I.

Весна идёт!..

Солнышко греет, припекает... Но улицам стремительно катятся шумные ручейки и потоки. С домов и карнизов валятся и разбиваются вдребезги ледяные сосульки... Небо чистое, прозрачное, голубое, и маленькие облачка плывут в нём, как белые лебеди, куда-то мимо... Везде хорошо, приветливо и радостно: и на небе, и на земле... Люди добрые, веселые, радостные: все чего-то ждут и на что-то надеются, словно с приходом этой новой весны они будут и жить по-новому, жить не так, как жили и живут до сих пор...

За высоким, утыканным гвоздями забором гимназического сада воробьи подняли такое чириканье, такой гвалт и содом, что дремлющему на припеке солнечных лучей старому усатому будочнику, что стоит на углу, недалеко от сада, грезится какой-то скандал, и сердце тревожится смутно сознаваемой потребностью вмешаться в это "безобразие"...

На обсохших от грязи проталинах и на крышах воркуют голуби: нахохлившись и распустив крылья, увиваются вокруг и около своих голубок и, верно, напевают им прекрасные романсы о любви и счастии... Галки, собравшись толпою на угрюмых башнях тюремного замка, галдят, словно бранятся.

Все рады!.. Даже и вон тот серьезный старый пес, что лежит на площадке парадного крыльца, видимо, очень доволен: он сперва почесал задней ногой за ухом, потом лениво потянулся, лег на спину и устремил свой взор в глубокую небесную синеву, застыв в позе блаженного созерцателя...

Но, без сомнения, всех больше довольны и рады классики, реалисты и гимназистки: сегодня у них был последний день занятий Уроки прошли как-то вяло, беспорядочно. Мальчуганы были непоседливы, не могли "внимать" и не были расположены бояться... Да и сами преподаватели больше разговаривали, чем поучали, и лишь для видимости сердито покрикивали "тише!", когда школьники, чуя близкий отпуск, входили в такую ажитацию, что класс напоминал тех самых воробьев, которые тревожили сердце дремавшего на солнышке городового... Как ни как, а все четыре урока, назначенных по расписанию, прошли, и, наконец, распустили... В души школьников повеяло волей, простором, свободой, и теперь, расходясь по домам, они радостно и весело стучали ногами по панели, двигаясь по разным направлениям шумливыми и драчливыми стайками. Две недели отдыха казались ребятам столь продолжительным временем, что понедельник Фоминой недели рисовался в далеком тумане... До этого понедельника можно успеть переделать массу всяких дел, пережить много всяких радостей и горестей.

II.

Отделившись от шумной компании, по панели торопливо шли два второклассника, Петров и Павлов, и разговаривали между собою:

-- Опоздали! Мариинок отпускают ведь раньше!..

-- Ничего... Они как идут-то? Бабы! Мы с тобой в пять минут, а они в двадцать пять, -- ответил Петров и заметил товарищу: -- отвороти брюки-то!.. Засучил, словно приготовишка.

Петрова компрометировали эти "завороченные брюки".

Павлов приостановился, наклонился и "отворотил". "Не забыть бы опять завернуть, как к дому приду, а то мамаша опять бранить станет", -- подумал он и побежал вдогонку за быстроходным Петровым, который на всех парах летел по направлению к женской гимназии.

-- Только бы узнать, где она живет! Кажется, на Никольской улице. Я вчера следил, да упустил: зашла за угол, а я прямо продрал... опростоволосился... -- быстро на ходу бросает слова Петров.

А фамилию не узнал?

-- Нет. Зовут слышал как: Леля. Да узнаю и фамилию, только бы того... Имя хорошее... Значит -- Елена...

-- А, может быть, и не Елена? Вот у нашей "курносой балалайки" сестренку тоже Лелей зовут, а она -- не Елена, а как-то по-другому.

Гимназисты завернули влево и стали подниматься по проулку в гору. Здесь они убавили шагу, так как навстречу уже стали попадаться гимназистки разных возрастов, начиная от сформировавшихся девушек, шедших молча и величаво, до крошечных девчурок с треплющимися локонами, звонко щебечущих своими серебристыми голосами.

-- Гм... Она! -- произнес Петров, подтолкнув локтем в бок Павлова.

-- Где?

-- Вот! Слепой... С реалистом идет...

-- Да, да...

-- Eamus на другую сторону!

Навстречу, по другой стороне проулка, шла миленькая гимназисточка, подросток лет двенадцати-тринадцати, с русой золотистой косой, с румяными щечками и веселыми, умными, бойкими глазенками. Она оживленно болтала с кавалером-реалистом и весело поматывала книжками в ремнях в такт замедленному шагу. С книжками лежал жестяной пенал, и он побрякивал очень бойко и звонко.

Это и была она.

Петров был несколько озадачен: "значит, у неё уже есть", -- подумал он, и ему стало досадно и грустно.

-- Ну, иди скорее! Опять с тобой упустишь! -- недовольно заметил он Павлову, спущенные брюки которого попадали под пятки и замедляли передвижение. Товарищи пошли следом за Лелей. Петров очень внимательно разглядывал косу, голубую ленточку в ней и оборку коричневого платьица. У Лели новые калоши, и след ясно печатается на сырой панели. Петров норовит попадать своими ногами в этот след: это ему очень приятно. Павлов -- тюря, и не даром Петров раза три уже обругал его "кислым молоком": не умеет он поддержать разговор, чтобы обратить внимание Лели, или начнет говорить тогда, когда надо молчать и слушать. Реалист давно уже почуял "преследование". Он несколько раз обертывался уже назад и сердито сверкал глазами. Но Петров не смущался: он был достаточно храбр, хотя и не силен...

-- Яичница с луком! -- как бы про себя бурчит Петров в ответ на сердитые взгляды реалиста.

Реалист не отвечает, но на лице его ясно сквозит затаенная мысль: "Постой! дай только проводить, -- я тебе всыплю", в то время, как язык его продолжал занимать даму разговором.

-- У нас вскоре после Пасхи -- экзамены, и 15 мая конец всему! Распустят!

-- Счастливчики! А у нас только 10 мая начнутся... Да, Алевтина Николаевна, прощайте! -- грустно говорил реалист.

-- Слышишь? Алевтина Николаевна, -- шепчет, подталкивая товарища, Петров.

Вероятно, Леля услыхала голос, назвавший позади её имя: она обернулась, и на её милом личике скользнула довольная улыбка.

Леля очень самолюбива и тщеславна... Очевидно, идущие позади гимназисты ею заинтересованы, а это так льстит самолюбию!

Леля грациозно мотнула головкой, как бы небрежно откидывая свою косу, и заговорила с реалистом несколько приподнятым тоном, как говорят, когда знают, что есть другие слушатели, кроме собеседника, и когда желают, чтобы и "другие" тоже слышали:

-- А у гимназистов, кажется, позже всех экзамены? Бедненькие! -- произносит Леля самым певучим голоском. Петров счел необходимым кашлянуть и крякнуть. Реалист молчал; только лицо его сделалось еще более недовольным.

Павлов испачкал в грязи концы своих новых брюк, и это его сильно беспокоило; он подумывал уже, "не заворотить ли" их опять, но почему-то не решался...

Так они дошли до Никольской улицы, где вчера Петров упустил Лелю. Леля с реалистом свернула влево. Гимназисты -- тоже. Прошли три-четыре дома, -- и не только местожительство Лели обнаружилось, но была открыта, -- по визитной карточке на двери, куда вошла Леля, -- и её фамилия -- "Троицкая".

-- А может быть, она на хлебах, и это не её папаша? -- усомнился, было, Павлов.

-- Дурак! Видишь -- "Николай"? А ее величают Николаевной. Значит -- отец...

И таким образом Петров добился узнать, как ее зовут, как её фамилия, где она живет... Но этого ему было мало, -- он решил, во что бы то ни стало, познакомиться. "Уж я добьюсь!" -- говорит Петров. -- "Она, наверно, будет говеть у Покрова"...

А реалист прошел уже шагов десять вперед и нет-нет да и оглянется.

-- Яичница с луком! -- крикнул Петров в один из таких моментов.

-- Молчи, синяя говядина по грошу за пуд и собаки не жрут!.. -- отчеканивая каждое слово, ответил реалист.

Петров предложил было Павлову "вздуть" реалиста, но Павлов струсил. И все "провожатели" мирно разошлись в разные стороны.

III.

Стояла страстная седмица. Весна шла быстро. Солнце светило все ярче, и небеса делались все глубже и прозрачнее. Снег совершенно стаял. Кое-где уже выставляли зимние рамы.

Люди готовились к встрече великого праздника.

По утрам и по вечерам раздавался протяжный благовест к "часам" и "вечерне". Но улицам медленно тянулись вереницы говельщиков, медленно шагающих по направлению к приходским церквам.

Петров и Павлов тоже говели, как и следует.

Они мыкались по церквам, как угорелые... Полетят к Покрову, протолкаются вперед, встанут, торопливо перекрестятся и с одышкой, словно сейчас только бегали взапуски, начинают вопросительно обводить взорами молящихся, видимо, кого-то отыскивая... Постоят минут десять, Петров толкнет Павлова локтем, -- и говельщики лезут вон из церкви. Выбравшись на паперть, они мигом накрывают головы фуражками и стремительно летят к Петру и Павлу. И там повторяется та же история. Благоговейно настроенные старики и старухи сердятся:

-- Вот, прости Господи, угомону нет! взад-вперед! взад-вперед!..

Но гимназисты не смущаются, -- лезут себе, куда им надо.

Эти поиски продолжались очень долго. Петров уже отчаивался, как вдруг судьба улыбнулась.

-- Зайдем, что ли, еще в Семинарскую! -- сказал Петров уже совершенно печально, когда они тщетно путешествовали со свечами в руках из церкви в церковь во время чтения "Двенадцати Евангелий".

Они вошли в Семинарскую домовую церковь.

Петров повел взором: сердце его вздрогнуло и застучало, -- он увидел золотистую косу с голубой ленточкой.

-- Здесь! -- переводя дух, шепнул он Павлову.

Павлов вытянул шею, но по близорукости не находил. Однако, не желая выказать себя ротозеем, Павлов шепнул в ответ:

-- Вижу!..

Петров протискался вперед и стал недалеко от Лели, сбоку. Леля словно почувствовала устремленный на нее пристальный взгляд и, полуобернувшись и встретя знакомое лицо гимназиста, чуть-чуть улыбнулась и опять стала неподвижна, как статуя...

Теперь Петров уже никого не возмущал и никому не мешал. Он смирненько стоял на месте и усердно молился, несколько скашивая глаза в правую сторону на Лелю...

Храм был битком набит молящимися. Слышалось чтение евангелий, редкие удары колокола на колокольне и глубокие вздохи старушек вблизи! Потом неслись стройные, торжественные звуки хора, замиравшие в вышине, под потонувшими в таинственном полумраке сводами храма. Блистали огоньками сотни восковых свеч, и, когда кончалось "евангелие", огоньки эти мигали, гасли, и к запаху ладана примешивался запах дыма и копоти от тлеющих фитилей.

У Петрова была свечка, но она была тонкая, стоила всего пятачок, и притом Петров половину её уже успел сжевать от скуки и волнения во время "поисков". Петров купил себе новую свечку, потолще, в десять копеек, "с золотом". Когда приближалось чтение евангелия, он первый зажигал свою свечу с золотом и приближался к Леле. Он даже несколько нагибал свою свечу в её сторону, и, как только Леля выказывала своим движением намерение зажечь свой огарок, Петров подсовывал ей огонек.

-- Мерси! -- чуть слышно шептали Лелины губки. Она слегка улыбалась, зажигала свою свечу от блиставшей золотом свечи Петрова и опять делалась неподвижной, серьезной, как "большая"...

Но у товарищей было уже наперед условлено, как надо "действовать".

Павлов, стоявший позади Лели, с другого бока, тихо, незаметно дул через плечо на огонек свечи, и она потухала. Тогда Петров быстро подставлял свой огонек. Потом Петров умышленно тушил свою свечу и тянулся, чтобы позаимствоваться огоньком у Лели, причем называл уже ее Алевтиной Николаевной, что для той было столь же неожиданно, сколь и приятно.

Когда настало время "прикладываться", Петров пошел следом за Лелей, не отставая от неё ни на шаг. Немного толкались, но это было ничего, даже веселее. Мямля-Павлов отстал, был оттерт толпою и пропал бесследно... Не таков был Петров: он-таки "приложился" сейчас же за Лелей, к тому же самому месту, и пошел за нею обратно. Навстречу проталкивался тот реалист, который смущал Петрова, и последний мимоходом ткнул его локтем как бы нечаянно... Но и реалист затерялся в толпе. Леля шла к выходу. Петров не отставал. Леля, видимо, кого-то поджидала.

-- Нам, ведь, Алевтина Николаевна, по пути... Я через Никольскую хожу, все равно, пойдемте вместе, -- приврал Петров. Леля была рада; она потеряла свою провожатую, горничную Феню, а одна идти боялась: было поздно и темно.

Петров пошел провожать. Дорогой он с успехом поддерживал разговор с дамой и, между прочим, вспомнил реалиста, не преминул уронить его "шансы".

-- Ведь реалистам в университет нельзя... Их не принимают туда...

-- Нет, если выдержать какой-то экзамен, так можно.

-- Где им? Не придется: мелко плавают.

-- Но зато они могут в офицеры!

-- В офицеры? Эка штука! В офицеры и мы можем, если захотим... Не стоит только.

-- У офицеров очень красивая форма...

Петров не подыскал возражения.

-- Чего особенного! -- вскользь заметил он и перевел разговор ближе к цели. Он узнал, что Леля во втором классе, что она ходит каждый день в пять часов гулять с папой, и что на Пасхе у них на дворе будут играть в крокет.

IV.

Был прекрасный весенний день, -- второй день Пасхи.

Над городом разносился радостный несмолкаемый гул от сотен трезвонящих колоколов. По улицам мыкались на извозчиках визитеры в цилиндрах, и двигались по панелям разряженные "плебеи", поплевывавшие шелухою подсолнечных семечек.

Природа ликовала вместе с людьми, празднуя свое обновление.

Петров и Павлов прохаживались около четвёртого дома на Никольской улице. Со двора этого дома вырывались на улицу веселые детские голоса, смех и крики. Там во что-то звонко стукали, перекликались и спорили. Конечно, там играли в крокет. Петров это сразу понял и сообщил Павлову. Обоим хотелось зайти во двор и присоединиться к играющим, но как-то не было решимости. Особенно колебался Павлов.

-- Наверно, и реалист там! Отдует палкой, вот тебе и крокет.

Петров прислушивался и узнавал звонкий голосок Лели. Ему так хотелось поиграть с ней в крокет, так тянуло на этот двор. Растворив тяжелую калитку, с цепью в воротах, он заглянул внутрь. Но ничего не видать: справа -- стена, слева -- крыльцо, и двор загибается за угол. Слышались лишь голоса и крики, да стук молотков о шары.

-- Ну, идем, что ли? -- сказал Петров, шагнув в калитку и оборачиваясь к Павлову.

-- А реалист?

-- Ах, ты трус презренный, -- ответил с сердцем Петров, вытаскивая обратно свою ногу.

Но -- чу! Лелии голосок близко, близко... Слышен топот её ножек и хохот. Шар выкатился со двора в узкий проулок, ведущий к воротам. Петров моментально всунул свою голову в калитку, под цепь, и посмотрел.

-- Ах! Кто там? -- испуганно вскрикнула Леля, увидя просунутую в калитку голову с улыбающейся физиономией.

-- В крокет играете, Алевтина Николаевна? -- спросил Петров, еще более всовываясь в калитку.

-- Ах, это вы, Петров? Что же вы не идете? Идите. Будем играть в крокет.

-- Я не один. Тут еще есть!.. мой товарищ.

-- Пусть и он идет!

Но -- увы! -- товарища уже не было у ворот, когда Петров обернулся, чтобы позвать его. Павлов, как только услыхал выкрик: "кто там?" так сейчас же представил себе "реалиста с палкой", и дал тягу.

"Дурак и трус!" подумал Петров и смело вошел в калитку.

Запустив руку в карман мундира, он вытащил оттуда специально приготовленное им для Лели яичко, с нацарапанной на нем надписью:

Я на этом на яичке,

Как на красной на страничке.

Про любовь свою пишу И красотке подношу...

Христос воскресе!!

А. Н. Т. от меня.

Вытащил и, подавая яичко Леле и жадно смотря на нее своими черными глазенками, сказал:

-- Христос воскресе, Леля!

Леля взяла яичко, смутилась, вспыхнула, как розанчик, потупилась и тихо ответила:

-- Но... но я не христосуюсь... с мужчинами!

-- Вот беда какая! -- проговорил Петров и, моментально подскочив к Леле, обвил левой рукой её талию и стал целовать её щечку.

Фуражка с Петрова спала наземь и была смята ногами. Тщательная прическа "с пробором" спуталась.

Настойчивый Петров, вероятно, долго бы не выпустил из рук Лелину талию, если бы не раздался вдруг близкий окрик появившейся из-за угла девочки:

-- Ай да Леля! Ай да Леля! -- закричала эта девочка, захлопавши в ладоши.

Петров опомнился и выпустил Лелю. А из-за угла выскочил вдруг реалист и действительно с палкой...

-- Ах ты, синяя говядина! Да я тебя, -- закричал реалист, замахал палкой и побежал с явным намерением отдуть Петрова.

Петров подхватил с земли свою запыленную фуражку и весьма проворно выскочил в калитку.

"Ладно! Все-таки похристосовался!" думал Петров, спасаясь от преследования реалиста, и, когда понял, что опасность миновала, обернулся к воротам, погрозил кулаком и прокричал:

-- А тебе, яичница с луком, мы бока намнем! Погоди!..

V.

Лето Петров провел в деревне Ольшанке, у дяди Гриши.

Сильно тосковал Петя первое время по приезде о Леле. Круглое одиночество чувствовал он в большом барском доме и тоскливо слонялся по комнатам, не находя никаких развлечений. В прошлом году здесь было весело. Тогда очень веселый был дядя Гриша: они с ним были большими друзьями, вместе ездили в лес и в поле, пускали змея, удили рыбу в пруду... Вообще, тогда дядя Гриша относился к Пете внимательнее, чем теперь. Теперь не то. Дядя Гриша женился на тете Дуне и все вертится около своей молодой жены... Дядя, казалось, позабыл о существовании на свете Петрова... Это обидно, но Петров не станет "навязываться": не хочет, и не надо!.. Новая тетя тоже не особенно интересуется Петровым, да Петрову и не больно нужно... Идут в лес под руку, а Пете ничего не говорят... Уж когда вышли за ворота и стали спускаться под горку, тетя Дуня обернулась и крикнула торчавшему у ворот Петрову:

-- Петя! Не хочешь ли с нами?

-- Не хочу, -- ответил громко Петров и тихонько прибавил: -- давеча не звали, а теперь лезут...

И остался у ворот... Потом пошел в сад и срезал себе из вишни палочку. На коре он вырезал две буквы "л", что означало "люблю Лелю". В беседке Петя изрезал перочинным ножом весь стол и все подоконники вензелями "Л. Т.".

Скучно Пете... Брякнется он на траву, закроет глаза и начинает думать о Леле... Русая головка с вздернутым носиком встанет перед его мысленным взором, маленькое сердечко запрыгает от радости я тоски, и всем существом своим Петя устремится в город, где... где в сущности теперь и Лели-то нет вовсе... "Дяде весело, -- думает Петя -- потому, что у него есть жена, а у меня нет жены, и потому мне одному скучно"... Хорошо бы привести сюда Лелю... Они ходили бы с ней под ручку как ходят дядя с тетей, и тоже не брали бы их с собой гулять.

Первую неделю Петя тосковал так сильно, что наводил тоску даже на тетю Дуню.

-- Что ты ничем не займешься? -- спрашивает с досадой тетя.

-- Нечем заниматься...

-- Читал бы!..

-- Все давно прочитал...

-- Ну, пошел бы играть...

-- Не с кем...

-- Пускай змея!

-- Ветру нет...

-- Так неужели же никакого дела так и не можешь себе придумать?

-- Никакого дела здесь нет...

Но прошла неделя, другая, и Петина тоска стала понемногу утихать. Прошла еще неделя. Петя нашел себе столько дел, что решительно не успевал уже их переделывать. Он привык к новой тете и опять подружился с дядей Гришей. Впрочем, теперь и дядя, и тетя ушли на второй план, да, пожалуй, Петя не особенно опечалился бы, если бы их совсем и не было... У Пети завелись друзья-приятели из крестьянских ребятишек, и масса игр и развлечений поглотила его с головой. С утра до позднего вечера Петя носился по деревне, по огороду, по саду. Прибегал запыхавшись и раскрасневшись в кухню к Аграфене и наскоро пил воду, тыкаясь головой в ведро.

-- Ковшик взял бы! Разя хорошо прямо мордой лезть?.. На!..

И Аграфена совала Пете ковш.

-- Как ты смеешь!.. -- произносил наскоро Петя, вынырнув из ведра, и быстро исчезал за дверью.

Как обедать, -- начинаются поиски: Петрова, как говорится, собаками не сыщешь.

-- Ба-ри-н!.. Петр Васил-и-ч!.. -- орет Аграфена с кухонного крыльца. А Никита выйдет за ворота на косогор и кричит оттуда.

Каждый день новые игры и забавы. Одной из таких забав было сражение с крапивой.

Вдоль плетня по огороду росла высокая, густая крапива. Пыльная, колючая, с кистями желтых цветов, она представлялась большим препятствием при прямом сообщении с речкой через плетень. Петя считал эту крапиву врагом и порешил ее уничтожить. Из Прошек, Тришек, Мишек Петя составил воинственную армию, вооружил ее деревянными саблями и водил сражаться с крапивой.

-- Сабли вон, -- командовал Петя.

-- Насту-пай!..

И начиналась атака.

Ребята с какой-то злобою и остервенением накидывались на крапиву и изо всех сил рубили ее своими саблями. Неприятельские головы так и сыпались, так и клонились долу под ударами храбрых воинов и частенько жгли руки своими колючками. Но это только еще сильнее воодушевляло бойцов:

-- Колоться? Вот ты как!.. Так вот тебе! вот! вот! -- кричал Петя и отчаянно махал на обе стороны саблей и ногами топтал неприятеля.

Армия утомлялась. Пот градом катился с героев, мускулы рук начинали ныть, а между тем неприятель стоял еще сплошной стеной вдоль плетня с гордо поднятою головою, -- и Пете вдруг надоедало "сражаться".

-- Будет! Прошка. Не стоит, надоело... -- лениво говорил он неутомимым соратникам и валился на траву отдыхать.

VI.

Купанье на "яру" было так же приятно, как и сражение с крапивой.

-- Петя, пойдем купаться! -- кричал Прошка, ежедневно в полдень появлявшийся у решетки палисадника барского дома.

-- Сейчас! Дозавтракаю!.. -- звонко отвечал Петя, выставляясь в открытое окно.

-- А ты, -- скорей!..

Петя быстро кончал с завтраком и галопом вылетал на крыльцо.

-- А где Тришка и Мишка? -- осведомлялся он о своих приятелях, наскоро прожевывая хлеб с маслом...

-- Уж купаются...

И Петя с Прошкой отправлялись в огород, а оттуда, через плетень, за околицу, к новому мосту. Здесь речка Ольшанка -- пошире и поглубже, и почему-то называется "Яром", хотя глубина этого яра не больше аршина...

Вот к этому-то "Яру" и бегут Петя с Прошкой.

Теперь здесь дым коромыслом: крик, гам, смех, плач и ругань... Парнишки и девчонки бултыхаются в грязной взбаламученной воде и проделывают всевозможные фокусы: и "березку ставят", и "блины едят", и в чехарду играют, и с моста вверх тормашками кидаются, плавают и по-бабьи, и по-собачьи, и по-лягушечьи, стараясь перещеголять друг друга...

Петя с Прошкой моментально сбрасывают одежонку и бултыхаются в речку. В воде масса русых головок, голых рук и ног. Трудно разобраться и рассортировать их по принадлежности. Вдоль берега сидят измазанные с ног до головы жидкой грязью ребята, -- отдыхают. По перилам моста восседают рядком, как птицы, такие же фигурки.

-- Прошка! А Прошь! Поставь березку!

Прошка кувыркается, скрывается в грязной воде, и через несколько секунд оттуда выставляются Прошкины ноги.

Это и есть "березка".

-- Ширну-мырну, где вымырну!

-- Огашка! Огашь!

-- Чиво?

-- Глядь, сколь блинов съем! -- кричит, выходя из себя маленький карапуз, с большой головой.

Карапуз кидает по воде черепок. Черепок подпрыгивает и оставляет на воде круги, все шире и шире расползающиеся на поверхности.

-- Один, два три... четыре!.. пять!..

-- Пять только!.. А вот гляди, -- я!..

Общество с каждой минутой разрастается. То и дело подходят новые партии ребятишек, торопливо сбрасывают рубашонки, бегут на мост и, перекрестившись, бросаются вниз головой, поднимая при падении целый каскад грязных брызг...

Своим примером новички увлекают выкупавшихся и успевших уже обсохнуть ребят... Стараясь опередить друг друга, они тоже сбрасывают рубашонки и кидаются в речку.

Петя совсем "опростился" он так сроднился с этим новым обществом, что чувствовал себя теперь равноправным членом его. Ребятишки успели к нему привыкнуть и скоро стали называть его Петькой; никакого почтения к нему они теперь уже не чувствуют и, вообще, обращаются с ним за панибрата. Впрочем, такое отношение Пете кажется теперь совершенно правильным, так как он давно уже отвык разделять мальчишек, как собак, на две категории: уличных и комнатных.

День проходит быстро, незаметно... А каждый новый день приносит новое удовольствие, новое наслаждение.

Леля совсем вылетела из памяти. Петя уже не только не тосковал о ней, но даже перестал думать... Некогда было: с утра до позднего вечера -- на улице с друзьями и приятелями; домой возвращается утомленный, ложится и спит, как убитый, без просыпа до следующего утра... А там опять -- дела...

Незаметно пролетел и вакат... Был уже август в начале. Погода стояла прекрасная, но вечера сделались уже прохладными, и в саду начали желтеть листья. Невольно мысль останавливалась на городе, на гимназии, а, главным образом, на "вакационных работах"... Ничего не готово, и нет никакой охоты браться за книги...

Однажды, за несколько дней до отъезда в город, дядя Гриша получил вместе с газетами письмо, на конверте которого было написано старательным детским почерком: "с передачей ученику III класса Н-ской гимназии Петру Петрову". Дядя долго дразнил Петю. Подняв руку с письмом кверху, дядя не давал Пете письмо, а Петя прыгал около дяди и старался вырвать его. Петя покраснел, как рак, и уже готов был обидеться и сказать: "не больно нужно", но тут в дело вмешалась тетя Дуня и, выхватив у мужа письмо, отдала взволнованному адресату.

Убежав в сад, в беседку, Петя дрожащей рукой разорвал конверт. Оттуда выглянула голубая почтовая бумага... "От Лели", -- подумал Петя и жадно впился глазами в развернутое письмо.

"Здравствуйте, Петров! Как вы поживаете, а я, слава Богу, ничего. Ваше яичко я подложила под наседку, потому что очень хотела, чтобы из него вышел цыпленок, а оно оказалось вкрутую, и его съел противный петух. Мы уже приехали в город, и в понедельник я пойду в гимназию. Больше писать нечего, до свидания, всего вам хорошего.

Алевтина Троицкая".

Внизу была сделана приписка:

"Приезжайте скорее, будем играть в крокет".

Воспоминания хлынули в Петину душу и разбудили там прежнее, померкнувшее, было, чувство... Опять Леля встала перед ним, как живая, и опять его потянуло в город. Все ему вдруг здесь надоело, и все стало казаться таким пустым и неинтересным.

-- Петенька! Пойдем с крапивой сражаться, -- предлагает Прошка.

-- Вот больно нужно, -- рассеянно отвечал Петя.

Теперь он уже не находит более удовольствия в этих "сражениях" и лелеет в душе одну встречу с милой Лелей...

VII.

По приезде в город Петя прежде всего отправился к Павлову.

Встреча была самая простая, без волнений, словно они вчера только виделись:

-- Сделал вакационную задачу? -- спросил Петров.

-- Сделал, только по ответу не выходит... Верно в задачнике наврано?..

-- Все равно... Дай, голубчик, содрать!

-- Сдирай! Приходи завтра!..

Пете хотелось поскорее узнать о Леле, но что-то мешало ему спросить о ней Павлова.

-- В крокет играешь? -- спросил он издалека.

-- Вчера играли...

Петя хотел спросить, где играл Павлов в крокет и играла ли Леля, но опять спросил обходом:

-- Много народу играло?

-- Много... Леля ловко играет...

Петя вздрогнул и вспыхнул.

-- Как-нибудь надо сразиться, -- произнес Петров, как бы мимоходом.

-- Пойдем сейчас! -- предложил Павлов. -- У них, наверно, теперь играют... Они переехали на новую квартиру, и теперь двор у них большой... Лужок... Теперь только в крокет играют редко, а больше -- в ловилышки...

-- Что же, в ловилышки тоже весело...

-- А реалиста помнишь? -- спросил Павлов.

-- Ну?

-- Я с ним помирился... Вместе теперь играем...

-- Не стоит обращать внимания...

-- У Лели есть двоюродный брат Кукушкин... Он к нам в гимназию поступил, прямо в третий... Живут на том же дворе...

Петя слушал с некоторой завистью. Он видел, что Павлов успел все узнать и, видимо, хорошо познакомился с Лелей: Павлов говорит о ней, как о товарище...

-- Ты, верно, влюбился в Лелю-то? -- высказал Петя с умыслом: он хотел узнать, как отнесется к такому предположению Павлов.

Павлов обиделся:

-- Ты сам втрескался, так думаешь, -- и все...

Павлов надул губы. Товарищи замолчали. Павлов, пожалуй, и совсем рассорился бы с Петровым, да дело в том, что Петров написал перевод из латинского, и придется у него содрать...

-- Так я тебе завтра принесу из латинского, а ты мне дашь списать задачу, -- желая порвать неловкое молчание, произнес Петров.

-- Хорошо, -- ответил Павлов и подобрал губы.

-- Ну, идти, так идти, -- сказал Петров.

-- Куда?

-- Как куда? Сам звал, а теперь...

Павлов долго искал свою фуражку.

-- Вот она! -- сказал Петров, поднимая фуражку из-под стола и таким образом стараясь смягчить нанесенную товарищу обиду.

На козырьке фуражки у Павлова было написано чернилами: "Кто возьмет се без спросу, тот останется без носу..."

Петров и Павлов отправились.

Сильно волновался Петя дорогой. Ему было приятно и как-то страшно; то хотелось дойти поскорее, то подольше не приходить и оттянуть минуту свиданья с Лелей...

Выдался теплый августовский вечер. Приятная прохлада носилась в воздухе, и кое-где из окон вырывались аккорды пианино.

Какое-то новое неведомое чувство проснулось в душе Петрова. Какая-то восторженная радость овладела им всецело, и так хорошо было дышать и слушать музыку, и смотреть вокруг. Так давно уже он не был в городе, и теперь все ему кажется новым: и громыхание пролеток, и выкрикивание разносчиков, продающих лимоны, и вся эта городская сутолока...

Петя несколько раз поправлял блин своей фуражки: ему хотелось, чтобы фуражка выглядела молодецки, браво, как у офицера, а не так, как она выглядит у Павлова... Несколько раз он вытаскивал пальцами белые рукавчики и воротничок крахмальной рубашки, чтобы их было виднее; несколько раз вынимал платок и отирал выступивший на лбу пот; несколько раз оправлял прическу на голове...

Но вот дошли!..

Дом -- большой, двухэтажный и смотрит как-то особенно важно и торжественно. Какой-то дымкой таинственности и привлекательности окутан этот дом для Петиного взора... "В этом самом доме, где-нибудь там, внутри, живет Леля", думал Петя, и дом казался дорогим, близким, родным, а отчасти и святым даже. И все в этом доме как-то иначе, чем во всех других домах: и окна, и выглядывающие через них цветы, и ворота, и трубы для стока дождевой воды... Вон, например, одна труба кончается раскрытой пастью какого-то зверя, не то дракона, не то крокодила.

VIII.

С чувством благоговения вошел Петя во двор этого чудного дома. Большой лужок пересекается крест-накрест перебегающими тропинками... Два флигеля с палисадниками смотрят из-за желтеющей уже листвы красными железными крышами. Индейский петух ходит, гордо распустив хвост, около единственной индюшки. -- "Пырин, пырин нехорош, пырка лучше тебя" -- подразнил Павлов индюка. Тот побагровел от злости и проболтал что-то очень недовольно. На черном крыльце лежит породистый пес: он приветливо замахал хвостом, увидя Павлова (видимо, они хорошо знакомы)...

-- Как зовут? -- спросил Петров.

-- Картуш...

На дворе пусто. Только чрез растворенные настежь двери каретника видна кумачовая рубаха кучера Ивана, моющего пролетку, да на мгновение из окна кухни выставилась чья-то голая рука и выплеснула на двор из полоскательной чашки содержимое.

Павлов направился к каретнику.

-- Где Кукушкин? -- спросил он Ивана.

Кучер обернулся, но, не обратив никакого внимания на вопрос Павлова, продолжал мыть пролетку, тихо напевая какую-то грустную песенку.

Из раскрытых окон главного дома доносился звон посуды и говор, -- там обедали.

С замиранием сердца Петров прислушивался к этому говору, желая услыхать голосок Лели. Но голосок не звучал.

-- Где живут Троицкие-то? -- решился спросить Петров товарища.

-- Наверху... Вон окно, четвертое с краю...

-- Павлов! Я сейчас! -- вырвался вдруг голос из окна флигеля.

Петров вздрогнул и спросил:

-- Кто?

-- Кукушкин, двоюродный брат Лелин.

Кукушкин "выручил". Наскоро допивши чай, он выскочил на двор и предложил играть "в ямки".

-- Народу мало, -- заметил Петров.

-- Я позову... Лелька придет...

Петрову только это и надо было.

Кукушкин проворно взбежал на крыльцо и скрылся, топая каблуками по лестнице, а Петров и Павлов остались ждать.

Томительное ожидание! Петров прихорашивался незаметно для товарища и едва переводил дух. Как только где-нибудь хлопала дверь, Петров вздрагивал, краснел и начинал играть с Картушем, как бы совершенно не интересуясь выходом Лели. Между тем его сердце билось громко и порывисто... Вот опять стукнула дверь. Кукушкин стукает каблуками по лестнице: он бежит... А вот еще слышны шаги, мягкие, торопливые... Это она! Леля!..

У Петрова захватило дух и замерло сердце...

-- Ах, Петров! Как это вы?.. -- воскликнула пораженная Леля, остановившись на последней ступени крыльца.

-- Мoe почтение! -- ответил вспыхнувший Петров, сняв фуражку, так сильно прищелкнул ножкой, что даже взбил под ногами пыль.

Леля радостно побежала ему навстречу. Они пожали друг другу руки и несколько мгновений не знали, что сказать теперь.

-- Весело было на вакате? -- спросила, наконец, Леля.

-- Страшная тоска! -- меланхолично ответил Петров, которому теперь казалось, что действительно в деревне он все скучал по Леле.

-- А яйцо-то, которое вы подарили, петух съел... Такая досада.

-- Будет вам -- про яйца... Давайте же играть, -- перебил их Кукушкин.

-- В ямки! -- громко крикнул Павлов.

Они стали играть в "ямки".

Петров с любопытством осматривал Лелю. Леля стала выше; загорела, голос как-то по другому звучит, а, может быть, это только так кажется, потому что давно Петров не слыхал этого милого голоса... Леля еще лучше стала. Смеется она все по-прежнему, звонко... Леля в белом ситцевом платьице. Она так жива и подвижна. Когда бежит, -- трясет головкой и звонко, звонко визжит... Он не сводит с неё глаз и играет рассеянно, не отдаваясь игре всецело, как другие.

Долго играли в "ямки". Когда Лелю позвали домой, Петров захотел пить, и Кукушкин повел его к себе.

-- Ты ведь тоже в нашей гимназии? -- спросил Кукушкин.

-- Да...

Кукушкин подскочил от восторга и ударил Петрова по спине так больно, что, не будь он двоюродный брат Леле, Петров "сдал бы сдачи". Больше уже не играли. Игра без Лели для Петрова была совершенно неинтересна, и они с Павловым ушли.

Петров уходил довольный, удовлетворенный: впереди смутно рисовалась дружба с Кукушкиным и возможность, таким образом, часто видеться с Лелей.

IX.

Расчеты Петрова оказались верными: осенью он то и дело бегал к Кукушкину, а вскоре "затесался" в гости и к самой Леле.

Теперь Петров был в третьем классе гимназии, а Леля в пятом. Но это ровно ничего не значило, так как у гимназисток классы считались, как говорили гимназисты, шиворот на выворот; так что в сущности Петров и Леля были по классу ровнями.

Петров по будням то и дело бегал к Кукушкину справляться, что задано то из русского, то из немецкого, а перед праздниками ходил к нему в гости.

После двух игр "в короли" и в особенности одной игры в "жмурки", Петров понял, что он любит Лелю бесповоротно и просто не может жить без неё... Петров решил жениться на Леле... Классы ведь считаются шиворот на выворот, поэтому Леле не долго придется ждать, пока он кончит свое учение и сделается, как папа, мировым судьей.

Но любит ли его Леля, -- вот что главное...

Да, в этом не может быть никакого сомнения!.. И вот почему:

Однажды, когда они играли "в короли", -- Леля заметно старалась сделаться "королем", а Петрова пристроить в "принцы", даже сплутовала в этих видах, что Петров заметил, но никому не сказал. Леля толкнула тогда его под столом ножкой. В другой раз Леля спросила Петрова: "Придете вы в следующую субботу?" и при этом добавила: "Если вы придете, и я -- тоже"... Наконец, однажды Леля сказала: "Петя!.. голубчик!.. Садитесь сюда!.." -- Дело было за чаем, и Петров сел против Лели, а она хотела сидеть непременно рядом...

Так что, конечно, Леля согласится выйти замуж за Петрова.

Сперва Петрова беспокоило то обстоятельство, что Леля, приходя к Кукушкиным и уходя от них, целуется с Василием, но потом он успокоился и сообразил, что двоюродным братьям и сестрам целоваться можно, но выходить друг за друга замуж нельзя. Впрочем, после одного памятного вечера у Петрова не осталось никаких сомнений на этот счет: они были у Кукушкиных и играли в "Жмурки": Леля нарочно сделала так, что с её платья свалился маленький голубой бантик; Петров поднял его с пола и спрятал...

Он хранил этот бантик в хорошенькой разукрашенной разноцветными ракушками коробочке и никому не показывал его. Зато сам каждый день перед тем, как идти в гимназию, вынимал бантик из коробочки и, прикладывая его к своим губам, мысленно говорил: "Милый бантик, спаси меня сегодня из латинского!.." Петров убедился, что бантик "действует": как-то раз он не приготовил хорошенько урока из латинской грамматики, а когда спросили, -- получил четверку. Да, это было просто чудо!.. Совсем не знал с вечера исключений, а как вызвали, вспомнил бантик и начал валять:

Много есть имен на is

Masculini generis:

Panis, piscis, crinis, finis...

-- Довольно! Отлично! -- останавливает учитель, а Петров жарит себе, без запинки. -- Получил бы пять, если бы не сбился в склонении...

X.

Наступила и зима. Приближались рождественские каникулы, и наши герои начинали мечтать об елках... Если елка вообще вещь очень занимательная, то елка у Троицких в глазах Петрова являлась, бесспорно, грандиозным событием, поглотившим все его внимание и все помыслы.

Леля пригласила Петрова еще когда их распустили, и Петров начал тщательно приготовляться к этому знаменательному событию. Никогда еще на Петрова не находило такого наплыва опрятности, как случилось теперь. Стеревши в порошок кусок унесённого из гимназии мела, Петров, напевая веселые мотивы, чистил на своем мундире пуговицы и галуны; затем купил на 20 коп. бензину и принялся мыть лайковые перчатки, купленные еще к Пасхе и потому немного грязные. Своей матери он надоел с просьбою купить новые сапоги.

-- Да ведь у тебя еще крепкие?

-- А это что? -- горячо возражал Петров, поднимал ногу и показывал каблук.

-- Ну, что же!.. Немного каблук скривился.

-- А ты думаешь, мне не трет ногу?.. -- убеждал Петров.

Сапоги купили, так как Петров начал хромать и решительно отказывался надевать сапог на левую ногу.

Когда Петров окончательно привел себя в порядок, ему пришла в голову мысль подарить что-нибудь Леле на память. Он остановился на альбоме и потратил на него весь рубль, скопленный по три копейки, которые давала ему мать в гимназию на завтрак ежедневно. Альбом был изящный, в красном сафьяновом переплете, с золотым тиснением и с букетом цветов на первой странице. До глубокой полночи мучился Петров, придумывая, что бы написать ему собственноручно на память Леле в этом альбоме. Наконец, придумал. Под букетом цветов он очень красиво вывел:

Ты прекрасна, словно роза:

Только разница одна:

Роза вянет от мороза.

Твоя прелесть -- никогда...Ученик III класса основного отделения

N-ской гимназии Петр Петров.

Все было готово, делать уже было нечего, и ожидание становилось прямо мучительным. До елки оставалось еще два дня, и Петров слонялся по комнатам из угла в угол, всем надоедал и ссорился с маленьким братишкой.

-- Займись чем-нибудь! -- кричит мать, выведенная из терпения. Но в том-то и дело, что Петров мог теперь только думать об елке и о Леле... Присядет за книжку, пробежит несколько строк и бросит. "Не сходить ли к Кукушкиным?" -- размышлял он. -- "Неловко... все убираются к праздникам, а Леля так и сказала, что до Рождества ей некогда, и гулять даже она не будет ходить".

"Все-таки пройдусь". Надев пальто, Петров отправляется бродить по улицам, и как-то невольно его клонит все в одну и ту же сторону, а именно -- к Лелину дому. Пройдет мимо этого дома, заглянет во двор и пойдет дальше. Пройдет до угла и снова вернется, и снова пройдет мимо этого дома и заглянет во двор.

Скучно! Ах, как скучно!..

Но вот, наконец, настал и желанный день... Ровно в семь часов вечера Петров с тщательно завернутым в бумаге альбомом заявился в квартиру Троицких.