Глава первая

В родном городе

1

— Нести буду я, — сказал Коля и торопливо схватил две самые тяжелые корзины, чтобы их не успела схватить мама.

Покраснев от усилия, он двинулся по шпалам туда, где прежде стояло здание вокзала.

Коля был уже выше мамы, и она, смеясь, звала его Колоколей. И часто с тревогой взглядывала на него: плечи узкие, шея тоненькая. Лучше рос бы не так быстро, да стал бы покрепче.

Она старалась от него не отстать в толпе, хлынувшей вместе с ними с поезда, и почти бежала, таща мешочки и чемоданчики, связанные между собой полотенцами. А он поспешно шагал, чтобы пройти как можно дальше не передохнув. Корзины валили его с ног, но он боялся, что мама заметит, как ему тяжело, и тащил. Пот затекал ему в глаза, и он почти ничего не видел. Наконец он совсем выбился из сил, поставил корзины, выпрямился и вытер лоб.

Теперь развалины вокзала, похожие на старую крепость с зубчатыми стенами, арками, башнями, были совсем близко. Прошло почти четыре года с того дня, когда мама и Коля уезжали отсюда. Тогда вокзал был цел и казался Коле огромным. Их провожал папа: посадил их в вагон, перетаскивал корзины, которых было куда больше. Весь тот день из-за реки доносился гул орудий. Самолеты, блестя на солнце, выли в синем небе; дробно щелкали зенитки; асфальт внезапно вздрагивал под ногами от дальних взрывов авиационных бомб. Но вокзал был цел тогда и успокаивал своим привычным видом: своими часами, газетными киосками, багажными тележками, мороженщиками.

Теперь от вокзала ничего не осталось, кроме двух зубчатых стен с широкими проломами, и самым удивительным казалось то, что стены эти по-прежнему были вокзалом. Хотя толпа совершенно не считалась с расположением дверей, а шла прямо в проломы, пробитые в стенах снарядами, Коля, войдя вместе со своими корзинами в разрушенное здание, увидел, что вокзал жив. Вместо потолка над Колей было пасмурное небо, в котором кружили черные галки, но мимо него с грохотом пронеслись тележки, развозившие багаж, перед кассами стояли очереди, девушки в железнодорожной форме проверяли билеты, лязгали весы, взвешивая тюки и чемоданы, в новеньком, светло выкрашенном киоске продавали воду с разноцветными сиропами, даже на какой-то дощатой перегородке с дверью висела надпись: «Комната матери и ребенка».

Коля протащил корзины почти через весь вокзал, но возле пролома, за которым уже видна была привокзальная площадь, снова опустил их на пол. У него звенело в ушах, сердце громко стучало, и он чувствовал, что не может протащить корзины больше ни шагу. А ведь их нужно пронести через весь город до самого дома. Ему было неловко перед мамой. Он чувствовал, что она стоит рядом и ждет. Он боялся взглянуть на нее.

— Ну, теперь я, — сказала мама и протянула руку к корзине.

Но Коля отвел ее руку в сторону:

— Я сейчас… Еще полминутки…

Он жадно глотал воздух, чтобы скорей отдышаться.

— Эй, донести? — крикнул сухонький старичок в солдатских ботинках и обмотках.

Мама внимательно посмотрела на него. Он не внушал ей доверия.

— Куда вам? — спросил он.

— В слободу.

Старичок назвал цену.

Мама покачала головой.

— Сколько же дадите?

Мама назвала свою цену.

Старичок засунул руки в карманы и отошел.

Однако он остановился и стал смотреть на них. Мама сделала вид, что его не замечает.

— Мама, я уже отдохнул, — сказал Коля. — Я донесу.

— Оставь.

Старичок подошел опять. На этот раз он снял кепку.

— А я вас признал, — сказал он, крутя пальцами острую бородку. — Ведь вы здешняя.

— Здешняя, — сказала мама.

— Учителя жена?

— Да, — сказала мама.

— Николая Николаевича?

— Да.

— А это его сынок?

Мама кивнула.

— Похож. Так я вам донесу.

— А сколько возьмете?

— Сочтемся.

Старичок был ростом не выше Коли, однако он с такой легкостью взвалил себе на плечи все корзины и мешки, обвязав их ремнем, словно они были пустые. Нагруженный, он быстро зашагал. Коля едва поспевал за ним.

— Не отставай! — шепнула мама.

Она все-таки побаивалась, как бы человек этот не скрылся с вещами. Коля старался не отстать. Он был удручен тем, что не может донести вещи сам: у мамы так мало денег.

2

Они покинули вокзал и вышли в город — впереди человек с вещами, за ним Коля, за Колей мама.

Коля родился в этом городе, и ему было уже девять лет, когда его увезли отсюда. Там, на Урале, в эвакуации, он не только ничего не забыл, но с каждым днем вспоминал свой родной город все чаще и отчетливей. Воспоминания находили на него внезапно, когда он меньше всего ждал их. Идя по чужой пыльной улице летом, он вдруг вспоминал заметенный снегом дворик своего родного дома, скворечник на раскидистой голой иве и две протоптанные в снегу тропинки — одна к воротам, другая к колодцу. Это внезапное воспоминание охватывало его с такой силой, что он останавливался посреди улицы, забыв, куда идет.

Или вдруг вспоминал ручей, который течет в апреле вдоль тротуара мимо белых стен собора, мимо каменной ограды старого кладбища, все вниз да вниз, потом сворачивает на Козловскую улицу и с шумом пропадает в круглом отверстии, загороженном железной решеткой. Или нагретый июльским солнцем крутой спуск к реке, заросший жесткой вытоптанной травой, и горячие шершавые доски мостков над водой, текущей со звоном, пронизанной солнцем, полной крохотных рыбок, которые словно солдаты стоят в строю целыми полками и поворачиваются все сразу, как по команде. Или улицу Ленина с подстриженными липами, с четырехэтажными желтыми, белыми и голубыми домами, с кремовым зданием кинотеатра «Авангард» и громадой нового универмага, перед грандиозными стеклянными дверями которого Коля всегда испытывал трепет. Или железнодорожный мост через реку, которым гордился весь город.

Этот мост Коля вспоминал особенно часто, потому что он был виден почти со всех улиц города. Он как бы висел над городом, кружевной, узенький, гулкий, бросая свою тонкую тень на гладь реки. Коля вспоминал его то утопающим в солнечном блеске, то словно нарисованным в тумане, то отмеченным в черном ночном небе горбатыми линиями огней.

Он часто видел свой город во сне, а чем дальше, тем чаще. Это были счастливые сны. Приснится ему какой-нибудь заброшенный переулок с косыми заборами, с березками, черные прутья которых разубраны инеем, с крестиками вороньих следов на снегу, и сердце замирает от сладкого чувства, что он снова здесь, что он снова все это видит. И какая грусть охватывала его, когда он просыпался после такого сна! Каким недосягаемым казался этот переулок!

Но, выйдя из вокзала в свой город, столько раз вспоминавшийся и снившийся, Коля ничего не узнал. Той улицы, которая вела от вокзала к центру города, не было. Не было и никаких других улиц. Человек, который нес вещи, уверенно повел их сквозь целый лес печей и кирпичных труб, стоявших на голой земле под открытым небом. Они проходили через калитки несуществующих заборов, через ворота исчезнувших дворов, взбирались на груды камней и все время обходили большие круглые ямы, полные черной воды, в которую при их приближении звонко плюхались лягушки.

Небо было пасмурно, и в низком пасмурном небе над разрушенным городом кружились галки, как живая, движущаяся сеть. А на земле повсюду — среди камней, печей и ям — с необычайной пышностью разрослась бузина. Когда-то таившаяся в глубине дворов, в глухих переулках, возле помоек, она словно вырвалась на волю и завладела всем городом. Коле то и дело приходилось раздвигать ее длинные зеленые прутья. В ее непроходимых зарослях валялись кирпичи, железные кровати, дырявые ведра, бочки, трехногие стулья.

Но как разрушенный вокзал был вокзалом, так и разрушенный город был городом. По узким тропинкам среди труб и ям шли женщины в брюках, перепачканных известкой, рабочие с топорами, лопатами, ломами, служащие с портфелями, домохозяйки с корзинками. Мальчишки шныряли в кустах бузины, девочки прыгали через веревочку. Из-за развалин и зарослей доносились гудки автомобилей.

— Где же живут? — спросила мама у человека, который нес вещи.

Ее лицо, всегда сдержанное, спокойное — от выработанной за войну привычки не показывать своего удивления или недовольства, — было растерянно. Она ко многому была готова, но такого разрушения не ожидала.

— Кто где, — ответил носильщик.

И, помолчав, прибавил:

— Под землею.

И сразу же Коля заметил голубые столбики дыма, то там, то здесь вырывавшиеся из-под земли. Тропинка, по которой они шли, обходила окна, лежавшие среди травы и глядевшие прямо в небо. Некоторые землянки имели вид холмиков, у них были лесенки, ведущие вниз, и там, внизу — настоящие двери. В этих хороших землянках, построенных красноармейцами, когда здесь проходил фронт, жили счастливцы. Многие семьи жили просто в круглых ямах-воронках, покрыв их досками и насыпав сверху земли, и даже в противотанковых рвах. Уничтоженный город ушел под землю, но продолжал жить.

Одно только огромное здание нового универмага по-прежнему возвышалось над всем городом. Галки особенно густо кружились над ним.

Проходя мимо, Коля заглянул в широкие окна с выбитыми стеклами, но ничего не увидел внутри, кроме переплетения обрушившихся, железных балок.

За универмагом внезапно открылась ширь реки, сегодня такая же сумрачная, как небо, и над нею — железнодорожный мост.

Широкие арки его по-прежнему отражались в воде, у подножия серых быков белели пенистые буруны. Первая арка, вторая. Но третьей и четвертой не было. Потом пятая арка и шестая — у того берега. Середина моста была вырвана.

Рядом с прежним мостом был теперь новый мост, временный, деревянный. Низенький, он, казалось, стлался по воде. Маленький паровозик бежал по деревянному мосту, выпуская белые облачка пара.

Коля, не отрываясь, смотрел на разрушенный мост.

— Кто его взорвал? — спросил он. — Немцы? Чтобы наши не могли переправиться за ними на тот берег?

— Нет, — сказал старичок, который нес вещи. — Его взорвали раньше, чтобы немцы не могли уйти через реку.

— Кто же его взорвал? Партизаны?

— Мы сами думали, что партизаны.

— Не партизаны?

— Не знаю. Говорят, партизан в то время здесь уже не было. Но кто бы ни взорвал, а вышло хорошо. Когда наши ударили, немцы побросали все — пушки, танки — и кинулись вплавь через реку.

Казалось невероятным, чтобы домик, в котором они жили до войны, уцелел. А между тем две недели назад они неожиданно получили письмо от своей бывшей соседки Агаты, в котором она писала, что вернулась домой, в свою комнату, и ждет их, и они снова будут соседями.

Коля хорошо помнил эту Агату. Агата была толстая девушка с огромной светлой косой толщиной в руку. Она любила колоть дрова, забивать гвозди, и Колин папа постоянно подшучивал над ее силой. Коля всегда кидался к ней с разбегу, и она хватала его за бока и поднимала на руках в воздух. Агата жила с ними в одной квартире, и комната ее была рядом с их комнатой. Она пишет, что вернулась в свою комнату. Значит, и их комната уцелела.

Дом их стоял не в самом городе, а в слободе, тянувшейся на несколько километров над рекой. Берег там был низкий, сыроватый, и огромные ивы росли между домами. И когда Коля с горки глянул вниз и увидел серебристо-зеленые шапки ив и красные крыши между ними, он вскрикнул от радости и побежал. Он понял, что слобода уцелела.

Мама побежала тоже. Коля, конечно, впереди. Нет, не вся слобода уцелела. Булочная, которая была здесь, на углу, сгорела. Но вот тот дом стоит, и вот этот. Какие они стали маленькие, эти дома, словно съежились, — наверно, оттого, что Коля вырос. Вот и знакомый забор. Вот ворота.

Коля влетел в ворота, на двор родного дома. Ива, растущая возле крыльца, простирала свои ветви почти над всем двором, заслоняя небо. Коля хотел взбежать на крыльцо. Но на крыльце стояла небольшая худенькая женщина. Она так странно и пристально посмотрела на Колю, что он остановился.

Во двор вбежала мама. Она вскрикнула и кинулась на крыльцо к незнакомой женщине. Они обнялись.

3

— Агаточка, это ты? — воскликнула мама, целуя женщину, и заплакала.

Женщина заплакала тоже.

Они плакали оттого, что были счастливы, и оттого, что так много горя минуло с тех пор, как они расстались.

Коля стоял под ивой оцепенев. Он не знал, верить или не верить. Он не находил ни одной общей черты между той толстой, белозубой, румяной девушкой с длинной косой, которую он помнил, и этой стриженой худенькой женщиной. Мама повернула к нему свое мокрое от слез лицо и сказала:

— А это Коля. Вырос, правда?

Женщина на крыльце торопливо вытерла платком глаза и тоже повернулась к Коле.

— Он стал очень похож на… — сказала она и, не договорив, осеклась.

Она чуть было не помянула о погибшем Колином отце и испуганно взглянула на маму.

Мгновенная тень мелькнула в маминых глазах, но сразу исчезла.

— Коля, ты разве не узнаешь Агафью Тихоновну? — сказала мама. — Поди поздоровайся.

Коля подошел. Агата поцеловала его в лоб. Тут только он узнал ее. У нее были милая ямочка на подбородке, такая же, как прежде, и серые, широко расставленные глаза.

Человек с вещами вошел во двор и остановился под ивой.

Мама совсем забыла о нем и не заметила его. Он поставил корзины на землю, снял кепку и сказал, чтобы обратить на себя внимание:

— Здравствуйте, Агафья Тихоновна. Вот, привел вам путешественников.

— Здравствуйте, Архипов, — сказала Агата.

Мама подошла к нему, раскрыла сумочку и спросила, сколько она должна.

Но он словно не расслышал и спросил Агату:

— Вы завтра Виталия Макарыча увидите?

Агата кивнула.

— Скажите ему, что пока ничего нет.

— Чего нет? — спросила Агата.

— Он поймет. Да скажите, что завтра я опять на вокзале.

— Сколько же вы хотите? — повторила мама.

Он ласково посмотрел на нее.

— Я у вас не возьму, — сказал он, — я так, по соседству.

— Ты разве не помнишь мальчиков Архиповых? — спросила Агата маму. — Они учились у…

— А! — воскликнула мама. — Где же ваши мальчики?

— Убиты на фронте, — сказал Архипов.

— Оба?

— Оба.

Он попрощался, надел кепку и ушел.

— Несчастный старик! — сказала мама огорченно.

Комната мамы и Коли оказалась совершенно пустой — ни кровати, ни стола, ни стула. Агата сказала, что у нее есть кушетка, лишняя, и эту кушетку можно пока поставить к ним в комнату. Но мама решила, что нужно прежде всего вымыть пол и окна. Она всегда все начинала с мытья. Коля схватил ведро и побежал к колодцу с журавлем. Колодец был совсем такой, как прежде, и когда журавль заскрипел, Коля вздрогнул от радости: так скрипел один только этот журавль на всем свете. А между тем по дому уже разносился запах подсолнечного масла — Агата жарила картошку на всех. Они наскоро пообедали в Агатиной комнате. Потом мама разулась, подоткнула юбку и принялась за мытье. Вода разбегалась по стертым половицам.

Коля сидел в углу на корзине, а Агата стояла в дверях.

Она была молчалива. Нервным, порывистым движением руки она поминутно откидывала волосы, падавшие на лоб. Рассказала только, что все время оккупации прожила в деревне у тетки, а теперь будет снова работать здесь, в школе — преподавать арифметику. Впрочем, об этом она писала уже в своем письме. Зато мама, шлепая босыми маленькими ногами по мутной воде, говорила много и оживленно. Она была возбуждена возвращением домой и все не могла успокоиться. Она рассказывала, как они жили сначала в Ярославской области, потом в Челябинской, как она работала зимой в детском саду, а потом в колхозе; очень смешно передразнивала свою челябинскую квартирную хозяйку и сама смеялась.

Смеясь, рассказывая, мама все вымыла. Перенесли кушетку, нашли в коридоре кухонный столик и поставили на то место, где прежде стоял папин письменный стол. Мама открыла корзину и вынула оттуда коврик.

Этот коврик Коля знал с тех пор, как себя помнил. Он висел когда-то на стенке в этой комнате. На нем вышиты были белки: одна глядит вправо, другая — влево, третья — опять вправо, четвертая — влево, и так дальше. Этих чередующихся белок Коля, когда учился говорить, прозвал почему-то «вери-мери». Так коврик этот до сих пор мама и Коля называли «вери-мери».

За время войны они часто переезжали с места на место, жили во многих чужих домах, и всюду мама прежде всего вешала на стенку «вери-мери». И в чужой, непривычной комнате сразу появлялось что-то родное. Этот коврик был как бы частицей их дома, всюду следовавшей за ними.

Теперь «вери-мери» повесили над кушеткой, на то самое место, где он висел когда-то.

Стол накрыли клеенкой и придвинули к нему самую большую корзину — вместо стула. День кончился, уже темнело. Взорванная немцами электростанция еще не работала, и Агата принесла коптилочку — аптечную склянку с фитильком. Коптилку поставили на стол, на то место, где когда-то стояла папина лампа, и на фитильке вспыхнул огонек, словно желтая капля. И едва вспыхнул огонек, на стенах зашевелились тени — мамина и Агатина, — совсем так, как до войны.

И вдруг Коля вспомнил, как он лежал вот в этом углу на кровати, и огромная папина тень, слегка качающаяся, чернела на стене, задевая головой потолок. Сейчас этой тени не было, и никогда уже не будет.

Слезы подступили к Колиным глазам. Но он справился с ними. Он никогда не плакал при маме.

— Мама, я пойду погулять, — сказал он.

Ему не хотелось, чтобы мама поняла, о ком он думает.

4

С тех пор как из штаба партизанских отрядов пришла бумажка, в которой сообщалось, что папа погиб, мама и Коля никогда о нем не говорили.

В первые дни гибель его казалась такой страшной, что они просто не могли выговорить ни одного слова о папе. А потом это вошло в обычай, образовалась как бы преграда, которую ни он, ни она никогда не переступали. Они щадили друг друга.

Но им и не надо было говорить о нем. Коля безошибочно угадывал по маминому лицу, когда она думала о папе. Она думала о папе почти всегда. Она ничем не выдавала себя — говорила о карточках, о булочной, о погоде, о штопке чулок, но Коля знал, что все ее слова значат одно: папы нет.

Она никогда не плакала — ни в первые дни, ни потом. Соседки в Челябинске возмущались и считали ее бесчувственной. Но каждую ночь она стонала во сне. Она стонала чужим, незнакомым голосом, совсем не похожим на ее дневной голос. Разбуженный стонами, Коля лежал в темноте, боясь шевельнуться, и слушал. Он не знал, спит она или не спит, и не решался ее разбудить, потому что она была бы недовольна, если бы узнала, что он слышал, как она стонет.

После смерти папы в ее отношениях с Колей произошла перемена. Прежде она часто кричала на него, когда он плохо себя вел. Особенно сердилась она, если он рвал одежду, потому что новой одежды достать ему не могла. Но спустя недели три после папиной смерти он, вместо того чтобы войти в сад через калитку, влез на забор, а потом, прыгнув, зацепился за кол и разорвал штаны сверху донизу. И мама, к его ужасу, не сказала ему ни слова. Она зашила штаны, не побранив его. После этого он дня три ходил только по самой середине улиц, боясь, как бы за что-нибудь не зацепиться.

Он тоже переменился и больше не корчил недовольного лица, когда мама посылала его в огород или за водой. Он теперь сам следил за тем, есть ли дома вода, и выхватывал у мамы из рук карточки, когда она собиралась идти за хлебом. Она теперь гораздо реже, чем раньше, просила его помочь ей, но у него образовалась привычка заглядывать ей в лицо, чтобы угадать, не может ли он чем-нибудь помочь. Он очень вытянулся за последние месяцы, и вдруг оказалось, что она ниже его ростом, и он стал понимать, что она маленькая и слабая. Иногда, как бы нечаянно, он стал называть ее Марфинькой. Так называл ее папа. Так и он сам, подражая папе, называл ее, когда был совсем мал. Потом он привык называть ее мамой и называл Марфинькой только про себя, в мыслях. Теперь, если не было посторонних, он снова вслух называл ее Марфинькой, и она на это не сердилась.

О папе он не говорил не только с мамой — ни с кем. В Челябинске он учился в школе, в пятом классе, и у него было много товарищей, но о папе он не рассказывал ни одному из них. Не любил он там ни с кем говорить и о том, как он хочет домой, в родной город.

С ним училось немало мальчиков из Москвы и Ленинграда, и все они очень гордились своими знаменитыми городами и очень много говорили о том, как они вернутся туда. Город, в котором родился Коля, был не велик и не знаменит, и там, на Урале, многие даже не знали, где он находится и на какой реке стоит. Но Коля любил свой город. Не за красоту, не за славу, а за то, что все в нем было связано с папой.

Вспоминая улицы, дворы, набережные родного города, птиц, деревья, зиму и лето, Коля сразу вспоминал папу. Под ивой во дворе папа сидел на стуле и читал книгу, а Коля у его длинных ног строил крепость из песка и камешков. На реку, на шершавые горячие мостки, они вдвоем ходили удить рыбу. Папа ставил Колю на каменную ограду старого кладбища, и Коля, гордый, бежал по ней, держась за поднятую папину руку. А когда Коля поступил в школу, они ходили туда с папой вместе: Коля — учиться, папа — на работу. С каким удовольствием шагал Коля по тротуару улицы Ленина рядом с папой, таким высоким, важным, и разговаривал с ним о разных умных вещах — о людях каменного века, о мамонтах, о том, что на луне нет воздуха! А как он гордился в школе, что этот высокий человек с подстриженной светлой бородкой, заведующий учебной частью, которого слушаются не только ученики, но и учителя, о котором почтительно говорят: «Сам Николай Николаевич!» — его папа!

Когда немцы подходили к городу, Коля и мама уехали, а папа остался.

Коле тогда сказали, что он выедет вслед за ними через несколько дней, и Коля сначала поверил этому. Но мама, конечно, все знала, и Коля тоже скоро догадался — видел, что мама не ждет.

Папа остался в городе с партизанами, и два с лишним года не слыхали они о нем ничего, а потом пришло извещение о его гибели.

Коля вышел на крыльцо. Уже совсем стемнело. Дул теплый ветер, и огромная ива шелестела над его головой своей тяжелой, незримой во мраке листвою — словно озеро шумело вверху. И Коля внезапно вспомнил этот шум: ива вот так же шумела под ветром и тогда, до войны. Она уцелела, старая ива, а город, лежащий кругом во тьме, разрушен. Папа был здесь, в городе, когда сюда входили немцы, он бродил при немцах по этим улицам, он видел все, чего не видел Коля. Они охотились за ним, они травили его. Где он прятался? Где спал, где ел? Он жил странной, удивительной жизнью, которую нельзя себе даже представить. Ему было холодно, голодно, больно. Он ничего не знал о Коле и маме, но он думал о них. Что он думал? Он был здесь, когда наши прорвали фронт далеко на востоке и уже двигались к городу. Как он, наверно, ждал! Он, может быть, был жив еще даже тогда, когда немцы перед уходом взрывали и жгли дома.

И вот немцы выгнаны, город свободен, мама и Коля вернулись домой, а его нет и никогда не будет…

Он, конечно, умер как герой — Коля ни одного мгновенья не сомневался в этом. Он, конечно, совершил какой-то подвиг, спасая от гибели тысячи людей, расчищая нашей армии путь к победе. Но какой подвиг? Этого Коля не знал. Если бы только знать, что он делал, что думал, как погиб! Чтобы он жил хотя бы только в уме, только в памяти, чтобы можно было, оставшись наедине, поговорить о нем.

Далекие гудки паровозов звучали в темноте печально и звонко.

Постояв на крыльце, Коля вдруг озяб — не оттого, что было холодно, а оттого, что он очень устал за день. Он вернулся в комнату, разделся и лег на сенничке, который мама расстелила для него на полу возле кушетки. Огонек на коптилке мигал, и белочки на коврике «вери-мери», казалось, двигались, как живые.

Мама и Агата сидели за столом и разговаривали прерывистым быстрым шепотом.

Слов их Коля не слышал, да и не прислушивался. Он засыпал.

И вдруг, за мгновенье до сна, он услышал, как Агата сказала:

— Немцы убили их всех разом, весь отряд, восемнадцать человек, накануне того дня, когда взорвали мост.

У Коли все похолодело внутри. «Это она о папиной гибели», понял он.

— Говорят, их кто-то предал, — сказала Агата.

Мама заплакала. Наконец-то! Хорошо, что она плачет.

Глава вторая

На крыше

1

— Приходи через полчаса, он еще спит.

При этих словах Коля проснулся.

Мама, уже одетая, разговаривала с кем-то через открытое окно. Голос у нее был спокойный, обыкновенный, как всегда. Уж не приснилось ли Коле, что она вчера плакала? Солнце озаряло ее, золотя ей волосы.

— Марфинька, кто там? — спросил Коля.

— Вставай скорей, это Степочка.

Коля сразу вскочил.

— Зачем ты его отпустила? — сказал он с нетерпением. — Я уже не сплю. Позови его!

— Он сейчас придет, — ответила мама. — Он уже раза четыре подходил сюда, под окошко.

Степочка был лучший Колин друг. Они когда-то оба учились здесь в школе, в первом классе. Они вместе уехали в эвакуацию и вместе жили в Ярославской области. Там они целое лето строили корабли и пускали их плавать в пруд. У них были маленькие корабли — из сосновой коры, и большие — вырезанные из целого полена. Вначале они увлекались парусным флотом. Ветер надувал бумажные паруса и гнал корабли с одного берега пруда на другой. Они приделали к каждому кораблю киль и руль, и корабли стали ходить под углом к ветру, как настоящие. Потом они построили винтовой корабль. Жестяной винт приводился в движение резинкой, туго намотанной на катушку. Этот корабль мог идти своим ходом целых тридцать секунд.

Потом им пришлось расстаться — Коля уехал на Урал, а Степочка остался в Ярославской области. Они переписывались. Степочка рисовал корабли и морские сражения и присылал свои картинки Коле. Он великолепно знал все типы кораблей и срисовывал их с открыток и плакатов, которые присылал ему отец, служивший в Черноморском флоте. Весной 1944 года отец Степочки был убит, и Степочка написал об этом Коле. В родной город вернулся он уже месяц назад вместе со своей тетей — матери у него не было.

Едва Коля успел умыться, как Степочка снова появился под окном. Коля махнул ему рукой, и Степочка вошел в комнату. От радости и застенчивости они только кивнули друг другу и остановились возле кушетки, не зная, что сказать и сделать.

Степочка почти не изменился. Он был невелик ростом для своих тринадцати лет — гораздо ниже Коли, но шире его. Лицо у него было круглое, словно очерченное циркулем, нос короткий, задранный, волосы торчали ежиком. В длинных флотских брюках, неуклюже перешитых из отцовских, он казался еще меньше. Вообще весь он был такой кругленький и маленький, что никто не звал его Степой, а только Степочкой. Колина мама погладила его по голове. Он вывернулся из-под ее руки и насупился. Он чувствовал себя суровым и серьезным человеком и не любил, когда с ним обращались, как с ребенком.

— Хорошо, что ты наконец приехал, — сказал он Коле властно. — Ты мне очень нужен для одного дела.

Так же властно разговаривал он с Колей и тогда, когда они вместе пускали на пруду кораблики.

Коля очень хотел узнать, для какого дела нужен он Степочке, но понимал, что Степочка при маме ничего не скажет, и не спросил.

Горячая вареная картошка уже стояла на столе, и мама разложила ее по двум тарелкам — одну Коле, другую Степочке. Степочка сначала упорно отказывался, ни за что не соглашался поесть. Но маме удалось уговорить его, и он сел рядом с Колей на корзину и съел очень много, не замечая, как мама подкладывала ему все новые и новые картофелины.

Он торопился в школу, так как вместе со многими другими мальчиками работал по восстановлению школьного здания. Решено было во что бы то ни стало отремонтировать хоть часть помещения к первому сентября, чтобы вовремя начать занятия.

— Ты будешь работать в моей бригаде, — сказал он Коле уверенным голосом начальника, который привык, что с ним не спорят. — У нас самая интересная работа — мы ведь работаем малярами. Я уже говорил Витмаку, что ты будешь работать со мной, когда приедешь, и он согласился. Витмак слышал о тебе и очень тебя ждет.

— Какой Витмак?

— Виталий Макарыч, наш новый завуч. Он распоряжается всем ремонтом.

Поев, они отправились в школу. Утро было солнечное, ясное, и залитый сиянием разрушенный город не казался таким мрачным и безрадостным, как вчера. Осколки стекол, валявшиеся повсюду, блестели ослепительно; дымы, вырывавшиеся из-под земли, нежно голубели; в провалах и арках разрушенных каменных стен синело небо, и даже заросли бузины казались нарядными, пышными. На телеграфных столбах висели новые дощечки, на которых было написано, где выдаются стройматериалы. В прозрачном воздухе звонко стучали молотки, визжали пилы.

Город был живучий: он существовал, он строился, чтобы опять подняться над рекой похорошевшим и помолодевшим.

Степочка быстро шагал впереди и вел Колю каким-то особенным, сокращенным путем — через дворы, через заросли, через пробоины в стенах. Теперь все здесь так ходили — не по улицам, а по тропкам, которые пролегли там, где прежде пройти было нельзя. Коля оглядывался, стараясь запомнить дорогу.

— Для какого дела я тебе нужен? — спросил он. — Ты давеча при маме не хотел сказать…

Степочка остановился, обернулся и снизу вверх посмотрел на Колю долгим, внимательным взглядом, словно оценивая его.

— Это ты еще узнаешь, — сказал он. — Это долгий разговор.

И заговорил о пароходах, которые проходят здесь по реке и пристают к причалам возле города. Он знал их все — и пассажирские и буксиры. Знал, в какой день и в какой час они приходят и уходят, куда они идут, знал фамилии их капитанов, знал, какие из них были здесь и до войны, и какие исчезли, и какие появились только теперь, и в каких затонах они зимовали. Он узнавал их по гудкам, доносившимся с реки.

— Это «Иван Мичурин», — сказал он, когда раздался протяжный рев особенно басовитой сирены. — Помнишь? Самый большой пароход на реке. Постройки тысяча девятьсот пятнадцатого года. Он был захвачен немцами и при немцах назывался «Минерва», как до революции. Теперь он, конечно, опять «Иван Мичурин».

Так, разговаривая о пароходах, дошли они до школы.

— Да ведь она цела! — воскликнул Коля.

— Новое здание почти восстановлено, — сказал Степочка, — а старое разбито вдребезги, и за него даже еще не принимались.

Школа состояла из двух зданий — старого, стоявшего немного отступя от улицы, в котором когда-то помещалась гимназия, и нового, выстроенного за несколько лет перед войной и выходившего на улицу.

Коля прежде всего увидел новое здание. Все четыре его этажа сияли чистыми, только что вставленными стеклами. На фасаде висела лебедка, в которой стояли женщины-штукатуры и штукатурили стены.

— Если бы ты видел, что тут было месяц назад, когда я приехал! — сказал Степочка. — Крыша пробита в двух местах, в стенах шесть пробоин, внутри все завалено обвалившейся штукатуркой, от парт — одни щепки. За месяц мы кое-что сделали! — прибавил он хвастливо.

Из школы доносился дробный стук топоров, молотков, шуршали рубанки.

— А где же мальчики? — спросил Коля.

— Внутри. Когда я приехал, нас работало всего двадцать два человека, а теперь уже больше шестидесяти, начиная с шестого класса. Сначала мы только помогали взрослым рабочим — каменщикам и штукатурам, — кирпичи подносили. А теперь у нас четыре большие бригады из мальчишек — плотничья, стекольная, столярная и малярная. Мы с тобой, конечно, в малярной. На подсобных работах у нас мамаши.

— Мамаши?

— Ну да. Витмак уговорил некоторых мамаш, и они приходят нам помогать.

Степочка ввел Колю в ворота, они вошли в школьный двор, и Коля увидел разбитые стены старого здания. Этому большому зданию разрушения придали удивительный вид. Снизу оно было разрушено гораздо сильнее, чем сверху. Сквозь его нижнюю часть можно было пройти в любом направлении, как сквозь двор, а два верхних этажа висели в воздухе, кое-как подпертые снизу остатками стен. Оно словно летело над землей. Коля даже невольно отшатнулся — казалось, достаточно небольшого ветерка, чтобы все это рухнуло. Там, в верхних этажах, многие комнаты, возможно, были целы, но недосягаемы, потому что в здании не сохранилось ни одной лестницы.

Когда-то оба здания, новое и старое, были соединены галереей, висевшей над двором на высоте четвертого этажа. Теперь от этой галереи ничего не осталось, кроме одной единственной длинной ржавой железной балки, похожей на железнодорожный рельс, соединявшей там, вверху, крыши обоих зданий. Степочка задрал голову и показал Коле эту балку.

— Обрати внимание, — сказал он.

— А что? — спросил Коля.

— А вот увидишь.

На мощеном школьном дворе под открытым небом работала столярная бригада. Несколько сот искалеченных парт, больших и маленьких, громоздясь друг на друга, стояли в углу двора. Мальчики-столяры работали на шести длинных верстаках, приделывая партам спинки и крышки. Горели костры из обрезков и стружек, и над их пламенем, бледном при солнечном свете, висели жестянки, в которых варился столярный клей, наполняя воздух крепким запахом. Свернутые стружки с бумажным шелестом шуршали под ногами, опилки желтели, как песок. За верстаками стояли уже готовые парты, вышедшие из ремонта, белея новыми крышками. Их оставалось только покрасить.

Степочка открыл дверь, и Коля вошел в школу. Лестница нисколько не изменилась, даже запах был здесь тот же.

— Куда ты меня ведешь? — спросил Коля.

— В кабинет завуча, к Виталию Макарычу.

Коля остановился.

— Я не пойду, — сказал он.

Степочка тоже остановился и поглядел на Колю с удивлением.

— Почему?

Коля молчал. Он не мог объяснить Степочке, что ему тяжело войти в кабинет своего отца, где сейчас сидит и распоряжается чужой, незнакомый человек.

— Да почему же?

— Не хочу.

— Чушь! — сказал Степочка. — Без Виталия Макарыча тебе красить не дадут. Идем!

И они пошли.

2

Коридор был тот же самый, и дверь та же самая. И та же самая табличка на двери: «Заведующий учебной частью».

Степочка дернул за дверную ручку. И Коля вошел в папин кабинет, совершенно такой же, каким он был четыре года назад.

Тот же письменный стол, в тех же местах забрызганный чернилами. Тот же телефон на столе, то же кожаное кресла перед столом. Сколько раз Коля видел папу в этом кресле! Тот же портрет Дарвина на стене, та же физическая карта СССР с черными гроздьями рек. И только одна вещь, которой здесь не было раньше: кровать, аккуратно заправленная, с пододеяльником, обшитым кружевами, с двумя очень белыми, очень чистыми подушками.

У окна, спиной к двери, стоял крупный человек с густыми курчавыми черными волосами, слегка посеребренными сединой, и смотрел в окно. Услышав стук двери, он отвернулся от окна и улыбнулся мальчикам так, словно ждал их. У него были белые, совсем молодые зубы.

— Вот, я привел его, Виталий Макарыч, — сказал Степочка.

— Здравствуй, Коля, — сказал Виталий Макарыч, внимательно разглядывая его. — Наконец-то…

Виталий Макарыч хотел еще что-то сказать, но тут зазвонил телефон, и, взяв левой рукой трубку, он опустился в кресло.

«Уж привык в папином кресле сидеть», подумал Коля.

Виталий Макарыч говорил в телефон о каких-то бревнах, которые ему не прислали. Склонив голову набок, он зажал телефонную трубку между плечом и ухом и освободил левую руку. Тут только Коля заметил, что правой руки у него нет — правый рукав пиджака был пуст и висел безжизненно. Продолжая говорить в телефон и придерживая трубку головой, он левой рукой вертел костяной разрезательный нож, перекидывая его в воздухе, хватая двумя пальцами то за один конец, то за другой. Делал он это очень ловко — нож не упал ни разу. Нож тоже был папин. И папин был письменный прибор на столе — чернильница на мраморной доске с двумя чугунными медведями. Коля помнил, как любил он разглядывать этих медведей, когда маленьким первоклассником заходил сюда к папе.

Пока Виталий Макарыч говорил по телефону, Коля разглядывал его смуглое цыганское лицо. В черных густых бровях Виталия Макарыча было много седых волосков, но черные глаза с синеватыми белками казались совсем молодыми. Однако к этим молодым глазам сбегались морщинки. Трудно было сказать, сколько ему лет: может быть, тридцать, а может быть, сорок пять.

Виталий Макарыч разглядывал Колю так ласково, внимательно и грустно, что Коля невольно отвел глаза. «И чего я ему дался? — думал Коля. — Ведь он меня совсем не знает. Ведь я для него просто незнакомый мальчик, поступающий в шестой класс».

Виталий Макарыч повесил трубку, взял карандаш и что-то записал на листке календаря. Ом писал левой рукой так же быстро, как другие пишут правой.

— Ну, до чего похож! — сказал он, не спуская своих черных глаз с Коли. — Я узнал бы тебя где угодно с одного взгляда — так ты похож на отца.

Коля молчал. Ему, не говорившему об отце дома с матерью, и подавно не хотелось говорить о нем с этим человеком. Однако где Виталий Макарыч мог видеть папу? На фотографии, что ли?

И, словно угадав его мысли, Виталий Макарыч сказал тихим, дрогнувшим голосом:

— Мы с твоим отцом здесь при немцах каждый день виделись.

Коля перестал дышать. Вот, наконец, человек, который видел здесь папу при немцах! Да только правда ли это?

Виталий Макарыч перехватил его угрюмый, недоверчивый взгляд и нахмурился.

— Ну, выдай ему кисть, — сказал он Степочке довольно резко. — Пусть помалярничает.

— Пойдем красить крышу, — шепотом сказал Степочка Коле.

Они вышли из кабинета, и Степочка повел Колю вверх по лестнице.

— Каков наш Витмак, а? — спросил он.

— Ведьмак, — сказал Коля.

— Ведьмак? — повторил Степочка и рассмеялся.

Но сразу сдержался — ему не хотелось смеяться над Виталием Макарычем.

— Почему Ведьмак? — спросил он.

Коля не знал, что сказать.

— Он лохматый.

— Мало ли что, — сказал Степочка. — Он молодец. Мне жаль уезжать отсюда только из-за него одного.

— А ты разве собираешься уезжать? — удивился Коля.

— Мы об этом еще поговорим, — сказал Степочка. — Это долгий разговор.

3

В брезентовой прозодежде, сшитой на взрослого, с длинной кистью в руках, Коля красил крышу. Железные листы гремели у него под ногами. Он макал кисть в ведерко с парижской зеленью, накладывал жирную краску на промасленное железо и медленно пятился вниз по склону. За его спиной склон обрывался и начиналась пропасть. Но Коля старался не оглядываться. Когда он оглядывался, ему становилось страшно.

В двух метрах от него, так же пятясь и так же размахивая кистью, работал Степочка. Маленький, он совсем тонул в своей прозодежде с засученными брюками и рукавами. В сторону пропасти он даже не косился. Он двигался так уверенно, легко и беспечно, словно ее не существовало.

Они красили весь тот склон крыши, который обращен был к реке. Солнце жгло им спины сквозь брезент. Краску нужно было класть ровно, всюду одной густоты, и это поглощало все их внимание. Прошло больше часа, прежде чем они настолько привыкли к работе, что начали разговаривать.

— Хороший, но странный, — сказал Степочка.

Коля сразу понял, что он говорит про Виталия Макарыча.

— Чем же странный?

— Не странный, а так… Со стариком Архиповым, например, дружит. Ты знаешь старика Архипова?

— Знаю, — сказал Коля, — он нам вчера донес вещи с вокзала.

— Архипов приходит в школу, Виталий Макарыч запирается с ним в кабинете, и они долго разговаривают.

— О чем?

— Ну, это никому неизвестно. Они при немцах по партизанскому делу подружились.

— Архипов был партизаном?

— Не знаю. Был, кажется, связан с партизанами.

— А Виталий Макарыч?

— Витмак партизанил.

— Где?

— Здесь, в городе. Он нездешний, он был учителем где-то в Молдавии. Немцы посадили его в лагерь, но он сбежал, пришел сюда и вступил здесь в партизанский отряд.

— Здешний отряд немцы весь перебили, — сказал Коля. — Восемнадцать человек.

— Витмак был девятнадцатый. Его ранили в правую руку, но он уцелел.

— Один из всех?

— Один. Он перешел через фронт к нашим, там его положили в госпиталь. Пришлось отнять ему руку. Когда он выписался из госпиталя, город был уже свободен, и его прислали сюда налаживать школу.

Работая кистями, они пятились вниз по скату, и пропасть за их спинами все приближалась. Коля чувствовал ее каждым кусочком своей спины и не знал, далеко ли до нее или близко, потому что боялся обернуться. Ему казалось: стоит обернуться, и от страха он рухнет вниз. Он старался только двигаться наравне со Степочкой — не отставать от него и, главное, не обогнать его ни на волос. А Степочка чувствовал себя непринужденно и свободно, как на земле. Он, казалось, даже забыл, что у крыши есть конец. Коля с замиранием сердца следил за ним. Неужели он не оглянется, неужели он сделает еще один шаг назад? Но Степочка не оглядывался. Степочка делал еще один шаг назад, и Коле приходилось делать точь-в-точь такой же шаг.

Наконец, в тот самый миг, когда Коля почувствовал, что никакая сила не заставит его шагнуть дальше, Степочка, надев ведерко с краской на свою длинную кисть, легко зашагал вверх, обходя закрашенную часть крыши. Коля, обрадованный, обогнал его, стараясь как можно скорее добраться до трубы. Там, у кирпичной трубы, за которую можно держаться, он чувствовал себя в безопасности.

— Я, конечно, догадываюсь, о чем он разговаривает с Архиповым, — сказал Степочка, неторопливо приближаясь к трубе по гремящей крыше. — Он кого-то ищет.

— Ищет? — удивился Коля. — Кого?

— Девочку.

— Какую?

— Вот то-то и есть — какую!

— А зачем ему девочка?

— Вот то-то и есть — зачем! Архипов ему помогает искать.

— Помогает?

— Она должна приехать. Я сам слышал, как Виталий Макарыч посылал Архипова на вокзал и велел не пропустить девочку.

— Что же это за девочка?

— Не знаю. Я, конечно, узнал бы, если бы здесь остался. Уж я бы узнал!

— А ты разве здесь не останешься? — спросил Коля.

Степочка ничего не ответил. Он сел рядом с трубой на крышу. Коля тоже сел, держась за трубу. Накаленная солнцем крыша обжигала его сквозь брезент брюк. Внизу перед ними — за площадью, за развалинами домов, за зелеными купами бузины — блестела на солнце река, гладкая и твердая, как никель. У пристани стоял пароход «Иван Мичурин», длинный и узкий, сияя нарядной своей белизной. Слева над рекой висело в воздухе порванное кружево разбитого моста. Справа река делала крутой поворот, расширялась, уходила вдаль до самого горизонта и там, в синеватой, пронизанной солнцем дрожащей дымке, сливалась с низкими полями.

— Как море, — сказал Степочка, смотря направо.

— А ты видел море? — спросил Коля.

— Нет, — сказал Степочка. — И ты тоже не видел.

Действительно, они оба никогда не видели моря.

— Скоро увидим, — сказал Степочка.

— Скоро увидим?

На лице у Степочки появилось важное и торжественное выражение, и Коля понял, что сейчас начнется тот «долгий разговор», который Степочка обещал ему с самого утра.

4

— Что ни говори, а построить школу интересно! — сказал Степочка.

Коля кивнул головой, ожидая, что Степочка скажет дальше.

— Мне, конечно, не хочется огорчать Витмака, — проговорил Степочка. — Мы с ним вместе работали, я знаю, как он относится к постройке школы, и я дорожу его мнением. Он здесь на постройке, как капитан на корабле, и когда я уеду, он решит, что я дезертир. Но тут ничего не поделаешь. У всякого человека должна быть цель в жизни, и этой цели приходится подчинять все. У нас с тобой цель одна — стать моряками.

Коля посмотрел на Степочку удивленно. Три года назад, когда они, десятилетними мальчиками, пускали кораблики в пруду, они говорили о том, что непременно станут моряками. Это тогда им обоим казалось несомненным и ясным. Но с тех пор прошло столько времени, совершилось столько событий, и у Коли сменилось столько мечтаний, желаний! Коля, конечно, и теперь порой думал, что когда вырастет, будет моряком, но это казалось ему отдаленным, не имеющим отношения к его сегодняшней жизни. И он почувствовал уважение к постоянству и твердости Степочки.

— Я ждал только тебя, — сказал Степочка. — Мы с тобой едем на Черное море.

— На Черное море?

— Мы поступим юнгами на тот крейсер, где служил мой папа.

— А нас примут? — спросил Коля.

— Ты об этом не беспокойся, — сказал Степочка презрительно. — Это уж не твоя забота. Крейсером командует капитан второго ранга Василий Васильевич Перцов. Когда папу убили, он прислал моей тете письмо, в котором пишет, что сделает для меня что угодно.

— А тетя тебя отпускает?

Степочка свистнул.

— Я не сказал ей ни слова, — ответил он. — Знаешь женщин! Они ведь ничего не понимают. С теткой говорить бессмысленно. Ты первый человек, которому я говорю.

Коля подумал и спросил:

— Где же ты возьмешь денег на билеты?