М., ГИХЛ, 1949

ПРИЛОЖЕНИЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Первоначальные наброски добавлений Чернышевского к "Основаниям политической экономии"^Милля

Вариант подстрочного примечания к "Основаниям политической экономии" Милля

Наброски из раздела "Мальтусов закон"

Черновики "Очерков из политической экономии (по Миллю)"

Варианты "Очерков из политической экономии (по Миллю)"

Подстрочные примечания к переводу Милля

Программа чтений Н. Г. Чернышевского из политической экономии

Отрывки работ, написанные Чернышевским в Петропавловской крепости

Предисловие к изданию полного перевода "Оснований политической экономии" Милля:

Первый вариант

Второй вариант

Введение к трактату о политической экономии Милля:

Первый вариант

Второй вариант

Отрывок из неоконченной работы

Распределение (Милль, книга вторая)

Текстологические и библиографические комментарии

Надписи Чернышевского на полях английской книги Милля

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ НАБРОСКИ ДОБАВЛЕНИЙ ЧЕРНЫШЕВСКОГО К "ОСНОВАНИЯМ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ"

<Если> осуществится прогресс, -- очень возможно, что он пойдет иным путем, и мы увидим впоследствии, что есть пути, имеющие более шансов на предпочтение,-- мы хотим только сказать, что основная причина сопротивления введению машин не есть порождение грубой фантазии или ослепленных страстей, а напротив, состоит в факте, признаваемом наукой, что цель, к которой стремятся в этом случае работники, т. е. избежание бедствий, не имеет в себе ничего недостижимого. Но мы сделали уже предположение, что читатель знаком с изделиями по политической экономии в духе нынешних французских экономистов1; если так, он может, наслушавшись одной стороны, думать, что писатели противной стороны, мыслители прогрессивной школы, говорят что-нибудь действительно похожее на вздор, приписываемый им нынешними французскими экономистами. Чтобы разубедиться в этом, он должен выслушать и эту другую сторону, о которой у нас говорят так много нелепостей. Он увидит в таком случае, что прогрессивная школа более верна основным идеям смитовской теории, нежели ее противники. Так как теперь вопрос идет о влиянии машин, то мы представим этюд о них из Philosophie de la Misère2. Милля мы переводим вполне, но делать полный перевод из этой книги и других ей подобных по направлению мы не можем по разным причинам, между прочим и по той, что они вообще написаны тоном неудобным до сих пор в русском языке3. Итак, мы должны удовлетвориться извлечением; оно в некоторых местах будет походить на переделку; но переделка наша касается только способа выражения, а никак не мыслей, излагаемых автором.

Тем самым, что машины облегчают труд, они сокращают и уменьшают его, так что начинает предлагаться все больше и больше, запрос на него становится все меньше и меньше. Правда, что уменьшение цен, увеличивая потребление, постепенно восстановляет пропорцию, и работник снова призывается к труду; но промышленные усовершенствования являются одно за другим безостановочно и постоянно ведут к заменению человеческого труда механической операцией, и дело идет постоянно в том духе, что все урезывается часть труда, все устраняются из производства работники; а без труда нет им средств существования.

"Когда новая машина или вообще какой-нибудь улучшенный способ занимает место прежней ручной работы, говорит Сэ, то часть рабочих рук, служба которых заменена с выгодой, остается без дела. Итак, новая машина замещает собой труд части работников, но она не уменьшает количество производимых вещей, по тому что в таком случае ее не приняли бы; она перемещает доход; но окончательный результат безусловно в пользу машин, потому что если изобилие продукта и умеренность издержек его производства понижает продажную ценность, то потребитель, т. е. все и каждый, выигрывает..."

Оптимизм Сэ -- неверность логике и фактам. Дело тут не в малочисленных случаях, произведенных раз, два или три в течение тридцати веков введением машин: вопрос идет о феномене постоянном, непрерывном и всеобщем. "Переместившись", по выражению Сэ, одной машиной, доход снова перемещается другою, потом третьею и все продолжает перемещаться новыми, пока остается место труду и обмену. Так надобно представлять этот феномен -- и надобно согласиться, что если понимать это, он получает совершенно иное значение. Перемещение дохода, уменьшение труда и рабочей платы -- это бедствие хроническое, постоянное, неизгладимое, род холеры, являющейся то в лице Гуттенберга, то в лице Аркрайта, то под именем Жаккара, то под именем Уэтта и маркиза Жуффруа4. Чудовище свирепствует несколько времени под одною формою, потом принимает другую, и экономисты, воображая, что оно удалилось, восклицают: беда была невелика! Спокойные и довольные тем, что выставляют всею силою своей диалектики положительную сторону вопроса, они не хотят смотреть на разрушающую сторону дела, оставляя, впрочем, за собою право, когда им снова заговорят о нищете, возобновить свои назидательные речи о непредусмотрительности и пьянстве работников.

"В 1750 году", -- это соображение Дюнойе5, оно может служить образцом всех подобных мудрых рассуждений, -- "в 1750 году население Ланкашира (где сосредоточивается хлопчатобумажная промышленность Англии) было 300 000 человек, в 1801 оно благодаря бумагопрядильным машинам было 672000 человек; в 1831 оно было 1336 000. Прежде хлопчатобумажная промышленность занимала 40 000 работников, а теперь занимает 1 500 000".

Дюнойе прибавляет, что при таком чрезвычайном увеличении числа работников, занятых этою промышленностью, цена труда стала наполовину больше прежней. Итак, развитие населения, следуя за промышленным движением, было факт нормальный и безукоризненный, точнее сказать, отрадный факт, -- ведь приводят <его> в честь и славу развитию машин. Но вдруг Дюнойе поворачивает налево кругом: этому множеству колес прядильного механизма недостало работы, и плата им по необходимости уменьшилась, машины изменили населению, ими вызванному, и г. Дюнойе принимается твердить: "беда происходит от излишества браков". Английская торговля, возбуждаемая своими безмерными рынками, отовсюду призывает работников и побуждает их к браку; пока труд идет хорошо, брак дело превосходное, и многочисленность детей ставится в похвалу машинам; но рынки неверны, и когда труд задерживается, когда рабочей платы нет, начинают кричать против брака, обвинять непредусмотрительность рабочих. Видите ли, нынешнее экономическое устройство безукоризненно, стало быть, нужно винить пролетариев.

Часто приводят в пример типографскую промышленность и всегда в духе оптимизма. Число лиц, живущих теперь книжным делом, быть может, в тысячу раз больше числа переписчиков до Гуттенберга. Из этого выводят, что изобретение книгопечатания не принесло никому убытка. Подобных фактов можно приводить сколько угодно и ни одного из них нельзя отвергнуть, но только не подвинется от них ни на шаг вопрос. Повторяю, никто не спорит с тем, что машины содействуют общему благосостоянию; но при этом неопровержимом факте я все-таки утверждаю, что экономисты изменяют истине, когда безусловно говорят, что упрощение способов производства машинами нигде не имело результатом уменьшение числа рук, занятых какою бы то ни было промышленностью. Экономисты должны были бы сказать, что машины подобно разделению труда служат при нынешней экономической системе и источником богатства и с тем вместе постоянною, неизбежною причиною нищеты.

"В 1836 году на одной из манчестерских фабрик девять станков, имевших по 380 веретен, управлялись каждый четырьмя прядильщиками, потом удвоили длину досок, в которых вертятся веретена, в каждом станке сделали по 680 веретен, и для управления станком сделалось достаточно двух человек".

Вот факт изгнания работника машиною. Введением лучшего механизма прогнаны три работника из четырех. Что же пользы, если через 50 лет, когда население земного шара удвоится, а иностранный рынок Англии учетверится, английские фабриканты возьмут назад своих рабочих? Хотят ли экономисты приводить увеличение населения в похвалу машин? Если хотят, пусть же откажутся от теории Мальтуса, пусть перестанут декламировать против чрезмерной плодовитости браков.

"На этом не остановились. Скоро новое механическое усовершенствование дало возможность одним работникам делать то, чем прежде занимали четверых". Новое уменьшение занятия труду на три четверти; в сумме уменьшение человеческого труда на пятнадцать шестнадцатых частей.

Один из больтонских фабрикантов (Больтон -- один из нескольких огромных городов, окружающих Манчестер и составляющих с ним, можно сказать, один город) пишет: "Увеличение длины досок, в которых вертятся веретена, дозволяет нам употреблять 26 прядильщиков вместо прежних 35". Новое избиение работников: на четырех человек приходится одна жертва.

Эти факты извлечены из "Revue Economique"6 1842 года, и каждый может набрать много таких же фактов. Я сам был свидетелем того, как вводились скоропечатные машины вместо ручных станков. Я могу сказать, что видел своими глазами бедствия, которым подверглись оттого печатники (автор Philosophie de la Misère был прежде работником при типографии). Введение скоропечатных машин происходило 15 и 20 лет тому назад; с той поры часть печатников обратилась в наборщики, другие вовсе не нашли себе места в типографиях, многие умерли от нужды. Таким-то образом совершается переделка в рабочем классе при промышленных нововведениях. 20 лет тому назад 80 конноводных судов производили перевозку из Бокера в Лион; они истреблены 20 пароходами. Разумеется, торговля выиграла; но что сделалось с людьми, бывшими на конноводных судах? Перешли ли они на пароходы? Нет, они пошли туда, куда идут люди всех исчезающих промыслов: они пропали.

Следующие факты, извлекаемые мною из того же источника, дадут более положительное понятие о влиянии промышленных усовершенствований на судьбу работников.

"Средняя величина рабочей платы в Манчестере 10 шиллингов (3 руб. 25 коп.) в неделю. Из 450 работников не наберется 40 работников, получающих 20 шиллингов (6 руб. 50 коп.). Автор статьи позаботился заметить, что англичанин расходует денег в пять раз больше, чем француз; значит, манчестерские рабочие живут, как должен был бы жить французский работник на 2 франка 50 сантимов (62 коп.) в неделю.

"Edinburgh Review"7 за 1835 год. "Коалиция манчестерских работников, не соглашавшихся на уменьшение платы, заставила изобрести усовершенствование Шерпа и Роберта в ткацком станке; это изобретение порядком наказало безрассудных, составивших коалицию". Это "наказало" заслуживало бы наказания. Изобретение Шерпа и Роберта должно было возникнуть из самого положения технических искусств; сопротивление работников требуемому от них уменьшению платы послужило только поводом. По мстительному тону "Edinburgh Review" кажется, будто машины составляют уголовное наказание.

Один из английских фабрикантов говорит: "Непокорность наших работников заставила нас постараться обходиться без них. Мы сделали и вызвали всевозможные усилия ума, чтобы заменить услуги человека более послушными орудиями, и достигли нашей цели. Механика освободила капитал от порабощенности труду. Где мы еще употребляем человека, он употребляется временным образам, в ожидании того, когда изобретется для нас средство производить его дело без него".

Какова система, приводящая негоцианта к тому, что он с восхищением думает: скоро общество будет обходиться без людей! Механика освободила капитал от порабощенности труду! Это точно то же самое, как если бы министерство взялось освобождать бюджет от порабощенности людям, платящим налоги. Безумец! Если работники стоят вам расходов, то ведь они ваши покупатели. Куда вы денете ваши продукты, когда, выгнанные вами, они перестанут потреблять? Потому удар, наносимый машинами, поразив работников, не замедляет бить и фабрикантов; если производством уничтожается потребление, само производство скоро принуждено бывает остановиться.

"В последнюю четверть 1841 года четыре большие банкротства, произошедшие в одном из английских мануфактурных городов, пустили по миру 1 720 работников". Эти банкротства были произведены излишеством производства, т. е. недостаточностью сбыта, иначе сказать, бедностью народа. Как жаль, что механика не может тоже освободить капитал от порабощенности потребителям. Как жаль, что машины тоже и не покупают сами тканей, ими производимых! Что за идеальное общество было бы, если бы торговля, земледелие и фабричная промышленность могли идти, а не было бы ни одного человека на земном шаре!

"В одном из йоркширских приходов работники вот уже 9 месяцев имеют работу только по два дня в неделю".-- Это машины.

"В Джестоне две фабрики, стоившие 60 тыс. фунтов, проданы за 26 тыс. фунтов". -- Они производили больше, чем могли сбыть. Это машины!

В заключение журналист замечает: "С 1836 года хлопчатобумажная промышленность становится хуже".

Экономисты любят успокоивать свой ум картинами общественного благосостояния, -- это главный признак, по которому узнаются они и по которому они ценят друг друга. Но все-таки есть между ними люди желчных мыслей, вечно готовые рассказам о возрастающем благоденствии противопоставлять доказательства упорной нищеты.

Теодор Фикс8 в декабре 1844 г. давал такую характеристику общего положения дел:

"Продовольствие народов уже не подвержено ужасным нарушениям от неурожайных годов, столь часто производивших голод до самого XIX века. Разнообразие посевов и земледельческие улучшения почти совершенно победили эту язву {Philosophie de la Misère была издана в 1846 году; если бы автор писал теперь, он заметил бы, что Фикс слишком похвалил прогресс и в этом отношении: страшный голод, поразивший в 1847 году Англию и Францию, доказал, что даже эти передовые страны не слишком еще далеко ушли от экономической неразвитости, обеспечивающей продовольствие от неурожая.}. В 1791 году общее производство хлеба во Франции считали в 47 млн. гектолитров; за вычетом посева, это давало 1 гектолитр 65 центилитров (0,785 четверти) на человека. В 1840 году это производство считается в 70 млн. гектолитров и на человека приходится 1 гектолитр 82 центилитра (0,867 четверти). Фабричные изделия возросли в пропорциях по крайней мере столь же сильных, как и питательные вещества; и можно сказать, что масса тканей более чем удвоилась, быть может, более чем утроилась в последние 50 лет. Улучшение технических способов производства привело к этому результату. С начала нынешнего века средняя жизнь возросла двумя или тремя годами, -- это верный признак того, что увеличилось благосостояние или, выражаясь иначе, уменьшилась нищета {Тот факт, что средняя продолжительность жизни возрастает, приводится в доказательство уменьшения нищеты. Но без точного исследования частных цифр, из которых слагается эта средняя цифра, ровно ничего еще нельзя выводить из нее. Низкая цифра среднего продолжения жизни в известней стране зависит главным образом от многочисленности умирающих младенцев. Представим себе, например, что в известном обществе умерло в известном году 20 человек, из которых 5 имели по 1 году, 10 по 40 лет и остальные 5 по 67 лет. По этим цифрам средняя продолжительность жизни оказывается 37 лет (5X1=5; 10X40=400; 5X67-335; 5+400+335-740; 740:20=37).

Представим теперь себе, что в другом обществе умерло тоже 20 человек, из которых 10 имели возраст 1 год, 5 по 50 лет и остальные 5 по 76 лет. Соедняя продолжительность жизни в этом обществе оказывается только 32 года (10X1-10; 5X50=250; 5X76=380; 10+250+380=640; 640:20=32). Если мы сравним только последние общие выводы, можно вывести заключение, что в первом обществе больше благоденствия, нежели во втором. Но когда мы вникнем в частные цифры, из которых составляются общие выводы, мы увидим, что дело еще вовсе не решено, что, напротив, скорее можно предположить большую степень благосостояния во втором обществе, хотя цифра общего вывода в нем меньше. Действительно, мы видим, что люди, перешедши детский возраст, живут во втором обществе дольше, нежели в первом, следовательно, надобно полагать, что их жизнь не столь изнуряется лишениями, как жизнь взрослых людей в первом обществе. Средняя продолжительность жизни во втором обществе выходит меньше оттого, что число умирающих младенцев составляет в нем большую <долю> из всего числа умирающих, нежели в первом обществе. Теперь надобно еще исследовать, отчего же во втором обществе умирает младенцев больше, нежели в первом. Это может происходить от причин очень различных, кроме недостаточности благосостояния у их родителей. Например: если в этом обществе мужья бьют жен, то само собою разумеется, что и отцы и матери бьют малюток; {быть суровым одинаково может и человек зажиточный и человек бедный -- зачеркнуто}; очень может быть, что во втором обществе значительное число младенцев умирает просто от суровости общественных привычек, а не от недостатка пищи у родителей. Может также быть, что во втором обществе господствуют более нелепые понятия о детской гигиене, нежели в первом; например, родители, может быть, полагают во втором обществе, что можно пичкать младенца и кашей или щами, а в первом обществе кормят детей несколько рассудительнее. Наконец может быть, что по грубости семейных нравов даже зажиточный муж, или свекор не дает матери, кормящей грудью ребенка, увольнения от таких работ, при которых она должна надолго покидать младенца или от которых портится ее молоко. Все это надобно исследовать, прежде чем можно будет нам сказать, что большая смертность младенцев во втором обществе зависит именно от большей бедности, а не от других причин. Все эти обстоятельства остаются до сих пор не исследованы. Теперь обратимся к вопросу, отчего происходит меньшая смертность младенцев в первом обществе. Мы видели уже, что она может происходить не от большей степени благосостояния, а просто от меньшей грубости семейных нравов или от меньшей нелепости в обращении с младенцем. Но если бы даже она происходила именно от большей благо-состоятельности родителей, все-таки без точнейших исследований еще нельзя решить, служит ли это признаком большей благосостоятельности целого общества. Можно представить себе такой случай. Положим, что во втором обществе у половины членов есть порядочный достаток, а другая половина живет в нужде, но все еще не в совершенной нужде, не в такой, чтобы образовалась привычка безбрачия в этой половине. Эта бедная половина общества, ведя семейную жизнь, будет иметь детей столько же, как зажиточная половина, но от нужды будет очень много умирать младенцев из детей этой бедной половины. Теперь представим себе, что в первом обществе бедная половина населения еще несравненно беднее, чем во втором обществе, так что совершенно отстала от семейной жизни. В таком случае женщины этой бедной половины или вовсе не имеют детей, когда сохраняют скромность, или, отдаваясь разврату, имеют очень мало детей. Таким образом, дети в первом обществе, где смертность младенцев меньше, почти все принадлежат только зажиточной половине общества, а в том обществе, где смертность больше, она просто происходит оттого, что бедная половина общества не впала еще в такую нищету, чтобы потерять привычку к семейной жизни. Если читатель еще не слишком утомлен цифрами, он яснее представит себе влияние такого положения, просмотрев следующий пример. Мы берем наши прежние два общества, из которых в одном умирает 10 младенцев, в другом 5. Мы спрашиваем теперь, каким образом происходит этот феномен, и находим, что он может происходить следующим образом. Положим, что у людей зажиточных из 10 младенцев умирает только 2. Положим, что у людей бедных из 10 младенцев умирает 5. Положим теперь, что есть у нас два общества, состоящие каждое из 1 000 человек. Положим, что в сословиях, ведущих семейную жизнь, бывает в год 1 рождающийся на 20 человек общего их числа. Положим, что у сословий, не ведущих семейной жизни, бывает только 1 рождающийся на 100. Теперь положим, что в каждом обществе по 500 человек зажиточных, и по 500 человек бедных, но только в одном обществе бедность бедной половины еще сносна и не мешает существованию семейной жизни, а в другом бедная половина дошла до такой нищеты, что отказалась от семейной жизни. Тогда мы будем иметь:

В обществе, где бедная половина еще не дошла до полной нищеты и сохраняет семейную жизнь, в этой бедной половине на 500 человек рождается 25 младенцев; из них по пропорции 6 умирающих из 10 рождающихся умирает 15 человек. В зажиточной половине на 500 родится также 25 человек младенцев и из них, по пропорции 2 умирающих на 10, умирает 5 человек. В целом обществе на 1 000 человек родится 50 младенцев и из них умирают во младенчестве 20, а достигают зрелых лет 30. Общая пропорция умирающих 40 процентов.

В другом обществе, где бедная половина дошла уже до полной нищеты и отреклась от семейной жизни, в этой бедной половине на 500 человек родится только 5 младенцев и из них умирает только три. В достаточной половине этого общества число рождающихся и умирающих младенцев то же, как в прежнем обществе: родится 25, из них умирает 5. В целом обществе родится на 1 000 человек только 30 младенцев, а умирает из них только 8, остаются живы 22. Пропорция умирающих младенцев к рождающимся 21 процентов,

В этом случае ясно, что меньшее число умирающих младенцев вовсе не свидетельствует о большем благосостоянии общества. Напротив, именно от чрезмерной бедности одной половины общества происходит тот феномен, что число умирающих младенцев по общей сложности всех сословий оказывается меньше.

Мы представили гипотетический случай, в котором возрастание средней продолжительности жизни происходило бы от увеличения бедности известной части общества. Действительно ли находится какая-нибудь европейская страна в подобном положении, это вопрос, требующий точных исследований, которые до сих пор еще не сделаны. Но должно сказать, что есть сильные признаки соответственности нынешнего положения передовых европейских стран с условиями предполагаемого нами случая. Во-первых, известно, что число рождающихся пропорционально числу населения в них уменьшается точно так же, как в нашем гипотетическом случае. Во-вторых, известно, что фабричные рабочие, да и вообще всякие рабочие больших городов Западной Европы, все больше и больше отстают от семейной жизни. Оба эти признака, совершенно соответствующие условиям нашей гипотезы, возбуждают сильное расположение думать, что есть в западно-европейских обществах та самая причина возрастания продолжительности средней жизни, которая излагается нашим гипотетическим случаем. Если бы этих признаков совершенно не было, тогда возрастание средней жизни ровно ничего еще не свидетельствовало бы о возрастании и уменьшении благосостояния в рабочем классе без точного исследования причин, которыми производится это возрастание средней цифры жизни. Но теперь, имея эти два признака (уменьшение пропорции рождающихся и развитие бессемейной жизни), мы должны сказать, что правдоподобнее всего будет считать возрастание средней жизни феноменом, развивающимся в западно-европейских обществах просто от возрастания нищеты в рабочем классе, пока точными исследованиями не будет придана математическая достоверность этому правдоподобию или не будет раскрыта его ошибочность.}.

"В течение 20 лет цифра, доставляемая косвенными налогами во Франции, без всякого возвышения налогов, возросла с 540 млн. до 720, -- это симптом прогресса в бюджете доходов, но еще более симптом экономического прогресса в обществе.

"1 января 1844 в сберегательных кассах было 35172 миллион; из этого числа в парижских сберегательных кассах было 105 миллионов. А между тем сберегательные кассы стали развиваться только 12 лет тому назад, и надобно заметить, что эти 3517г миллион не составляют всей массы реализированных сбережений, потому что эти капиталы получают и другое употребление. В 1843 году из 320 000 работников и 80 000 домашних служителей и служанок Парижа 90 000 работников положили в сберегательные кассы 2 547 000 франков, а 34 0ÛÛ служителей 1 268 000 франков".

Все эти факты совершенно справедливы, и заключение в пользу машин, из них выводимое, совершенно верно: действительно, машины дают сильное развитие общему благосостоянию. Но факты, которые мы приведем теперь, не менее достоверны, и заключение, которое мы выведем из них против машин, будет не менее справедливо: они служат непрерывной причиной павперизма. Я ссылаюсь на цифры самого Фикса.

Из 320 000 работников и 80 000 слуг, находящихся в Париже, 230 000 работников и 46 000 слуг, всего 276 000 человек, не имеют ничего в сберегательных кассах. Кто отважится утверждать, что эти 276 000 человек -- расточители, по собственной воле подвергающиеся нищете? Но как бы то ни было, надобно из этих цифр заключить, что из всей массы людей, живущих своим трудом, три четверти или люди нерасчетливые, ленивые и развратные, потому что они не кладут денег в сберегательные кассы, или что они по нищете не могут ничего сберегать. То или другое заключение неизбежно. Но здравый смысл не позволяет винить рабочий класс в целой массе его; потому надобно сложить вину на экономическое устройство. Как Фикс не видел, что его цифры сами изобличают себя?

Надеются, что со временем все или почти все работники будут класть деньги в сберегательные кассы. Не дожидаясь будущего, мы можем теперь же проверить, основательна ли такая надежда. По свидетельству Ве, мэра пятого Парижского округа, "число неимущих хозяйств, записанных в Парижском бюро благотворительности, простирается до 30 000; это составляет 65 000 человек". В начале 1846 их было 88 474, А сколько бедных, не внесенных в эти списки? Наверное, не меньше. Итак, мы имеем в Париже 180 000 человек в нищете. А сколько еще живет в нужде? Наверное, столько же. Итак, в Париже 360 000 человек нуждающихся.

"Говорят об увеличении количества пшеницы на каждого человека! -- восклицает другой экономист Луи Леклер9. Но разве нет во Франции огромных округов, население которых не ест хлеба, а питается исключительно маисом или каштанами". Леклер указывает факт -- мы объясним его. Население возрастает преимущественно в больших городах, то есть в пунктах, где потребляется наибольшее количество пшеницы; из этого видно, что среднее количество, приходящееся на человека, могло возрасти без улучшения общего положения.

"Говорят, -- продолжает Леклер, -- о возрастании потребления. Напрасно стали бы мы говорить, что парижские продавцы не подделывают съестные припасы: подделка эта существует. В Париже, в столице страны самых лучших вин, народ пьет какую-то поддельную гадость противного вкуса и запаха".

То, что говорится тут об частном случае, о вине, можно сказать о неудобствах, приносимых машинами всем предметам потребления. Везде та же система вычитания: каким бы то ни было способом нужно сокращать издержки производства для того, чтобы, во-первых, выгодно выдержать соперничество против производителей более счастливых или богатых; во-вторых, изготовить товары посредством тех бесчисленных нуждающихся покупщиков, у которых недостает денег купить ничего хорошего. Виноградное вино, производимое неподдельным образом, слишком дорого для массы потребителей; оно могло бы остаться в погребах торговцев. Виноторговец избегает этого затруднения: он не может делать машинами виноград и придумывает другие способы делать вино доступным по цене каждому.

Говорят об увеличении средней жизни; я признаю справедливость этой цифры, но прибавляю, что анализ, из которого она выведена, ошибочен. Предположим население в 10 миллионов человек. Если по какой-нибудь причине средняя жизнь возрастет пятью годами для 1 000 000 в "том обществе, а в 9 остальных миллионах смертность продолжает свирепствовать попрежнему, то, распределив увеличение по всему числу, мы найдем, что средняя жизнь увеличилась для каждого на полгода. О средней жизни, которая выставляется признаком общего благоденствия, надобно сказать то же, что о средней образованности: уровень знаний постоянно возвышается, но это не мешает быть теперь во Франции такому же числу варваров, как во времена Франциска I. Шарлатаны, спекулировавшие железными дорогами, много накричали о важности локомотива для распространения идей: экономисты, всегда готовые повторять пошлости, повторили и эту. Да разве идеям нужны локомотивы, чтобы расходиться по обществу? Но что же мешает идеям расходиться из Института в узкие и жалкие улицы предместий Сент-Антуанского и Сен-Марсельского, где живет эта толпа, скудная мыслями еще более, нежели хлебом? Отчего же между двумя людьми, которые оба живут в Париже, разница по образованности теперь втрое больше, чем в XIV веке, несмотря на омнибусы и на городскую почту?

Разрушительное влияние машин на общественное хозяйство и на положение работников производится сотнями разных способов, которые связаны между собою и развиваются друг от друга: остановкою работы, понижением рабочей платы, избытком производства на фабрике, недостатком рынков, подделкою продуктов, банкротствами, вытеснением рабочих из одного производства в другое, порчею человеческой породы, наконец, болезнями и смертью.

Сам Теодор Фикс заметил, что в последние 50 лет средний рост человека во Франции уменьшился на несколько миллиметров. На ком произошло это уменьшение?

В докладе, читанном перед Академией нравственных наук, Леон Фоше10 говорит: "Молодые работники бледны, слабы, малорослы, так же вялы в своих мыслях, как и в движениях. В 14 или 15 лет они по росту кажутся не больше 9- или 10-летних детей. Об умственном или нравственном их развитии надобно сказать что есть между ними такие, которые в 13 лет не имеют никакого понятия о добре и зле и которые слышат о нравственных обязанностях в первый раз тогда, когда отправляются в тюрьму".

Да, наука и промышленность делают изумительные успехи; но пока цивилизация не получит новых опор, умственное и материальное развитие пролетариата уменьшается; жизнь становится дольше и лучше для зажиточных классов, а для бедных становится короче и хуже. Это раскрывается книгами самыми благонамеренными, то есть представляющими вещи в самом розовом свете.

По исследованию Морога11, 7 500 000 человек во Франции имеют только по 91 франку в год, то есть по 25 сантимов (6 коп. сер.) в день. 5 су! 5 су! какая роковая сила в этом гнусном припеве!

В Англии (собственно в Англии, не считая Шотландию и Ирландию) размер налога на бедных был:

в 1801 году -- 4 078891 фунтов при населении в 8 872 980 человек

" 1818 -- 7 870 801.............. 11 978 875

" 1833 -- 8 000 000.............. 14 000 000

Итак, нищета развивалась быстрее народонаселения -- куда годятся после этого гипотезы Мальтуса? А между тем в это время, несомненно, увеличивалась средняя цифра благосостояния, -- куда же годится после этого статистика?

В первом округе Парижа, населенном людьми зажиточными, умирает в год 1 из 52, а в двенадцатом округе, в Сент-Антуанском предместье, населенном работниками, умирает 1 из 26. Это не мешает возрастанию средней жизни в Париже, по справедливому замечанию Фикса.

В Мюльгаузене, фабричном городе, в 1812 году средняя жизнь была 25 лет и 9 месяцев; в 1827 году она была уже только 21 год 9 месяцев. А между тем средняя жизнь для всей Франции увеличивается. Что ж это такое?

Бланки12, не умея объяснить такое возрастание богатства параллельно с таким возрастанием нищеты, восклицает: "Увеличение производства еще не увеличение богатства. Напротив, нищета распространяется по мере того, как сосредоточивается промышленность.

Должна быть какая-то коренная ошибочность в системе, не дающей никакого увеличения ни капиталу, ни труду, увеличивающей затруднение производителей тем самым, что принуждает их увеличивать производство".

Машины обещали нам увеличение богатства; они сдержали слово, но в то же время дали нам увеличение (нищеты. Они обещали нам свободу, -- я докажу, что они принесли нам рабство.

Машины развивают сословие наемных рабочих. Первая, самая простая и самая сильная машина -- фабрика и вообще большая мастерская. В ней сгруппированы работники по своим отношениям к разным частям выделки продукта. Мастерская в одно время увеличивает и массу производства и общественный дефицит.

(На этом рукопись обрывается)

ВАРИАНТ ПОДСТРОЧНОГО ПРИМЕЧАНИЯ К "ОСНОВАНИЯМ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ"

I

{Четвертая теорема о капитале

Много раз мы замечали сбивчивость, происходящую в изложении политической экономии от того, когда исследование не обращается на коренную сущность дела, а останавливается на второстепенных симптомах его, когда вместо приемов научных употребляется поверхностный метод меркантильной системы. В очень большом размере проявляются у Милля дурные последствия такого слишком неточного метода при изложении этой теоремы. Занятие производительному труду, говорит теорема, дает капитал, расходуемый на обращение труда к работе, а не запрос покупщиков на изготовленные продукты труда. Запрос на товары не запрос на труд. Запросом на товары определяется только направление труда, и не количество труда, не размер платы за "него.

Достоверность этой теоремы показать было бы очень легко и просто, если бы анализ автора обратился прямо к сущности дела. В чем сущность дела? -- зачеркнуто.}

Общество имеет в данном году известное количество хлеба, простых сортов одежды, бедных помещений и других предметов, которыми пользуются работники. Из этих вещей известная часть идет на содержание производительных работников, и только она составляет капитал. Другая часть тех же вещей, идущая на содержание прислуги, солдат и других непроизводительных работников или людей вовсе не работающих, вовсе не составляет капитала, а служит предметом непроизводительного потребления. Какое же количество работников может содержаться в этом обществе при занятиях производительным трудом? Дело ясное, что этих работников может быть содержимо только такое число, какое может быть содержимо идущею на их содержание частью хлеба, простой одежды и простых жилищ; а эта часть одна и составляет капитал; поэтому, разумеется, работники содержатся капиталом, идущим на их содержание, а не запросом на товары, ими изготовленные; если капитал не увеличивается, то не может увеличиться и число производительных работников. Запрос на товары явным образом определяет только характер работы, а не число работников. Если, например, на пищу работника нужно две четверти хлеба в год и если на содержание производительных работников употребляется 100 четвертей, то будут иметь содержание и работу 50 производительных работников. Запрос на товары будет определять только, какими работами сколько людей из этого числа будет занято. Если требуется количество бархата, производимое работою 10 человек, и количество сукна, производимое работою 15 человек, из 50 человек 10 будут заниматься выделкою бархата. 15 выделкою сукна, а остальные 25 какими-нибудь другими производительными работами и каждою из них в пропорции запроса на нее. Если пропорция запроса на разные товары изменится, изменится и пропорция, по которой 50 человек распределены между разными производительными работами.

Вот вся сущность дела. Она так ясна и проста, что излагается в следующих пяти строках:

Количество производительных работников не может быть больше того, какое может содержаться на предоставляемые этим работникам предметы продовольствия; эти предоставляемые производительным работникам предметы продовольствия составляют капитал; итак, без изменения в размере капитала не может изменяться общее число работников, занятых производительным трудом.

Вместо того, чтобы прямо и просто обратиться к этому основному факту, Милль излагает дело при помощи анализа только второстепенных симптомов, и оттого изложение запутывается. Он разбирает один симптом и доходит до своего заключения; но тут представляются разные сомнения и возражения по неудовлетворительности первого анализа. Чтобы опровергнуть их, он должен браться за другие симптомы, и с ними повторяется опять та же история. Вопрос остается запутанным до самого конца. Ближе всего подходит к коренной сущности дела пример, представляемый Миллем в примечании на страницах 200 и 201,--пример двух землевладельцев, из которых один обращает свой доход на содержание работников, а другой на свой собственный стол13. Доказательство это, представленное после многих недостаточных разъяснений, излагает, наконец, в истинно-научном виде ту сторону дела, на которую обращено внимание Милля. Но запутав сам для себя сущность вопроса предшествующим поверхностным изложением, Милль и тут в конце сбивается, потому что с самого начала забыл обратить внимание на обстоятельство очень важное: на характер производительного труда, которым заняты работники; а от этого он вовлекается в недосмотр, отнимающий почти всю практическую цену у излагаемой им теоремы. {Чтобы яснее увидеть его ошибку, мы повторим его гипотетическое объяснение, приняв ту предосторожность, что вместо неопределенных выражений "часть работников", "часть продуктов" поставим цифры -- зачеркнуто.}

Положим, говорит Милль, что землевладелец А, получая ренту, расходует ее "а содержание работников. Положим, что он эту ренту получает натурою. Положим, что предварительно дается фермеру извещение, какими продуктами потребуется уплата ренты. Продуктом, производимым для уплаты ренты, будет в этом случае хлеб, этим хлебом А будет содержать своих работников. Бели теперь вместо А явится новый владелец В, который захочет потреблять ренту в виде гастрономических блюд за собственным столом, фермер теперь должен будет употреблять на производство этих дорогих припасов, потребляемых лично одним В, ту часть труда, которая прежде при А производила хлеб, шедший в ренту и обращавшийся на продовольствие работников А; теперь хлеба для этих работников не будет производиться, и они останутся без продовольствия. Но, разумеется, если В не будет в первый год брать ренты, а оставит ее у фермера, фермер может употребить ее на продовольствие бывших работников А, которые, продовольствуясь попрежнему, произведут на второй год роскошное продовольствие для стола В.

Вое это совершенно справедливо, но очень неопределенно. При владельце В рента идет на производство предметов для личного потребления В; но на производство каких именно предметов шла она при владельце А? Шла ли она также на производство предметов, потреблявшихся самим владельцем, или на производство предметов, потреблявшихся работниками? Этого существенного обстоятельства Милль не определяет. Положим, что работники А устроивают для него самого дом -- в таком случае, действительно, будет продолжаться при владельце В прежнее положение дел, если только даст он фермеру год отсрочки в платеже ренты; в предыдущие годы при владельце А рента шла через руки владельца на потребление работников, производивших предметы, которыми пользовался только сам владелец; теперь, в первый год своего владения, В оставил ренту в руках фермера, который потребит ее также на содержание работников, производящих предметы, которыми будет пользоваться только сам владелец. Но если работники, которых содержал А, производили вещи, служившие в пользу не одному А, назначавшиеся также для простых людей, для этих работников или для их товарищей, <которые> например, строили дома для работников, то положение дел совершенно изменится при В, хотя бы рента и была на первый год оставлена в руках фермера, который станет содержать на нее работников; разница здесь в там, что при А продукты труда, содержимого рентою, обращались на потребление работников, а при В они будут обращаться только "а личное потребление владельца.

{Чтобы разница между этими {тремя -- зачеркнуто} различными положениями дел была яснее, мы, сохраняя все условия, бывшие в гипотезе Ми л ля, предположим, что А сначала держал продовольствуемых рентою работников при {занятии огородничеством, а потом -- зачеркнуто} постройке {коттеджей, домов, жилищ -- зачеркнуто} работничеоких жилищ, а в последние годы своей жизни потреблял их труд на {устройство для себя оранжерей -- зачеркнуто} строение дома для самого себя. Таким образом мы будем иметь {четыре -- зачеркнуто} три разные положения вещей: 1, положение дел, когда А производил трудом своих работников огородные овощи -- зачеркнуто работнические жилища; {мы назовем это первым годом А -- зачеркнуто} пусть это будет {продолжаться первые десять лет -- зачеркнуто} первый период владения А. 2, положение вещей в то время, когда работники А занимались строением {оранжереи или ремонтом ее; это будет последний год А; 3, положение дел -- зачеркнуто} дома для него самого; это будет второй период А; 3, положение дел, когда В будет оставлять ренту на целый год в руках фермера; это будет первый период В; 4, положение дел, когда В нашел излишним оказывать такую странную уступку фермеру и стал брать с него ренту своевременно, а не годом после той поры, в какую мог ее взять; это будет {положим десятый год В -- зачеркнуто} второй период А {Повидимому, не А, а В. -- Ред. }.

Разные положения, нужные нам для объяснения дела, стали, как видим, довольно многочисленны, и чтобы избежать запутанности мыслей в этом разнообразии положений, чтобы иметь всегда возможность ясного расчета, мы вместо неопределенных выражений введем в наш пример цифры.

По условиям гипотезы, составленной Миллем и принимаемой нами без всяких перемен, поместье предполагается {совершенно уединенным от остального света, живущим исключит -- зачеркнуто} имеющим известное число (населения, в том числе известно число работников. Положим, что этих работников 80 человек и что на продовольствие каждого из них необходимо 9 четвертей хлеба. {Эти 10 человек -- зачеркнуто} Положим, что рента составляет четвертую часть продуктов, а остальные три четверти остаются в руках фермера. Положим, что каждый работник, занимающийся хлебопашеством, производит 12 четвертей хлеба {Положим, что из 80 работников работает у фермера 60 -- зачеркнуто}. Теперь посмотрим, как изменяется положение работников в каждом -- зачеркнуто}.

Если трудом, содержавшимся при А на ренту, производились предметы для потребления работников, то капитал в поместье с каждым годом увеличивался, с каждым годом возрастало производство поместья и росло в поместье каждый год число работников, из которых каждый мог получать продовольствие обильнее прежнего. В самом деле, положим, что владелец А вступил во владение поместьем после владельца X, получавшего ренту в виде тонких вин, которые потреблял сам. Положим, что у фермера было 100 работников и что рента составляет половину продуктов. В таком случае из 100 работников фермера 50 занимались производством тонких вин, шедших в ренту, а остальные 50 производили продовольствие для всего числа работников. Если каждый из 100 работников продовольствовался 10 четвертями пшеницы, то 50 работников, производившие продовольствие для себя и для 50 работников, производивших тонкие вина для ренты, производили каждый по 20 четвертей, всего 1 000 четвертей. А, вступая во владение поместьем, предуведомил фермера, что будет брать ренту в виде пшеницы. Фермер теперь обратил на земледелие тех 50 работников, которые прежде выделывали тонкие вина. По теории Мальтуса и Рикардо, новый труд, приложенный к земледелию, дает продукты уже не в такой большой пропорции, как давал прежний труд14,-- впоследствии мы увидим, что причина убыли, ими указываемая, вознаграждается и перевешивается увеличением пропорции продуктов от других обстоятельств, также порождаемых увеличением населения, и что новые 50 работников будут производить пшеницы больше прежних, не по 20, а по 25 четвертей; но пока положим, по теории Мальтуса и Рикардо, что они будут производить меньше прежних, не по 20, а только по 19 четвертей. Все-таки в 1-й год произведено ими хлеба (50 чел. по 19 четв.) 950 четвертей, да прежние земледельцы попрежнему произведут 1 000 четвертей. Всего на второй год будет в поместье 1 950 четвертей, и если работник будет получать вместо прежних 10 четвертей по 11, "а второй год можно будет содержать 177 работников (1950:11 = 177 3/11). Из них 100 попрежнему произведут 1 950 четвертей, прибылые 77 человек по 18 четвертей -- 1386 четвертей. Всего в поместье будет к третьему году 3 336 четвертей, и если каждый работник будет получать по 12 четвертей, продовольствия достанет на 278 работников (3 336:12--278); из них прежние 177 произведут попрежнему 3 336 четв., прибылые 101 по 17 четв. произведут 1717 четв., всего к четвертому году будет в поместье 5053 четверти, и если каждый работник будет получать по 13 четвертей, продовольствия достанет на 381 работника (5 053:13=381); из них 278 человек прежних произведут попрежнему 5 053 четверти, 103 человека прибылых по 16 четвертей произведут 1 648 четв.; всего к пятому году будет в поместье 6 701 четверть, и если каждый работник будет получать по 14 четвертей, продовольствия достанет на 478 работников. Из них в пятый год 93 прибылых по 15 четв. произведут 1 395 четв., прежние 381 попрежнему 6701, а всего к шестому году будет капитала 8 096 четв., которого, по 15 четв. работнику, достанет на 540 работников (8 096:15=539 11/15). Таким образам, даже принимая без всяких ограничений принцип Мальтуса, разъясненный теориею Рикардо, мы, если только потрудимся отдать себе ясный отчет в деле, о котором сам Мальтус и его последователи говорят слишком поверхностно, увидим, что при употреблении ренты на выгодный труд возрастание средств продовольствия идет вместе с возрастанием населения, что при возрастании общего числа населения возрастает и количество продовольствия, приходящегося на долю каждого человека. В самом деле мы имеем:

Капитал (продукт предыдущего года, идущий на продовольствие работников) в четвертях пшеницы

На долю каждого работника приходится продуктов (в четвертях пшеницы)

Число работников, на продовольствие которых достаточен капитал

1-й год А

1 000

10

100

2-й "

1 950

11

177

3-й "

3 336

12

278

4-й "

5 053

13

381

5-й "

6 701

14

487

6-й "

8096

15

540

Но еще быстрее пойдет возрастание всех элементов, если мы примем в соображение те обстоятельства, которых не обнимает принцип Мальтуса (например, разделение труда, машины, возрастание энергии труда и пр.), и влияния, которые в действительности перевешивают силу принципа Мальтуса, так что в действительности продукт каждого прибылого работника бывает не меньше, а больше продукта прежнего работника, и прибылые работники второго года производят не по 19 и даже не по 20. а по 21 четверти, прибылые работники третьего года не по 18, а по 22 четверти и т. д. Тогда мы будем иметь следующее возрастание капитала и рабочих сил при прежнем возрастании продовольствия работника.

Когда в 1-й год А прибавляется к прежним 50 хлебопашцам еще 50 хлебопашцев, эти новые работники произведут по 21 четверти 1 050 четв., а прежние попрежнему 1 000 четв., всего 2050; по 11 четвертей на человека, это даст во 2-й год продовольствие 186 работникам. Во 2-й год прибылые 86 раб. произведут по 22 четв., 1 892 четв., а прежние 100 раб. попрежнему 2 050; всего к третьему году продовольствия 3 942 четв., по 12 четв. работнику, на 328 чел. Прибылые 142 чел. в третий год по 23 четв. произведут 3 266 четв., прежние попрежнему 3,942 четв., всего к 4<-му> году будет продовольствия 7208 четв., по 13 четв. работнику на 554 человека. В 4<-м> году прибылые 226 раб. произведут по 24 четв., 5 424 четв., прежние 328 попрежнему 7 208 четв., всего к 5<-му> году будет продовольствия 12 632 четв., по 14 четвертей работнику, на 902 работника. В 5-й год прибылые 348 раб. произведут (по 25 четвертей) 8 700 четвертей, прежние попрежнему 12 632 четверти; всего в 5-й год будет произведено капитала к продовольствию труда в следующем году 21 332 четверти -- количество, достаточное для 1 422 работников, считая на каждого по 15 четвертей. В этом случае все возрастание капитала идет быстрей, нежели по простой геометрической прогрессии; именно мы имеем:

Количество капитала

Возрастание его сравнительно с предыдущим годом

2-й

2 050

--

3-й

3 942

92%

4-й

7 208

83"

5-й

12 632

75"

6-й

21332

69"

(На этом рукопись обрывается)

НАБРОСКИ ИЗ РАЗДЕЛА "МАЛЬТУСОВ ЗАКОН"

Прежде, нежели начнем излагать свой взгляд на мальтусову теорему и объяснять, к каким заключениям приводит точный разбор ее, мы должны сделать две оговорки.

Читатель, вероятно, уже и прежде находил в наших замечаниях на Милля слишком много вычислений, но в анализе мальтусовой теоремы он увидит целые страницы, состоящие из одних цифр. Мы уже не раз говорили, что сами очень хорошо понимаем, как утомителен подобный характер изложения. Но что же делать, когда необходимо прибегать к математике для обнаружения ошибок, возникающих именно только из того, что общие фразы гораздо легче пишутся и читаются, чем длинные вычисления. Кому не угодно скучать над колоннами цифр, тот может пропускать их и переходить прямо к выводам, которые мы делаем из них. Но мы просим такого читателя не отрицать наших выводов без проверки цифр, на которых они основаны. А мы полагаем, что между нашими читателями найдутся люди, расположенные отрицать наши выводы по привычке верить голословным толкам отсталых французских экономистов и их учеников. Мы обязаны были не отнимать у таких читателей средства рассмотреть основания, по которым мы принуждены не разделять их привычного мнения.

Итак, я печатаю ряды формул и таблиц, составлением которых не мне бы следовало заниматься, потому что я не имею никакой претензии выставлять себя математиком. Каждый студент первого курса математического факультета, каждый хороший ученик гимназии четвертого класса имеет в математике сведения гораздо обширнейшие, чем я. Скрывать это мне было бы напрасно по самому характеру изложения, по неловкости приемов при составлении формул; каждый сколько-нибудь знающий хотя элементарную алгебру читатель увидит, что я никогда не поднимался в ней до уравнений второй степени, что все мои знания ограничиваются правилами арифметики и практическим знакомством с употреблением логарифмов. То, что мне стоило целых недель или месяцев, другому, сколько-нибудь знакомому с приемами математического анализа, не стоило бы и пяти минут труда. Но что же делать, если люди, знающие математику, обращали так мало внимания на какие-нибудь политико-экономические задачи, кроме элементарных вопросов о продолжительности средней жизни, -- вопросов столь простых, что и не стоило прибегать к помощи математиков за их решением: политической экономии представляется бесчисленное множество других вопросов, которые действительно нуждаются в их помощи, но ни одним из них не занимались до сих пор математик", как бы следовало; я не виню их в этом: им не были указываемы эти вопросы, и в неразработанности таких задач виноваты не математики, а сами экономисты, не понимавшие, что эти задачи требуют не общих фраз, а математического разбора. По недостатку верного взгляда на характер экономических вопросов экономисты обращались к математикам за помощью только, можно сказать, в пустых случаях.

Возьмем в пример хоть м альту сову теорему. По какой прогрессии, с какой быстротой размножается число людей при данном проценте рождений и смертей? Это очень хорошо может сам узнать каждый, кто помнит из арифметики главу о геометрической прогрессии. Но некто Зюсмильх, живший в половине прошлого века, попросил Эйлера составить ему эти таблицы, которые точно так же мог бы составить первый встречный учитель арифметики какой-нибудь приходской школы. Мальтус увидел эти таблицы и заметил в них, что число людей при некоторых пропорциях рождений и смертей возрастает очень быстро и притом по геометрической прогрессии. На этом он и утвердился, на этом и построилась вся его теория. Но когда он составил свою формулу об уменьшении производительности земледельческого труда при возрастании населения, явились новые вопросы, ответа на которые не было в эйлеровых таблицах. Ни Мальтус, ни кто другой из его последователей не составил формул и таблиц по этим новым вопросам, -- мало того что не составил, даже не заметил, что эти вопросы также требуют математического разбора; мало того, что ни Мальтус, ни его последователи не поняли этого сами, -- они даже не поняли, когда Годвин стал говорить им о необходимости дальнейшего математического труда. Голос Годвина был заглушён криками: "не нужно нам ничего больше, мы знаем все, что нужно знать: мы достигли окончательных выводов"; а эти их выводы были не больше, как неопределенные фразы, не дающие никакого отчетливого представления о сущности дела.

Из этих новых вопросов, порождаемых мальтусовой теоремой, некоторые по силам даже и мне, при всей скудости моих математических знаний; я разбираю их. Человек, более меня знакомый с математикой, легче меня пришел бы к выводам, найденным мной, но если я дошел до них с большим трудом, между тем как он открыл бы их легко, это уже только мой убыток, только потеря нескольких месяцев моей жизни на работу, которую другой мог бы исполнить в один день; а самой верности выводов ограниченность моих математических знаний вовсе не вредит, это может увидеть каждый, кто потрудится проверить путь, которому я следовал. Представились мне и другие вопросы, которых я не мог решить, но которые очень легко решит всякий, знакомый с высшим анализом. Эти вопросы я отмечаю с надеждою, что кто-нибудь из математиков не пожалеет двух-трех часов времени на составление формул, по которым они должны решаться. {Имея претензию на то, что разъяснил значение мальтусовой теоремы точнее, чем понималось оно прежде, я очень хорошо знаю, что наши экономисты, не дерзающие иметь ни о чем собственного суждения, не составляют той публики, к которой следовало бы мне обратиться с моими выводами; они могут быть оценены только учеными самостоятельными, только учителями, а не нашими учениками, умеющими только повторять {вычитанное во французск -- зачеркнуто } то, что слышат от учителей. Но я не могу предвидеть, скоро ли найду возможным изложить перед зап -- зачеркнуто }.

Начнем с частного примера, на котором будет видно, в чем состоит сущность дела.

Мы видим, что во Франции, точно так же, как и во всякой европейской стране, огромное большинство населения живет скудно, что от этого происходят болезни, пороки, преждевременная смерть. Это происходит, по мальтусовой теореме, главным образом от недостатка пищи. Но неужели французская почва не может производить гораздо большего количества пищи, достаточного на изобильное продовольствие всех ее нынешних жителей? -- Может, отвечает нам мальтусова теорема, но для этого нужно употребить на земледелие гораздо большее количество труда.

Припомним сущность мыслей, изложенных Миллем.

Если известное число хлебопашцев производит на данном пространстве земли известное количество хлеба и если к этим прежним хлебопашцам прибавится некоторое число новых сотрудников, то труд каждого из новых хлебопашцев произведет количество хлеба меньшее того, какое производилось трудом каждого из прежних хлебопашцев. Например, если 100 хлебопашцев, обработывая на одной квадр. географической миле известное количество десятин, производили 4 000 четвертей хлеба, то средним числом каждый из них производил 40 четвертей. Если на той же квадратной миле явится еще 100 новых хлебопашцев, то эта прибавка рабочих сил уже никак не произведет еще новых 4 000 четвертей хлеба, а произведет только 3 500, или 3 000 или 2 500 четвертей, -- положим, 3 000 четвертей. Таким образом мы будем иметь всего 200 хлебопашцев, производящих 4 000 четвертей {Ошибка -- нужно не 4 000, а 7 000 четвертей. -- Ред.}, и каждый хлебопашец будет производить средним числом уже не 40 четвертей, как прежде, а только 35.

Это происходит оттого, что из разных почв и местоположений, составляющих квадр. милю, первые 100 хлебопашцев выбрали самые лучшие участки, и новые хлебопашцы должны приняться за обработку земель, менее плодородных или имеющих менее выгодное положение.

Такой результат происходит, впрочем, только при том предположении, что земледельческие процессы не усовершенствовались. Но в них может произойти усовершенствование, сила которого может быть так значительна, что вознаградит или даже перевесит убыль в пропорции производительности труда, происходящую от меньшего плодородия земли, на которую обращается труд новых хлебопашцев; положим, например, что к тому времени, когда явились эти новые хлебопашцы, прежний плуг заменился усовершенствованным, который глубже и лучше разрыхляет землю, так что при нем жатва бывает на одну четвертую часть обильнее, нежели при прежнем. Тогда мы получим:

Прежние 100 хлебопашцев, работая усовершенствованным плугом, произведут уже не 4 000, а 5 000 четвертей. Труд новых хлебопашцев будет менее успешен по прежней пропорции 3 : 4; стало быть, они произведут помощью усовершенствованного плуга

х : 5 000 - 3 : 4,

3 750 четвертей. Все 200 хлебопашцев вместе произведут 5 000 + 3 750 = 8 750 четвертей, и каждый хлебопашец средним числом произведет 8 750 : 200 = 43,75 четверт.

Таким образом, несмотря "на прибавление в числе хлебопашцев, заставившее их обратиться к обработке худших земель, общая производительность земледельческого труда будет выше прежней благодаря введенному усовершенствованию.

Но это благотворное влияние введенного усовершенствования не будет в состоянии долго уравновешивать понижение производительности от новых увеличений числа хлебопашцев. В самом деле, пусть прибавится к прежним 200 земледельцам еще 200, труд их будет уступать производительностью труду прежних по принятой нами пропорции

х: 8750 - 3 : 4; х = 6 562,5.

Прежние 200 хлебопашцев попрежнему произведут 8 750 четв., а новые 200 хлебопашцев только 6 562,5; все 400 хлебопашцев произведут таким образом 8 750 + 6 562,5 = 15 312,5 четвертей, так что каждый из 400 работников будет производить средним числом только по 38,28 четвертей. Для предотвращения этого понижения производительности нужно было бы опять произойти новому усовершенствованию.

Таким образом история человечества по отношению к продовольствию от хлебопашества представляется постоянною борьбою двух сил, имеющих противоположное влияние; с одной стороны, производительность земледельческого труда возвышается усовершенствованиями, с другой стороны, падает от размножения людей.

Вся важность состоит в том, какое представление должны мы иметь о размере могущества, с которым действует понижающая сила; от этого зависит решение вопроса о возможности или невозможности человеку успешно бороться с нею. Быть может, даже при самом быстром размножении людей, какое только допускается физиологическим устройством человека, понижающая сила действует в таком размере, что практически возможный или даже легкий размер земледельческих усовершенствований достаточен для уравновешения этого вредного влияния. В таком случае, если люди не могут размножаться со всею быстротою, какая физиологически возможна, препятствием тому надобно было бы считать неудовлетворительное устройство человеческих дел. В этом случае господство нужды, пороков, преждевременной смертности в известном обществе надобно приписать просто устройству этого общества. Так думал знаменитый английский прогрессист конца прошлого и начала нынешнего века, Годвин, одна из статей которого и послужила поводом к тому, что Мальтус занялся исследованиями {имевшими целью опровергнуть систему Годвина, винившую только самих людей, их нравы и понятия и ставившую источником бедности, пороков только экономическое устройство -- зачеркнуто }, имевшими своим результатом знаменитую мальтусову теорему, сущность которой мы изложили.

Указав, что самая способность человеческого рода служит причиною понижения производительности земледельческого труда, Мальтус был так поражен могуществом этой силы, постоянно стремящейся понизить уровень благосостояния, что провозгласил действие земледельческих усовершенствований очень слабым перед нею. Если так, если действительно усовершенствования не могут идти с быстротой, которая была бы нужна для уравновешивания полного действия всей физиологической способности людей к размножению, тогда, конечно, коренною виною нужды надобно считать физиологическое наше устройство; единственное опасение для людей -- удерживаться от физической любви. Мальтус это и говорит; он даже чувствует надежду, что когда люди убедятся в неоспоримости предлагаемых им правил, они будут исполнять их,-- надежда, свидетельствующая о том, что этот проницательный человек при всем своем гениальном уме плохо понимал человеческую натуру. Против органической потребности человек бессилен. Некоторые люди, поставленные в исключительное положение или одаренные исключительною силою характера или исключительностью физических страстей, могут отказывать себе добровольно в удовлетворении физическим требованиям, но число таких людей совершенно ничтожно, и результат их воздержности не производит никакой заметной разницы в статистических цифрах. Можюо ли, например, рассчитывать, что средняя цифра потребляемой пищи заметно уменьшается от чрезвычайной воздержности некоторых людей в еде? Нет, страсть насыщать желудок так непобедима для массы, что 9 999 человек из 10 000 всегда будут наедаться досыта, если только могут. Удовлетворению потребности в пище могут встречаться внешние препятствия; но известно, что потребность физической любви никогда не затрудняется внешнею невозможностью удовлетворения. Обстоятельства могут удерживать людей от вступления в брак, но это нимало не мешает им нарушать совет Мальтуса о воздержности. Если он верил в практичность своего совета, он предавался иллюзии, совершенно несообразной с человеческими страстями; он и люди, разделяющие его мнение в этом отношении, должны называться утопистами, -- они заслуживают этого имени гораздо больше, чем Кампанелла, Томас Морус или Кабе15. Если люди не могут размножаться со всею быстротою, допускаемою устройством их организма, задержкой всегда будет не нравственное воздержание, предлагаемое Мальтусам, не "предупреждающая задержка", по его выражению, а "положительная задержка", нищета, порок, война, болезни и т. д. Если существуют какие-нибудь учреждения, мешающие развитию капитала, возрастанию земледельческого продукта, то не стоит хлопот отменять эти учреждения: всеми возможными реформами страдания массы отсрочились бы лишь на самое короткое время, и размножение людей очень скоро понизило бы уровень опять на ту же степень нищеты, болезней и т. д., на какой был он при существовании отмененных вредных учреждений. Разница была бы лишь в том, что когда учреждения задерживали размножение людей, то число страдальцев было меньше, чем будет по их отменении, на время облегчившим массу и открывшим ей простор к размножению. Сам Мальтус прекрасно говорит об этом в первых трех главах третьей книги своего трактата о принципе населения. Мы приведем здесь важнейшие места из этих замечательных глав (не имея под рукой английского подлинника, мы переводим с французского перевода, по изданию Жозефа Гарнье, Collection des économistes, том VII, Париж, 1852, ст. 317--345).

Ему казалось, что он может сделать эту уступку, именно не вредя силе своего аргумента; ему казалось, очевидно, что и в 25 лет земледельческий продукт не может удвоиться и что таким образом уже недостанет пищи для полного числа людей, какое могло бы явиться к концу "того периода, если бы способность размножения действовала с полною силою. Но теперь мы знаем факты, показывающие противное. Мы знаем, например, что если распространить на всю Францию обработку земли по плодопеременной системе вместо господствующего теперь трехпольного хозяйства и других слишком отсталых способов пользования землею, то без увеличения нынешнего размера полей Франция могла бы производить хлеба в восемь или в девять раз больше, чем теперь. При периоде удвоения в 25 лет такое количество хлеба понадобилось бы не раньше, как через целое столетие, при десятилетнем периоде удвоения уже через 40 лет, и потому становится важным вопрос о том, во сколько же именно лет стало бы удвояться число жителей во Франции при водворении полного изобилия. Если периоды удвоения при наибольшей возможной быстроте размножения людей довольно продолжительны, то французы успели бы, если бы захотели распространять вместо дурных способов обработки хорошие, поддерживать высоту земледельческого продукта наравне с размножением населения, по крайней мере до тех пор, пока оно увеличивалось бы до восьми раз против нынешнего числа. Но если периоды удвоения могли бы быть, например, по 10 лет, как готов принимать Мальтус, то население Франции увеличилось бы в восемь раз в течение 30 лет, и действительно у французов не могло бы достать силы на усовершенствование своего земледелия соразмерно такому быстрому требованию. Чтобы наши слова стали яснее, представим соображения известного агронома Гаспарена и сделаем выводы из них.

Он говорит ("Cours d'agriculture", там V, стр. 233--237), что при плодопеременном хозяйстве каждые 100 гектаров возделываемой земли дают продовольствие для 931 человека, если будет введен с достаточным удобрением следующий четырехгодичный севооборот: 1) картофель, 2) пшеница, 3) клевер или вика, 4) пшеница. Если бы такой севооборот был введен на всех 32 000 000 гектарах земли, находящихся ныне во Франции под хлебопашеством, то Франция могла бы легко кормить до 297 000 000 человек, то есть население слишком в восемь раз больше нынешнего. Итак, со стороны французской почвы нет препятствий французскому населению размножаться по крайней мере в течение трех первых периодов удвоения. Но важность состоит в том, что для введения плодопеременной системы на всех этих 32 000 000 гектарах возделываемой земли нужно было бы, по расчету Гаспарена, затратить на улучшение почвы, на размножение скота и на приобретение улучшенных земледельческих орудий капитал до 51 150 000 000 франков, кроме того земледельческого капитала, которым уже владеет Франция. Мы уже знаем, что такое в сущности капитал. Это -- ни более ни менее как особенное видоизменение труда. Когда капитал оценивается на деньги, это надобно понимать так, что известное количество труда выражено в денежном счете по существующим ценам наемного труда. Гаспарен считает годичное содержание земледельческого работника и плату его от 550 до 600 франков. Таким образом мы должны понимать, что для земледельческого усовершенствования, о котором говорит Гаспарен, нужен был годичный труд 85 или 90 миллионов работников. Посмотрим же теперь, каким количеством рабочих рук может располагать Франция? Гаспарен представляет следующие цифры (том V, стр. 176).

Общее число мужчин от 18 до 60 лет во Франции -- 9 372 000

Из них уже занято земледельческими трудами -- 4 9300С0

Итак, всего остается менее, чем 4 500 000 человек, которые могли бы заняться трудом, нужным для усовершенствования, о котором говорит Гаспарен.

Мы видим, что если бы все дело, требуемое для увеличения земледельческого продукта в восемь раз, нужно было совершить в немного лет, то во Франции недостало бы рабочих сил для удовлетворения этой надобности. Но совершенно иной вопрос, если окажется, что это дело не требует чрезвычайной спешности, что население не может удвоиваться быстрее, чем в 25 лет, а потому земледельческий продукт, в восемь раз больший, понадобился <бы> никак не раньше 75 лет, стало быть, и работу над введением усовершенствованного земледелия можно бы разложить во Франции на 75 лет; тогда оказалось бы, что на первый год довольно было бы заняться этим делом 400 000 работников, то есть менее чем одной одиннадцатой части тех взрослых мужчин, которые не занимаются теперь земледелием, соразмерно тому, как росло общее число населения, росло бы и число этих работников, оставаясь все в одной пропорции к общему числу населения, то есть составляя во все следующие годы несколько менее одной двадцать третьей части всех взрослых мужчин, как составляло в первый год {Если мы возьмем 75 членов геометрической прогрессии, имеющей такую величину знаменателя, чтобы 26-й член был вдвое более первого, 51-й член вдвое более 26-го и т. д., и если величину первого члена мы возьмем в 400 000, то сумма всех членов будет около 100 000 000, а Гаспарен требует для полного совершения задачи только от 85 до 90 миллионов.}. Если бы Франция серьезно захотела усовершенствовать свое земледелие, она, вероятно, могла бы найти этих 400 000 работников для пособия нынешним своим земледельцам. Положим, что из 4 500 000 взрослых мужчин, не занимающихся в ней земледелием, очень многие заняты работами, полезными и нужными для общества; но, вероятно, найдется из них гораздо более одиннадцатой доли таких людей, которые или не занимаются ничем дельным, или вовсе ничем не занимаются.

Если читатель не был оттолкнут от чтения этими арифметическими подробностями, очень утомительными, как мы сами знаем, но необходимыми для разъяснения дела, -- если он не потерял охоты следить за нашим изложением, то он, конечно, видит, что не в том важность, действительно ли люди имеют физиологическую тенденцию размножаться по геометрической прогрессии, а именно только в том, как быстра эта прогрессия, какое наименьшее число лет могут иметь периоды удвоения при всевозможной быстроте размножения, какая только допускается устройством человеческого организма. А вот именно этого и не исследовал Мальтус, не исследовал и никто из его учеников. Он и они все остановились на одном предисловии к исследованию вопроса, вообразили, что решили всю задачу, когда едва-едва только коснулись первого элемента, из которого только еще возникает она.

Почему они так сделали, почему они почли свое дело конченным, еще и не начав настоящего дела, читатель легко сообразит, вспомнив побуждения, по которым Мальтус принялся за свое исследование. Целью его было показать, что человеческие бедствия проистекают главнейшим образом не из недостатков экономического устройства, а из законов самой натуры, что никакие реформы не принесут прочного улучшения человеческому быту, что поэтому слишком горячиться из-за них не для чего: все равно, какой порядок вы ни введите, очень быстро возродятся все прежние бедствия.

Человечество может размножаться по геометрической пропорции, и в Североамериканских Штатах число людей удваивается в 25 лет, -- чего же вы хотите? Всякое улучшение будет поглощено этим быстрым размножением. Эффект был произведен, цель достигнута, стало быть и дело кончено. Каждый, кто не хотел сказать: я не хочу реформ, имел теперь против них неотразимый аргумент. Реформаторы были выставлены перед глазами толпы за людей, которые хлопочут о пустяках и не понимают неизбежного хода человеческих вещей.

Но для нас, интерес которых вовсе не в том, чтобы опровергнуть Годвина или опровергнуть его противника Мальтуса, а только в том, чтобы доискаться истины, -- для нас, которым все равно, к каким бы заключениям ни привела истина, дело вовсе не кончено тем, что Мальтус нашел против Годвина аргумент очень поразительный своей видимою простотою, мы {хотим знать, как устроена человеческая натура -- зачеркнуто } видим, что дело вовсе не кончено, что нужно исследовать вопрос гораздо точнее.

Итак, мы спрашиваем, какова же нормальная быстрота размножения людей, если их потребности, имеющие своим результатом размножение рода, гае стесняются теми задержками, о которых говорит Мальтус.

-----

{...Мальтуса и результат вытек страшный. Мальтус и его последователи не догадались, что призрак, их устрашивший, возник просто от неуменья их сообразить разницу результата при счете процентов по годичным и 25-летним срокам. Население удвоивается в 25 лет, стало быть через 25 лет понадобится вдвое больший продукт. {Ведь это страшно сказать -- зачеркнуто }. Но позвольте: разве население вдруг удвоилось в течение 25-го года, а в прежние годы все оставалось на первоначальной цифре и разве вдруг понадобилось в один год удвоить продукт, а не рос он понемногу в каждый из 25 годов периода? Мальтус и его последователи просто не умели составить счета по своей собственной формуле. Вникнем в закон, по которому вдет возрастание продукта в этой формуле.

Если 100 человек работников производят 100 возов хлеба и если 200 человек произведут 200 возов, то дальше новое удвоение работников не удвоит продукта, а прибавит к нему только 100 возов. Что это значит? Производительность труда каждого из 200 новых работников вдвое меньше производительности труда прежних. Итак, мальтусова формула говорит нам, что производительность земледельческого труда новых работников уменьшается пропорционально возрастанию всего числа работников. Когда число работников стало вдвое больше, производительность труда новых работников стала вдвое меньше -- перечеркнуто}.

Но мы знаем из Мил ля, верно передающего в этом случае мысли самого Мальтуса, что это говорится только о результате труда, остающегося без всяких усовершенствований; если же земледельческие процессы совершенствуются, то производительность труда первоначальных работников увеличивается; пропорционально тому бывает и производительность труда новых работников. Таким образом действие закона, по которому увеличение числа работников уменьшает производительность земледельческого труда, может до некоторой степени вознаграждаться усовершенствованием земледельческих процессов. Мы знаем, что всякие вообще усовершенствования в других отраслях промышленности, или в учреждениях народа, или в его обычаях имеют точно такое же влияние. Прогресс цивилизации, как мы видели из Милля, непременно увеличивает производительность земледельческого труда. Посмотрим же теперь, по какой прогрессии должна она возрастать от усовершенствований в земледельческих процессах и от других успехов цивилизации, чтобы возрастанием из этого источника вознаграждалось уменьшение производительности, происходящее от увеличения числа работников. Миллю кажется, что эти земледельческие и другие усовершенствования должны иметь громадную величину, необычайно быстрое возрастание для уравновешения этой убыли, -- должны иметь такое быстрое и колоссальное развитие, что нет и надежды на возможность постоянного или хотя бы сколько-нибудь продолжительного равновесия. Попробуем считать по 25-летним срокам, как считает Мальтус с своими последователями.

Возьмем население в 1 000 человек. Положим, что из них 100 взрослых мужчин земледельцы. Положим, что каждый из этих земледельцев производит 30 четвертей хлеба. Всего производится хлеба в обществе 3 000 четвертей, то есть по три четверти на человека.

Через 25 лет население удвоилось, число хлебопашцев также. Но производительность труда новых хлебопашцев вдвое меньше производительности прежних: они производят не по 30, а уже только по 15 четвертей; всего на 2 000 человек производится только 4 500 четвертей (100 прежних земледельцев по 30 четвертей, 3 000 четвертей, 100 новых по 15--1 500 четвертей). Это дает только по 2,25 четверти на человека в обществе, а нужно по 3 четверти, нужно 6 000 четвертей. Чтобы достигнуть такого результата, людям нужно произвести улучшения, действием которых первоначальная производительность земледельческого труда увеличилась бы не менее как на целую треть. Тогда первоначальные 100 работников произвели бы вместо 30 четвертей по 40, всего 4 000 четвертей, а новые работники половину этого числа 2 000; итог производства был бы 6 000 четвертей. Меньшим размером улучшений нельзя достичь уравновешения между потребностями общества и убылью, происходящею от меньшей производительности труда новых работников сравнительно с трудом первоначальных. То же самое будет повторяться в каждом периоде удвоения, и в каждые 25 лет нужен размер улучшений, от которого производительность земледельческого труда поднималась бы на целую треть выше прежнего.

Размер улучшений требуется действительно громадный, и трудно полагать, чтобы ход усовершенствований мог долго идти в такой прогрессии; потому-то Мальтус и все его последователи, в том числе даже Милль, говорят: всякие усовершенствования могут иметь только мимолетное влияние; лишь на минуту устраняется дефицит продовольствия улучшениями технических процессов или общественного быта: "волна, едва отступивши, приливает снова" и снова топит людей, если они размножаются с полной быстротой, к какой способно человеческое племя.

Все это совершенно так, если вести счет по 25-летним периодам. Но ведь на самом деле не вдруг в 25-й год удвоивается население; оно растет до этого числа небольшими ежедневными прибылями. В Англии, например, каждый день прибывает по нескольку сот лишних жителей от перевеса рождающихся над умирающими; каждая новая земледельческая операция должна производить хлеба настолько больше, насколько увеличилось население со времени прежней операции. В наших климатах, имеющих одну жатву в год, надобно считать возрастание населения и потребное для него возрастание земледельческого продукта по годичным срокам. Попробуем вести такой счет, сообразный с действительным ходом дел, и посмотрим, что выйдет.

Если население удвоивается в 25 лет, как мы должны считать по мальтусовой формуле, то годичный процент его возрастания 2,81138; то есть, общество, имеющее 1 января какого-нибудь года 10 000 000 населения, будет иметь 1 января следующего года 10 281 138 человек. Производить вычисления над таким большим числом было бы затруднительно, потому для краткости положим процент возрастания 2,9 и будем считать надобности общества, имеющего 10 000 человек, полагая по-прежнему, что одна десятая часть жителей -- взрослые мужчины земледельческого сословия и что каждый работник производит 30 четвертей пшеницы, по 3 четверти на каждого жителя.

При проценте возрастания 2,9, если в первом году было 10 000 человек и 1 000 земледельцев, то во втором году будет 10 290 человек всех жителей и 1 029 человек земледельцев. Для полного продовольствия всего числа жителей нужно во второй год 30 870 четвертей (10 290 X 3). Посмотрим, какой недочет окажется по мальтусовой формуле от уменьшения производительности труда новых хлебопашцев и какой размер улучшений нужен для уравновешения этого недочета.

Прежние 1 000 хлебопашцев попрежнему произведут по 30 четвертей, всего 30 000 четвертей.

Производительность труда каждого из 29 новых хлебопашцев будет настолько ниже 30 четвертей, насколько 1029 больше 1 000.

30 : х = 1 029 : 1 000.

Из этого мы получаем: х = 29,15; то есть каждый новый земледелец произведет не по 30, а только 29,15 четвертей. Все вместе 29 новых хлебопашцев произведут 845,35 четвертей.

Итого весь земледельческий продукт второго года будет только 30 845,35 четвертей, между тем как для полного продовольствия было бы нужно 30 870 четвертей. Таким образом дефицит составляет 24,65 четвертей. Какой же размер улучшений нужен для уравновешения этого дефицита?

Для его покрытия производительность первоначального труда должна стать настолько выше 30 четвертей, насколько 30 870 больше 30 845,35:

30 : х = 30 845,35 : 30 870

Из этого мы получаем: х = 30,0240; то есть усовершенствования должны быть так велики, чтобы труд первоначального работника производил вместо прежних 30 четвертей 30,0240 четвертей. В самом деле тогда мы будем иметь:

1 000 прежних работников производят по 30,0240 четверти, всего 30 024,0 четвертей.

29 новых работников производят каждый настолько меньше 30,0240 четверти, насколько 1 029 больше 1 000.

х : 30,02440 = 1000 : 1029

Из этого мы получаем: х = 29,19; то есть каждый новый работник произведет по 29,19 четвертей, а все 29 новых работников вместе 846,51 четверти.

Таким образом весь продукт второго года будет:

30024,0

846,51

-------

30870,51

то есть полный продукт, какой нужен на продовольствие всего увеличившегося населения {Мы получили в сумме 0,51 четверти больше, чем требует точность вычисления; это потому, что при вычислении мы брали конечные дроби вместо бесконечных, какие получаются при точнейшем вычислении.}.

Так вот какова величина годичного улучшения, нужная для уравновешения убыли производительности, происходящей от увеличения числа работников. Этот размер годичного улучшения равняется 0,024. четверти на 30 четвертей, то есть составляет 0,08 процента. В течение всего 25-летнего периода эти ежегодные улучшения составляют

(10 008/10 000)15 = 1022/1000,

то есть в течение всего 25-летнего периода удвоения довольно будет произвести улучшения, возвышающие производительность всего только на 2,2%. По неточному счету целыми 25-летними сроками оказывалось нужно в каждые 25 лет возвышение производительности на целую треть, а по правильному вычислению годичных приращений оказывается, что этот размер улучшений будет достаточен на целые 360 лет.

Отчего такая разница? От той же самой причины, по которой должник, занявший 100 рублей по 5%, обязан будет уплатить 339 рублей процентов, если отсрочит платеж их до 25 года, и обязан будет уплатить всего только 125 рублей во все эти 25 лет, если станет исправно производить уплату каждый год.

Теория сложных процентов -- вещь очень важная для всех хозяйственных соображений и в частных делах и в народном быте.

В переводе на обыкновенный язык эти поразительные разницы между цифрами, удовлетворяющими задаче при разной продолжительности сроков, обозначают вот что: потеря времени -- великий убыток, страшная беда; надобности, которым очень легко удовлетворить, своевременно принимаясь за их удовлетворение, возрастают не под силу человеку, если он пропускает время. Это мы видим во всем. Вы хотите, например, чтобы ваш сын поступил в университет или ваша дочь хорошо говорила по-французски: начинайте учить их во-время, они легко приобретут эти знания. Но если вы оставите сына безграмотным до 20 лет, то уже, по всей вероятности, никакими усилиями никогда он не приготовится к приемному экзамену, или если ваша дочь не будет до 20 лет слышать слова по-французски, то, по всей вероятности, никогда уже не приобретет она сносного французского выговора, как бы ни старались об этом. Вот только об этом-то и не знали Мальтус с своими последователями, вот только от этого-то и представилась в ужасающем виде формула, которая в действительности разрешается очень легко под тем условием, чтобы нация занималась данным трудам, a не теряла времени и сил на пустяки.

{Длинные выкладки, к которым принуждены мы были прибегнуть, конечно, утомительны; но читатель волен и не просматривать их, если не интересуется вопросом об отношении населения к средствам продовольствия. В таком случае он пропустит и следующие этюды о возрастании населения в Соединенных Штатах, о наивысшей мере, какую можно принять для размножения человеческого племени, и, наконец, о размере перемен, требуемых мальтусовой формулой для уравновешения средств к продовольствию с размножением людей. Пропустив эти страницы, наполненные цифрами, он прямо может перейти к отделу, в котором мы излагаем выводы, основанные на этих выкладках и счетах -- перечеркнуто. }

О возрастании населения в Соединенных Штатах

Производящиеся через каждые десять лет цензы населения Соединенных Штатов служат единственными статистическими данными, на которых основан вывод о способности людей размножаться с быстротою, производящею удвоение числа их не более как в 25 лет. Первый из этих цензов был сделан в 1 790 году; теперь производится восьмой, результаты которого можно уже предугадывать: судя по всему, следует полагать, что процент возрастания окажется в последние 10 лет не меньше процента прежних десятилетий, а сличение цифры прежних семя цензов действительно показывает, что население Соединенных Штатов удвоивалось в каждые 25 лет. Всех жителей в Соединенных Штатах считалось

Годы

Число жителей

1790

3 929 827

1800

5 305 911

1810

7 239 814

1820

9 638 191

1830

12 866 020

1840

17 069 453

1850

23 263 488

Сравним цифры, отстоящие одна от другой на 50 лет, и мы увидим, что население в 50 лет учетверялось, то есть удвоивалось каждые 25 лет, или даже возрастало несколько больше, чем в этой пропорции. Число жителей в 1840 году было слишком в четыре раза больше числа жителей в 1790 году; в 1850 году было слишком вчетверо больше жителей, чем в 1800 году. Мы говорили, что Мальтус прямо "а этом и основал свой вывод *. Ему, как мы говорили, скоро заметили, что тут есть грубая ошибка. Число жителей возрастало в Соединенных Штатах не от одного размножения прежнего населения, а также и от прибыли переселенцев. Что ж надобно сделать, чтобы узнать, какую часть прибыли отнести к приливу переселенцев и какую приписать естественному размножению людей. Мальтус и его последователи сосчитали, сколько прибыло переселенцев, выключили эту цифру из последнего ценза, а все остальное число стали считать произошедшим от размножения первоначальных жителей. Пропорция возрастания от этого мало изменялась. В самом деле, при сравнении цензов 1790 и 1850 гг. по этому способу оказывается такой результат (цифры мы берем из официального отчета о 7 цензе: The seventh census. Report of the Superintendent of the Census for decerner I, 1852, Washington, 1853):

С 1790 по 1850 год прибыло в Соединенные Штаты переселенцев 2 722198 человек (The Seventh census, стр. 132--133). Выключая эту цифру из числа жителей 1850 года, получаем в остатке 20 541 290. Сравнивая эту последнюю цифру с цифрой 1790 года, мы видим, что в 60 лет население возросло до 523%, что составляет годичное возрастание в 2,7949%; а при таком

Во время первого издания его книги (1798) из этих семи цензов был, разумеется, только один первый, но с половины XVII века производились в Соединенных Штатах приблизительные вычисления количества жителей; они показывали такую же пропорцию возрастания. Теперь об этих вычислениях, предшествовавших 1790 году, никто уже не упоминает, потому что ненадежность признана всеми, и когда рассуждают о возрастании населения в Соединенных Штатах, то имеют в виду исключительно цензы 1790 года и следующих годов. проценте население удвоивается в 25 лет, 1 месяц, 20 дней. Что ж, разница действительно не велика: без вычета переселенцев период удвоения получался несколько меньше 25 лет, за вычетом переселенцев он получается немногим более 25 лег. Мальтус был прав, положив, что переселение не имело почти никакого, можно сказать, ровно никакого влияния на возрастание числа жителей в Соединенных Штатах.

По всем этим счетам он действительно прав, только счеты эти неправильны. Заметим сначала одно обстоятельство. Переселенцы все были люди европейского происхождения, белой кожи; а население Соединенных Штатов состоит, как известно, из белых и из черных. Как размножались негры, в какой пропорции действовало тут естественное возрастание и привоз новых невольников из Африки, совершенно невозможно разобрать, потому что с начала нынешнего века центральное правительство Соединенных Штатов запретило ввоз негров из Африки, а он и до сих пор продолжается в значительном числе контрабандным образом. Может быть в эти 60 лет привезено всего каких-нибудь полмиллиона негров, а может быть и два миллиона -- узнать этого никак нельзя. Известно только, что ни один из этих невольников не вошел в счет прибыли от прибыли жителей, от приезда людей из чужих стран. При совершенной неизвестности того, какая пропорция нынешних негров принадлежит людям, привезенным из Африки после 1790 года, и их потомкам, нет решительно никакой возможности оказать, по какой прогрессии размножались северо-американские негры, удвоивалось ли их число от естественного размножения в 25, или в 30, или в 40 лет, или в период еще более продолжительный. Итак, остается говорить только о белом населении Соединенных Штатов. Попробуем рассмотреть его возрастание.

По цензу 1790 года белого населения считалось 3 172 464 человека. По цензу 1850 года--19 630 738 человек. Если тот вычет переселенцев, который мы прежде делали из общей цифры белого и черного населения, сделать, как и следует, из одной цифры белого населения, к которой одной и относятся эти переселенцы, то пропорция возрастания понизится чувствительнее, чем понижалась по нашему прежнему неправильному приему. Но дело в том, что из цифры белого населения в 1850 году надобно вычитать не эту цифру, а гораздо более значительную. Ведь переселенцы, поселившись в Соединенных Штатах, также размножались, и если мы хотим узнать, какое число белых 1850 года надобно считать потомством белых 1790 года, то из белого населения 1850 года надобно вычесть не одних только переселенцев, а также и их потомков. Какую же цифру составляли в 1850 году переселенцы и их потомки? Комиссия, производившая ценз 1850 года, пыталась определить это число, и по правилам, ею принятым для вычисления, оказывается, что из числа белых в 1850 году надобно считать переселенцами и потомками их 4 304 416 человек.

Это еще не все. С 1840 года Соединенные Штаты приобрели огромные области -- Луизиану, Флориду, Техас, Новую Мехику, Калифорнию, Орегон; в этих землях было уже некоторое количество белого населения; эти новоприобретенные граждане со своими потомками в 1850 году составляли, -- разумеется, неизвестно сколько, но во всяком случае не меньше пятисот тысяч человек, а может быть и больше -- и, вероятно, больше.

Таким образом из белых 1850 года (19 630 738 человек) надобно вычесть 500 000 граждан с их потомками из новоприобретенных областей и 4 304 416 человек европейских переселенцев с их потомками, -- всего 4 804 416 человек; остается 14 826 322 человека белых, которых можно считать потомками белых 1790 года (3172 464 человека). Это составляет в 60 лет возрастание в 467 %; годичное приращение оказывается 2,6 %; по этому проценту население удвоивается в 27 лет.

Но думаете ли вы, что можно остановиться хотя на этой цифре? Вовсе нет. Нас ожидает еще множество обстоятельств, из которых каждое убеждает, что период удвоения имеет больше 27 лет. Сама комиссия, составлявшая отчет о седьмом цензе, чувствует это и потому процент естественного размножения принимает только в 2,5; по этому проценту период удвоения, будет 29 лет. На самом деле он должен быть продолжительнее.

Начнем с того, что мы принимали, будто бы цифра переселенцев известна за все 60 лет, а между тем она известна только за последние 30 лет, а за первые 30 лет совершенно неизвестна. Счет переселенцев, прибывающих в гавани Соединенных Штатов, ведется только с 1820 года; сколько прибыло их до той поры, этого никто тогда не записывал (The seventh census, стр. 131). Комиссия предполагает, что этих переселенцев в 1820 году надобно считать 359 010 человек; но их надобно считать гораздо больше. Сколько в точности было их, разумеется, нельзя сказать. Но Чикринг, автор специального исследования об эмиграции в Соединенные Штаты, приходит к тому выводу, что в 1820 году этих переселенцев и их потомков было 1 430 906 человек. Если так, то период удвоения будет больше 30 лет.

Он и в самом деле больше. Мы видим, что вычисления, из которых выводится период менее 30 лет, лишены всякого точного основания по неизвестности числа переселенцев с 1790 до 1820 года. Но есть возможность определить прибыль населения, если не от всех переселенцев, то по крайней мере от Одной части их, -- от переселенцев немецкого племени. Англичане и ирландцы, поселившись в Соединенных Штатах, очень скоро обращаются в совершенных американцев. Немцы не могут скоро овладеть чужим языком до того, чтобы нельзя было распознать их, как американцев. Мы знаем, какую часть во всей эмиграции составляла в 1850 году немецкая эмиграция, -- почти ровно четвертую часть. Всех белых, родившихся не в Америке, а в других странах, было 2 210 828 человек; из них родившихся в Германии было 573 225 человек, то есть 25,09%, -- положим, ровно 25%, ровно четвертая часть. Вот теперь, если бы нам узнать общее число всех немцев и потомков немцев в Америке в 1850 году, то мы могли бы узнать, сколько тогда было в Америке всех переселенцев с их потомками: стоило бы только помножить цифру немецкого племени в Америке на 4, и мы получили бы цифру всех переселенцев с их потомками. Сколько же в 1850 году было в Америке людей немецкого племени? Показания об этом различны, но самая меньшая цифра 2 миллиона человек. По другим вычислениям оказывается гораздо больше; но мы возьмем эту наименьшую цифру. Если четвертая часть европейской эмиграции с своим потомством составляла в 1850 году 2 миллиона человек, то, очевидно, что вся эмиграция со своим потомством составляла 8 миллионов человек. Не забудем еще 500 тысяч белых в новоприобретенных странах. Таким образом мы должны вычесть по крайней мере 8 500 тысяч из 19 630 738 человек белого населения 1850 года; за этим вычетом остается 11130 738 человек белых, которые одни только могут считаться потомками белых 1790 года. Если же 3 172 464 человека размножились в 60 лет до цифры 11 130 738, это составляет всего только 351%, и прогрессия ежегодного возрастания получается только 2,1040%. По этому проценту период возрастания будет слишком 33 года (33,1333).

Имеем ли мы право принять хотя этот период удвоения? Нет, -- у нас нет никаких оснований считать число 2 миллиона людей немецкого племени в 1850 году более достоверным, чем другие показания более высокие, то есть составляющие еще меньший процент для размножения первоначальных белых 1790 года. Угодно ли знать, до чего доходят эти показания? Вот, например, серьезнейший капитальнейший труд -- "Физический атлас Берггауза"16. На цифры знаменитого автора мы скорее можем положиться, нежели на чьи бы то ни было. По счету Берггауза (этнографический отдел, карта 3) выходит, что в 1845 году находилось в Соединенных Штатах 5 324 тыс. человек. Если столько их было в 1845 году, то в 1850 было еще больше: в пять лет они размножились и прибывали к ним новые переселенцы из Германии. Но положим в 1850 году только ту цифру, как в 1845. Что выходит у нас? Одна четвертая часть эмиграции дала 5 324 тыс. человек белому населению Североамериканских Штатов 1850 года, значит вся эмиграция дала ему в этом году 21 296 000 человек; а все белое население простиралась в этом году только до 19 630 738 человек. Таким образом одни эмигранты со своими потомками составляли население на 1 665 262 человека больше, чем все белое население Союза. Мы имеем право утверждать после этого, что все нынешнее население Североамериканских Штатов составилось из одних только эмигрантов, поселившихся там после 1790 года, а куда девались прежние жители со своим потомством, этого мы не знаем; вероятно они все вымерли или переселились куда-нибудь. Итак, надобно заняться исследованием, куда же девались эти первоначальные жители, которым не остается места в Соединенных Штатах по нашему вычислению.

Вот мы имеем два предела: по одному счету белые 1790 года размножались с быстротой, удвоившей число их в каждые 25 лет, и эмиграция не имела никакого заметного влияния на увеличение населения Соединенных Штатов; по другому счету все нынешнее белое население составилось из эмигрантов и их потомства, а первоначальное население, вместо того чтобы размножаться, совершенно вымерло; между двумя крайними рядами цифр, ведущими к таким результатам, находится множество средних цифр; какой ряд цифр мы захотим принять, к такому результату и придем, а все цифры одинаково достоверны. Хотите вы, -- положите период удвоения в 25 лет, хотите -- положите его в 30 лет, а не то в 40 лет, а не то в 60, -- на вывод всякого периода готовы для вас достоверные цифры.

То есть достоверны ли? Теперь читатель может сам судить о их достоверности. До 1820 года число переселенцев остается совершенно неизвестным. С 1820 года считаются переселенцы, прибывающие в гавани Соединенных Штатов. Верен ли, полон ли счет их, это неизвестно, и каждый рассудительный человек понимает, что в подобных счетах неизбежны пропуски. А кроме, того было переселение в Соединенные Штаты из Канады; известно даже, что оно совершается в размере довольно значительном. Вероятно, и со стороны Мехики Соединенные Штаты не отторжены Китайской стеной; вероятно, было переселение и с юга, а не только с севера. Разумеется, оно было, это известно; но все это никем не считано. Спрашивается теперь, сколько же людей прибыло в Соединенные Штаты с 1790 до 1850 года?-- это неизвестно. Комиссия, составлявшая седьмой ценз, успела насчитать 2 722 198 человек; хорошо, стало быть меньше этого не могло быть всех, когда уже насчитано столько. А сколько было всех? Может быть 3 миллиона, может быть и 4, может и больше -- кто их знает.

Еще одно обстоятельство, о котором мы не упоминали до сих пор. Размножение зависит главнейшим образом от числа женщин, способных по своему возрасту быть матерями. В числе переселенцев пропорция женщин от 15 до 40 лет гораздо значительнее, чем в оседлом населении, -- разумеется, люди в цвете лет более готовы к переселению, чем старики и дети. А оседлым населением Соединенных Штатов на 10 000 человек считалось в 1850 году 1 989 женщин от 15 до 40 лет; между 10 000 переселенцев число женщин этих лет было 2 782. Из этого мы видим, что каждая тысяча переселенцев по своей способности к размножению равняется 1 400 человекам оседлого населения.

Или нет: она равняется не этому числу, а гораздо большему. Женщина в 40 лет не будет иметь столько детей, как женщина в 15 или 20 лет. Пропорция молодых женщин в общем числе от 15 до 40 лет между переселенцами значительнее, нежели между оседлым населением. Если положить, например, что из тысячи женщин от 15 до 40 лет в оседлом населении женщины от 15 до 30 лет составляют половину, то между переселяющимися женщинами они составляют гораздо больше половины. Но сколько именно они составляют, мы опять-таки не знаем. Нам известно только, что 1 000 переселенцев по своей способности к размножению равняются больше нежели 1 400 человекам оседлого населения; но скольким именно -- 1 500 или 1 750, или 2 000, или больше, -- это неизвестно.

Вы думаете, что эта история кончена. Вовсе нет. Кроме того перевеса над оседлым населением, какой имеют переселенцы по пропорции молодых женщин, они имеют другой перевес по малочисленности пожилых людей. Переселенцы старше 45 лет составляют ничтожную пропорцию в общем числе. Выгода эта огромна, но во сколько именно процентов следует оценить ее, опять все-таки неизвестно.

Если б не было слишком длинно, можно было бы указать еще десятки обстоятельств, важных для оценки размножения переселенцев и тоже остающихся недоступными численному определению.

Конец концов тот, что мы не знаем, сколько всех переселенцев (приехало в Соединенные Штаты (между первым и седьмым цензами, и не знаем, какая часть белого населения 1850 года составилась из их и их потомков; потому не знаем, какая часть его остается за первоначальными белыми 1790 года и их потомством; потому не имеем возможности определить процент размножения и период удвоения людей от естественного приращения в Соединенных Штатах. Достоверно только, что число переселенцев было больше, и потомство их многочисленнее, чем принимается в вычислениях, дающих период удвоения в 30 лет.

О естественном размножении людей

Мы видели, что возрастание населения в Соединенных Штатах, представляемое со времени Мальтуса нормою для определения быстроты, с какой могут размножаться люди, не дает никакой точной цифры, или дает какую хотите произвольную цифру для процента размножения и периода удвоения по неизвестности величин, от которых зависит уравнение. Точно так же напрасно стали бы мы искать этой нормы в возрастании населения какой-нибудь другой страны; везде нам помешала бы неудовлетворительность сведший о числе и размножении переселенцев, прибывающих к первоначальным жителям. Те страны, куда не прибывает значительное число переселенцев, не годятся для соображения, потому что возрастание числа людей сильно задерживается в них дурным положением массы. Поэтому нормы для прогрессии размножения надобно искать каким-нибудь иным путем.

Очень может быть, что люди, владеющие средствами высшего математического анализа, сумели бы найти для определения этой нормы способ точнее того, какой один доступен для нас, проникших математику разве немногим дальше Мальтуса и его последователей; то есть все-таки очень недалеко, не дальше уравнений первой степени и знакомства с употреблением логарифмов, -- вещей, которым учат в третьем или четвертом классе гимназий. Мы чувствуем также, что способ, к которому мы прибегаем, оставляет на волю каждого выбор цифр в границах более широких, чем нужно для удовлетворительной точности. Но все-таки он по крайней мере приводит каждого к возможности обсудить, что правдоподобно и что неправдоподобно, между тем как приемы Мальтуса или оставляют человека в грубом заблуждении, или не приводят ни к чему определенному.

Размножение населения производится перевесом числа рождающихся над числом умирающих. Например, если в данном обществе ежегодно родится 35 человек на 1 000 человек населения, а умирает 20 человек, то процент годичного приращения будет 15 на 1 000, или 1,5%. Бели бы существовало где-нибудь, когда-нибудь общество, о котором следовало бы думать, что при наибольшем возможном числе рождений существует в нем наименьшая возможная смертность, это общество представляло бы нам норму наибольшего возможного размножения людей. Но каждому известно, что не найдется ныне и по истории неизвестно такого общества, в котором соединялись бы оба эти условия. Потому вместо готовых фактов мы должны основываться только на соображениях.

Рассудим, во-первых, каково может быть наибольшее число рождений, допускаемое физиологическим устройством.

Обыкновенно говорят об этом с забавным легкомыслием. Нам беспрестанно попадаются уверения, что надобно считать возможной пропорцию десяти рождений на 100 человек населения. Это чистый бред {вроде слов Легуа, что период удвоения в Соединенных Штатах восемь лет, когда у него тут же приведены цифры говорит {Повидимому, нужна: приведенные цифры говорят.-- Ред. }: число женщин в возрасте, способном к рождению -- перечеркнуто], период плодородия у женщин в умеренном климате простирается приблизительно от 15 до 45 (в жарких климатах он короче). Число женщин этого возраста будет составлять пропорцию тем меньшую в общем числе населения, чем быстрее размножается общество и чем продолжительнее в нем средняя жизнь. {Мы хотим отыскивать наибольшую возможную величину размножения, потому предположим наивыгоднейшую цифру обоих условий, какую допускает рассудок -- зачеркнуто }. Если например, средняя продолжительность жизни была бы 75 лет, то число людей, имеющих более 45 лет, по крайней мере равнялось бы числу людей от 15 до 40 лет, а по всей вероятности, далеко превышало бы его. Если бы число людей удвоивалось естественным размножением в 25-летний период, то число детей до 15-летнего возраста по крайней мере равнялось бы всему числу остального населения Женщины составляют около половины населения; число женщин от 15 до 45 лет составляло бы в этом обществе, как мы видим, едва ли одну четвертую часть женского населения и на тысячу человек населения едва ли приходилось бы в таком обществе 125 женщин от 15 до 45 лет, {В действительно существующих обществах эта пропорция больше, -- она доходит до 20 на 100, но это лишь от того, что средняя жизнь тут ниже принимаемой нами наибольшей цифры, и пропорция детей, умирающих во младенчестве, слишком велика; а мы должны помнить -- перечеркнуто } потому что соразмерно этим условиям возрастает пропорция детей и пропорция пожилых людей в составе населения. Но возьмем нынешнюю цифру: женщины от 15 до 45 лет составляют, вообще говоря, одну пятую часть всего населения в европейских и американских обществах. В течение этих 30 лет физиологическая способность становиться матерью сначала возрастает, около 20 лет достигает наибольшей величины и через несколько лет начинает ослабевать; так что в последние десять лет (от 35 до 45 лет) большинство женщин уже бывает утратившим способность рождать. Но мы не будем считать этого. Положим, что до 45 лет женщина сохраняет точно такую же способность становиться матерью, какую имела в 20 и 25. Период беременности продолжается, как известно, девять месяцев, период кормления грудью около года, если мать не принуждена бедностью прекратить его раньше. Итак, надобно считать, что каждый младенец требует около двух лет. В самом деле из женщин, которые сами кормят своих детей, редки случаи, чтобы одно дитя рождалось после другого менее как через полтора года; обыкновенно промежуток бывает значительнее; среднюю величину его нельзя принять менее двух лет. При каком же условии рождалось бы по 10 детей на 100 человек населения? Только в том случае, если бы каждая женщина, от 15 до 45 лет постоянно все время, как только кончит кормление одного ребенка, немедленно зачинала бы другого. Пятнадцатилетняя девочка думает резвиться, как ребенок,-- нет, ей уже нужно становиться матерью; сорокалетняя женщина истощена родами и кормлением 12 человек детей,-- нужды нет, она должна родить еще троих детей: каждая женщина непременно должна родить и выкормить 15 человек детей, без этого не будет у общества 10 рождений на 100 человек населения. Ни болезнь, ни слабость комплекции, ни прямая физическая неспособность иметь детей, -- ничто не может служить препятствием; ни одного дня ни у одной женщины не должно проходить с 15 лет до 45 праздным между беременностью и кормлением младенца, иначе не будет 10 (рождений на 100 человек. Пусть же читатель рассудит, возможна ли эта вещь. А между тем эту ахинею (слово вздор было бы слишком слабо) можете читать во множестве трактатов, имеющих серьезнейшую наружность. В пример сошлемся хоть на книгу Ваппеуса17, самый новейший и подробнейший трактат о движении населения, о пропорции рождений, смертей и т. д.

Но даже и при этом условии, что каждая женщина родит 15 человек детей, что ни у одной женщины между 15 и 45 годами не бывает ни одного праздного дня между беременностью и кормлением, -- даже и при этом условии десять рождений на 100 человек населения насчитывалось бы только в населении, размножающемся очень медленно. Как только население начнет размножаться быстро, пропорция детей и пожилых людей станет возрастать на счет взрослой молодежи и людей средних лет, и число женщин между 15 и 40 годами станет меньше 20 на 100. В Североамериканских Штатах, например, оно ниже этой пропорции, несмотря на прилив эмигрантов, между которыми пропорция женщин 15--45 лет гораздо выше: даже этот сильный прилив избытка молодых женщин не может довести общее число их до 20 на 100, так велик недочет молодых женщин в оседлом населении. Потому в быстро размножающемся обществе недостаточно было бы каждой женщине родить и по 15 человек детей, чтобы вышла пропорция 10 рождений на 100 человек населения, -- для этого понадобилось бы каждой женщине рождать по 20 или по 25 детей, безостановочно занимаясь этим делом лет до 60.

Бросим же эти пустые вымыслы и попробуем рассудить, какое в самом деле возможно наибольшее число рождений. Если считать по 8 человек детей на каждую женщину, это будет все еще слишком много. Для этого требовалось бы, чтобы каждая женщина с 19 до 35 лет постоянно находилась в положении беременности и кормления грудью. А при этой цифре будет уже только 53 рождения на 1 000 человек в населении не размножающемся и еще меньшее число рождений на 1 000 человек в населении размножающемся. Рассудок видит из этих цифр, что 5 рождений на 100 человек населения -- пропорция, едва ли допускаемая физическим устройством человека. Надобно думать, что она должна быть ниже.

В самом деле она ниже 5 рождений на 100 человек, об этом свидетельствуют статистические данные. Но прежде чем займемся ею, мы должны сделать несколько замечаний для разъяснения себе, что же именно мы ищем?

Мы ищем того, какое наибольшее число рождений можно предположить в обществе, которое пользуется совершенным благосостоянием и в котором опасение за недостаток средств к воспитанию детей, к хорошему содержанию семейства, не удерживает ни одну женщину, ни одного мужчину иметь детей. Но читатель видел из предыдущих глав Милля, что достижение такого благосостояния невозможно между прочим без порядочной цивилизации и без хороших обычаев. Общество, в котором масса невежественна, груба, расположена к насилию, не может пользоваться благосостоянием; величайшее насилие, какое может быть сделано человеку, состоит в его принуждении к тем актам, которые имеют своим результатом рождение детей. Посмотрим же, какое влияние оказывается в этих вещах обычаями и отношениями некоторых обществ -- перечеркнуто }.

Каждому из нас известно, что наш поселянин спешит женить сына, чтобы иметь в хозяйстве даровую работницу. Результат этого -- отдача девушек замуж гораздо раньше, чем захотели бы они подвергаться скучному положению беременности и кормления. Бывают случаи, что девушка слишком долго или навек засиживается незамужней. Но в массе нашего народа эти случаи редкое исключение, действие которого далеко перевешивается влиянием обыкновенного противоположного порядка женской жизни в нашем простонародьи. Если бы женщины не были принуждаемы делаться из резвых детей матерями, эпоха рождения первого ребенка значительно отдалилась бы у большей части наших простолюдинов. Состояние беременности так скучно и тяжело для всех женщин, а роды так тяжелы для очень многих, что рождение первого ребенка опять "а долгое время отнимало бы у очень многих женщин охоту становиться матерями во второй раз, если бы это зависело собственно от них. Потому безошибочно должно сказать, что просто грубость наших нравов и привычка каждого мужчины, отца или брата, потом мужа, распоряжаться женщиной, как ему кажется лучше, имеет своим результатом рождение гораздо большего числа детей, чем стало бы рождаться, если бы обращалось в этом случае больше внимания на чувства женщины. Мы знаем, что теперь во Франции, Англии, многих других обществах произвол мужчины над женщиною и хозяйственный расчет имеют противоположное действие. Расчет удерживает мужчину от женитьбы, и женщины принуждены вести жизнь, оставляющую бездетными многих, которые имели бы детей, если бы жили сообразно собственным чувствам. В таких обществах статистика замечает уменьшение числа рождений. Но это явление недавнее; оно производится только развитием фабричной жизни. 60 и 70 лет тому назад обычаи английской и французской наций были в этом отношении подобны обычаям русского простонародья. Обычаи, сходные с нашими, господствуют до сих пор в большей части Германии, в целой Австрии, в Италии. При этом положении дел, бывшем повсюду в Европе еще в конце прошлого века и остающемся до сих пор в большей половине Европы, число действительных рождений надобно считать не только равняющимся полному числу рождений, какое было бы в совершенно благосостоятельном обществе, но даже превышающем его. У нас и во всей восточной половине остальной Европы число рождений таково, что превышает нормальную силу женщин и результаты естественного их расположения. Женщины тут постоянно жалуются на изнуренность от излишнего числа рождений, становятся матерями прежде, чем требует их природа, продолжают рождать, когда перестает того требовать их природа. Довольно взглянуть на них, чтобы убедиться в этом: они увядают преждевременно -- это факт известный; он производится не одною тяжестью работы, потому что мужчины того же сословия в тех же местах увядают не так рано; сильное влияние тут имеет принужденность женщины становиться матерью большее число раз, чем требует ее организм. Зажиточный русский и восточно-немецкий поселянин в 50 лет еще молодец собою, а жена его в 30 лет уже почти старуха. Эта разница так велика, что нельзя объяснить ее только естественною меньшею долговременностью цветущего возраста у женщины. Сравнив двух женщин одного сословия и одних лет, каждый может понять, отчего одна из них старуха, а другая еще свежа, если спросит, по скольку детей было у той и другой.

Таким образом число действительных рождений в странах, подобных Австрии, Саксонии, восточным провинциям Пруссии, должно превышать норму, соответствующую силам и естественному расположению женщины. Посмотрим же, как велико это число.

Из множества данных, представляемых статистикою, нет ни одной достоверной цифры, которая превышала бы пропорцию 44 рождений на 1000 человек населения (10 рождающихся на 227 жителей). Высшая из достоверных цифр французской статистики за те времена, когда французское общество было подобно нашему, -- 40 рождений на 1 000 человек населения (конец прошлого века). В Пруссии, где до сих пор число рождений превышает естественную норму, мы находим от 40 до 38 рождений на 1 000 жителей. Высшая из всех сколько-нибудь достоверных цифр -- число рождений в Тоскане в 1849 году, -- 100 рождений на 2 282 жителей, или на 10 000 жителей 438 рождений. Но это исключительный случай.

Из этого мы вправе заключить, что в благосостоятельном обществе, где число рождений не уменьшалось бы хозяйственным расчетом (оно нимало не уменьшается им в восточной по~ ловине Западной Европы и еще не уменьшилось в конце прошлого века во Франции), число рождений было бы никак не более 44 на 1 000, а напротив, по всей вероятности, было бы значительно ниже этой цифры; даже цифра 40 рождений на 1 000 жителей превышает естественную силу женщин, достигается только насильственным тяготением чужих расчетов и требований над женщинами. Едва ли можно положить, чтобы без этого тяготения рождалось 35 младенцев на 1 000 человек населения.

Размножение населения производится перевесом числа рождающихся над числом умирающих. После соображений о наибольшем числе рождений, сообразном с силами женского организма, займемся разысканием, какую наименьшую цифру смертей можно предположить рассудительным образом в обществе, которое пользовалось бы полным благосостоянием и не теряло бы ни одного своего члена от нужды.

Только в некоторых новых обществах нужда стала действовать уменьшением числа рождений. В России, восточных провинциях Пруссии и многих других странах Западной Европы она, напротив, искусственно поднимает его до неестественной высоты через расчет домохозяина иметь даровых работниц, а от них и даровых работников. В этих обществах и во французском обществе прошлого века мы находили пропорцию рождающихся выгоднейшую для размножения, чем естественная пропорция. Мы удивим некоторых экономистов, если скажем, что найдутся в статистических таблицах цифры смертности, точно так же более благоприятные для размножения, чем была бы наименьшая величина смертности в целой нации при наивыгоднейших условиях. Такими цифрами смертности не очень давно щеголяла английская статистика. Теперь они процветают в статистических таблицах Соединенных Штатов. Средняя цифра смертности для Соединенных Штатов по седьмому цензу оказывается 1 на 73 человека населения. Хотите знать, как произошла эта цифра? Очень просто. Ни в одном штате не ведутся полные списки умирающих. Чей гроб попался на глаза, того и запишут; а чья смерть не замечена, тот и в счет не идет. От этого некоторые штаты блистают необычайной долговечностью. В Вермонте, например, умирает только 1 человек из 100, а в Уисконсине 1 из 10518. Если по этой пропорции составить таблицы продолжительности жизни, то окажется, что в этих счастливых землях ни один рождающийся младенец не умирает, не достигнув по крайней мере лет 75, а большинство жителей доживает лет до 120. Что ж, оно должно быть так, -- ведь повторяют же эту цифру писатели, повидимому очень серьезные, в книгах очень знаменитых. Но что Вермонт и Уисконсин, -- вот, например, Минессота далеко перещеголяла их: там умирает только один из 202 человек, -- половина жителей непременно должны достигать там 300 лет и число 400-летних стариков должно быть очень велико. Но Орегон отличается еще лучше: там умирает один из 232 человек. Отправимся туда -- наверное доживем до 500 лет.

Мы не говорим, что столь же недостоверны французские, бельгийские или прусские цифры, -- в этих странах и во многих других умирающие вносятся в реестры довольно точным образом. Мы хотим только сказать, что нельзя же без всякой причины, полагаться на всякую цифру, как бы ни была она правдоподобна, и что, например, в Англии смертность по таблицам выходит менее действительной, а в Соединенных Штатах, как мы увидим {Нужно полагать; видели.-- Ред. }, менее всякой действительно возможной цифры. Есть также цифры, хотя и вполне достоверные, но решительно не годящиеся для выводов о целом населении. Известно, например, что смертность между людьми зажиточными меньше, нежели между бедняками. Чтобы приблизительно определить разницу, составили таблицу смертности по отдельным частям Парижа. Оказалось следующее: во втором округе Парижа, где живут исключительно люди богатые, умирает 1 из 71; в первом округе, населенном также людьми очень зажиточными, 1 из 66. Так, но не следовало бы забывать двух обстоятельств. Сильнейшая смертность бывает между младенцами; у зажиточных парижан существует обычай не брать кормилицу к себе в дом, а посылать ребенка к ней в деревню. Таким образом ни в счет жителей, ни в счет умирающих первого и второго округов не попала значительная часть младенцев, родившихся тут. Потам, люди зажиточные имеют прислугу; огромное большинство прислуги люди одинокие и притом молодые. Малютки и старики этих семейств остались в деревне, а между молодыми людьми и людьми средних лет, которые одни перешли в первый и второй округи, смертность натурально очень мала. Этот исключительный состав населения, в котором пропорция младенцев и стариков гораздо меньше, чем в целом населении Франции или Парижа, много содействовал незначительности числа умирающих. Цифры первых двух округов Парижа никак не служат доказательством, что благосостояние может уменьшить в целом населении пропорцию умирающих до 1 на 66 или 71 и что, если в обществе существует смертность большая этой, то весь излишек умирающих принадлежит действию нужды.

{{Разумеется -- зачеркнуто} есть сведения более достоверные о том, какая средняя продолжительность жизни обеспечивается благосостоянием. По исследованиям Каспера, средняя продолжительность жизни в зажиточном сословия 50 лет. Соображая дело, трудно предположить, чтобы какая бы то ни была свобода от материальных нужд, какая бы ни была благоприятность житейской обстановки могла дать цифру значительно большую этой. В самом деле, какая пропорция лет между умирающими нужна, чтобы средняя продолжительность жизни вышла 50 лет. Нужно, чтобы на каждого малютку, умирающего на первом или втором году, был один умерший 100 лет или двое умерших 75 лет. Если мы подумаем, как велика при самых благоприятных условиях непременно должна быть смертность между младенцами, то поймем какая огромная пропорция людей должна доживать до глубокой старости, чтобы средняя продолжительность жизни поднялась выше 50 лет. Чтобы яснее было дело, попробуем составить таблицу, по которой цифра доходила бы, например, до 60 лет. Возьмем население в 6 000 человек. Положим, что число умирающих в год будет 100. Положим, что число рождающихся 2 на 100. Итого всех младенцев будет 200 человек -- перечеркнуто}.

-----

{...цифру, явно смеющуюся над нами и своей огромностью недоступною для вычислений, и своею нелепою претензией) "а точность? Да, этот период удвоения в 1 266 лет, эта отсрочка первого недостатка в продовольствии на 3 798 лет должны иметь гораздо больше серьезного значения, чем те чрезмерно краткие периоды удвоения, которыми запутаны экономисты со времени Мальтуса. Мы основывались на цифрах достоверных, принимали в соображение обстоятельства, о которых велит помнить рассудок, а мальтусов период удвоения в 25 или менее лет родился просто из забвения о том, что в Североамериканские Штаты постоянно шел сильный прилив переселенцев и что эти переселенцы, имевшие в своем числе большую пропорцию молодых женщин, чем оседлое население, размножались с быстротою, к какой просто по физиологическому устройству не способно оседлое население. Наши вычисления имеют несравненно более точности, нежели те счеты с грубыми ошибками, которые перешли во все политико-экономические книги из мальтусова трактата. Сравнительное достоинство наших вычислений несомненно; но, говоря по правде, безотносительного достоинства не имеют и они почти никакого. Надобно, наконец, разъяснить тьму, в которую погружают нас эти цифры.

Дело очень просто. Земледельческие периоды имеют в наших климатах годичный срок, да и всякие статистические вычисления ведутся по годам. Потому и процент размножения людей считается по годам. Если найдем постоянный процент размножения, то размножение, как говорил и сам Мальтус, пойдет по геометрической прогрессии, знаменателем которой будет этот процент. Теперь попросим читателя вспомнить, что такое за вещь геометрическая прогрессия и какие громадные разницы в величине высоких ее членов происходят от самой ничтожной перемены в величине знаменателя. Дело это вот какого рода: велика ли разница между дробями 1,01 и 1,03, между дробями 1,03 и 1,05? Осязательной разницы тут нет. Но попробуем возвести в сотую степень эти дроби, мы получим:

Дробь 1,01, возведенная в 100-ю степень = 2,7

" 1,03 " " " " = 19,2

" 1,05 " " " " = 131,5

Мы видим, что ничтожная прибавка, менее чем на одну пятидесятую часть числа в первой степени, дает число в семь раз большее в сотой степени. Вот в этом-то и заключается вся важность. Статистические данные о населении до сих пор не достигли такой точности, чтобы можно было ручаться за верность какой бы то ни было цифры до 1 или даже до 2%. В 1856 году Франция имела 36 039 362 человека населения; так оказалось по переписи. Можно ручаться, что действительно она имела в этом году менее 37 и более 35 миллионов; но нельзя поручиться, что число жителей не было тогда несколькими десятками, пожалуй даже и сотнями тысяч, больше или меньше числа, оказавшегося по переписи. В 1856 году умерло во Франции 835 017 человек,-- да наверное гораздо меньше миллиона, гораздо больше 750 000, но может быть не 835 017 человек, а 850 000. То же самое надобно сказать о числе родившихся и о всяком другом статистическом данном, относящемся к движению населения. Все эти цифры имеют только приблизительную точность. Для практики она совершенно достаточна, достаточна и для соображений относительно близких годов; но если мы станем вычислять на 100, на 200 лет вперед, то нынешние неизбежные неточности в данных на 1 или на 2% отразятся громадными размерами в выводах. А вот это именно и бывает в рассуждениях о мальтусовом законе. Говорят, например: если население Франции стало бы размножаться со всею быстротою, к какой способно человеческое племя, то через 200 лет Франция имела бы столько-то сот миллионов населения. Подумаем, что тут делается. Тут возводятся в двухсотую степень числа, полученные из сочетания цифр, которые все заключают в себе неточность, может быть на 1%, может быть меньше, а может быть и больше -- перечеркнуто }.

Этой неточностью самых данных дело еще не кончается; их нужно сочетать между собою, и разница в результате от разницы употребляемых вами приемов не будет чувствительна для нескольких ближайших годов, но опять произведет громадную произвольность в выводах для отдаленного будущего.

Чтобы разъяснить фантастичность таких выводов на несколько столетий вперед, попробуем применить этот способ к какому угодно статистическому явлению -- везде у нас выйдут цифры, перед которыми смущается рассудок. Возьмем в пример хотя {заграничную торговлю Англии. Около 1810 года оборот внешней торговли Англии простирался на 70 мил. ф. -- 55 мил. ф. по официальной оценке -- зачеркнуто} торговый флот Англии. В 1835 году вместимость всех морских судов под английским флагом была 2 780 000 тонн; в 1857 году она была 5 530 000 тайн. Ясно, что период удвоения 22 года. По этой пропорции через 220 лет Англия должна бы иметь торговый флот слишком в 1 000 раз больше нынешнего, но такого флота не могут вместить все ее гавани. Ясно, какой вывод из этого: если бы английская торговля стала развиваться беспрепятственно, очень скоро не достало бы на Великобританских островах места для ведения этой торговли. Итак, единственное спасение для Англии представляют войны, коммерческие кризисы и другие несчастья, замедляющие развитие торговли.

Или возьмем другой пример: число писем. Чем просвещеннее народ и чем более развита в нем промышленная жизнь, тем больше бывает число писем. В 1839 году было в Англии переслано по почте 80 миллионов писем, а в 1858 году 532 миллиона. Ясно, что число писем возрастает в шесть с половиной раз в 19 лет. Через 190 лет вся Англия не вместит писем, которые должны будут пересылаться по ней. На каждого жителя Англии будет приходиться в день по нескольку сот писем; ни у кого не достанет времени не только писать всех писем, какие должно будет ему отправлять к другим, но не достанет и времени прочесть всех писем, приходящих к нему. Некогда будет англичанам ни пахать землю, ни ткать коленкор, ни выплавлять железо; они все будут писать и читать письма. Спастись от этого подавления письмами они могут только тем, если задержится у них распространение образованности и промышленной деятельности. Только водворение безграмотности может избавить Англию от великих несчастий.

Почему нелепы такие рассуждения? Единственно потому, что нынешний ход дел мы ставим основанием для суждений о будущем, отдаленном от нас. Можно сказать наверное, что не найдется ни одного явления общественной жизни, характер и размер которого могли бы мы определять на 200, на 300 лет вперед. Вот собственно только от этого общего закона неопределимости далекого будущего и происходит ужасающая перспектива мальтусовой теоремы.

Оставим будущим векам заботу о том, как совладать людям с громадно-возрастающим числом писем, пересылаемых по почте, и где найти место для числа морских судов. Для нас довольно видеть, что в ближайшие к нам десятилетия еще не будет затруднений людям с этих сторон. Точно так же удовлетворимся тем, что по крайней мере 100 лет люди могли бы размножаться со всевозможной быстротой, не встречая никаких затруднений в получении продовольствия. Что будет в этом отношении через 300 или 400 лет, увидят наши потомки и, если понадобится тогда принять им к сердцу советы Мальтуса, они успеют это сделать, а к нашим временам не приложимы ни опасения Мальтуса, ни советы, из них вытекающие.

III

Анализ мальтусовой теоремы

Рассудок говорит, что по крайней мере на 100 лет нет надобности бояться людям следствий мальтусова закона. Но фантазия любит стремиться как можно дальше, и, как бы далеко ни был какой-нибудь темный уголок, она, если настроена к тому, сумеет поместить в нем чудовище и станет пугать человека когтями этого чудовища. Таково настроение политико-экономической фантазии со времени Мальтуса. Хорошо, 100 лет люди могли бы размножаться, но что будет дальше? Вопрос совершенно праздный, но он представляется таким множествам {Нужно полагать: множеству. -- Ред. } таких серьезных людей, что нельзя оставить его в пренебрежении, которого он заслуживает по своей внутренней пустоте. Люди, называющие себя серьезными мыслителями, влекут вас этим вопросом в область вздорной фантазии и объявляют, что не хотят ничего слушать, если вы не разрешите их вопроса. Нечего делать, надобно заняться им, как ни смешно тратить время на мечты подобного рода. Попробуем же рассмотреть по мальтусовой теореме вопрос о средствах продовольствия не только для нашего или какого-нибудь определенного времени, но вообще для всех бесчисленных прошедших и будущих веков. Смешно нам толковать, откуда будет взять людям пищу через 1 000 лет, но потолкуем об этом, -- так велят Мальтус со своими учениками.

Мы видели, по какой гипотезе строится вторая строка мальтусовой теоремы -- строка, определяющая закон возрастания земледельческого продукта. Члены этой прогрессии выводятся из членов прогрессии размножения людей, по предположению, что производительность труда прибавочного числа работников ослабевает в той самой пропорции, в какой возрастает число работников. На чем основано такое предположение, мы не станем разбирать. По здравому смыслу есть все шансы, что если два работника, возделывая известный участок, произвели продукт два, то продукт четырех работников будет больше, чем три, а продукт восьми работников больше, чем четыре. Но есть множество людей, принимающих предположения Мальтуса, и мы станем рассуждать так, как будто бы оно основательно. От этого мы получим по крайней мере ту выгоду, что раскроем возможность постоянного улучшения судьбы людей даже по гипотезе, кажущейся самою страшною; если ослабление производительности земледельческого труда идет по пропорции менее быстрой, чем какая принята у Мальтуса, то улучшение судьбы людей может идти еще быстрее.

Мы уже говорили о там, какой размер улучшений в земледельческих процессах нужен для уравновешения убыли в земледельческом продукте, происходящей от меньшей производительности труда прибылых работников, по мальтусовой теореме; во тогда мы брали только один частный случай, теперь рассмотрим задачу в общем ее виде.

Теория народонаселения, в том виде как изложена у Мальтуса и как принимается его последователями, представляет смесь истин, выраженных слишком неопределенным образом, с предположениями, неосновательность которых обнаружена нынешним развитием статистики и технологии, и с другими предположениями, которых до сих пор не можем мы ни подтвердить, ни опровергнуть по недостаточности физиологических данных.

Человеческое племя, говорит Мальтус, имеет врожденную способность размножаться по геометрической прогрессии. Ученые, пугавшиеся убийственных выводов мальтусовой теории, напрасно старались отрицать это положение, напрасно считаемое главным основанием, из которого уже непременно будут следовать ужасные результаты. Это положение неопровержимо само по себе, и спорить против него значит не понимать дела или обольщать себя; но сущность теории Мальтуса не в нем, и выражено оно в ней неудовлетворительным образом.

Если население удвоилось или учетверилось, способность каждой женщины в нем рождать детей не изменилась от увеличения числа людей, -- это очевидно само собою, и мы не понимаем, как можно было спорить против вещи столь очевидной. Но каково будет действительное число рождений, это зависит не от одной физиологической способности, а также от множества разных обстоятельств. Из этих обстоятельств Мальтус и его последователи принимают во внимание только два разряда: во-первых, внешнюю легкость или трудность вступать в семейную жизнь и, во-вторых, расчетливость мужчины, видящего обременение для себя в детях. Действительно, только эти две причины и действовали до сих пор заметным образом в тех обществах, где число рождений уменьшалось. Если, например, теперь во Франции рождается только 27 или 28 младенцев на 1 000 человек населения, а прежде, в конце прошлого века, рождалось около 40, это уменьшение, действительно, произошло почти только от двух причин, указываемых Мальтусом. Для значительной части населения, именно для городских работников, пропорция которых постоянно возрастает, вступать в брак теперь стало труднее, чем было лет 80 тому назад. Трудность эта с каждым годом возрастает, как увеличивается и класс людей, находящихся в ней. Люди высших сословий удерживаются от вступления в брак эгоистическими или тщеславными расчетами о том, что, оставаясь холостяками, имеют более средств к блеску или комфорту, чем имели бы женившись. Этот последний разряд людей мальтусова теория называет людьми воздержными, хвалит их образ действий, как добродетель, и ожидает общественного блага от того, что большинство общества примет такие нравы. Едва ли нужно говорить, что тут последователи Мальтуса или находятся в ослеплении, или лицемерят. Что такое понимают они под своим "нравственным воздержанием"? Если то, что люди, воздерживающиеся от брака, будут жить аскетами, это явная нелепость: нравственное воздержание в этом смысле доступно лишь самому незначительному числу людей, воздержание которых не произведет никакой заметной разницы в числе рождающихся. Если же под благозвучным именем нравственного воздержания надобно разуметь такие отношения к женщинам, в каких находятся почти все мужчины до вступления в брак, то термин, употребляемый теориею, совершенно лжив: тут нет ни нравственности, ни воздержания; следовало бы выражаться правдивее и прямо говорить, что для общественного благосостояния нужно широкое развитие конкубината, а еще полезнее трата сил на грязные удовольствия. Но и это не уменьшит числа рождающихся. Как бы поздно ни женился мужчина, но большинство женщин все-таки будет отдаваемо замуж в молодых летах; старый холостяк ищет в невесте молодости. А число рождений зависит от того, с каких лет становится матерью женщина. Или надобно под именем нравственного воздержания понимать нечто <другое> еще, чем трату сил мужчины на дурные наслаждения, или надобно видеть в этой фразе тот смысл, что для ограждения общества от излишества рождений нужно большинству женщин перейти в класс, презираемый всеми. Не говоря

О том, гуманна ли такая мысль, скажем только, что ее осуществление невозможно. Если "нравственное воздержание" мужчин содержит несчастных женщин, презираемых обществом, то ни в каком обществе эти женщины никогда не составляли и не будут составлять значительного процента в населении: для Лондона с его 3 000 000 населения нет надобности иметь этих женщин больше как несколько десятков тысяч; если б нашлась у стольких же других женщин охота увеличить собою эту жалкую толпу, они не нашли бы средств к существованию в этой профессии, и нужда заставила бы их перестать торговать собою; покупщики достаточно удовлетворены и нынешним числом. Но предполагать не только в женщинах, а хотя бы и в мужчинах наклонность к недостойному образу жизни, какой ведут до женитьбы почти все мужчины и ведут некоторые женщины, значит не знать человеческого сердца. Из 1 000 мужчин разве 1 остался бы не женат до 30 лет, если бы внешняя необходимость "е удерживала его от семейной жизни. Развратники всегда составляли и будут составлять самую ничтожную долю в целом населении; потому если даже понимать под нравственным воздержанием добровольное предпочтение недостойных отношений правильным отношениям, этот ресурс, рекомендуемый теориею Мальтуса, никогда не будет по характеру громадного большинства людей. Порок сам по себе был бы бессилен, если бы не был приводим к нему человек внешней нуждой. В смысле аскетизма или в смысле порока принимать "нравственное воздержание" мальтусианцев, -- оно все-таки элемент маловажный или служащий только выражением внешней нужды, к которой к одной и сводятся все мысли мальтусианцев об уменьшении числа рождений.

Но если до сих пор только нужда могла значительно уменьшать число рождений, то из этого еще никак не следует, чтобы со временем не явились в обществе обычаи, действующие в том же смысле и не имеющие ничего общего ни с нуждой, ни с так называемым нравственным воздержанием или каким бы то ни было стеснением природных влечений человека. Мы видим, что с развитием цивилизации отношение женщин к мужчинам изменяется. Мы не хотим рассматривать здесь, когда и до какого предела дойдут эти перемены, но каждому видно, по какому направлению идут они. Женщина постепенно приобретает права, в которых отказывалось ей прежде. Ее история -- точно так же история постепенного освобождения, как история рабочих сословий. Милль справедливо говорит, что все понятия и обычаи (наши составлены исключительно одной половиной человеческого рода -- мужчинами. Когда женщина приобретет такое участие в просвещении и в гражданских правах, чтобы наши идеи и нравы стали сообразоваться с ее потребностями, они подвергнутся очень сильному изменению. Тогда, конечно, найдутся средства для женщины не подвергаться скучному и мучительному состоянию беременности чаще, нежели хочет она. Понятия об этом вопросе, касающемся не мужчины, а женщины, конечно, не могли сложиться правильным образом до сих пор, когда мнения о дурном и хорошем, дозволительном и недозволительном составлялись исключительно половиною человеческого рода, чуждою всех неудобств этого состояния.

Но от нас еще далеко время, когда действительно понадобится уменьшение числа рождений в пропорции более значительной, чем то уменьшение, какое произвелось бы и при нынешних мнениях о состоянии беременности одним только смягчением нравов. Вправе ли женщина сама решать вопрос, становиться или не становиться ей матерью, разбирать этого теперь нет еще надобности с экономической стороны, если и существовала всегда надобность с медицинской и моральной стороны. Но даже если и оставаться при нынешних понятиях в этом деле, то все-таки пропорция рождающихся должна уменьшаться, по мере того как будет уменьшаться разница между отношениями родителей к замужеству дочери или к женитьбе сына. Было время, когда сыновей женили так, как выдают теперь дочерей, находя достаточным только пассивное их согласие. Теперь постепенно входит в обычай, что молодому человеку не предлагают невесту его родители, а ждут пока он сам захочет найти ее. Когда уменьшится хлопотливость поскорее пристроить дочь замуж, пора замужества отсрочится до возраста более зрелого, чем теперь. Этого одного будет довольно, чтобы пропорция рождающихся сильно уменьшилась.

Односторонность мальтусианцев состоит в том, что они принимают зависимость числа рождений только от одной нужды под прямым ее именем или под именам нравственного воздержания, а не замечают важного факта, что она зависит также от степени участия женщины в составлении нравственных понятий. Не принимая этого элемента, действие которого едва только начинается в теории и еще нисколько не обнаружилось в практике, они полагают, что если бы не стеснялись естественные влечения людей, то постоянно совершалось бы наибольшее возможное число рождений. На самом деле оно без всякого влияния нужды, без всякого стеснения природных потребностей, будет уменьшаться по мере расширения прав женщины и ее участия в умственной жизни человечества. Потому нынешний период удвоения числа людей будет становиться длиннее и длиннее по мере успеха цивилизации.

Из этого мы видим, что Мальтус построил ошибочную дилемму, когда сказал, что размножение числа людей может задерживаться или только уменьшением числа рождений от нужды, или только увеличением смертности также от нужды. Оно может быть произведено также смягчением нравов и распространением здравых понятий о власти женщины над собственной судьбой. Точно так же ошибочно полагал он, что надобность в замедлении размножения людей существовала в его время, и полагают его последователи, что она существует в наше время. Она действительно может наступить лишь при такой степени населенности земного шара, какая и при всевозможной быстроте размножения явилась бы лишь через несколько веков. Если чувствуется недостаток продовольствия

(На этом рукопись обрывается)

-----

<спо>собностью людей к размножению, проистекло из грубой ошибки. {Находится в его соображениях и другой недосмотр, столь же грубый -- зачеркнуто}.

{Мы раскрыли одну из ошибок, бывших причинами того, что Мальтус и его последователи сообразили, будто бы земледельческому продукту трудно возрастать с быстротою, по какой могут размножаться люди -- зачеркнуто.) Мальтус не понял, что в геометрических прогрессиях счет выходит очень различен, смотря по тому, длинные или короткие сроки нарастания процентов берутся в основание счета. Продукт возрастает по годам, а Мальтус считал проценты его возрастания по 25-летним периодам и от этой ошибки получил <в результате ужасающие выводы вместо легких требований, представляемых правильным счетом; находится в его соображениях и другой недосмотр, столь же грубый.

Вспомним, о чем собственно идет дело. Оно идет о производительности труда земледельцев. Она падает от размножения работников, а должна поддерживаться усовершенствованиями всякого рода и ближайшим образом усовершенствованиями в самом земледелии.

Сообразим же, в чем состоят главнейшим образом усовершенствования какого бы то ни было производства, например, хотя прядильного. Самая несовершенная форма его -- прядение ручным веретеном. Самопрялка есть уже усовершенствование. Но приготовление самопрялки требует гораздо большего количества труда, чем выделка веретена. Женщина, прядущая веретеном, нуждается лишь в самом ничтожном количестве основного капитала, представляемого тут лишь ничтожным веретеном. Самопрялка представляет основной капитал, уже гораздо более значительный. Устройством прядильных машин еще более усовершенствуется производство, и основной капитал в нем приобретает громадный размер. Постройка и ремонт фабричного здания, постройка и содержание прядильных машин, помещающихся в нем, требуют количества труда, гораздо более значительного, чем какое нужно для самого прядения этими машинами в этом фабричном здании. Приготовительный труд возрастает пропорционально совершенствованию производства; иначе сказать, совершенствование производства соразмерно возрастанию приготовительного труда.

Ни у Мальтуса, ни у его последователей мы не найдем, чтобы к теории земледельческого производства было приложено это важное различение между приготовительным и прямым трудом или между основным и оборотным капиталом. Когда они говорят о земледельческом труде, они исключительно разумеют прямой труд или собственно ежегодную обработку земли и ежегодно повторяющиеся работы над каждою жатвою. За этим трудом, ежегодно требующим повторения, они вовсе забывают о качествах приготовительного труда и под выводы, прилагающиеся к прямому ежегодному труду, подводят также качества приготовительного труда. Но результаты того и другого в производстве совершенно различны.

Прямой труд имеет своим результатом продукт, получаемый одною операциею производства; в земледелии -- одну жатву.

Приготовительный труд имеет своим результатом основной капитал, дающий навсегда или, по крайней мере, очень надолго увеличение продукта в каждой из повторяющихся операций, совершаемых прямым трудом.

Посмотрим, какого рода бывает в земледелии основной капитал, результат приготовительного труда. Прежде всего мы видим рабочий скот и земледельческие орудия. Во всех цивилизованных странах давно уже земледелие стало на такую степень, что приобретение рабочего скота и орудий -- очень важное дело. Далее мы видим скот, содержимый для удобрения земли. Где земледелие усовершенствовалось до плодопеременной системы, там этот скот представляет собою массу капитала, более значительную, чем весь оборотный капитал земледельца: но сам Милль говорит, что ежегодное удобрение земли -- не последнее и не самое обширное дело на этом пути усовершенствований. Самый состав почвы, геологический характер ее, изменяется примесями песку в слишком глинистую почву, примесью глины в слишком песчаную почву: труды подобного рода еще гораздо обширнее, чем труд, употребляемый на .разведение удобряющего скота. Далее идут приготовительные работы еще громаднейшего размера: сооружение водопроводов, насыпей и т. д.

Можно ли сказать обо всех этих трудах, что производительность их уменьшается с увеличением числа работников? Положим, что при неподвижности техники 2 землепашца произведут на 5 десятинах менее 30 четвертей хлеба, когда 1 землепашец производил на этих же десятинах 15 четвертей. Но если 1 кузнец выделывал в год 15 плугов, то с какой стати 2 кузнеца не выделают 30 плугов? Если довольно было одного человека для ухода за 15 коровами, дающими удобрение, то неужели 2 человека не могут иметь такого же ухода за 30 коровами? Если 1 человек на 1 фуре мог возить на глинистое поле кубическую сажень песку в день, то неужели 2 человека на 2 фурах не могут привозить 2 кубические сажени? Наконец, если 1 каменщик клал 1 000 кирпичей в день при сооружении водопровода, то неужели два человека не могут класть 2 000 кирпичей?

Непростительно легкомыслие, с которым Мальтус и его последователи говорили об упадке производительности вообще всего земледельческого труда при размножении работников, не замечая того, что земледельческий труд разделяется на прямой и приготовительный; что в приготовительном труде возрастание числа работников нимало не ослабляет производительности труда каждого из них и что совершенствование земледелия есть расширение именно этой части земледельческого труда, нимало не теряющей свою производительность от возрастания числа работников.

Приготовительный труд имеет своим результатом основной капитал, дающий постоянную прибавку продукта в целом ряду операций. Какова же продолжительность этого его влияния? Плуг не вечен; скот также живет не очень много лет; итак, основной капитал земледелия имеет части, действие которых ограничивается известным числом лет и которые требуют возобновления, то есть повторения того же труда. Но те части основного земледельческого капитала, которые соответствуют высшим степеням развития и которые постепенно должны получить колоссальное развитие, имеют по натуре своей почти вечное действие, существуют тысячи лет, не нуждаясь в возобновлении. Водопроводы стоят по нескольку столетий; насыпи еще гораздо долговечнее; наконец, улучшения геологического состава почвы останутся в полной силе через десятки тысяч лет. Чем выше будет подвигаться земледелие, тем долговечнее будет действие приготовительного труда, совершающего улучшения, требуемые развитием земледельческого искусства.

Действие основного капитала на увеличение продукта измеряется, как известно, процентами. Мы считаем не лишним вникнуть в это дело, потому что без ясного понятия о нем не был бы ясен и характер дальнейших наших соображений.