поэтому при охоте на такого медведя и принимают более предосторожностей. Почему это так, они и сами объяснить не умеют, а толкуют розно. Мне же самому на деле поверить этого не довелось. Но вот случай, который объясняет совершенно противное. Два мальчика деревни Б-й Нерч. горн. округа ехали осенью в 185… году прямой лесной дорогой из соседней деревни домой. Увидев на земле белку, они соскочили с лошадей и бросились ее ловить. Белки не поймали, а от лошадей убежали далеко. Возвращаясь, один из них заметил на солнопеке, в увале, какую-то черную дыру, как он объяснял впоследствии; его подстрекнуло любопытство; он бросил своего малолетнего товарища, взобрался на увал, подошел к черному отверстию, прилег на пол и стал в него глядеть. Но, увидав в нем два больших светящихся глаза, испугался, тихонько отполз от находки и, неоднократно оглядываясь, добежал до лошадей, где уже дожидался его товарищ. Приехав домой, он тотчас объяснил об этом обстоятельстве своему отцу, который, смекнув в чем дело, собрал товарищей-промышленников и отправился по указанию своего сына — будущего неустрашимого охотника — на то место, где мальчик видел черную дыру. Нашел ее. Оказалось, берлога; в ней лежал огромнейший медведь, которого и убили в присутствии мальчика. Так как это было еще осенью, когда медведь не облежался, то нельзя не удивляться простоте зверя, который видел сквозь лаз молодого наблюдателя и по уходе его не оставил своего жилища. Случай этот выходит из рамок обыкновенной предосторожности и предусмотрительности медведя.

Медведи ложатся в берлоги с осени, около воздвиженья. Если осень холодная и снежная — раньше. Буде снег застал медведя, еще не легшего в берлогу, то зверь этот прибегает к хитрости: прячет свои следы и, прежде чем доберется до берлоги, которую они приготовляют гораздо раньше, всегда еще по черностопу, делает петли, как заяц, проходит несколько раз по одному месту, скачет в стороны, иногда через огромные куты и валежины, и потом уже подходит к берлоге. Сначала, покуда еще тепло, они ложатся на самую берлогу или около нее, а потом, когда станет похолоднее, залезают уже в нее и ложатся головой к самому отверстию, которое и не затыкается, пока не установится зима. Вот почему добывать их в это время, когда они лежат еще не крепко, с открытым челом (лазом), очень опасно: медведи всегда почти раньше выскакивают из берлоги, нежели к ним подойдут охотники. И тогда в густой чаще леса, где едва только можно пролезть, с медведем возня плохая. Тут успех — более дело случая, и ни опытность, ни проворство, ни уменье владеть оружием не помогают. Когда же установится зима, начнутся сильные морозы, медведь затыкает лаз в берлогу изнутри мхом наглухо и, закупорившись таким образом, лежит до тепла, если ему никто не помешает. Часто случается, что собака, нечаянно наткнувшись на берлогу и полаяв над ней, выгоняет медведя из зимней квартиры в другое место. Нередко случается в Забайкалье, что в одной берлоге лежат три и четыре медведя, то есть либо самка с двумя медвежатами и пестуном, либо без пестуна со своими детьми, которые в это время уже довольно велики. Медведь же — самец, кобель или бык по-сибирски — ложится всегда один. Если лежит матка с детьми и пестуном, то у всякого свое логово, своя постель из мху, травы, тонких прутиков и т. п. Обыкновенно матка ложится первая к отверстию берлоги, а дети и пестун за ней. Выходят медведи из берлоги около благовещенья, немного раньше или позже, смотря по тому, холодно или тепло. Медведица приносит молодых всегда еще в берлоге, обыкновенно в марте и весьма редко в начале апреля. Молодые медвежата всегда имеют узкий белый ошейник, который с первым линянием зверя незаметно расходится по шерсти, теряя свою белизну все более и более и, наконец, с возрастом зверя совершенно исчезает. В весьма редких случаях белые пятна остаются преимущественно на шее и у обматеревших животных. За один помет она обыкновенно носит одного или двух, редко трех и очень, очень редко четырех медвежат, которые родятся слепыми и через несколько недель^[17] проглядывают, и притом чрезвычайно маленькими, не больше двухнедельных щенков, потому что замок у медведицы небольшой в сравнении с величиной зверя и который, как говорят промышленники, не расходится (?) во время родин. Хотя некоторые зверовщики и уверяют, что медведицы иногда приносят по 5 молодых, но я этому не верю^{5}. Не основано ли это предположение на том, что промышленникам доводилось видеть медведицу с пятью медвежатами, из которых некоторые могли присоединиться от случайно погибшей своей матери к чужой? Не ходили ли две медведицы с детьми вместе, из которых одна была замечена, а другая нет? Делаю все эти предположения потому, что ни один промышленник не уверял меня, что ему случалось добывать медведицу еще в берлоге со столькими медвежатами, хотя и бывали примеры в Забайкалье, что перед весной убивали медведицу из берлоги сама-шестую, то есть с пестуном и двумя лонскими детьми (прошлогодними) и с двумя новорожденными^{6}, которых, конечно, тотчас можно было отличить по их величине.

Редко случается, чтобы медведица приносила молодых, выйдя из берлоги; это бывает только в таком случае, когда март простоит слишком тепел и медведи выйдут из берлог ранее срока или когда перед весной каким-нибудь образом выгонят медведицу из зимнего жилища и она уже больше не ложится. В таком случае мать перед разрешением делает спокойное мягкое логово, гайно по-сибирски, в самых крепких местах глухой тайги; принеся молодых, она почти никуда не отходит от гнезда до тех пор, пока дети не проглянут и не окрепнут.

Сначала мать кормит медвежат молоком из грудей, которых у нее две около передних лап. Если медведица разрешилась в берлоге, то она не выходит оттуда, пока не проглянут дети, а после этого выводит их уже в особо приготовленное гнездо. Вот почему медведи-самцы всегда выходят из берлог раньше, нежели самки. Во всяком случае, мать довольно долго не водит с собой медвежат, а держит их в гнезде, но когда они подрастут и окрепнут, тогда уже она начинает их водить с собой всюду, так что медведицу с детьми обыкновенно видят только с мая месяца. Медведица вообще ростом менее и легче, а нравом смирнее самца, но с детьми бросается на все решительно, не знает страха и не дорожит жизнью. При малейшей опасности дети обыкновенно залезают на деревья, а нередко с ними и пестун; медведица же грудью идет на все, что только произвело испуг. Редко случается, что медвежата пойдут наутек и медведица бросится за ними же, не обращая внимания на встречу.

Пестуны — это прошлогодние дети. Большею частию пестун бывает один, и то преимущественно маточка; самец оставляется в пестунах только в таком случае, если медведица принесла двух самцов. Обязанность пестунов — ухаживать за молодыми медвежатами, как нянька за детьми. Мне говорил достоверный охотник, тунгус, что ему однажды случилось видеть, как пестун перетаскивал через реку Кашколик медвежат (что около Б-го казачьего караула, на китайской границе), которых было три; одного перенес он, другого сама медведица, а за третьим пестун не пошел, за что получил несколько ударов от матери. Редко можно встретить с медведицею старого пестуна, то есть детеныша ее по третьему году, или, как говорят здесь, третьяка, что и бывает только в том случае, если медведица осталась яловою и не принесла молодых. Большею же частию медведица третьяков отгоняет прочь, как только родятся медвежата, и остается только с детьми прошлогодними — лончаками, и то больше с одним, а других тоже отгоняет вместе с первыми. Вот эти-то лончаки, оставшиеся при матери, и есть настоящие пестуны.

К осени молодые медвежата достигают значительной величины, бывают с большую дворовую собаку, так что могут защищаться сами. Надо заметить, что медвежата при опасной встрече, обыкновенно забравшись на одно дерево, располагаются на ветвях его большею частью с одной стороны. Если их придется стрелять, сначала нужно бить нижнего, иначе верхний упадет и сшибет, пожалуй, нижнего, который может убежать и спрятаться. «Зверь так зверь и есть», — говорят промышленники, и действительно, если случится везти медвежонка верхом, то нужно сначала увязать ему лапы, иначе он все будет стараться доставать коня, хотя одной лапкой, одним коготком… тогда уже и самый лучший промышленый конь, наверное, начнет сбивать седока. По большей части медведица ходит впереди, сзади ее дети, а потом уже пестун, как паж за знатной дамой.

Если медвежонок попадает как-нибудь в пасть или яму, приготовленную для других зверей, то мать тотчас не вытаскивает его, а обыкновенно ложится вблизи и дожидается хозяина ловушки, не уходя иногда по нескольку дней сряду. Но бывают случаи, что медведица из неглубокой ямы достает медвежонка, за что после жестоко наказывает; из пасти же достать его не может: у нее не хватает смысла приподнять опадную колоду, и поэтому она, выцарапывая медвежонка когтями, только увеличивает его страдания и способствует к прекращению жизни; заметив смерть детища, она закладывает его вместе с пастью хворостом, прутьями, мхом и проч. Вот почему осматривать ловушки летом в лесных местах, где водятся медведи, необходимо с ружьем, иначе можно поплатиться жизнию, тем более потому, что медведица выскакивает из засады врасплох. Таких случаев много бывало и на моей памяти!.. Здешние промышленники ездят осматривать ловушки без винтовки, с одним топором или ножом, и несчастные примеры все-таки не заставляют быть поосторожнее ленивого сибиряка!..

Течка, или выражаясь по-сибирски, гоньба медведей, бывает в самые летние жары, именно около Петрова дня^[18]. Обыкновенно за самкой ухаживает один самец, и беда, если явится другой поклонник: страшная, остервенелая драка между ними продолжается до тех пор, пока один не останется победителем. Во время побоища нередко шерсть летит клочьями, кровь льется, страшный рев оглашает окрестности, а бывают случаи, что слабейший платится и жизнию, а самка остается в обладании у сильнейшего; если же самцы равносильны, то в таком случае у того, которого предпочтет самка. Сколько шуму и реву при медвежьей течке! Сколько они выползают мест и сомнут травы с цветами и кустами! Гоньба их обыкновенно происходит в местах глухих и скрытых, по большей части около лесных ключей и горных речек, в прохладе. Дети тут не присутствуют, а ходят с пестуном, иначе они будут растерзаны медведем. Самцы во время течки, отыскивая маток, ужасно сердятся, особенно если их поиски не скоро приводят к желаемой цели. В это время они часто становятся на дыбы, ревут, дерут землю, а передними лапами, вытягивая их во всю мочь, царапают когтями деревья до такой степени, что кора вся отваливается и висит лентами на мезге. Всякий самец старается как можно выше по дереву хватить когтями, как бы оставляя этим противнику меру своего роста и свирепой могучести. Такие следы медвежьей острастки промышленники зовут заскребами, залапливаниями. Действительно, такие знаки не бывалому охотнику невольно бросаются в глаза и внушительно заявляют о возможности встретиться с такими гигантами, что мороз пробегает по коже, ибо эти заскребы бывают на большой высоте. Многие здешние промышленники утверждают, что медведица гонится не каждый год, а будто бы через год, почему они таких медведиц и зовут яловыми. Не знаю, насколько это справедливо, передаю, что слышал. Во время гоньбы медведь чрезвычайно зол и походит на бешеного: глаза тусклые, он худо видит, бегает высунувши язык, ничего не ест, и изо рта клубом валит пена… Однажды в таком виде разъяренный медведь в Петров пост набежал на табор рабочих, которые около Шилкинского завода, в Нерчинск, горн, окр., жгли уголь; завидя его, рабочие разбежались, а медведь, слыша крики и шум, забежал на самый кученок^[19] и обжег себе лапы и бок. Тогда один бойкий рабочий, страстный промышленник, Дмитрий Кудрявцев, схватил из балагана^[20] винтовку и успел выстрелить по медведю, который с пули бросился под гору, набежал на другую артель углежогов и издох в страшных конвульсиях перед самым их табором. При самом процессе совокупления, как говорят, самка ложится на спину… Это я слышал от зверовщиков, которые подтверждают свои рассказы тем, что медведи, валяясь по земле, приминают траву, прутики, целые кусты на большом пространстве. Словом, делают такую утолоку, как говорят сибиряки, что, не видавши, трудно поверить. На таких утолоках всегда бывает видно два лежбища, друг возле друга расположенных, около которых бывает множество медвежьего кала и пены, которая валится изо рта самца во время самой течки. Случается также, что тут бывает и кровь, если медведица холодна к ласкам своего мохнатого супруга. Мне самому случалось неоднократно видеть такие утолоки с лежбищами^[21].

Медведице не только иногда жестоко достается от когтей и зубов самца, но случается, что она и платится жизнью. Раз в тайге мне случилось видеть загрызенную медведицу — груди и петля у нее были выедены. Немного отъехав, мы встретили медведя, который тихонько шел впереди нас лесной тропинкой, оборванный, ощипанный; кровь текла с него ручьями; по-видимому, он на нас не обращал никакого внимания, но когда мы подъехали близко, он поспешно убежал в чащу леса. На другой день, когда я ехал обратно, тою же тропою, медведицы на том месте уже не было… И на тропе, кроме наших старых следов и свежих медвежьих, мы ничего не заметили. Надо полагать, что самец во время ночи утащил труп своей любовницы.

Вообще, медведи тотчас после выхода из берлоги отыскивают так называемый здесь медвежий корень; это есть не что иное, как луковица, которая растет обыкновенно под камнями, плитами и на увалах. Вкус этой луковицы сладковатый, сначала приятный, но потом противный: человек ее находит большею частию в объедках от медведя. Ее здесь употребляют с пользою от многих болезней. Покушав ее, чувствуешь какое-то расслабление организма и вместе с тем легкость, точно после бани, как будто несколько пуд с тебя свалится. В большой пропорции она производит рвоту и понос. Поевши этой луковицы или медвежьего корня, медведь тотчас очищается от всего решительно, а главное, от так называемого здесь втулка (об нем будет сказано). После этого он пускается на молодой осинник и ест его с величайшим аппетитом. Многие здешние охотники говорят, что медведь, накушавшись этого корня и частию осинника, лежит еще у своей берлоги несколько дней и спит крепко, так что к нему можно под ходить без всякой опасности и, как они говорят, «хоть имай его за уши». Орочоны говорят также, что медведи в это же время едят гнильтйну, которую добывают когтями из давно упавших валежин. Потом медведь напускается на синенькие цветочки ургуя (пострела), ест их в великом множестве, бегает за ними во весь дух, где только завидит цветочек. Вследствие этого у него происходит снова очищение и заводятся в носу черви^{7}. Это самое худое время для медведя; с этих пор у него начинает выпадать зимняя шерсть, и тогда он носом ничего решительно не слышит. В это время стрелять его просто, но невыгодно, ибо шкура худая и годна только для половинок (замши). После прострела медведь начинает есть муравьев, а там поспеют ягоды, мед, орехи, до которых он большой охотник. Кроме того, медведь ест и разное мясо, свежее и падаль; особенно он любит лошадей, это его лучшее блюдо. Наконец, еще летом он ходит на озера, речки и болота, отыскивает в траве ленных и молодых уток, ловит их, гоняясь за ними по нескольку часов сряду, и нередко проводит в этой охоте целые ночи, ищет их, как собака, ползает, скачет за молодыми, так что брызги летят во все стороны, и шлепотня поднимается страшная. Надо видеть, каков он выходит после такой охоты из болота: урод-уродом, грязный, мокрый — одним словом, выражаясь по-сибирски, пужала-пужалой.

След медвежий, в особенности задних ног, чрезвычайно сходен с человеческим, кроме того только, что у него видны, на снегу или на грязи, отпечатки огромных его когтей. След самца несколько шире, чем след самки, а поэтому привычный охотник тотчас может отличить по следу, кто прошел — медведь или медведица. Его не трудно следить даже летом, потому что он очень мнет траву своими лапами и наклоняет ее в ту сторону, куда шел, то есть удергивает ее вместе с лапами. Кроме того, медведь не пройдет спокойно нигде, он всегда в деятельности: то он разроет муравьиную кучу, то переворачивает камни, плиты, коряги, искари и тому подобное. Вот тут-то и изумительна его страшная сила! Нередко он легко поворачивает целые упавшие деревья!! Медведь забавно ест муравьев: разрыв кучу, он тотчас начинает лизать свои передние лапы и кладет их на муравьище. Муравьи в суматохе бегают, суетятся, снуют во все стороны, забегают ему на лапы и тотчас становятся его жертвой.

Вечерняя и утренняя заря — любимое время медведя: тут он совершает все свои похождения, все проделки! Замечено, что медведь, живя долгое время в одном месте, ходит на жировку всегда одной и той же тропой. Охотники хорошо это знают и нередко ловят его на таких местах. Кроме того, медведь любит ходить лесными дорожками или тропинками, пробитыми другими зверями или промышленниками; на них часто бывают видны его следы и кал. Увалы и голые солнопёки — вот любимые места медвежьей прогулки, в особенности весною. Надо заметить, что он на них заходит большею частию с сивера, то есть из лесу, следовательно, с верху горы. В опушке всегда остановится, тихонько все выглядит, прислушается — нет ли кого или чего опасного, нет ли под горою или на увале матерого (большого) кабана, выражаясь по-сибирски — секача, потому что он его боится. Если же увидит матку с поросятами, то высмотрит удобное место, скрадет их потихоньку и начнет спускать на них с горы огромные камни, валежины и т. п. Случается нередко, что он таким манером добывает себе поросят на закуску.

Нельзя не удивляться, что медведь, при всей своей неуклюжести, массивности, видимой неповоротливости, превосходно скрадывает всякого зверя, а нередко и самого человека; он это делает так искусно, тихо и осторожно, что часто хватает анжиган (молодых диких козлят) на месте их лежбища. Местами он ползет, как собака, местами же скачет, как кошка, нигде не задев ногами и не переломив ни одного сучка.

Беда, если медведь, наперед завидев человека, вздумает его скрасть (подобраться) и человек этого не заметит. Вот тут-то и происходят несчастные случаи! Бывали примеры, что медведи так тихо подбирались к охотникам, что те их не замечали до тех пор, пока не чувствовали на себе тяжелых лап зверя. Первым делом медведь старается обезоружить человека и выбивает своими лапами все, что есть у него в руках, а потом уже, если удастся, расправляется с несчастным по-своему!.. Но если человек сперва завидит медведя, то он может подобраться к нему довольно легко, потому что медведь неосторжен, ничего не боится, не озирается, и если треснет сучок под ногой охотника — не беда, медведь не обратит внимания; зато чуть только нанесет на него запах человека, он тотчас становится на дыбы, ревет страшным образом, и если увидит, что вы его скрадывали, следовательно, не боялись, по большей части поспешно убегает; но если увидит, что вы его испугались, подвинулись от него назад или в сторону, что он безошибочно понимает, тогда «всяко бывает, тогды чья возьмет», говорят промышленники. По этому случаю у нас в Забайкалье такое правило: если только увидал медведя и видишь, что он тебя тоже заметил, отнюдь не надо подавать виду, что его боишься, и всегда лучше подвинуться к нему или стоять на месте, но не бежать в сторону или назад. Неожиданный шум или стук пугает медведя иногда до того, что с ним делается кровавый понос, и зверь вскоре после этого пропадает. Много примеров подобных случаев рассказывают очевидцы и подтверждают их фактами.

Простолюдины удостоверяют, будто медведь боится человечьего глаза^[22]. Я расспрашивал много таких людей, которые, будучи в лесу вовсе не для охоты и, следовательно, без всякой обороны, сходились случайно с медведями, но благополучно отделывались только тем, что прятались за толстые деревья и пристально смотрели в глаза зверю. Наконец, кто не слышал и кому не известна та истина, что много несчастных спасались от медведей тем, что притворялись мертвыми, или, как говорят здесь, прихилялись, почему медведи закладывали их только мхом и хворостом, а сами уходили. Несчастные, заметив отсутствие медведей, едва-едва выкарабкавшись из-под наружной своей могилы, благополучно возвращались, благословляя бога, в свои теплые углы, к женам и детям, закаиваясь на будущее время не ходить зря в темные, дремучие леса сибирской тайги!..

Если медведь сыт, то он всегда боится человека и сам не ищет случая с ним встретиться. Доказательством служит то, что он почти всегда боится запаха человека, нанесенного к нему по ветру, хотя еще и не видит самого человека; если это случится на пути, он тотчас сворачивает в сторону и всячески старается избегнуть встречи. Правду пословица говорит, что «смелость города берет», и она очень уместна при охоте на медведей. Если человек не боится, надеется на себя, на свое хладнокровие, на ружье, тогда медведя убить не трудно, но если нет уверенности, лучше его не трогать!..

Сибиряки говорят, что медведь хлипок (слаб) на зад, и действительно, если медведь как-нибудь случайно заденет задом за сук или что-нибудь другое, тотчас заревет страшным образом. Сердитый медведь ревет как-то глухо, охрипло, но громко; в спокойном состоянии он как бы воет. Медвежата ворчат и мурлыкают, а в неудовольствии визгливо и отрывисто ревут. Кроме того, разъяренный медведь сильно пыхтит и сопит, а испуганный или пугающий, но в это же время трусящий сам сильно фычкает. Вообще голос его бывает слышен нередко во время течки, особенно когда раздерутся между собою самцы. Стоит издали услышать медвежий рев, и у самого небоязливого человека тотчас пробежит невольная дрожь по телу, а у другого, пожалуй, задрожат члены и шишом станут волосы… И действительно, рев медвежий ужасен, а особенно ночью, да еще в гористых местах, где эхо вторит царю лесов необъятной Сибири и прогоняет страшные, дикие звуки по долам и горам, скалам и утесам, хребтам и лесам Даурии — сначала с такою же страшною, громовою силою, а потом с едва слышимым замирающим звуком. Раненый зверь ревет еще ужаснее, и правду говорят промышленники, «что как заревет черная немочь, так индо земля подымается»!..

Понятливость медведя всем известна! Он легко и проворно лазит на деревья, но преимущественно на гладкие; сучковатых он боится и неохотно на них забирается, вероятно, потому, что сучья и ветви часто его обманывают, ломаясь под страшной его тяжестию. Однажды мне случилось видеть, как медвежонок спускался с дерева головой вниз. Не знаю, так ли это бывает с большими медведями. Некоторые же промышленники уверяют, будто и большой медведь иногда спускается с деревьев головой вниз, но только с сучковатых, а с гладких — задом.

Мишка превосходно плавает; самые большие реки для него не преграда, он их скоро и легко переплывает. Летом любит купаться и часто подолгу лежит в воде. Он может плавать во всевозможных положениях, даже стоя, как это делают хорошие пловцы.

Замечательно, что медведь при всей своей неуклюжести и массивности любит своего рода забавы: нарочно спускает камни с крутых гор и утесов, причем уморительно заглядывает на них, как они летят и подпрыгивают, сброшенные им иногда с страшной крутизны, как они встречают на пути своем другие камни, сбивают их с места и тоже увлекают за собою. Вероятно, его занимает то, что сверху он спустит один камень, а книзу прилетит их несколько. Какое невинное занятие!.. Подобные проделки надо видеть самому украдкой, чтобы вполне оценить… Кроме того, медведь забавляется и таким образом: найдет где-нибудь бурей сломанное дерево, у которого по большей части высоко от земли остается расколотый в дранощепины ствол (особенно у деревьев, разбитых грозою), — это находка для медведя, а еще больше для медведицы, когда она с детьми. Медведь становится на задние лапы, передними же берет одну или две дранощепины, отводит или, лучше сказать, нагибает почти до земли и после вдруг отпускает, причем от упругости дранощепины мгновенно приходят в первоначальное свое положение, с маху ударяют в другие, стоящие, и тем производят какой-то особенный дребезжащий, пронзительный звук. Вот он-то и занимает, надо полагать, медвежье музыкальное ухо. Стоит только хорошенько познакомиться с лесом, с местностию, чтобы услыхать или увидать вечерами или утрами подобные медвежьи забавы.

Днем медведи по большей части прячутся в чаще леса, около родников, ключей и горных речек, избегая солнечных лучей и страшного овода; ночью же они разгуливают повсюду, не боятся даже выходить на большие лесные дороги и в широкие пади. Если медведю сильно начнет надоедать овод, то он ревет, обхватывает передними лапами свою голову и катается по траве клубком, как еж. Он очень любит ловить бурундуков, скорее для забавы, нежели для пищи, потому что бурундук слишком мал и проворен в движениях; кроме того, он ловит в ненастье молодых рябчиков, глухарей и проч. для закуски. Но что значит молодой рябчик или капалёнок (глухаренок) сравнительно с чудовищным аппетитом медведя? Если он в состоянии съесть небольшую корову за один раз^{8}, то рябчиком он «не заморит и червяка».

Нередко медведи раскрывают козьи ямы и вытаскивают из них все, что туда попало. Беда хозяину, если медведь наповадится ходить к его ямам. Мало того, что он вынет и съест дичину, он еще исковеркает всю яму и своими частыми посещениями отпугает из округи постороннего зверя. Вот по этому-то случаю и называют медведя в разговорах ревизором, или, как здесь говорят промышленники, — левизор. Но медведь хитер, он не ходит ревизовать ямы в то время, когда может с ним встретиться хозяин ям и, быть может, снесет ему голову (что и случается нередко); он ходит осматривать ловушки больше ночью, рано утром или поздно вечером.

Где есть медвежья берлога или гайнд медведицы, там наверное вы никогда не увидите поблизости ни одного свежего следа других зверей: козьих, изюбриных, заячьих и проч. Это обстоятельство и служит отчасти признаком при отыскивании медвежьей квартиры! Кроме того, зимою, в сильные холода, пар, отделяющийся из берлоги и садящийся на окружающих кустах и деревцах в виде белого куржака, о котором я уже упомянул выше, служит верным признаком, что медведь лежит в берлоге.

Кедровые орехи медведь ужасно любит, ест их в большом количестве и бывает от них весьма жирен. Медведь в орешнике — это забавная и любопытная вещь! Посмотрите, как он набирает ореховые шишки с кедровника: иногда, стоя на задних лапах, кладет их в кучку или за лапу, прижатую к груди; потом он несет добычу на чистое место, катает кедровые шишки или в лапах, или на полу, или на камне, на плите, отчего орехи высыпаются и становятся лакомством косматого проказника. Солончаки он также ест с аппетитом, но особенно любит минеральную воду и лачет ее, как собака, в большом количестве.

Перед тем как приходит время ложиться в берлогу, т. е. глубокой осенью, медведь ничего уже не употребляет в пищу, кроме медвежьего корня и какой-то травы (не мог узнать названья), которыми он совершенно очищает свою внутренность до того, что кишки у него сделаются как бы начисто вымытые, и тогда уже он ложится. Вот странное обстоятельство, на которое прошу гг. охотников и естествоиспытателей обратить особенное внимание, а именно: что медведь лежит в берлоге с так называемым здесь втулком. Это есть не что иное, как цилиндрический комок с кулак величиною, который находится в проходном канале, около самого заднего прохода. Когда бы вы ни убили медведя в Забайкалье зимою, всегда у него есть этот втулок, кроме шатунов, т. е. тех медведей, которые зимою не ложатся в берлоги по разным обстоятельствам. Не знаю, так ли это везде, где есть медведи. Втулок этот чрезвычайно крепок, так что его с трудом можно разбить обухом топора или камнем; из чего он состоит, объяснить не умею, равно как и того, для чего он служит медведю, лежащему в берлоге. Сибиряки говорят, что он как бы «запирает в себе жар или тепло на всю зиму». Вот оригинальное объяснение! Я думаю, не образуется ли он от каких-либо желудочных нечистот вследствие совершенного прекращения употребления пищи или же, наоборот, не есть ли это остаток пищи, которая после поноса во время сна вследствие жара и совершенного прекращения отделения кала в берлоге пришла в такое затвердение? Жаль, что мне не удалось хорошенько исследовать эти втулки; по виду же они как будто состоят из пережеванной хвои или какой-то коры. В самом деле, не ест ли медведь нарочно, инстинктивно эти вещества для особой, указанной природой цели?.. Втулки эти иногда попадаются по увалам, где водятся медведи; не знающий этого обстоятельства легко может их принять за что-нибудь другое, но уж никак не за продукт, образовавшийся в желудке зверя!!.. Были примеры, что у некоторых медведей, добытых из берлоги, находили по два втулка, друг за другом лежащих около заднего прохода. Еще забавнее объясняют это обстоятельство здешние зверовщики. Они говорят, что два втулка медведь приготовляет на запас, то есть если один втулок вылетит у него в случае испуга, то остается еще другой, с которым он смело может снова ложиться в другую берлогу — доканчивать свой продолжительный сон. Говорят также, что ему без этого втулка будто бы не прозимовать — замерзнет. Интересно было бы знать, бывают ли эти втулки у медведей, убитых в более теплых климатах, чем в Забайкалье.

Бывают годы, что ягоды и орехи плохо родятся или даже совсем не родятся; вот тогда-то и бывают так называемые шатуны, то есть медведи, которые летом не «могли заесться», следовательно, тощие, сухие — словом, голодные, бродящие всю зиму по лесу и редко встречающие следующую весну; их обыкновенно или убивают зверовщики, или они сами гибнут от холоду и голоду^[23]. Такие шатуны очень опасны — они нападают на все, что только может служить им пищею, а следовательно, и на человека; они чрезвычайно наглы и смелы. Нередко голод заставляет их приходить в самые жилые места, где, конечно, их тотчас убивают. Кроме того, некоторые медведи, выгнанные из берлоги, также иногда не ложатся и делаются тоже шатунами; эти последние, не будучи убиты промышленниками (что весьма редко случается), по большей части достаются на растерзание волкам, которые, собравшись стадом в несколько голов, легко душат таких медведей, особенно когда суровая зима войдет в свои права и покроет глубоким снеговым саваном всю тайгу, когда медведи, изможденные обстоятельствами, не в состоянии бывают не только нападать, но даже и защищаться. Промышленники рассказывают, что такие полубешеные шатуны приходят иногда к самым балаганам белковщиков, пастухов и к юртам здешних кочующих инородцев, у которых всегда на ночь раскладывается для безопасности и теплоты в холодное осеннее время огонь, и что эта предосторожность нисколько не спасает от шатунов: медведь, напав на такой табор и испугав присутствующих, но боясь все-таки прямого нападения, бежит сначала в речку, болото или озеро купаться; потом, выскочив из воды, мокрый, бежит к огню, отряхивается над ним и тем его тушит. Но это-то обстоятельство и служит благом для людей, не приготовившихся к обороне и застигнутых врасплох, потому что они в это время успевают спастись, оставляя свои пожитки на расхищение наглецу, или же успевают приготовиться к защите и убивают дерзкого зверя. Зная примеры наглости шатунов и видев однажды в лесу своими глазами его бешеную, неустрашимую фигуру, я этому верю. Впрочем, про медведей рассказывают столько анекдотов и небылиц, что, право, после с трудом веришь и истине. Но все же я должен сказать еще раз, что дерзость и наглость шатунов действительно достойны замечания. Вот факт, который вполне может подтвердить мои слова. В 185… году около Чернинского казачьего селения, в Нерчинском горном округе, на речке Черной, позднею осенью остановился юртой (жилище кочующих инородцев, род пастушьего конусообразного шалаша) один орочон с семейством. Однажды он с раннего утра отлучился по своим делам в Горбиченский караул; в тот же день, по уходе его, показался огромнейший медведь в окрестностях юрты, где оставалась его жена-орочонка с детьми. Женщина, испугавшись медведя, перекочевала с этого места на другое, но медведь, преследуя ее, снова явился около ее юрты и не давал ей покоя. Бедная орочонка перекочевала на третье место и опять с ужасом увидела своего преследователя. Наконец дело кончилось тем, что медведь ночью съел орочонку с детьми. Муж ее, через сутки вернувшийся домой, нашел опустелую юрту и все признаки насильственной смерти своего семейства. Распознав, в чем дело, с обливающимся кровью сердцем явился он в соседние деревни — Оморойскую и Черную — и объявил о своем несчастии. Жители немедленно сбили облаву, нашли неподалеку от юрты убийцу — медведя и, в свою очередь, наказали его смертью. Это факт, который долго будут помнить жители Омороя и Черной, а тем более осиротевший орочон^[24].

Бывали примеры в Забайкалье, что промышленники, ездившие в лес осматривать свои ловушки, попадали на медведей, которые нападали на них, и они, не имея обороны, спасались только тем, что, успев вскочить на лошадь, убегали от них, а видя на пятах догоняющего медведя, не теряли присутствия духа; находчивость их была такого рода: они бросали назад свою шапку, рукавицы, сапоги и, наконец, верхнюю одежду поочередно, как только медведь догонял их снова. Дело в том, что медведь в азарте, поймав шапку, рукавицы, сапоги и прочие вещи промышленника, на минуту приостанавливался, теребил их от злости и разрывал на части, потом снова пускался догонять обманщика, но, достигнув его, опять встречал какую-нибудь вещь спасающегося, кидался на нее с большим бешенством и яростию, а находчивый промышленник выскакивал между тем в безопасное место и, благополучно добравшись домой, с невольным смехом рассказывал происшествие.

Наблюдать человеку за таким зверем, как медведь, в лесу, в тайге чрезвычайно трудно, и, думаю, нет никакой возможности узнать все подробности его жизни. Нравы и обычаи прирученных медведей уже не типичны и не годны для охотников и натуралистов. Я ограничусь тем, что написал выше, и прошу читателя извинить меня, быть может, за недостаточность сведений. Я написал все, что только мог узнать от здешних промышленников и наблюсти сам. Умолчал о многом, известном уже в России, и говорил только о более редких оттенках из жизни медведя.

Кроме двух пород медведей, о которых я упомянул выше, в Восточной Сибири попадаются изредка так называемые князьки, то есть белые лесные медведи, иногда же пегие. В 185… году водили по Нерчинскому горному округу цыгане обученного белого медведя. Это факт, известный здесь очень многим жителям. Я его не видал и потому не могу ничего сказать более о его фигуре. О князьках много говорят здешние промышленники, но мне самому в лесу встречаться с князьками не случалось. По замечанию зверовщиков, эти медведи самые малорослые, зато самые злые. Приведу здесь рассказ одного правдивого старика промышленника и постараюсь сохранить от слова до слова его типичный характер речи.

«Лони^[25] зверовал я в Кадаче^[26], промышлять ничего не промышлял, а время истратил много. Дня три с хвостиком прожил в лесу, и все по-пустому! Ну, не могу никого убить, да и шабаш! Точно ляд какой случился, чтоб его розорвало!! Да и ружье-то у меня в то время, как быть, маленько пораспорухалось (поиспортилось). Ну, словом, так уж не фарт какой-то пришел!.. Ведь и часто случаются с нашим братом, зверопромышленником, такие оказии; в какой час выедешь, ваше благородие! Добро, так оно добром и живет, а попадись навстречу злой человек, значит, недоброжелательный, — вот и плохо, вот и пойдет все как-то не ладом. Думаешь стрелить так, чтобы с голком слетело, ан не тут-то и было, мимо да мимо; словом, отводит пулю, ваше благородие! Слово у нас много значит!..

А тут же дожди пошли, да такие частые и холодные, что боже упаси! Ни спрятаться-то негде, ни поесть-то нечего, ну, просто так пришло, что хоть волком выть впору. Что и было сухаришек, так все сглодал за три-то дня; думал я, думал и выдумал, что надо домой ехать, дескать, хозяйка дома давно поджидает. Стал уже собираться, оседлал коня… а вот, смотрю, и дождик перестал, стало прояснивать, солнышко выглянуло. Вот и неохота мне ехать домой; дай же, думаю, останусь еще на ночь; ну, что бог даст, не велика беда, что ждет хозяйка, — не впервые. Бывали и не такие диковины, ваше благородие: бывало, поедешь на день, на два, а проживешь две недели либо боле… Ведь и пословица говорит: «Едешь на охоту на день, а бери хлеба на неделю».

— Конечно, так, — перебил я рассказчика, — но, дедушка, не в том дело, а что ж ты, и остался?

— Остался, остался, — подхватил старик, — да и как не остаться-то, ваше благородие, время тако стало доброе! Взял я, расседлал опять коня, пустил на траву, а сам давай-ко мыть ружье в ключевой воде… Вымыл чисто, так что внутре как огнем горит, прочитал три раза молитву, значит, «Отче наш» и «Богородицу», повесил винтовку на плечо, да и пошел. Смотрю, на увале и ходит матерой гуран (дикий козел). Нутка я его скрадывать, нутка скрадывать из-за каменьев. Подошел близко, уж чего, почитай, вплоть было, выделил я его по самому доброму месту да как торнул (выстрелил), а вот, смотрю, и полетел мой гуран через голову под гору. Ну, думаю, слава тебе господи, — бог дал на завтрак. Взял я этого гурана, оснимал, задавил под карчу (спрятал) и пошел дальше по увалу. Конечно, зарядил сначала винтовку, как водится зверопромышленнику. Вот иду, иду потихоньку — нет никого на увале, а уж солнышко назакать, уж чего, почитай, лесины на две от сопки (горы) было — не выше. Смотрю, а за утесом и ходит медведь, так небольшенький. Подумал я, подумал, взял снял олочки (обувь, род башмаков, на покрой лаптей), бросил на увале, значит, разулся, чтобы ловчее было идти — босиком-то оно, знаете, не шарковито, да и стал его скрадывать. Подошел к самому утесу, выглянул потихоньку и вижу: вместо одного-то медведя ходит их шестеро^[27], чтоб им язвило, черной немочи!! Ну, ваше благородие, а меня так в жар и бросило, никогды я так не пужался, как тогды. Ну, посудите сами, ведь шестеро, как тут не испужаться! Значит, сама матка, два пестуна, два детеныша да кобель (самец-медведь) и такой же матеряйший, будь он проклят, а сам весь белый, как кипень, только на гривенках у него два небольших черненьких пятнышка, ну с барнаул^[28] — не больше. Вот сижу я за камнем и не знаю, чего делать, да и думаю: «Господи! Какой же я и зверопромышленник, коли испужался медведей? Кому если расскажу после, так надо мной смеяться ведь станут! Ну, чего будет — двум смертям не бывать, а одной не миновать», — подумал я. Взял перекрестился, положил винтовку на камень, взвел курок, приложился да и думаю: «Кого стрелять? Значит, самца или матку? Нет, постой, дай стрелю лучше матку». Вот выделил я ее по самому сердцу, опустил (спустил курок), на полке пычкнуло, а не лунуло (не выстрелило). Я так и обмер со страху, но смотрю, звери ничего не почухали (не слыхали и не видали). Я потихоньку давай скорее подсыпать на полку, вот все справил, огниво почистил рукавом, а медведи ходят помаленьку подо мной за утесиком. Самец-то так-таки и заигрывает с маткой, значит, голубится, а она его лапой да лапой по морде, словно неучливая девка, а сама так и ревет, как дура… Верно, не время!.. Вот вижу, и приостановилась маленько, ко мне боком. Я скорей опять выделил, опустил — вот и лунуло: матка кинулась через голову под гору, дети и пестуны бросились в сторону, а кобель-то — будь он проклят злыдарный! — нутка ко мне, да так и лезет на утес-от; гляжу — за ним и дети с пестунами, да все ко мне, черные немочи!.. А место высоко, залезть-то они не могут. Кобель-то на задних лапах стоит, а передними-то ухватился за плиту да и лезет ко мне, а круто, да и высоко, он и не может забраться-то. Я испужался, индо лытки затряслись, сердце захолонуло, вижу, дело плохо — подбежал да и ткнул кобеля стволом со всей мочи, в самой лоб-от. Вот он и спрокинулся назад, да и тех-то всех с ног сбил… — Я ну скорей заправлять (заряжать) винтовку, а он, черная немочь, бросился под утес да и давай обегать его кругом, значит, чтобы попасть ко мне гривой (отклоном горы), ведь хитрый зверь, будь он проклят!! Я же только и успел еще порох спустить в дуло, смекнул, что дело-то выйдет плохое — зарядить не успею. Давай-ка забираться на самый гребешок утеса, который, как стенка, так-таки дыбом и стоит. Со страха-то откуль чего и берется, я, почитай, как белка, на него залетел. Смотрю, мой медведь у самого уж утеса, так на дыбах и ходит, а ко мне не лезет — боится, чево ли — черти его знают! Я между тем стал скорее загонять пулю в винтовку, вот гляжу, он как ни сердился, а верьк назад, да и ну задирать вдоль по увалу. Я зарядивши-то — ух, ах!! Где — не тут-то было, несется окаянный, да и шабаш, только шерсть трясется! Гляжу, натакался на мои олочки, что я бросил, как пошел его скрадывать, да и давай-ко их починивать, только клочья летят. Я бросился, хотел было бежать к нему — не могу: босиком-то больно, все камни. Ну что тут прикажете делать? Побрел я на табор потихоньку, пришел, уже стемнелось!.. На другой день утром, рано, еще до солновсхода, пошел я глядеть медведицу, что вечор-то стрелил. Прихожу — нет ее на увале, — а он, кобель-от, взял выел у нее груди и петлю, стащил ее в речку да там и бросил».

Добывание медведей

В Забайкалье медведей истребляют различным образом; хитрость человека придумала много снастей и ловушек, в которые медведь попадает сам и достается в руки охотнику. Мало того, что их различными способами истребляет человек, но они и сами иногда убиваются, охотясь на других зверей, что медведи делают нередко. Мне рассказывал один старичок промышленник, что ему однажды случилось видеть на охоте, как медведь, наверху отвесного утеса, скрадывал дикую свинью с поросятами, которая рыла землю внизу под утесом. Дело кончилось тем, что медведь ее скрал, долго заглядывал сверху на лакомую добычу, вероятно избирая удобную минуту, наконец приловчился и бросил на свинью огромную коряжину, но она суком подхватила медведя под заднюю ногу и сбросила самого под утес.

Не стану описывать тех способов добывания медведей, которые употребляются в России, но не известны сибирякам, а упомяну только о тех, которые употребительны в Забайкалье. Например, около Байкала, где местность чрезвычайно гористая, поступают так: на тропе, по которой медведь куда-нибудь часто ходит, ставят крепкую петлю, привязывая конец ее к толстой чурке. Медведь непременно попадет в петлю либо шеей, либо которой-нибудь ногой, пойдет и услышит, что его что-то держит, воротится назад, по веревке доберется до чурки, рассердясь, схватывает ее в лапы и несет куда-нибудь к оврагу или утесу, чтобы бросить. Но, бросив чурку, и сам улетит за нею. Конечно, петли ставятся около таких мест, чтобы медведь, отправившись с чуркой в пропасть, мог убиться до смерти и вместе с тем достаться в руки охотнику.

Некоторые же зверовщики ставят на медвежьих тропах треугольник, сделанный из толстых плах, в котором на каждой из его сторон вбиты сквозные гвозди с зазубринами снаружи. Треугольник этот закапывается в приготовленные канавки и закладывается мхом, листьями, хвоей и проч. так, чтобы не было заметно. Ловушку эту нужно сделать аккуратно дома или в лесу — в удалении от того места, где хочешь ее поставить, чтобы не насорить щепой и тем не заставить медведя быть осторожным. Если же сделать это аккуратно, то медведь, идя вперед или обратно по тропе, непременно попадет которой-нибудь лапой на гвозди, заревет и будет стараться освободить лапу, но попадет другой, там третьей, а иногда и всеми четырьмя. Нередко застают их живыми на таком треугольнике и добивают уже просто палками и стягами. Кажется, способ этот занесен сюда из России переселенцами или ссыльными людьми, потому что здешние инородцы его не знают. Впрочем, он в Забайкалье мало употребителен.

Ставят на медвежьи тропы и большие капканы, фунтов в 30 и более весом, но не иначе как привязывая их к чуркам. В противном случае медведь и с капканом уйдет, так что не найдешь ни того, ни другого, а с чуркой он далеко не уйдет, особенно когда попадет в капкан задней лапой и, следовательно, не может стать на дыбы и нести чурку в передних. Понятно, что пружины капкана должны быть крепки и сильны. На медведя поставить капкан не хитро; это не то что на лисицу или волка; тут не надо быть мастером капканного промысла. Медведь прост и доверчив в этом отношении, он надеется на свою силу, которая в подобных обстоятельствах не всегда его выручает. Стоит только удобно и правильно поставить капкан да хорошенько прикрыть — вот вся и штука; дело только в том, чтобы медведь пошел по той тропе, на которой для него приготовлено угощение. Капканы и петли ставят иногда также и около самой берлоги, приготовленной медведем заранее для зимы, но это бывает редко, большею частию при случайном открытии берлоги, и то смельчаками, которые, идя к берлоге, не думают о встрече с медведями, которые в это время находятся неподалеку от своей будущей зимней квартиры, что легко может случиться, особенно в позднюю осень.

Случается, что медведи попадаются и в козьи петли, которые; впрочем, по большей части они обрывают. Вот почему в тех местах, где медведей много, петли ставятся мертвые, т. е. такие, которые не могут уже расходиться; если бы ее и оторвал медведь, она все-таки удушит его, только бы он сначала затянул ее посильнее. Нарочно же ям для ловли медведей, какие делаются в России и других частях Сибири, в Забайкалье не копают, но были примеры, что медведи случайно попадали в козьи, изюбриные и сохатиные ямы, но по большей части, исковеркав их, вылезали, ибо медвежьи ямы копаются книзу шире, так что яма имеет вид усеченной пирамиды, тогда как козьи ямы делаются прямые, параллелепипедальные, с отвесными стенами. Следовательно, понятно, почему из первых медведь вылезть не в состоянии, а из последних, будучи вооружен большими загнутыми когтями, может выбраться.

Самый же употребительный способ добывания медведей — это ружейной охотой, которая и производится обыкновенно зимою, выгоняя медведей из берлог. Летом медведей бьют случайно, а особой охоты на них в это время года нет. В последнем случае стреляют медведей большею частию с подхода, скрадывая их на увалах, солнопёках, преимущественно весною, когда медведи, выйдя из берлог, ходят по этим местам, отыскивая синенькие цветочки пострела или ургуя (породы лютиков), или же медвежьего корня и молодого осинника, который, конечно, на солнопёчных местах распускается скорее, нежели в глухих сиверах. Летом, во время сильных жаров, бьют их на муравьищах или в речках, куда они любят ходить купаться, а осенью на ягодниках. Я уже говорил выше, что подойти к медведю, скрасть его — не хитро; это не то, что скрасть изюбра или козулю, потому что медведь не боязлив, мало озирается, шуму не пугается, а напротив, заслыша его, обыкновенно тотчас становится на дыбы и старается узнать, в чем дело. Главное, не нужно подходить к нему по ветру, как и ко всякому другому зверю, даже птице, а всегда с подветренной стороны, т. е. идти против ветра, причем стараться подкрадываться из-за деревьев; если идете вдвоем или втроем — отнюдь не разговаривать и не шептаться. Треснет сучок под ногой охотника — не беда, но если медведь услышит разговор, шепот, а тем более запах охотника, то тут уже мешкать нечего и надобно быть готовым на бой, ибо он тотчас узнает человека, в каком бы он положении ни был; тогда, если в меру, лучше стрелять, потому что медведь, встав на дыбы, заревев и завидев охотника, обыкновенно убегает, и тогда все ваши старания будут напрасны. Когда же скрадешь медведя, который ходит не останавливаясь или неловко стоит к выстрелу, тогда лучше нарочно кашлянуть, свистнуть или чем-нибудь посильнее стукнуть, отчего он тотчас начнет озираться, но, завидев охотника, станет на дыбы, поворотясь грудью к стрелку, которому в это время представится удобный случай нанести ему смертельную рану. Промышленники признают за самое лучшее стрелять медведя немножко наискось или, как они говорят, на перекосых, то есть так, чтобы пуля ударила в пах по кишкам и вышла в грудь, под лопаткой другого бока. После такой раны он обыкновенно тотчас падает. Зверовщики говорят, что перекосая пуля сбуровит всю внутренность. Или же надо стрелять в бок по сердцу, именно бить немножко сзади передней ноги, под лопатку, в то самое место, где у медведя бывает вытерта шерсть от ходьбы локтем передней ноги. Чтобы стрелять в голову, в лоб или в ухо, нужно иметь твердую руку, спокойствие духа и хорошо пристрелянное ружье. Выстрел в ногу, по кишкам и вообще в неубойное место только раздражает медведя, и в таком случае уж лучше сделать промах.

Многие жестоко ошибаются, думая, что медведь неповоротлив и не быстр на бегу. Кто их стреливал не один раз, тот, конечно, хорошо знает его моментальные движения и быстроту бега, и эти-то качества при его страшной силе делают из него опасного врага, почему не всякий решается охотиться за медведем, предоставляя славу более храбрым промышленникам. Рассказывают, что часто медведь при неверном выстреле с окончанием его звука является уже у ног изумленного охотника. Я этому совершенно верю, потому что видел своими глазами легкость и быстроту его движений, которые действительно достойны удивления. Вот что рассказывал мне один известный сибирский охотник: «Однажды я скрадывал козу, которая ходила с двумя анжиганами (дикими козлятами) по лесистой маре. Я тихонько, шаг за шагом подвигался к ней все ближе и ближе, наконец подобрался в настоящую меру и хотел уже выстрелить, как вдруг около меня, сбоку, что-то затрещало. Я оглянулся и увидал огромного медведя, который, не замечая меня, по-видимому, в свою очередь скрадывал ту же козулю с молодыми козлятами. Впереди меня и медведя лежала большая упавшая лиственница, под гору вершиной, а комлем с огромными вырванными из земли корнями прямо на меня. Я думал, что медведь непременно пойдет к вершине этого дерева, чтобы из-за сучьев ловчее приготовиться к внезапному нападению, и тотчас тихонько сам подскочил к комлю валежины, имея намерение, как только он подойдет к лиственнице и остановится или тихонько через нее станет перебираться, так я его и стрелю, как говорят промышленники. Медведь, устремив глаза и уши на козлят, заранее пожирая их блестящими, карими, страшными глазами, потихоньку подбирался к вершине все ближе и ближе, так тихо, так осторожно, что уже видя всю его фигуру, находясь от него не далее 25 сажен, как бы не замечал его присутствия. До козлят было не более десяти сажен, а коза ходила несколько далее и совершенно не слыхала присутствия двух существ, совершенно разных по созданию, но с одним и тем же желанием, потому что было довольно ветрено, лес скрипел и шумел вершинами. Сердце мое билось сильнее обыкновенного, лицо горело… Медведь, подойдя к самой вершине валежины, приостановился и сквозь сучья смотрел на приближающихся козлят к той же лиственнице. Запасный револьвер и охотничий нож были у меня наготове, я уже прицелился и хотел только спустить курок, как вдруг медведь в мгновение ока, как кошка, перескочил через вершину валежины, не задев ни за один сучок, не стукнув и не треснув ничем решительно, сделал несколько прыжков и схватил одного козленка, другой бросился к матери, которая, совершенно не ожидая нападения, растерялась и прыгала на одном месте. Признаюсь, я, не ожидая такой штуки со стороны медведя, немного оробел, но скоро собрался с духом и выстрелил медведю в зад. Он, как резиновый мячик, привскочил на месте аршина на полтора кверху, потом сделал несколько прыжков ко мне и упал в судорогах, не добежав до меня каких-нибудь пяти сажен. Все это он сделал так скоро и проворно, что я, испугавшись, едва только успел схватить револьвер и невольно посадил ему другую пулю в шею»…

В Забайкалье большая часть медведей добывается позднею осенью и зимою из берлог. Промышленник, найдя берлогу, что большею частию бывает случайно, при охоте за другими зверями, преимущественно в белковьё, или услышав от других людей, конечно не охотников, что в таком-то месте лежит зверь, сзывает товарищей зверовщиков и обыкновенно втроем или вчетвером отправляются на медвежий промысел. Сборы на эту охоту производятся тихо, секретно, не объясняя обстоятельств не только другим промышленникам, но даже и своим домашним, в особенности женскому полу. Промышленники дают друг другу клятву в том, чтобы в случае опасности не выдавать и до последней капли крови защищать друг друга. Если сборы происходят в селении, то накануне зверовщики всегда ходят в баню — по суеверному обычаю, заведенному издревле их предками; тут скрывается то поверье, что промышленник, омывшийся от плотских грехов и как бы приготовившийся к смерти, идя на битву с опасным врагом, скорее допускается богом на легкое, счастливое и безопасное убиение страшного зверя. И действительно, это обстоятельство имеет огромное влияние на дух здешних промышленников. Исполнив его, они идут на медведя с большею уверенностию и храбростию, не думают об опасности и тем, конечно, много выигрывают. В противном случае зверовщиков угрызает совесть за неисполнение обряда, и, постоянно думая об этом, они теряют удобные минуты при самой охоте, действуют вяло, без уверенности в победе и потому, конечно, скорее подвергаются несчастиям. Как во время войны довольно явиться перед фронтом какому-нибудь известному полководцу, которого любит, уважает и на которого надеется войско, чтобы одержать победу, так в артели зверовщиков довольно присутствовать известному, удалому, опытному промышленнику, чтобы убить медведя, как теленка!.. Собравшись совсем, промышленники прощаются друг с другом, кланяются на все четыре стороны и отправляются к самой берлоге пешком тихонько, молча — словом, с великой осторожностию, чтобы не испугать медведя и не выгнать его из берлоги раньше времени. Подойдя к ней вплоть, более опытный и надежный охотник тотчас бросает винтовку на сошки, перед самым лазом в берлогу, взводит курок и дожидает зверя; между тем другие здоровые промышленики подходят к самому челу (лазу) и затыкают в него накрест крепкие, заостренные колья, называемые заломами, имея наготове винтовки и холодное оружие, как-то: топоры, охотничьи ножи и рогатины. Разломав чело берлоги, промышленники начинают дразнить медведя, чтобы он полез из нее, а сами между тем крепко держат заломы и не пускают медведя выскочить вдруг из берлоги. Самое это действие и называют здесь заламывать медведя. Лишь только последний покажет голову или грудь в челе берлоги, как стрелки, избрав удобную минуту, стреляют медведя из винтовок, преимущественно в голову. Заломы нужно держать как можно крепче, потому что освирепевший медведь, хватая их зубами и лапами, старается удернуть к себе в берлогу, но никогда не выталкивает их вон. Стрелять его в это время довольно трудно, нужно быть хорошим стрелком, чтобы уловить удобную минуту и не промахнуться, ибо медведь так быстро поворачивается в берлоге и так моментально выставляет свою голову в чело ее, что здешние промышленники особо даже выражаются по этому случаю; именно они говорят, что медведь так быстро показывает свою морду в чело, «что не успеешь наладиться, чтобы его изловить; высунет свою страшную головизну да и опять туда удернет, словно огня усекет, проклятый, а ревет при этом, черная немочь, так, что волоса подымаются; по коже знобит, лытки трясутся, — адоли гром грымит индо лес ревет»!!.