ДЖЕФФРИ ЧОСЕРЪ,

Джеффри Чосеръ, отецъ англійской поэзіи, какъ его справедливо называютъ въ Англіи, родился въ 1328 году въ Лондонѣ. Этотъ почетный и вполнѣ заслуженный имъ титулъ присвоенъ ему, какъ знаменитѣйшему писателю предшествовавшаго Шекспиру періода -- писателю, который впервые далъ опредѣленный характеръ англійскому языку и тѣмъ помогъ ему сдѣлаться языкомъ высшаго общества, вмѣсто французскаго.

Хотя значеніе англійскаго языка стало усиливаться, вмѣстѣ съ возвышеніемъ общинъ, ещё при Эдуардѣ I, тѣмъ не менѣе французскій языкъ всё-таки продолжалъ господствовать при дворѣ и въ высшемъ обществѣ -- и нуженъ былъ геній, подобный Чосеру, чтобы дать литературное первенство и самостоятельность англійской рѣчи и національной поэзіи. Продолжительная и дѣятельная жизнь его занимаетъ почти всё XIV столѣтіе и обнимаетъ два продолжительныхъ царствованья мудраго Эдуарда III и его злополучнаго преемника, Ричарда II. Одинъ взглядъ на хронологическую таблицу европейской исторіи ясно показываетъ, что упомянутый періодъ былъ полонъ весьма важныхъ событій и имѣлъ рѣшительное вліяніе не только на политическій и общественный ходъ жизни въ Англіи, но и въ цѣлой Европѣ; наконецъ, періодъ этотъ былъ зарёй богатой англійской литературы -- самой блистательной и самой прочной славы Англіи.

Чосеръ, какъ это видно изъ самого его имени (очевидно французскаго), принадлежалъ къ норманскому -- то-есть аристократическому -- классу англійскаго общества, что и было, вмѣстѣ съ свойствомъ по женѣ съ Джономъ Гонтомъ, главной причиной того, что первыя его произведенія хранятъ явные слѣды подражанія бывшей тогда въ модѣ нормандской поэзіи. Вообще, талантъ его достигъ полнаго своего развитія только въ послѣдніе годы его жизни -- и ему уже было шестьдесятъ лѣтъ, когда онъ написалъ лучшее свое произведеніе: "Кентерберійскіе Разсказы". Образованіе своё Чосеръ получилъ въ Кембриджѣ и Оксфордѣ и дополнилъ его во время своихъ поѣздокъ во Францію и Нидерланды.

Изъ краткихъ біографическихъ данныхъ о жизни Чосера, дошедшихъ до насъ, извѣстно положительно только то, что онъ участвовалъ въ нѣсколькихъ походахъ do Франціи), видѣлъ сраженіе при Пуатье и, затѣмъ, былъ взятъ въ плѣнъ при осадѣ Ретье. Но самымъ замѣчательнымъ въ жизни Чосера, съ литературной точки зрѣнія, событіемъ было путешествіе его въ Геную, въ свитѣ герцога Кларенскаго, для присутствовала при бракосочетаніи этого принца съ Віолантою, дочерью Галеаццо Висконти, герцога Миланскаго. На этомъ торжествѣ, ознаменованномъ великолѣпнѣйшими церемоніями этого великолѣпнаго времени, присутствовали многіе знаменитые сановники, поэты, учоные и воины Франціи и Италіи, между которыми, подобно алмазамъ, блистали: Петрарка, во всей славѣ перваго поэта, глубокомысленнаго филолога и самаго изящнаго учонаго своего времени, и Боккачіо, совершеннѣйшій типъ итальянскаго ума, соединявшій въ себѣ глубокое знаніе съ граціозною безнравственностью, полное и вѣрное пониманіе практической жизни съ самымъ необузданнымъ проявленіемъ юмора, глубокую сатиру Маккіавеля съ оригинальною болтовнёю полишинеля.

Первыми произведеніями Чосера были переводы; но въ этихъ вѣрныхъ переложеніяхъ народныхъ сочиненій, съ которыми онъ знакомилъ своихъ соотечественниковъ, неудержимо просвѣчивалъ талантъ великаго оригинальнаго поэта. Лучшими изъ небольшихъ произведеній Чосера считается его аллегорическая поэма "Цвѣтокъ и листъ" и "Троилъ и Крессида", поэма "основанная на одной изъ самыхъ любимыхъ легендъ среднихъ вѣковъ, изъ которой самъ Шекспиръ сдѣлалъ драму подъ тѣмъ же названьемъ. Вся поэма написана риѳмованными десятисложными стансами, которые Чосеръ употреблялъ въ большой части своихъ сочиненій. Не смотря на тысячи анахронизмовъ и другихъ нелѣпостей, эта поэма пропитана глубокимъ чувствомъ, которое неизмѣнно было присуще всему тому, что писалъ Чосеръ и которое показываетъ, что природа всегда находила отголосокъ въ его сердцѣ. Изъ послѣдовавшихъ затѣмъ произведеній Чосера можно указать на поэму "Храмъ Славы", великолѣпную аллегорію, блиставшую, по словамъ критика, всѣмъ "жемчугомъ и златомъ" готическаго воображенія. Но лучшею изъ поэмъ Чосера считается, по справедливости, его нравоописательная поэма "Кентерберійскіе Разсказы", самый лучшій и долговѣчный памятникъ генія "отца англійской поэзіи". Это -- оконченная картина, изображающая человѣческій характеръ во всёмъ его разнообразіи, картина, наполненная фигурами, очертанія которыхъ не потускнѣютъ ни отъ теченія времени, ни отъ измѣненія нравовъ, и въ которыхъ каждая черта облика, малѣйшій оттѣнокъ красокъ сохранятъ свою вѣрность и свѣжесть до позднѣйшихъ времёнъ.

Планъ сочиненія слѣдующій: Чосеръ разсказываетъ, что онъ собрался на богомолье въ Кентерберійскій соборъ, въ которомъ покоятся мощи св. мученика Ѳомы Бекета, архіепископа Кентерберійскаго, память котораго чтилась больше другихъ въ англійскомъ народѣ, такъ-какъ онъ былъ первымъ духовнымъ лицомъ чисто англійскаго происхожденія, сдѣлавшимся страшнымъ для норманскихъ притѣснителей. Когда вся компанія богомольцевъ собралась къ ужину, въ большой залѣ гостиниицы въ Соутваркѣ, хозяинъ заведенія предлагаетъ гостямъ идти всѣмъ вмѣстѣ въ Кентербёри, причемъ, ради оживленія скуки путешествія туда и обратно, приглашаетъ каждаго изъ присутствующихъ, поочередно, разсказать что-нибудь, и чей разсказъ будетъ лучшій, тотъ поужинаетъ на счётъ другихъ. Поэтъ начинаетъ съ того, что подробно описываетъ каждаго изъ разсказчиковъ и объясняетъ причины ихъ встрѣчи. Описанія эти полны жизни и юмора; неисчерпаемость его наблюденій надъ человѣческой природой и искуство, съ какимъ онъ описываетъ мельчайшіе оттѣнки характеровъ, нравовъ и наружности -- поистинѣ неподражаемы. Послѣ описаній слѣдуютъ разсказы, но, къ сожалѣнію, смерть постигла поэта прежде, чѣмъ онъ успѣлъ выполнить и половину своей программы. Онъ даже не довёлъ своихъ пиллигримовъ въ Кентербери и изъ тридцати двухъ богомольцевъ, такъ прекрасно описанныхъ имъ, не болѣе половины успѣли разсказать свою повѣсть.

Чосеръ умеръ 25-го октября 1400 года въ своёмъ помѣстьи Вудстокѣ и похороненъ въ Вестминстерскомъ аббатствѣ -- первымъ изъ знаменитаго ряда поэтовъ, чьи останки покоятся въ этомъ священномъ зданіи.

ИЗЪ ПОЭМЫ:

"КЕНТЕРБЕРІЙСКІЕ РАЗСКАЗЫ".

1.

Когда засуху марта апрѣль смочилъ дождями,

Вспоивши ими землю съ засохшими корнями,

И каждый стебель травки той влагою обмывъ,

Которая рождаетъ цвѣты душистыхъ нивъ;

Когда поля и рощи дыханіе живое

Зефира ощутили и солнце золотое

Прошло до половины пути чрезъ знакъ Окна

И вновь запѣли птички, что въ обаяньи сна

Дремать привыкли ночью съ открытыми глазами,

(Такъ властвуетъ природа надъ птичьими сердцами),

Тогда на богомолье паломники спѣшатъ

Къ чужимъ, заморскимъ странамъ, гдѣ набожно хотятъ

Святынямъ, имъ извѣстнымъ, съ молитвой поклониться;

Изъ каждаго мѣстечка Британіи стремится

Народъ благочестивый въ Кентербери къ мощамъ,

Чтобъ въ храмѣ передъ гробомъ свободу дать мольбамъ,

Благодаря святого, который охраняетъ

Людей отъ всѣхъ болѣзней и мощь имъ досылаетъ.

2.

Въ такое время года пришлось однажды мнѣ

Заѣхать въ дальній Сотваркъ.быть въ "Табардѣ" *). Вполнѣ

Я былъ тогда настроенъ желаніемъ молиться,

Въ Кентербери поѣхать, къ святынѣ приложиться.

Въ гостинницѣ подъ вёчеръ случайно собрался

Кругъ добрыхъ богомольцевъ и каждый задался

(Ихъ было двадцать девять) сходить на богомолье,

Какъ я, въ Кентерббри же... Въ гостинницѣ приволье

Нашлось для насъ, а также и стойла для коней --

И мы съ большимъ удобствомъ расположились въ ней.

Когда на отдыхъ солнце въ туманѣ закатилось,

Всё общество со мною сошлось, разговорилось,

А я знакомцамъ новымъ совѣтъ далъ отдохнуть,

Чтобъ, вставши рано утромъ, пуститься снова въ путь.

*) Табардскаи гостинница существуетъ до-сихъ-поръ и съ давняго времени украшается надписью, гласящей, что почтенное это зданіе имѣло честь быть сборнымъ мѣстомъ богомольцевъ Чосера.

3.

Пока у насъ, однако, есть часъ досуга, съ розу

Не стану приступать я къ дальнѣйшему разсказу,

А вкратцѣ попытаюсь, раскинувши умомъ,

Покуда есть охота, поразсказать о томъ,

Какими люди эти тогда мнѣ показались,

Какого званья были, чѣмъ въ жизни занимались

И даже что за платье носили на плечахъ...

Мы рыцаремъ займёмся на первыхъ же порахъ.

4.

Въ числѣ другихъ былъ рыцарь, цвѣтъ рыцарскаго сана.

Съ дней первыхъ посвященья любить онъ началъ рано

Воинскія потѣхи, свободу, правду, честь,

Великодушье храбрыхъ, чужда которымъ месть.

За доблести цѣнимъ былъ онъ въ войскѣ сюзерена;

Никто, какъ онъ, безъ страха и безъ боязни плѣна,

Не странствовалъ такъ много; такъ зналъ людей и свѣтъ,

Что каждому полезный всегда могъ дать совѣтъ.

Съ успѣхомъ бился рыцарь у стѣнъ Александріи,

Дрался въ Литвѣ далёкой, среди снѣговъ Россіи;

Онъ на почётномъ мѣстѣ банкетовъ засѣдалъ

Среди тевтонцевъ гордыхъ; въ Гренадѣ побывалъ,

Гдѣ съ маврами рубился; сражался въ Бельмаринѣ

И имя крестоносца гремѣло на чужбинѣ.

Онъ видѣлъ много чуждыхъ и отдалённыхъ странъ,

Въ Великомъ морѣ *) плавалъ грозой магометанъ;

Онъ за святую вѣру дрался близь Трамедина

На поединкѣ трижды, сразивши сарацина;

Въ пятидесяти битвахъ мечъ кровью обагрялъ

И на пути не мало опасностей встрѣчалъ;

Съ врагами не страшился въ бою кровавыхъ встрѣчъ онъ

И шлемъ его, какъ панцырь желѣзный, былъ изсѣчемъ.

Достойный этотъ рыцарь ходилъ ещё при томъ

И въ Турцію походомъ съ владѣльцемъ и вождёмъ

Полатіи, съ нимъ вмѣстѣ за крестъ святой сражался,

И гдѣ бы ни являлся, тамъ первымъ онъ считался.

Но, храбрый въ битвахъ, былъ онъ благоразумно-строгъ

И въ скромности поспорить съ дѣвицей красной могъ,

И, хоть ключомъ кипѣла кровь пламенная въ жилахъ,

Обидѣть грубой рѣчью людей онъ былъ не въ силахъ.

Ну, словомъ, то былъ рыцарь безъ всякаго пятна;

А что до обстановки -- вотъ какова она:

Конь рыцаря былъ добрый, но вовсе не нарядный;

Джипонъ изъ фустіана, далёко не парадный,

На всадника надѣтый, былъ латами истёртъ:

Онъ сдѣлалъ, вѣроятно, въ нёмъ не одинъ походъ.

*) Атлантическомъ океанѣ.

5.

Сынъ рыцаря былъ съ нимъ же, оруженосецъ статный,

Влюблённый и весёлый, съ улыбкою пріятной

И съ локонами, словно завитыми сейчасъ.

Ему лѣтъ двадцать было, я думаю. Межь насъ

Высокимъ, стройнымъ станомъ пажъ юный отличался,

Въ движеніяхъ быть ловокъ и сильнымъ намъ казался.

Онъ, будущій воитель и смѣлый паладинъ,

Выигрывалъ турниры уже по разъ одинъ,

Въ одномъ изъ нихъ сразивши однажды иновѣрца,

Чтобъ вызвать благосклонность прекрасной дамы сердца.

Его костюмъ былъ вышитъ, какъ разноцвѣтный лугъ,

Цвѣтами всѣхъ оттѣнковъ украшенный вокругъ;

Одъ пѣлъ, игралъ на флейтѣ безъ умолку день Божій,

Безпечный, словно птичка, какъ мѣсяцъ май пригожій.

На нёмъ камзолъ короткій, ко модѣ, но ея на

Не до земли хватали концами рукава,

Волнисто драпируясь отъ каждаго движенья.

На лошадь онъ садится -- такъ просто заглядѣнье:

Красивая посадка, въ глазахъ его огонь --

И всадникомъ гордится какъ будто бы самъ конь.

Затянетъ-ли онъ пѣсню -- полна та пѣсня ласки,

А сказку поразскажетъ -- заслушаешься сказки.

Сражаясь на турнирахъ, умѣлъ онъ танцовать,

Умѣлъ писать искусно и бойко рисовать,

Любить же могъ такъ сильно, что спалъ во мракѣ ночи

Не больше чѣмъ безсонный соловушка. Короче --

Услужливъ былъ и вѣжливъ, ѣздокъ, танцоръ, пѣвецъ...

Своимъ оруженосцемъ гордиться могъ отецъ.

6.

Былъ съ рыцаремъ и Йоменъ, прислугу замѣнявшій.

(Такъ пожелалъ самъ рыцарь, слуги съ собой не взявшій).

На Йоменѣ кафтанъ былъ зелёный, капюшонъ;

За поясомъ запряталъ пукъ стрѣлъ блестящихъ онъ

И перьями павлина украшенныхъ. Кичился

Оружьемъ онъ и ловко съ симъ въ дѣлѣ обходился;

Лукъ былъ всегда надеженъ и каждая стрѣла

Вѣрнѣе самой смерти въ рукахъ его была.

Въ любой лѣсной охотѣ наѣздникъ самый смѣлый,

Имѣлъ квадратный лобъ онъ, цвѣтъ кожи за горѣлый,

Мечь при бедрѣ, на локтѣ раскрашенный щитокъ.

Съ другого боку острый, отточенный клинокъ

Въ ножнахъ и подъ рѣзьбою красиваго узора,

А на груди блистала Святого Христофора

Серебрянная бляха; на перевязи рогъ...

Охотникомъ смотрѣлъ онъ отъ головы до ногъ.

7.

Въ числѣ тѣхъ богомольцевъ игуменью я встрѣтилъ.

Робка ея улыбка, взглядъ прямодушно-свѣтелъ.

"Клянусь святымъ Элоа!" божба ея одна,

А имя... Эглантиной звала себя она.

Священные каноны, пѣть начиная съ чувствомъ,

Ихъ въ носъ произносила съ особеннымъ искуствомъ:

Умѣла по французски рѣчь правильно слагать,

Какъ въ Стратфордѣ при Лукѣ учили ихъ болтать;

Парижскій же языкъ ей извѣстенъ былъ едва-ли...

Когда мы за обѣдомъ съ ней вмѣстѣ засѣдали,

Хорошимъ воспитаньемъ она плѣнила насъ:

Жаркого не роняла, къ тарелкѣ наклонясь,

Съ любымъ столовымъ блюдомъ умѣла обращаться

И если приводилось ей соусомъ заняться,

Она остерегалась случайно какъ-нибудь

Сронить, спаси Богъ, каплю на дѣвственную грудь.

Она манеръ хорошихъ ни въ чёмъ не нарушала:

Такъ аккуратно губы салфеткой вытирала,

Что никогда на чашѣ столоваго вина

Слѣдовъ не оставляла отъ жирнаго пятна;

До кушанья касалась особенно прилично

И вообще держалась съ достоинствомъ публично.

Пріятнымъ обращеньемъ умѣя поражать,

Она старалась дамамъ придворнымъ подражать,

Въ разсчитанныхъ движеньяхъ ихъ важность сохраняя

И общее вниманье невольно возбуждая

За тѣмъ -- ея характеръ. Всегда была она

Такъ сердобольна въ жизни и жалости полна,

Что громко, безъ сомнѣнья, и долго прорыдала,

Когда бы въ мышеловкѣ мышонка увидала,

Она собакъ держала безъ счёту полонъ домъ,

Кормила ихъ то мясомъ, то кислымъ молокомъ:

По добротѣ сердечной невольно содрогалась '

Отъ визга толстыхъ мосекъ и кровно обижалась,

Когда ихъ били пилкой. Всѣмъ сострадать спѣша,

Такъ сказывалась всюду въ ней добрая душа

На ней изящной плойки лежало покрывало;

Носъ былъ прямой. красивый, ротъ маленькій и алый:

Зрачки глазъ тёмно-сѣрыхъ сверкали, какъ стекло;

Высоко поднималось игуменьи чело

И, наконецъ, я смѣло могъ сдѣлать заключенье,

Что инокиня эта прекраснаго сложенья.

На ней былъ плащь красивый и лёгкій, какъ вуаль,

А чётки, гдѣ сверкала зелёная эмаль.

Съ руки спадали нитью изъ мелкаго коралла

Съ богатымъ фермуаромъ изъ золота. Стояло

Вверху "А" подъ короной; внизу три слова въ рядъ:

"Amor vincit omniu" *'). Но бросимъ дальше взглядъ.

Была ещё черница съ ней въ званьи капеллана

И три почтенныхъ мужа духовнаго же сана.

*) То-есть -- любовь все покоряетъ.

8.

Ещё монахъ былъ съ нами, завзятый молодецъ,

Ѣздокъ, охотникъ бравый, кутила и стрѣлецъ.

Откормленный на столько, что могъ бы быть аббатомъ.

Гордился онъ конями въ конюшняхъ, на богатомъ

Дворѣ своёмъ; когда же на нихъ ему случалось

Кататься, то бренчанье узды его казалось

Такъ звонко и такъ громко, какъ колокола звонъ

Часовни монастырской, гдѣ въ мирной кельѣ онъ

Спасаться долженъ. Такъ-какъ давно ужь устарѣли

Уставы Бенедикта и Мавра, и на дѣлѣ

Имъ трудно подчиняться, то бравый тотъ монахъ

На нихъ махнулъ рукою на собственный свой страхъ.

Тотъ текстъ священной книги въ копѣйку онъ не ставилъ,

Гласящій, что охотникъ чуждъ святости и правилъ

И что монахъ внѣ кельи, какъ рыба внѣ воды.

При этомъ, не скрывая злорадства и вражды,

"Текстъ этотъ -- порѣшилъ онъ -- и устрицы не стоилъ",

А потому вниманьемъ его не удостоить.

По моему, и правъ онъ: къ чему бы сталъ ломать

Онъ голову надъ книгой? Ему ли коротать

Вѣкъ въ кельѣ, Августину снятому повинуясь?

Какъ въ мірѣ жить, дѣлами мірскими не волнуясь?

Такъ пусть же изнуряетъ плоть Августинъ святой,

А онъ пойдётъ, какъ грѣшникъ, дорогою не той.

Его собаки быстры, какъ птицы на полётѣ

И, преданный душою веселью и охотѣ,

На нихъ не мало денегъ потратилъ въ жизни онъ.

Монахъ веселый этотъ былъ въ рясу облечёнъ

Съ пушистой оторочкой, изъ бѣлки очень цѣнной;

Для капюшона рясы застежкой неизмѣнной

Булавку золотую носилъ онъ, балагуръ,

Имѣя на булавкѣ эмблему: "lacs d'amour"

Онъ голову брилъ гладко: она всегда блестѣла,

Какъ зеркало; видъ тотъ же лицо его имѣло

И лоснилось отъ жиру; сквозь жиръ не безъ труда

Глаза его смотрѣли и бѣгали всегда.

А съ черепа струился ручьями нотъ обильный,

Какъ будто раскалёнъ былъ онъ печкою плавильной.

По истинѣ, прелата не видѣлъ краше свѣтъ!

Онъ не казался тощимъ, какъ тѣнь или скелетъ,

Любилъ со вкусомъ выпить, любилъ покушатьсладко

И тёмно-карей масти была его лошадка.

9.

Ещё былъ съ нами вмѣстѣ другой монахъ, острякъ,

Хотя степенный съ виду, но добрый весельчакъ;

Межь братьи монастырской никто съ нимъ не ровнялся,

Когда болтать забавно онъ въ обществѣ пускался.

Не мало юныхъ женщинъ, исполненный заботъ,

Онъ выдалъ даже за мужъ на собственный свой счётъ,

И въ орденѣ считался поддержкою большою.

Вездѣ бесѣдъ застольныхъ привыкнувъ быть душою,

Онъ всюду принимаемъ былъ, словно у родныхъ,

У мѣстныхъ феодаловъ и женщинъ городскихъ.

По той причинѣ -- такъ онъ высказывался здраво --

Что больше всѣхъ приходскихъ поповъ имѣлъ онъ право

На исповѣдь мірскую: онъ былъ лицентіатъ.

Привѣтливо прослушать онъ исповѣдь былъ радъ,

Грѣхи всѣмъ разрѣшая, исполненъ снисхожденья,

При этомъ постоянно придерживаясь мнѣнья.

Что тѣхъ эпитимьёю нельзя отягощать,

Которые не скупы монахамъ подавать.

Когда міряне щедры ни лепту подаянья,

То это лучшій признакъ людского покаянья:

Кто подаётъ, тотъ, значить, раскаялся вполнѣ.

Объ этомъ заявляютъ не слёзы же однѣ!

А кто не можетъ плакать, въ молитву погружаться,

Тотъ деньгами обязанъ за грѣхъ спой расквитаться.

Носилъ онъ въ капюшонѣ, какъ-бы въ ходячей лавкѣ,

Для женщинъ миловидныхъ серёжки и булавки --

И ихъ дарилъ любезно. Искуствомъ обладалъ

Пѣвца и самъ на ротѣ *) отчётливо игралъ;

Никто въ высокихъ нотахъ съ нимъ въ пѣснѣ не тягался,

А бѣлизною шеи онъ съ лиліей ровнялся;

При этомъ очень ловкій боксёръ былъ и боецъ.

И изучилъ гораздо подробнѣе чернецъ

Трактиры и таверны, буфетчиковъ весёлыхъ,

Чѣмъ нищихъ безпріютныхъ, скитальцевъ полуголыхъ.

Достойному монаху прилично-ли водить

Знакомство съ бѣдняками, которыхъ полюбить

Ему одно приличье уже не позволяло?

Вѣдь было бы не честно и даже выгодъ мало

Сближаться съ подлой чернью -- и онъ, въ концѣ концовъ,

Вёлъ дружбу съ богачами, съ семействами купцовъ.

Гдѣ только предстояла хоть маленькая прибыль,

Готовый на услуги, сгибался онъ въ погибель;

Какъ сборщикъ подаянья въ своёмъ монастырѣ,

Онъ лучшимъ слылъ монахомъ въ заботахъ о добрѣ,

И обладай вдовица хоть башмакомъ единымъ,

Всежь отъ вдовицы этой онъ уходилъ съ алтыномъ:

Бралъ большее чѣмъ могъ бы купить, иль просто взять.

Игривою бесѣдой умѣлъ людей плѣнять

И внѣ служенья церкви онъ такъ перерождался,

Что не простымъ монахомъ предъ ближними являлся.

Смотрѣлъ не такъ, какъ смотритъ бѣднякъ-семинаристъ,

Подѣйствовалъ, какъ папа, иль орденскій магистръ.

Онъ облечёнъ былъ въ рясу изъ гаруса двойного;

Какъ колоколъ та ряса лежала вкругъ, и слова

Не могъ проговорить онъ, чтобы не шепелявить,

Чтобъ нѣжностью притворной всей рѣчи не приправить;

Когда жь игралъ на арфѣ, съ улыбкой на устахъ,

Глаза его сверкали, какъ звѣзды въ небесахъ

Среди морозной ночи: онъ весь перерождался.

И Губертомъ -- замѣчу я кстати -- назывался.

*) Рота -- инструментъ провансальскихъ трубадуровъ, получившій свое названіе отъ колеса (rota), вращаемаго посредствомъ маленькой рукоятки и приводящаго въ сотрясеніе струны.

10.

Затѣмъ свести знакомство съ купцомъ случилось мнѣ.

Съ раздвоенной бородкой и на гнѣдомъ конѣ

Подъ шляпою фламандской съ опушкою бобровой

И въ сапогахъ съ двойными застёжками. Суровый,