Романъ Даніэля Стерна

Alle Erscheinungen dieser Zeit zeigen, dass

die Befriedigung im alten Leben sich nicht

mehr findet.

Hegel.

Всѣ явленія этого времени показываютъ, что

въ старой жизни нѣтъ больше удовлетворенія.

Гегель.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ДРУЗЬЯМЪ МОИМЪ.

Тебѣ, котораго дружба была безъ раздѣла, преданность безъ границъ, вѣрность безъ охлажденія;

Тебѣ, прекрасный даръ, талантъ, полный лучей, разсѣовавшихъ всѣ мои печали;

Тебѣ, дитя страданія, поздній цвѣтокъ, распустившійся подъ дыханіемъ бурь;

Тебѣ, серьёзный другъ, котораго важная муза склонилась надъ моими траурными днями.

Тебѣ, чужестранка по крови, сестра по чистымъ связямъ идеальнаго семейства;

Тебѣ, невидимая и лишь угадываемая заботливость, безмолвное постоянство, несравненная привязанность;

Тебѣ, молодой поэтъ съ огненнымъ словомъ, который закричалъ мнѣ: "смѣлѣе!"

Тебѣ, дорогое, благородное сердце, звѣзда предвѣстница на моемъ омраченномъ небѣ;

Вамъ всѣмъ, которые такъ мужественно кинулись между мною и моей тяжелой участью, и нынѣ съ радостію видите на челѣ моемъ ясность, благодаря вамъ на него сошедшую.

Даніэль Стернъ.

ВСТУПЛЕНІЕ.

Это было въ іюнѣ; полуденное солнце обливало горизонтъ своими яркими лучами; ни одна тучка не затмѣвала небеснаго блеска. Теплый вѣтерокъ скользилъ по пруду и заигрывалъ съ звучными тростниками. Около берега, подъ тѣнью тополей, дремала пара лебедей. Двое прелестныхъ дѣтей, держась за руки, сидѣли въ лодкѣ, привязанной къ стволу ивы, гибкія вѣтви которой образовали надъ ихъ головами подвижной пологъ изъ свѣжей зелени. Самому старшему, можетъ-быть, было лѣтъ около двѣнадцати; это былъ здоровый мальчикъ съ рѣзкими чертами лица, черными глазами, загорѣвшимъ лицомъ,-- дитя полей, развернувшееся на солнцѣ, привыкшее свободно играть въ нѣдрахъ матери-природы. Другое дитя была дѣвочка, по-видимому, годомъ моложе. Ни съ чѣмъ нельзя было сравнить правильности очертаній лица ея; но ея слабое тѣло уже имѣло ту опасную граціозность, которая дается или слишкомъ-нѣжнымъ или слишкомъ-быстро развившимся организаціямъ, ея матовой бѣлизны шея гнулась подъ тяжестью волнистыхъ золотыхъ волосъ; болѣзненная блѣдность покрывала ея щеки; легкіе коричневые круги оттѣняли голубые глаза; все въ этомъ миломъ созданіи показывало истощеніе жизненныхъ силъ.

-- Какъ скучно оставаться все время на одномъ мѣстѣ, сказалъ мальчикъ, внезапно вставая:-- я отвяжу цѣпь, и мы поѣдемъ вонъ туда смотрѣть гнѣздо чирятъ.

-- Я боюсь, произнесла дѣвочка, удерживая своими бѣленькими ручонками здоровую, и загорѣлую руку своего товарища.

-- Когда я самъ буду грести! возразилъ онъ съ смѣшною важностью. И, безъ труда освободившись отъ слабыхъ рукъ, его удерживавшихъ, онъ отвязалъ лодку, схватилъ весло и поплылъ на середину пруда, не слушая жалобъ подруги, которая умоляла его взглядомъ, произнося: Германъ, Германъ!

Послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія, произведеннаго столько же страхомъ, сколько удовольствіемъ, дѣвочка произнесла:-- Боже мой, что, если насъ увидятъ! Посмотри, мнѣ кажется, тётушкино окно открыто. Германъ поднялъ глаза: солнце ударяло въ оконныя стекла, и они блистали, какъ брильянты; у окна г-жи Геспель никого не было.

-- Она не узнаетъ насъ оттуда, отвѣчалъ онъ: -- къ-тому же, ея тамъ нѣтъ; да не большая бѣда, еслибъ она насъ и узнала!

-- Такъ ты не боишься, что тебя будутъ бранить? возразила дѣвочка, начиная успокоиваться:-- что же тебѣ говоритъ маменька, когда ты дѣлаешь то, что запрещено?

-- О! прежде всего моей матери некогда запрещать мнѣ слишкомъ-многое: а потомъ, Нелида, когда я сдѣлаю что-нибудь дурное, она не бранитъ меня: она плачетъ.

-- И тогда?

-- И тогда я ее цалую.

-- А потомъ?

-- Потомъ она съ полусердитымъ и полудовольнымъ видомъ говоритъ мнѣ: "Злой ребенокъ! тебѣ всегда надобно все прощать!" Я это ужь впередъ знаю.

Разговаривая такимъ-образомъ, они доплыли до части пруда, совершенно-заросшей тростникомъ и другими водяными растеніями. Германъ осторожно раздвинулъ кустъ тростника, котораго шелковистые пестики были похожи на хлопья снѣга, забытые зимою въ этой роскошной зелени, и Нелида радостно вскрикнула, увидѣвъ гнѣздо чирятъ, въ которомъ, согрѣваемыя солнечнымъ лучомъ, лежали восемь или десять яичекъ зеленовато-сѣраго цвѣта. Она долго смотрѣла на это новое для нея зрѣлище; она никогда не видала ничего подобнаго, потому-что принадлежала къ тѣмъ жалкимъ городскимъ дѣтямъ, для которыхъ природа остается чуждою, которыя никогда не пробуждались съ пѣніемъ ласточки, никогда не срывали съ колючей вѣтки ягоды ежевики и не видали, какъ развернувшаяся бабочка расширяетъ молодыя крылышки въ благовонной апрѣльской атмосферѣ. Съ самой смерти родителей, умершихъ въ то время, когда она была еще въ колыбели, Нелида де-ла-Ть е лле, ввѣренная попеченіямъ тётки, виконтессы Геспель, ни разу не выѣзжала изъ Парижа. Только въ этомъ году виконтесса рѣшилась провести нѣсколько мѣсяцевъ въ своемъ имѣніи; но и тутъ она боялась вреднаго дѣйствія на Нелиду солнца и росы и, страшась волковъ, змѣй, летучихъ мышей и жабъ, къ которымъ имѣла непреодолимое отвращеніе, очень-рѣдко позволяла ей гулять по окрестностямъ. Особенно запретила она ей переходить за ограду парка, обпесеннаго съ трехъ сторонъ высокою стѣною, а съ четвертой огражденнаго прудомъ, по которому теперь каталась Нелида, вопреки самыхъ строгихъ приказаній.

Наглядѣвшись на гнѣздо, дѣвочка сказала: -- Теперь отвези меня скорѣе домой. Германъ взялъ весло, но вмѣсто того, чтобъ плыть къ парку, онъ, не обращая вниманія на всѣ просьбы подруги, присталъ къ противоположному берегу пруда, около котораго пролегала большая дорога.

-- Время такъ хорошо, что еще рано возвращаться домой; пойдемъ, погуляемъ немного; мы вернемся прежде, нежели успѣютъ замѣтить, что тебя нѣтъ въ саду.

Говоря это, онъ привязалъ лодку къ столбу, взялъ на руки трепещущую Нелиду, легко ее приподнялъ, перешелъ черезъ дороіу, громко распѣвая какъ-будто для того, чтобъ привлечь вниманіе и показать, что онъ ничего не боится, перепрыгнулъ черезъ ровъ, перелѣзъ черезъ загородку и поставилъ свою милую ношу на краю луга, заросшаго цвѣтущимъ клеверомъ.

Робкая дѣвочка, осмѣленная рѣшительнымъ тономъ Германа, обольщенная видомъ неизмѣримаго горизонта, разстилавшагося нередь нею, возбуждаемая вольнымъ вѣтромъ, впервые дувшимъ ей въ лицо, отъ всей души и изъ всѣхъ силъ принялась бѣгать по полямъ, то оступаясь въ неровныхъ бороздахъ, то цѣпляясь за вѣтви длинными лентами своего мусселиноваго платья. Эти неудачи сопровождались громкимъ хохотомъ; нѣтъ веселости, которая была бы откровеннѣе перваго возстанія противъ первыхъ препятствій.

Долго бѣгавъ, прыгавъ, блуждавъ по живымъ изгородямъ, по мшистой опушкѣ лѣса, по травѣ луговъ, весело наступая на мяту и фіалки, то собирая, то бросая цвѣтки маргаритокъ, барвинокъ, наперстиковъ, дѣти очутились около фруктоваго сада, насаженнаго на южномъ скатѣ холма и огороженнаго высокимъ палиссадомъ.

-- О, какія прекрасныя вишни! вскричала Нелида, бросая жадный взглядъ на ягоды, рдѣвшія на деревѣ; которое стояло недалеко отъ дороги, но до котораго, какъ ей казалось, нельзя было достигнуть.

-- Хочешь ихъ? спросилъ Германъ, привычнымъ глазомъ успѣвшій уже отьискагь мѣсто, гдѣ колья были не такъ плотно вставлены. Послѣ многихъ несчастныхъ попытокъ, ободравъ себѣ до крови руки и колѣни, онъ успѣлъ пролѣзть въ садъ. Въ одно мгновеніе взобрался онъ на вишню, сломилъ осыпанную ягодами вѣтку, и перепрыгнулъ черезъ заборъ.-- Уйдемъ, вскричалъ Германъ, хватая за руку оробѣвшую Нелиду: -- дядя Жиро меня видѣлъ; этотъ старый брюзга побѣжитъ за нами. И, кинувшись съ быстротою серны, испуганной стаей гончихъ, онъ увлекъ за собою дѣвочку; меньше чѣмъ въ десять мипугъ, не оглядываясь даже, нѣтъ ли за нимъ погоня, добѣжалъ до берега, толкнулъ Пелиду въ лодку, самъ прыгнулъ за нею, сильнымъ ударомъ ноги оттолкнулъ челнокъ далеко отъ берега, налегъ на весла и вскорѣ былъ уже въ значительномъ разстояніи отъ берега, посреди тростниковъ и водяныхъ лилій. Лишь тутъ дѣти рѣшились посмотрѣть назадъ. Дядя Жиро только-что подходилъ къ берегу, запыхавшись, раскраснѣвшись, съ лицомъ облитымъ потомъ. Грубымъ голосомъ, сжимая кулаки, посылалъ онъ угрозы и ругательства наглому злодѣю, осмѣлившемуся въ его же глазахъ красть его лучшія вишни. Нелида заплакала.-- Ѣшь свои вишни! сказалъ ей Германъ повелительнымъ голосомъ, которому она невольно подчинилась, уронивъ слезинку на полузрѣлую ягоду.

-- Напрасно я желала этихъ вишенъ, тихо сказала она:-- воровать дурно.

-- Теперь ты станешь читать мнѣ проповѣдь? Ѣшь вишни и не плачь, а то дядя Жиро подумаетъ, что мы его боимся.

Успокоившись безполезными криками и видя, что маленькій негодяй не обращаетъ на нихъ никакого вниманія, дядя Жиро ушелъ съ берега, клянясь, что будетъ жаловаться полевому стражу. Перепуганная Нелида возвратилась въ замокъ, гдѣ ее строго побранили за плохое состояніе ея туалета. Мать Германа, г-жа Рень е, жившая въ небольшомъ домикѣ въ деревнѣ, успокоила сварливаго сосѣда небольшимъ количествомъ денегъ и множествомъ ласковыхъ словъ. Что жъ касается до Германа, то, вмѣсто всякаго извиненія, отъ него могли добиться только слѣдующихъ словъ, сказанныхъ гордо и презрительно: "Онѣ вовсе не были такъ хороши эти вишни! къ-тому же, я нарвалъ ихъ не для себя."

I.

Прошло четыре года. Нелида поступила въ монастырь Аннонсіады, чтобъ приготовиться тамъ къ первому причащенію, которое отлагали годъ отъ года, опасаясь за ея постоянно-слабое здоровье. Она должна была остаться въ пансіонѣ, которымъ управляли монахини Аннонсіады, до восьмнадцати лѣтъ; въ эти лѣта заранѣе рѣшено было выдать се замужъ. Виконтесса Геспель была совершенно порабощена принятыми въ свѣтѣ понятіями. Въ бракѣ видѣла она устройство, дававшее женщинѣ положеніе въ обществѣ; женитьба, въ ея глазахъ, была сдѣлкою болѣе или менѣе выгодною, шансы которой слѣдовало разсчитать съ перомъ въ рукѣ, въ конторѣ нотаріуса. Основательно предполагая, что дѣвица Тьёлле, наслѣдница значительнаго состоянія, сдѣлается предметовъ поклоненій со стороны выгоднѣйшихъ жениховъ, лишь-только объявится о намѣреніи выдать ее замужъ, она заключила, что ей можно избавить себя на нѣсколько зимъ отъ обязанности вывозить ее на балы, куда она еще съ большимъ удовольствіемъ ѣздила на собственный свой счетъ. Нелида не знала ея намѣреній; но еслибъ и знала, они не произвели бы на нее никакого дѣйствія: она была отъ природы кротка и покорна, привыкла инстинктивно уважать тётку и еще ни разу не отдавала себѣ отчета ни въ мнѣніяхъ своихъ, ни въ желаніяхъ. Она вступила въ монастырь безъ отвращенія и вскорѣ, не смѣя сама въ томъ сознаться, почувствовала себя счастливѣе, нежели въ домѣ своей тётки.

Въ образѣ жизни религіозныхъ общинъ есть какая-то прелесть, влекущая и обольщающая людей съ живымъ воображеніемъ. Эти различныя существованія, слитыя въ одно, этотъ невидимый уставъ, которому все подчиняется, безмолвіе на всѣхъ устахъ, покорность, это безмолвіе воли во всѣхъ сердцахъ; молодыя женщины, покрытыя трауромъ, сладостными голосами поющія погребальныя пѣсни; мощные звуки органа, гудящіе подъ робкими руками; религіозныя строгости, прикрытыя трогательной граціей; какое-то невыразимое смѣшеніе веселья и печали, смиренія и восторженности, видное на лицахъ меланхолически-кроткихъ, -- все это плѣняетъ потрясенныя чувства и невольно овладѣваетъ сердцемъ. Нелида болѣе, нежели всякая другая женщина, должна была съ восхищеніемъ подойдти къ этому источнику чистой поэзіи монастырской жизни. Она была одарена нѣжной организаціей; душа ея была полна вѣры и расположена къ мистическимъ мечтаніямъ. Нѣкогда, въ прекрасный солнечный день, робкое дитя, бѣлое, какъ водяная линія, и гибкое, какъ тростникъ, росшій въ прудѣ виконтессы Геспель, болтливая бунтовщица, бѣгавшая безъ стыда и застѣнчивости съ мальчикомъ по полямъ, она теперь стала тихой и серьёзной дѣвицей не совсѣмъ-обыкновенной красоты: но весеннія розы не развернулись на ея щекахъ; задумчивыя уста ея не полурастворились довѣрчивой улыбкой юности; походка ея медленна; въ голосѣ дрожатъ слезы; изъ-подъ вѣкъ, тихо подымающихся, смотрятъ томные взоры, кажется, полные предчувствія и умоляющіе судьбу о помилованіи; можно сказать, что все въ ней было предвѣстіемъ страданія.

Угадавъ, съ проницательностью женщины и монахини, сколько нѣжной воспріичивости таилось въ кроткомъ созданіи, которое ей было ввѣрено, начальница монастыря приняла ее подъ свое особенное попеченіе, и вмѣсто того, чтобъ помѣстить въ дортуарахъ, приказала приготовить для нея особую келлью рядомъ съ своею; келлью эту, по ея приказанію, убрали съ особеннымъ стараніемъ. Кровать краснаго дерева была закрыта кисейными занавѣсками; небольшой коверъ, правда, очень-тонкій и узкій, изъ опасенія соблазна для прочихъ сестеръ, непривычныхъ къ подобной роскоши, былъ постланъ около кровати, чтобъ молодая дѣвушка могла становиться на него утромъ и вечеромъ, не касаясь холодной плиты; въ изголовье начальница сама повѣсила распятіе драгоцѣнной работы; насупротивъ его голая стѣна украсилась гравюрою Пречистой Дѣвы, съ древняго мастера; и -- вещь неслыханная въ строгой монастырской жизни,-- настоятельница велѣла принести изъ сада и повѣсить надъ образомъ двѣ вѣтки бѣлаго вереска, приказавъ перемѣнять ихъ, лишь-только оыѣ завянутъ. Туалетъ съ зеркаломъ и два стула изъ фиговаго дерева дополняли убранство келльи; единственное окно ея отворялось въ рощу изъ цвѣтущихъ липъ, откуда летѣли сладостные ароматы.

Настоятельница приходила сюда почти каждый день, по окончаніи вечерней службы, садилась на постель къ Нелидѣ, уже ложившейся спать, и разговаривала съ нею то о приближавшемся причащеніи, то объ опасностяхъ свѣта, гдѣ будетъ жить она, то, наконецъ, о книгахъ, которыя она читала, и которыхъ символы и тайный смыслъ она объясняла ей съ рѣдкой возвышенностью мысли и съ необыкновеннымъ даромъ убѣжденія и краснорѣчія. Съ каждымъ днемъ настоятельницѣ больше и больше правилась ея пансіонерка, которая, съ своей стороны, страстно къ ней привязалась. Мать-Елизавета, такъ ее звали, имѣла въ свѣтѣ знаменитое имя и подъ смиренной шерстяной рясой еще легко было увидѣть въ ней привычку къ тому невольному нравственному вліянію, которое даютъ женщинамъ высокое рожденіе и красота. Впрочемъ, она не была красива, хотя ей было едва тридцать лѣтъ; она страдала. Овалъ лица ея былъ бы совершенно-правиленъ, еслибъ печаль не вдавила щекъ ея; прямой и правильный носъ, тонкія очертанія поблѣднѣвшихъ губъ, напоминали въ ней благороднѣйшія произведенія ваянія; но ея черные, пламенные и сухіе глаза впали, и лобъ былъ исчерченъ морщинами, странно сжимавшимися при малѣйшемъ пасмурномъ движеніи ея черныхъ бровей; все въ ней носило слѣды страшной борьбы страстей, скорѣе подавленныхъ, нежели погасшихъ. Еслибъ вы видѣли, какъ она шла на хоры, высокая и нѣсколько сгорбленная подъ длиннымъ чернымъ покрываломъ, съ серебрянымъ крестомъ, блиставшимъ на груди ея, душею вашею овладѣло бы чувство, полное уваженія, изумленія, любопытства и страха; въ ней была какая-то тайная сила, въ одно и то же время привлекавшая и отталкивавшая; казалось, она таила въ себѣ великое призваніе, подавленное судьбою.

Однажды вечеромъ, обойдя позже обыновеннаго дортуары, она замѣтила огонь въ комнатѣ Нелиды. Раздраженная такимъ ослушаніемъ и злоупотребленіемъ ея снисходительности, начальница быстро вошла къ Нелидѣ, чтобъ сдѣлать ей на этотъ разъ строгій выговоръ за нарушеніе приказанія, которымъ запрещалось сидѣть долѣе положеннаго часа; но гнѣвъ ея утихъ при неожиданномъ зрѣлищѣ. Нелида въ шлафрокѣ стояла на колѣняхъ передъ распятіемъ, съ сложенными на груди руками, поднявъ глаза къ небу и обливаясь слезами.

-- Что съ тобою? вскричала мать-Елизавета въ безпокойствѣ:-- о чемъ ты плачешь? Нѣтъ ли у тебя какого-нибудь горя? Не скрыла ли ты чего-нибудь отъ меня?

-- Ничего, матушка, отвѣчала молодая дѣвушка, вставая и подходя къ ней съ потупленными глазами.

-- Но эти слезы, эти молитвы такъ поздно ночью?

-- Мнѣ грустно, матушка, продолжала она:-- мнѣ очень-грустно.

-- Зачѣмъ же ты не сказала мнѣ этого прежде? Зачѣмъ не открыла мнѣ своей печали?

Настоятельница сѣла около ея постели. Нелида помѣстилась у ней въ ногахъ, и, взявъ ея руку, приложила къ ней горячія губы.

-- Развѣ ты грустишь о томъ, что живешь здѣсь? продолжала мать-Елизавета, видя, что молодая дѣвушка молчитъ.

-- Можете ли вы это думать? Напротивъ, я только того и опасаюсь, что меня возьмутъ отсюда слишкомъ-рано. Свѣтъ страшитъ меня; при мысли о томъ, что мнѣ должно будетъ вступить въ него, я чувствую какое-то непонятное безпокойство; мнѣ кажется, что я непремѣнно оскорблю въ немъ Бога и погублю свою душу. Мнѣ безпрерывно слышится внутренній голосъ, который говоритъ, что я должна умереть... умереть или... но я не смѣю продолжать...

-- Говори, дитя мое, сказала настоятельница, сжимая руку Нелиды своей исхудавшей рукою.

-- Или, матушка, я должна никогда не разставаться съ вами, никогда не видѣть свѣта; постричься...

-- Избави тебя Богъ отъ этого! воскричала настоятельница дрожащимъ голосомъ.

Нелида посмотрѣла на нее съ удивленіемъ.

-- Такъ вы думаете, что я недостойна...

-- Дитя, продолжала мать-Елизавета, не давая ей времени окончить фразу:-- ты не знаешь, что такое жизнь монахини! И она развернула передъ молодой дѣвушкой, жадно ловившей слова ея, столь-грустную, безотрадную, патетическую, глубоко-вѣрную картину монастырской жизни, ея однообразія, докучливости, ея неизбѣжныхъ мелочей, что молодая дѣвушка затрепетала, и у ней вырвался вопросъ самый естественный, о которомъ, безъ сомнѣнія, настоятельница не подумала:-- такъ вы очень-несчастны, матушка?

Мать-Елизавета дрожала всѣмъ тѣломъ.

-- Я такова, какъ угодно Богу, отвѣчала она, быстро вставая: -- что до этого! Но, дитя мое, глупо съ моей стороны мѣшать тебѣ спать; воображеніе твое воспламеняется, тѣло слабѣетъ; ты бредишь. Завтра тебѣ надобно будетъ повидаться съ отцомъ Эмери и покориться больше прежняго его совѣтамъ. Это человѣкъ мудрый и благоразумный; онъ скорѣй меня можетъ дать тебѣ полезной совѣтъ и возвратить миръ въ твою встревоженную душу.

Сказавъ это, мать-Елизавета отправилась къ двери, сдѣлавъ знакъ Нелидѣ, чтобъ она за ней не слѣдовала.

Ни та, ни другая не могли заснуть ни на минуту въ-продолженіе ночи.

II.

Въ пять часовъ утра настоятельница ждала отца Эмери въ сакристіи. Это была очень-низкая комната, болѣе-длинная, нежели широкая, и сырая въ самое жаркое время лѣта, потому-что находилась ниже поверхности земли. Высокое и узкое окно разливало по ней сквозь оранжевыя стекла свои странный и неправильный свѣтъ; противъ окна, на черномъ сукнѣ, вставленномъ въ раму буковаго дерева, висѣло распятіе изъ пожелтѣвшей отъ времени кости; два огромные сундука изъ стараго дерева, источеннаго червями, занимали оба боковые простѣнка; въ одномъ хранились церковныя принадлежности: покровы, канделябры, сосуды, различныя украшенія: въ другомъ помѣщалась ризница. Открытая исповѣдальня, состоявшая изъ еловой доски, въ которую вставлена рѣшетка, предназначенная для исповѣди постороннихъ, привлекаемыхъ въ монастырь славою отца Эмери. Налой святаго отца, кресло и нѣсколько шитыхъ стульевъ довершали убранство этой грустной комнаты. Настоятельница, искрестивъ ее нѣсколько разъ во всѣхъ направленіяхъ, наконецъ сѣла въ кресла. Она казалась въ большомъ безпокойствѣ, и время-отъ-времени взглядывала на внѣшнюю дверь, которая не отворялась. Всю ночь она думала о Нелидѣ; она упрекала себя въ томъ, что отсовѣтовала ей постричься. Это стремленіе, которое, казалось, чувствовала въ себѣ молодая дѣвушка и котораго опрометчивость она выказала ей съ такою горячностью, представлялось ей теперь совершенно въ другомъ свѣтѣ. Эгоистическія мысли не предстаютъ благороднымъ душамъ прямо: онѣ идутъ далекими обходами, и чтобъ обмануть ихъ, убираютъ себя тысячью ложныхъ предлоговъ. Точно такъ первымъ движеніемъ матери-Елизаветы было подавить всѣми силами восторженность Нелиды; поразмысливъ, она почувствовала въ сердцѣ сильное желаніе сохранить возлѣ себя любимую ею дѣвушку. Мысль, что въ ея безплодной жизни будетъ при ней существо прелестное и чувствительное, что она можетъ, наконецъ, кому-нибудь ввѣриться, кому-нибудь сообщать свои мысли, производила въ ней внутреннее содроганіе, котораго она не могла превозмочь. Ей такъ надоѣла ея странная власть! ей такъ надоѣло повелѣвать стадомъ женщинъ, изъ которыхъ многія перемѣнили пяльцы на четки, романсъ на псаломъ, даже не замѣтивъ въ томъ никакой разницы, а у другихъ всей дѣятельности души доставало въ обрѣзъ на столько, чтобъ сѣять въ монастырѣ мелкія страсти, пустыя интриги и ссоры! Она задыхалась отъ принужденнаго безмолвія, подъ которымъ таились ея энергическія мысли. Мать-Елизавета принадлежала къ числу женщинъ, которыя править государствомъ не сочли бы слишкомъ-тяжелымъ для себя бременемъ. Способности ея были созданы для дѣлъ, характеръ для власти. Вдали отъ того и другаго, несчастная женщина была принуждена то спорить о времени постриженія бѣлицы, то назначать порядокъ религіозной процессіи по монастырскому саду, или дѣлать выговоры молодымъ монахинямъ за разговоры въ церкви. Потому-то она жадно кинулась на встрѣчу надеждѣ, внезапно-мелькнувшей на ея горизонтѣ; и чтобъ извинить свой поступокъ въ собственныхъ глазахъ (надменнымъ людямъ, никогда нерѣшающимся оправдываться передъ другими, всегда нужно заставить молчать своего внутренняго судью), она говорила самой себѣ, что бываютъ же примѣры истиннаго призванія; что Нелида по природѣ своей, кажется, предназначена сильно страдать въ мірѣ; что у ней не будетъ довольно силы, чтобъ превозмочь груды и волненія дѣйствительной жизни и что однообразіе монастыря менѣе противорѣчитъ наклонностямъ ея мечтательной души, нежели разнообразныя и пустыя удовольствія нашего вѣка.

Пока она разсуждала такимъ образомъ, какъ обыкновенно случается, болѣе и болѣе укрѣпляясь въ эгоизмѣ своей тайной мысли, дверь тихо отворилась, и отецъ-Эмери вошелъ въ сакристію.

-- Вы опоздали, батюшка, сказала ему настоятельница, едва привставая съ креселъ.

-- Теперь половина шестаго, сестра, а я служу обѣдню только въ шесть, отвѣчалъ онъ, вынимая часы.

Мать-Елизавета замолчала; въ нетерпѣніи, время показалось ей слишкомъ-долгимъ, между-тѣмъ, какъ отецъ-Эмери былъ аккуратенъ, какъ маятникъ.

-- Нѣтъ ли чего новаго въ монастырѣ? продолжалъ онъ, скидая верхнюю шелковую рясу чернаго цвѣта, которую онъ бережно повѣсилъ на спинку стула, и отворилъ ризницу, чтобъ достать себѣ стихарь.

-- Въ монастырѣ ничего; но у насъ въ пансіонѣ есть воспитанница, которая хочетъ посвятить себя Богу...

-- Которая? прервалъ отецъ-Эмери, поднимая на нее свои сѣрые, проницательные глаза.

-- Дѣвица Тьёлле.

-- Нелида Тьёлле? Это невозможно.

-- Призваніе ея мнѣ кажется истиннымъ, сказала игуменья, смягчая голосъ, который становился, когда она хотѣла, до того вкрадчивымъ, что въ прежнее время, вѣроятно, никто не могъ ему противиться:-- Нелида дѣвушка разсудительная, гораздо-выше своихъ лѣтъ по уму и такой прямоты душевной, что нельзя сомнѣваться въ чистотѣ ея желанія.

-- Я не говорю, что она не чувствуетъ призванія; я говорю, что мы не должны допускать ее до этого, продолжалъ священникъ болѣе-сухимъ тономъ.

-- Но, отецъ мой, сказала мать-Елизавета, мало-по-малу разгорячаясь: -- вы не думаете о томъ, какое это будетъ драгоцѣнное пріобрѣтеніе для церкви, въ-особенности для нашего ордена...

-- Мы дѣлаемъ слишкомъ-много этихъ пріобрѣтеній, отвѣчалъ священникъ, надѣвъ между-тѣмъ свой стихарь и отмѣчая прологъ и эктенію въ служебникѣ; вы знаете, что наши враги обвиняютъ насъ въ томъ, будто мы обманомъ склоняемъ ко вступленію въ иночество; говорятъ, что мы привлекаемъ къ себѣ богатыхъ наслѣдницъ, что мы ловимъ ихъ; я, кажется, слышу еще, что толковали въ то время, какъ вы приняли постриженіе. Нѣтъ, у дѣвицы Тьёлле большое состояніе; всѣ знаютъ, что вы обращались съ ней особенно-внимательно; этого довольно, чтобъ породить клевету; все это раздражаетъ противъ насъ; мы живемъ въ тяжелыя времена; надобно оставить дѣвицу Тьёлле въ мірѣ: тамъ она будетъ намъ гораздо-полезнѣе, чѣмъ здѣсь.

-- Но, прервала его игуменья, блѣднѣя отъ злости, такъ мало ожидала она встрѣтить противорѣчіе:-- если мы ее отвергнемъ, она пострижется въ другомъ мѣстѣ; она сдѣлается августинкою, кармелиткою, Богъ-знаетъ чѣмъ еще...

-- Это невѣроятно; впрочемъ, что мнѣ до этого за дѣло? повторяю вамъ: нехорошо будетъ, если она у насъ пострижется.

-- Но, отецъ мой, сказала игуменья, возвышая голосъ и будучи не въ силахъ болѣе удерживаться:-- мнѣ кажется, дѣло не въ томъ, угодно ли это вамъ, по угодно ли Богу.

Отецъ-Эмери поднялъ глаза, опущенные въ книгу, и окинулъ настоятельницу долгимъ взглядомъ, въ которомъ виднѣлось какое-то презрительное состраданіе.

-- Васъ увлекаетъ, сударыня, рвеніе къ дому Господа, сказалъ онъ наконецъ съ нѣкоторой ироніею.-- Берегитесь; у васъ сильныя страсти; вы еще слишкомъ-мало привыкли уважать чужія мнѣнія.

-- Я не привыкла признавать воли выше воли Божіей, отвѣчала игуменья внѣ себя.

-- Вамъ все еще кажется, что вы въ домѣ господина герцога, вашего батюшки, продолжалъ священникъ, по-видимому неслыхавшій возраженія:-- что вы окружены многочисленными рабами...

-- Ради Бога, вскричала игуменья, выпрямляясь какъ эхидна, на которую наступили: -- не смѣйтесь надо мною; не доводите меня вѣчно до крайности; вы не знаете, на что я способна.

Отецъ-Эмери посмотрѣлъ на нее съ убійственнымъ хладнокровіемъ.

-- Вамъ нужно спокойствіе, сестра моя, продолжалъ онъ болѣе-кроткимъ голосомъ:-- вы, кажется, дурно провели ночь. Пришлите ко мнѣ эту дѣвочку послѣ обѣдни и потрудитесь сказать, чтобъ благовѣстили; скоро шесть часовъ.

Мать-Елизавета вышла молча, кинувъ на священника взоръ, горѣвшій ненавистью.

III.

Отецъ-Эмери былъ столько проницателенъ, что тотчасъ понялъ изъ словъ Нелиды, что ея безпокойство, задумчивость и мнимое желаніе посвятить себя Богу происходятъ отъ смутнаго пробужденія юности въ дѣвственной натурѣ, отъ неопредѣленной потребности любви, искавшей себѣ предмета, и отъ какой-то умственной жажды, которая, можетъ-быть, не была утоляема сколько слѣдовало. Онъ ускорилъ время первой ея исповѣди, справедливо полагая, что это божественное успокоеніе души утишитъ по-крайней-мѣрѣ на время безпокойство чувствъ; а выиграть время значило для него все выиграть. Онъ полагалъ, что если однажды дѣвица Тьёлле воротится въ родительскій домъ, то ни онъ, ни его орденъ не могутъ больше отвѣчать за нее: тогда имъ нельзя будетъ приписывать крайностей, въ которыя Нелида могла быть неизбѣжно увлечена своимъ романтическимъ воображеніемъ. Онъ потребовалъ, чтобъ она больше прежняго принимала участіе въ общей жизни пансіонерокъ. Всегда покорная и, сверхъ-того, лишась съ нѣкотораго времени бесѣдъ настоятельницы, неприходившей больше въ ея келлью, дѣвица Тьёлле перестала пользоваться предоставленными ей привилегіями и подчинилась общимъ правиламъ.

Однажды утромъ, послѣ окончанія уроковъ, замедливъ немного въ классѣ, она собиралась идти въ садъ къ другимъ воспитанницамъ и оттискивала глазами мѣсто, гдѣ собрались ея подруги, какъ вдругъ слухъ ея пораженъ былъ громкимъ смѣхомъ, посреди котораго, показалось ей, слышался жалобный голосъ. Любопытствуя узнать причину такой шумной, веселости, она подошла къ длинной аллеѣ, перерѣзанной на двое купою липъ, и въ концѣ ея увидѣла, сцену, привлекшую все ея вниманіе. Посреди дѣвицъ, одѣтыхъ въ черныя форменныя платья, была привязана къ дереву молодая дѣвушка, увѣшанная разноцвѣтными тряпками. Необыкновенное убранство и странныя движенія бѣдной мученицы, ея жалобные крики производили въ подругахъ ея выраженія удовольствія, ежеминутно возобновлявшіяся. Еще не понимая, въ чемъ состоитъ эта жестокая забава, но видя издали живыя движенія воспитанницъ и ихъ прыганье вокругъ дерева, Нелида спросила у одной дѣвочки, бѣжавшей мимо ея:

-- Что это значитъ?

-- Тсс! отвѣчала она, остановившись на минуту: -- не измѣни намъ; надзирательницу позвали въ пріемную; на ея мѣсто никто не пришелъ, и мы пользуемся этимъ случаемъ, чтобъ повеселиться чудеснымъ образомъ. Я бѣгу въ гардеробъ еще за нѣсколькими платьями; мы одѣли Клодину царицею Сабою; она плачетъ, воетъ -- прелесть! она никогда не бывала такъ смѣшна; сперва она хотѣла вырваться, но у ней не достало силы и мы крѣпко привязали ее къ большой липѣ; теперь мы подносимъ ей букеты чертополоха и поемъ ей въ честь гимны.-- И пансіонерка, уходя, запѣла: "Мистическій бекасъ, круглый пряникъ, царица дураковъ..."

Возмущенная такимъ кощунствомъ и полная состраданія къ несчастной жертвѣ этихъ злыхъ дѣтей, Нелида ускорила шаги и вскорѣ подошла къ веселой толпѣ, которая внезапно замолкла при ея приближеніи. Въ пансіонѣ питали какое-то невольное уваженіе къ дѣвицѣ Тьёлле.

-- Право, mesdemoiselles, сказала она, обращаясь къ онѣмѣвшимъ плясуньямъ: -- вы избрали себѣ занятіе, которое вовсе не дѣлаетъ вамъ чести.

Никто не отвѣчалъ ни слова; это забавлялись взрослыя, пятнадцати и шестнадцатилѣтнія дѣвушки. Нелида подошла къ несчастной Клодинѣ, не безъ труда распутала веревки, которыми она была привязана, оборвала покрывавшіе ее лоскутья, и, взявъ ее подъ руку, увела съ собою, объявивъ, что если ещё разъ случится что-нибудь подобное, то хотя ей очень-непріято быть доносчицею, но она разскажетъ обо всемъ настоятельницѣ и отцу-Эмери. Всеобщее молчаніе было единственнымъ отвѣтомъ пансіонерокъ.

Когда онѣ немного удалились, дѣвушка, избавленная Нелидою отъ этого жестокаго посмѣшища, вдругъ остановилась, кинулась ей въ ноги, обняла ея колѣни и залилась слезами. Кледина де-Монклеръ, съ самаго своего вступленія въ монастырь, была любимою игрушкою воспитанницъ. Это было кроткое дитя, почти тупое. Десяти лѣтъ отъ роду, у ней было воспаленіе въ мозгу, отъ котораго ее вылечили только самыми сильными средствами; но съ того времени она осталась въ состояніи тупоумія, изъ котораго еще ничто не могло ее вывести. Родители отдали ее въ монастырь, ожидая, что перемѣна мѣста и вліяніе общества сверстницъ будутъ имѣть благопріятное дѣйствіе на ея умственныя способности; но болѣзнь ея только увеличилась; сдѣлавшись предметомъ злыхъ шутокъ подругъ, находившихъ удовольствіе въ томъ, чтобъ увеличивать смятеніе ея бѣднаго разсудка, запуганная, забитая, она съ каждымъ днемъ становилась менѣе и менѣе способною мыслить, и послѣдній лучъ смысла вскорѣ погасъ бы въ ней, еслибъ, какъ мы видѣли, Нелида не освободила ея отъ преслѣдованій и не объявила себя ея покровительницею.

Трудно описать восторги Клодины и странныя изъявленія ея признательности. Чѣмъ тупѣе былъ ея разумъ, тѣмъ, казалось, было способнѣе къ преданности сердце. Она привязалась къ Нелидѣ какъ вѣрная собака; она слѣдовала за нею всюду, не спускала съ нея глазъ, подсматривала ея малѣйшія движенія и гордилась тѣмъ, что услуживала ей какъ рабыня. Однажды, во время процессіи святыхъ тайнъ, замѣтивъ, что подъ ноги священника кидали розы, она вообразила, что въ этомъ состоитъ самое большое доказательство уваженія къ тѣмъ, кого мы любимъ, и съ этого времени Нелида не дѣлала шагу по саду, чтобъ Клодина, вооружаясь огромнымъ букетомъ, который ежедневно присылали ей родители, всячески старавшіеся угодить ей, не кидала подъ ноги своей благодѣтельницы жасминовъ, туберозъ, анютиныхъ глазокъ, лучшихъ цвѣтовъ, какіе только можно было достать въ то время года, и приходила въ восторгъ отъ удовольствія, если Нелида невольно улыбалась.

Мало-по-малу, разговаривая съ Клодиною, какъ-будто та могла во всемъ понимать ее, дѣвица Тьёлле замѣтила, что бѣдный, потерянный разсудокъ ея какъ-будто останавливается и старается узнать самого-себя. Клодина всегда обнаруживала сильную наклонность къ музыкѣ. Голосъ ея былъ вѣренъ и свѣжъ; не могши запомнить ничего другаго, она удерживала въ памяти и пѣла съ поразительною вѣрностію аріи, которыя слышала всего одинъ разъ. Нелида дала себѣ слово проложить для этого слабаго разсудка нечувствительные спуски, цвѣтущія дороги, гдѣ бы мысль ея не встрѣчала препятствій; она увеличила число музыкальныхъ уроковъ, постаралась помѣстить Клодину въ хоръ церковныхъ пѣвчихъ и съ намѣреніемъ льстила ея самолюбію преувеличенными похвалами. Въ какихъ-нибудь шесть мѣсяцевъ Нелида достигла изумительныхъ успѣховъ и уже надѣялась совершенно возвратить разсудокъ своей бѣдной простячкѣ, какъ настало время, когда она должна была отказаться отъ этого добраго дѣла, покинуть монастырь и войдти въ жизнь неизвѣстную, страшную, гдѣ ей самой такъ нужны были путеводитель и подпора.

IV.

Небо было сѣро, воздухъ душенъ. Уже прошло восемь дней, какъ дѣвица Тьёлле распрощалась съ своими подругами: слѣдуя монастырскому обычаю, она заперлась въ своей комнатѣ и не видалась ни съ кѣмъ, кромѣ отца-Эмери. Виконтесса Геспель не назначила дня, въ который она должна была пріѣхать за своей племянницей; но знали, что она будетъ скоро. Сѣвъ на окно своей келльи, Нелида задумчиво бродила глазами то по недвижной массѣ липъ, листья которыхъ, подавленные душной атмосферой, предшествующей бурѣ, были опущены къ землѣ, то по собиравшимся на небѣ тучамъ, то останавливала ихъ на Клодинѣ, ходившей взадъ и впередъ по аллеѣ, усаженной цвѣтущими розами, съ тетрадкой въ рукахъ, и громко повторявшей стихи, которые она старалась выучить къ экзамену. Проходя подъ окномъ Нелиды, она всякій разъ останавливалась, грустно глядѣла на нее и посылала ей поцалуй. Дѣвица Тьёлле улыбалась и снова впадала въ задумчивость. Вдругъ она затрепетала, услышавъ стукъ кареты по мостовой монастырскаго двора и ударъ упадшей подножки. Она была увѣрена, что пріѣхала виконтесса. Въ-самомъ-дѣлѣ, спустя двѣ минуты, ей сказали, что настоятельница ожидаетъ ее въ большой пріемной. Нелида машинально взяла шляпку и шаль, спустилась съ лѣстницы и, едва держась на погахъ, пошла по корридорамъ; глаза ея были полны слезъ; ей едва не сдѣлалось дурно, когда провожавшая ее монахиня отворила дверь въ пріемную, и она увидѣла передъ собой тётку и мать-Елизавету. Виконтесса подошла обнять ее, но настоятельница стала между ними, взяла Нелиду за руку и съ выраженіемъ власти подвела трепетавшую дѣвушку къ подножію распятія, освящавшаго даже эту свѣтскую комнату; тутъ, ставъ рядомъ съ ней на колѣни, она сказала твердымъ, но глубоко-измѣнившимся голосомъ: -- Помолимся, помолимся вмѣстѣ, можетъ-быть, въ послѣдній разъ; попросимъ у Бога, дитя мое, чтобъ, покинувъ это святое убѣжище, ты не перестала чтить его закона и быть вѣрною его божественной любви. Ты вступаешь въ свѣтъ, гдѣ часто оскорбляютъ и того и другую. Дай Богъ, чтобъ ты всегда осталась тѣмъ, что ты теперь, Нелида: существомъ чистымъ, наполненнымъ небесными помыслами. Прійми, въ эту слишкомъ-грустную для меня минуту, собравъ всѣ силы души твоей, благословеніе Господа, которое я призываю на тебя и на твою будущую жизнь.

Игуменья встала; потомъ усталымъ движеніемъ, въ которомъ было какое-то грустное величіе, простерла свою дрожавшую руку надъ Нелидой, утопавшей въ слезахъ, и благословила ее во имя Отца и Сына и Святаго Духа....

-- Право, говорила виконтесса, кидаясь въ модную карету, ожидавшую ее у крыльца:-- эти монахини странныя женщины. Какъ-будто ты будешь жить между безбожниками! Благодаря Бога, нѣтъ: я считаю себя такой же доброй христіанкой и желала бы знать, кто аккуратнѣе меня ѣздитъ въ церковь.

Нелида была задумчива. Карета остановилась у внѣшнихъ, рѣшотчатыхъ воротъ, медленно поворачивавшихся на петляхъ. Вѣточка бѣлаго вереска, только-что сорванная, упала на подушки. "Клодина!" вскричала Нелида, кидаясь къ дверцамъ. Въ эту минуту, нетерпѣливыя лошади бросились вонъ изъ воротъ и понеслись по дорогѣ къ отели Геспель.

-- Дё, дитя мое, сказала виконтесса, незамѣтившая происходившаго, такъ внимательно смотрѣла она, какъ ея лошади играли подъ рукой кучера:-- это очень-хорошо, очень было прилично съ твоей стороны показать настоятельницѣ сколько-нибудь грусти при разставаньѣ съ нею, но теперь тебѣ можно быть веселѣе. Я приказала приготовить тебѣ восхитительную комнату; у тебя будетъ горничная для тебя одной; у меня ждутъ швеи, чтобъ снять съ тебя мѣрку и приготовить тебѣ какъ-можно-скорѣе полное приданое, потому-что я съ нетерпѣніемъ ожидаю, когда ты скинешь это черное платье. Черезъ недѣлю, я повезу тебя на балъ къ женѣ австрійскаго посланника. Развеселись же, мой другъ; для тебя начинаются прекрасные годы.

Викоптесса Геспель, какъ всѣ ограниченные люди, была убѣждена, что все, ее занимавшее, имѣло интересъ и для другихъ и никогда не замѣчала невниманія своихъ слушателей; на этотъ разъ также она не видала, чего почти нельзя было не видать, что дѣвица Тьёлле, въ глубокой печали, едва слышала звуки словъ ея, и рѣшительно была не въ состояніи сказать, что они значили. Карета остановилась у подъѣзда отели Геспель. Лакеи въ парадныхъ ливреяхъ собрались, чтобъ принять свою молодую госпожу; виконтесса и Нелида прошли сквозь эту многочисленную шеренгу, поднялись по лѣстницѣ, устланной ковромъ и уставленной кустарниками, и г-жа Геспель, спѣшившая насладиться изумленіемъ своей племянницы, ввела ее въ назначенную ей комнату. Эта комната образовала восьміугольникъ, обтянутый прозрачнымъ газомъ, который подложенъ былъ матеріею розоваго цвѣта и перехваченъ жолудями, кистями, галунами и другими украшеніями болѣе нежели спорнаго достоинства въ-отношеніи къ вкусу. Огромное трюмо, обремененное позолотой, занимало главную панель. Диванъ и кресла изъ бѣлаго атласа, усыпаннаго выпуклыми букетами розъ, показались виконтессѣ такою удивительной прелестью, которая должна была очаровать взоры. Горностаевый мѣхъ, кинутый около розовой постели, этажерки, уставленныя фарфоромъ, кристаллами и другими игрушками всякаго рода, окончательно придавали этой комнатѣ что-то кокетливое и натянутое, немогшее понравиться серьёзной Нелидѣ.

Всегда, хотя часто и безъ нашего вѣдома, установляется какое-то отношеніе между внѣшними предметами и самымъ внутреннимъ существомъ нашимъ. Линія, форма, цвѣтъ, звукъ, запахъ, свѣтъ и тѣнь -- это ноты таинственной гармоніи, дѣйствующей на душу, то успокоивающіе ее и доставляющіе ей удовольстіе, когда эта гармонія сходится, какъ вѣрный аккомпаньеманъ съ внутренней мелодіей нашихъ чувствъ и мыслей, то тревожащіе ее и раздражающіе, когда происходитъ разногласіе и борьба между той и другою. Нелида была весьма-непріятно поражена всей этой неумѣстной роскошью; но, видя наивную радость тётки и ея нѣжную заботливость, она старалась быть ей признательною и пробормотала нѣсколько выраженій благодарности, которыхъ неловкость была отнесена виконтессой къ чрезмѣрному удивленію, весьма-понятному въ монастыркѣ.

Конецъ этого дня и нѣсколько слѣдующихъ были употреблены на поѣздки въ магазины и покупки бархата, лентъ, кружевъ. Г-жа Геспель регулярно каждое утро ѣздила по моднымъ лавкамъ даже безъ намѣренія что-либо купить тамъ; она любила разговаривать съ магазинщицами, оказывавшими ей уваженіе, которое льстило ея самолюбію, и если ей случалось встрѣтить въ магазинѣ кого-нибудь изъ своихъ пріятельницъ, то взаимные совѣты, замѣчанія о формѣ мантильи, разборы шляпки, видѣнной наканунѣ на какой нибудь иностранкѣ, до того оживляли разговоръ, что онѣ часто забывали даже объ обѣдѣ. Въ этихъ-то встрѣчахъ, посреди развернутыхъ матерій, примѣрявшихся головныхъ уборовъ и оглушающей болтовни магазинщицъ, Нелида познакомилась съ дамами Сен-Жерменскаго-Предмѣстья, и получила первое и неизгладимое впечатлѣніе того свѣта, въ которомъ ей предназначено было жить. Насталъ день бала. Не смотря на неудовольствіе тётки и настойчивость модистокъ, дѣвица Тьёлле одѣлась съ строгою простотою. Волосы ея, вопреки модѣ, требовавшей, чтобъ они были курчавы и завиты, лежали гладкими прядями на лбу. Она упорно отказалась оживить свои блѣдныя щеки небольшимъ количествомъ румянъ и не хотѣла обременять никакимъ ожерельемъ своей нѣжной шеи. Садясь въ карету, замѣтили, что не достаетъ букета у корсажа. Заѣхали къ извѣстной цвѣточницѣ: всѣ корзины ея были пусты; виконтесса взбѣсилась и, не смотря на извиненія торговки, сваливавшей всю вину на мальчика, поступившаго наканунѣ въ ея магазинъ, угрожала перестать покупать у ней въ магазинѣ, когда Нелида, чтобъ успокоить тётку, искавшая во всѣхъ углахъ, во все продолженіе этого разговора, какихъ-нибудь цвѣтовъ довольно-свѣжихъ, чтобъ сдѣлать изъ нихъ кой-какой букетъ, замѣтила въ ведрѣ съ водою, куда въ безпорядкѣ брошены были негодныя растенія, прекрасный ненуфаръ, печально свѣсившій изъ ведра свою поблекшую головку. При этомъ видѣ, давно изгладившееся воспоминаніе воскресло въ ея памяти. Она вспомнила прудъ г-жи Геспель, и лодку подъ ивою, и птичье гнѣздо, и въ особенности заборъ, черезъ который такъ храбро перелѣзъ ея маленькій деревенскій пріятель. Всѣ эти образы, такъ неожиданно вызванные, чрезвычайно ее растрогали. Она схватила ненуфаръ, вытерла его влажный корень своимъ тонкимъ батистовымъ платкомъ, и, приколовъ его къ поясу, объявила, что она находитъ этотъ цвѣтокъ прелестнымъ и что не выбрала бы себѣ другаго изъ цѣлаго парника съ самыми рѣдкими растеніями. Капризъ былъ страненъ, но разбирать было некогда; время уходило. Виконтесса, безъ большаго ворчанья, сѣла въ карету, и черезъ десять минутъ вступила съ своей племянницей въ залы посольскаго дома.

Представленіе дѣвицы де-ла-Тьёлле было возвѣщено заранѣе; выѣздъ въ свѣтъ такой богатой наслѣдницы былъ событіемъ, и когда появилась виконтесса, разряженная, разубранная, вся въ перьяхъ, блистая бѣлилами и распухши отъ кружевъ, разговоры прекратились,-- каждый замолчалъ, чтобъ лучше разглядѣть новоприбывшую. Восхищенная эффектомъ, который она производила, г-жа Геспель прошла нѣсколько залъ, улыбаясь однимъ, подавая другимъ руку, дѣлая знаки вѣеромъ, цѣпляясь всѣми своими украшеніями за ордена мужчинъ, сопровождаемая Нелидою, блѣдною и серьёзною, безъ любопытства и безъ волненія смотрѣвшую на новое для нея зрѣлище блистательнаго праздника.

-- Она очень-хороша, говорили многіе мужчины.

-- Но безъ всякаго выраженія, замѣтила одна merveilleuse на исходѣ.

-- Зачѣмъ тётка не нарумянила ее немного? прибавила одна красная дама.

-- Она издержала на себя всѣ румяна, отвѣчалъ молодой франтъ.-- Развѣ вы не замѣчаете, сколько свѣжести и блеска пріобрѣтаетъ виконтесса съ годами; нынѣшней зимою она рѣшительно походитъ на бенгальскую розу.

Возбуждая на пути своемъ эти и тому подобныя замѣчанія, виконтесса усѣлась въ танцевальной залѣ. Она поспѣшила познакомить Нелиду съ нѣсколькими молодыми дѣвушками ея лѣтъ, между-прочимъ, съ одной дѣвицей Ортансою Ланженъ, которая, казалось, была царицею бала.

-- Это дочь нотаріуса, тихо сказала виконтесса племянницѣ:-- но ее все-таки вездѣ принимаютъ, какъ-будто-бы она была какая-нибудь Дюра или ла-Тремуль,-- во-первыхъ, потому-что она очёнь-богата и отецъ ея оказалъ важныя услуги нѣкоторымъ знатнымъ фамиліямъ, во-вторыхъ, потому-что она очень-умна и какъ-нельзя-лучше понимаетъ свое положеніе. Отель ея отца въ двухъ шагахъ отъ насъ: это будетъ для тебя удобное знакомство.

Мамзель Ланженъ осыпала Нелиду учтивостями, назвала ей лучшихъ танцоровъ, описала смѣшныя стороны модныхъ дамъ. Нелида была восхищена ея ласковыми манерами. Подъ конецъ бала, прелестная Ортанса, восхищенная тѣмъ, что можетъ покровительствовать только-что вступающую въ свѣтъ дѣвушку, увѣряла всѣхъ, что она коротко подружилась съ мамзель де-ла-Тьёлле и будетъ видѣться съ ней безпрерывно.

V.

Какое странное зрѣлище представляетъ разсудительному созданію свѣтъ, то-есть та часть общества, богатая, славная, предающаяся благороднымъ забавамъ, которую признаютъ, почитаютъ всѣ высшимъ судилищемъ приличія, охранительницею прекрасныхъ нравовъ и чувства чести, и которая съ гордымъ пренебреженіемъ, принимая въ разсчетъ только себя, присвоиваетъ себѣ по преимуществу названіе св ѣ та: до того считаетъ она все находящееся внѣ ея недостойнымъ ея вниманія и интереса! Какое сборище непослѣдовательностей и аномалій! Какое странное соединеніе началъ и обыкновеній, по-видимому, несоединимыхъ! Съ какимъ удивительнымъ искусствомъ многіе поддерживаютъ это зданіе, наполненное предразсудками и обманомъ, изъ которыхъ каждый, взятый отдѣльно, сгнилъ и застарѣлъ, между-тѣмъ, какъ цѣлое представляется еще довольно твердой массой!.. Какая терпимость въ-отношеніи къ лицемѣрному пороку, какая строгость къ чистосердечной страсти! Какъ мало ценсоровъ находятъ въ немъ хитрое кокетство и осторожное волокитство: но какими проклятіями встрѣтятъ любовь, если она осмѣлится тамъ показаться! Любовь? не бойтесь, вы тамъ ея не увидите; она оттуда изгнана какъ смѣшная слабость; она изгнана даже изъ самаго чистаго святилища своего, изъ сердца молодой дѣвушки; она задавлена въ немъ до рожденія алчностью и тщеславіемъ, которыя развращаютъ всѣ инстинкты, до самаго естественнаго, до самаго законнаго -- до желанія счастія въ супружествѣ.

Невозможно было, чтобъ строгій умъ Нелиды, нѣжная душа ея, характеръ, направленный къ прямотѣ, не были грустно поражены всѣмъ, что было ложнаго въ этомъ обществѣ, къ которому она принадлежала. Но юность медленно отдаетъ себѣ отчетъ въ своихъ впечатлѣніяхъ, медленно выводитъ изъ нихъ заключеніе. Нужно имѣть рѣдкую силу, чтобъ вырваться изъ-подъ ига привычки. Давно установившееся мнѣніе весьма-естественно кажется мнѣніемъ, достойнымъ уваженія, и самые смѣлые умы начинаютъ сомнѣваться въ самихъ-себѣ, когда чувствуютъ желаніе выступить изъ круга, очерченнаго торжественными словами: "религія, семейство, честь" -- словами трижды-священными, но которыми свѣтъ умѣлъ прикрыть вещи менѣе всего достойныя почитанія и жертвы. Изумленная, недоумѣвающая Нелида тщетно старалась согласить все, что видѣла, со внутреннимъ голосомъ своей совѣсти. То ее привлекали внѣшности, столь благородныя, что онѣ казались почти добродѣтелями; то ее отталкивало грубое лицемѣріе или возмущали правила циническаго эгоизма. Разговоры дѣвицъ, съ которыми она познакомилась, были не болѣе, какъ свободный перифразъ пансіонской болтовни, а пошлыя любезности молодыхъ людей на балахъ оскорбляли ея гордую простоту, ненаходившую на нихъ отвѣта. Ее брала непреодолимая скука; въ тоскующее ея сердце вкрадывалось желаніе отшельнической жизни.

Однажды, вскорѣ послѣ бала у австрійскаго посланника, Нелида, съ тёткой, въ открытой коляскѣ прогуливалась послѣ обѣда въ Булоньскомъ-Лѣсу. Виконтесса приказала ѣхать шагомъ по большой аллеѣ, чтобъ каждому доставить возможность полюбоваться парой ея молодыхъ, борзыхъ коней, въ первый разъ запряженныхъ. Но на гуляньѣ было очень-мало народа; погода была нерѣшительная, воздухъ тяжелый. Госпожа Геспель сердилась, не смѣя того сказать, и, съ досадой углубившись въ подушки, не открывала рта. Нелида смотрѣла на летучіе клубы пыли и сухихъ листьевъ, гонимые вѣтромъ, прислушивалась къ отдаленному говору Парижа, странно смѣшивавшемуся съ естественными звуками полей, съ пѣніемъ птицъ, трескомъ вѣтвей, съ запахомъ древеснаго сока и скошенной травы, и терявшемуся подъ тихимъ небосклономъ Валеріановой-Горы. Вдругъ топотъ лошади, несшейся въ галопъ мимо коляски, возбудилъ восклицаніе виконтессы.

-- Господинъ де-Керваэнсъ! вскричала она, высовываясь изъ коляски и слѣдуя взоромъ за всадникомъ.

-- Что такое, тётенька? спросила Нелида, неслыхавшая этого имени, совершенно для нея новаго.

Госпожа Геспель хотѣла отвѣчать, когда молодой человѣкъ весьма-ловкій, верхомъ на прелестной арабской лошади, подъѣхалъ къ нимъ и, удерживая легкой и твердой рукою поводья, другою граціозно приподнялъ свою шляпу и, нѣсколько наклонившись, сказалъ:

-- Я едва смѣю надѣяться, виконтесса, что вы меня узнаёте.

-- Я тотчасъ называла васъ племянницѣ, отвѣчала госпожа Геспель, дѣлая жестъ, равнявшійся рекомендаціи:-- и задавала себѣ тотъ же вопросъ. Если я не ошибаюсь, уже четыре года тому, какъ вы уѣхали изъ Парижа, а четыре года, продолжала она съ ужимкой, въ мои лѣта -- цѣлый вѣкъ. Я перемѣнилась такъ, что страшно; вы рѣшительно находите, что я постарѣла.

Графъ Керваэнсъ, все это время смотрѣвшій пронзительными глазами своими на Нелиду, не слыхалъ, или показалъ видъ, что не слыхалъ. Виконтесса принуждена была прибавить:

-- И на этотъ разъ вы къ намъ возвращаетесь совершенно?

-- Совершенно, точно, отвѣчалъ графъ.-- Я кончаю жизнь туриста. Я купилъ въ вашей улицѣ маленькій отель. Вскорѣ отправляюсь въ Бретань, чтобъ устроить свой старый замокъ, возобновить контракты съ фермерами, остававшіеся безъ увеличенія двадцать лѣтъ, и прогнать мошенника-управителя, который, какъ мнѣ пишутъ, обокралъ меня низкимъ образомъ. Потомъ, когда я вернусь, вы увидите во мнѣ человѣка во всѣхъ отношеніяхъ порядочнаго.

-- Разскажите же, что съ вами сдѣлалось въ эти четыре года?

-- Что со мной сдѣлалось, сударыня? продолжалъ г. де-Керваэнсъ, гладя своей прекрасной рукою, съ которой небрежно снялъ перчатку, гладкую и лоснящуюся шею лошади:-- это слишкомъ-долго разсказывать. Я путешествовалъ какъ Жокондъ, какъ Чайльдъ-Гарольлъ, какъ странствующій Жидъ; я видѣлъ Италію, Грецію, Константинополь, Россію и даже, проѣздомъ, немножко Даніи, честное слово. Я дѣлалъ глубокія наблюденія и вывелъ изъ своихъ замѣчаній, что мужчины вездѣ одинаково несносны, но что нигдѣ нѣтъ такихъ прекрасныхъ женщинъ, какъ въ Парижѣ; вотъ почему я и возвратился.

Улыбка пробѣжала по губамъ серьёзной Нелиды.

-- Вижу, что вы остались тѣ же, сказала виконтесса: -- вѣчно насмѣшливы, вѣчно...

-- Позволите ли вы мнѣ засвидѣтельствовать вамъ мое почтеніе?

-- Не только позволяю, но приглашаю васъ къ себѣ завтрашній же день. У меня кое-кто будетъ; мы немного потанцуемъ.

-- Удостоите ли вы, сударыня, сберечь для меня вальсъ? сказалъ г. де-Керваэнсъ, желая наконецъ услышать голосъ прекрасной и молчаливой дѣвушки.

-- Я никогда не вальсирую, отвѣчала Нелида.

-- Дитя моё, сказала виконтесса:-- я до-сихъ-поръ не хотѣла тебѣ противоречить; но завтра, у меня, тебѣ нельзя не вальсировать: ты должна оживлять балъ. Къ-тому же,-- и виконтесса наклонилась на ухо своей племянницѣ:-- прошу тебя, не разъигрывай роль ригористки.

-- Я буду вальсировать съ вами, сударь, возразила дѣвица де-ла-Тьёлле тономъ совершеннаго простодушія.

Г. де-Керваэнсъ поклонился; потомъ, по едва-чувствительному движенію руки, лошадь его помчалась какъ стрѣла. Нелида долго слушала ровный и мѣрный тактъ этого нервическаго галопа по избитому грунту опустѣвшей аллеи.

-- Это самый умный молодой человѣкъ изъ всей Франціи! вскричала возрожденная и радостная баронесса: -- никто не былъ въ такой модѣ какъ онъ, когда онъ уѣхалъ. Онъ обязателенъ, понимаетъ приличія и, въ придачу ко всему, очень знаетъ толкъ въ дѣлахъ.

Бель-этажъ отели Геспель, предназначавшійся для пріемовъ, былъ расположенъ какъ-нельзя-удобнѣе для бала. Виконтесса, не имѣя нисколько врожденнаго вкуса, состоящаго для избранныхъ натуръ въ потребности гармоніи, и не имѣя даже вкуса артистическаго, создаваемаго изученіемъ прекраснаго, въ замѣнъ того обладала инстинктомъ увеселеній и геніемъ расточительности. Она лучше всѣхъ умѣла устроивать эти пошлые праздники, гдѣ и рѣчи нѣтъ о томъ, чтобъ угадать вкусъ и любимыя привычки каждаго, на которыхъ невидно никакого отличительнаго характера, придаваемаго обыкновенно отпечаткомъ личности; она всегда жила въ лучшемъ обществѣ; никакія издержки не останавливали ея. Въ такомъ городѣ, какъ Парижъ, этого довольно, чтобъ творить чудеса.

Въ этотъ вечеръ, бѣлыя алебастровыя залы ея были освѣщены еще ярче обыкновеннаго; множество жирандолей изъ горнаго хрусталя, блистая гранями, въ безчисленныхъ отраженіяхъ повторялись на зеркальныхъ стѣнахъ и кидали яркій свѣтъ на персидскія драпри блестящихъ узоровъ. Пирамиды кактусовъ, раскрывавшихъ свои пламенные вѣнчики въ этой жаркой атмосферѣ, умножали ослѣпленіе глазъ. Богатый оркестръ наполнялъ раздражающей музыкой звучныя пространства, въ которыхъ женщины въ короткихъ платьяхъ, съ благовонными волосами, облитыя драгоцѣнными камнями, съ обнаженными локтями, обнаженными плечами являлись другъ за другомъ и брались за руки, какъ Феи, собирающіяся для веселаго чародѣйства.

-- Право, ты восхитительно-хороша сегодняшнимъ вечеромъ! говорила Ортанса Ланженъ Нелидѣ, удаляясь съ нею въ отдѣльный будуаръ, гдѣ было не такъ душно, какъ въ танцовальной залѣ: -- ты уничтожаешь насъ.

Дѣйствительно, Нелида никогда не была такъ прекрасна. На ней было синее шелковое платье, стянутое съ боку букетомъ изъ живыхъ жасминовъ; гирлянда изъ тѣхъ же цвѣтовъ окружала ея голову; нѣжные листья букета, немного возвышаясь надъ матеріей корсажа, бросали легкую и движущуюся тѣнь на ея алебастровой бѣлизны шею; длинный, распущенный поясъ обозначалъ, не дѣлая ихъ слишкомъ-рѣзкими, чистые контуры ея дѣвственной таліи. Какая-то привлекательная истома смягчала обыкновенно-серьёзное выраженіе лица ея. Нельзя было представить себѣ ничего болѣе-воздушнаго, болѣе-чистаго, болѣе-нѣжнаго, -- какъ-будто она была окружена прозрачнымъ газомъ, полузакрывавшимъ ее и защищавшимъ отъ слишкомъ-жадныхъ взоровъ.

-- Я, конечно, дѣлаю очень-нескромно, прерывая такой прекрасный tête-à-tête, сказалъ г. де-Керваэнсъ, появляясь въ дверяхъ будуара.

-- Наконецъ вотъ и вы, сказала Ортанса, подавая ему руку, которую онъ потрясъ по-англійски, и почтительно поклонился дѣвицѣ де-ла-Тьёлле:-- я думала, что вы уже не пріѣдете, и не знаю, остался ли у меня вальсъ для васъ.

И она стала смотрѣть въ таблетки слоновой кости, куда, по тогдашнему обыкновенію, модныя дѣвушки записывали имена своихъ кавалеровъ. Г. де-Керваэнсъ безъ церемоніи взялъ ихъ изъ рукъ у ней и прочелъ: князь Альберни, маркизъ д'Эва...-- Мнѣ очень-пріятно видѣть, что въ мое отсутствіе, сказалъ онъ насмѣшливымъ тономъ, глядя на улыбавшуюся Нелиду: -- вы не оставили прежней привычки; но не надѣйтесь на меня, прекрасная Ортанса: я состарѣлся; мнѣ двадцать-девять лѣтъ. Это старость, и я больше не танцую.

Нелида въ свою очередь посмотрѣла на него съ изумленіемъ: она не забыла о вальсѣ, о которомъ говорено было наканунѣ, въ Булоньскомъ-Лѣсу, и даже была занята имъ больше обыкновеннаго; она никогда не вальсировала и нѣсколько боялась этого перваго опыта при такомъ множествѣ гостей.

-- Или, по-крайней-мѣрѣ, продолжалъ г. де-Керваэнсъ: -- я танцую только въ необыкновенныхъ случаяхъ, и то не больше одного раза въ вечеръ.

-- Вы говорите загадками, мосьё Тимолеонъ, сказала дѣвица Ланженъ, нѣсколько обидясь.

Этотъ разговоръ былъ прерванъ оркестромъ, который проигралъ ритурнель въ три такта.

-- Позвольте мнѣ надѣяться на этотъ? сказалъ г. де-Керваэнсъ, приближаясь къ Нелидѣ. И голосъ его вдругъ принялъ нѣжное, почти-умоляющее выраженіе.

-- Если вамъ это пріятно, отвѣчала она, вставая. Тимолеонъ подалъ ей руку. Дѣвица Ланженъ осталась сконфуженная, когда, по счастію, явился ея кавалеръ, чтобъ вывесть ее изъ затрудненія. Обѣ пары отправились сквозь толпу въ танцовальную залу.

-- Вы не знаете, что я никогда не вальсировала, сказала Нелида г. де-Керваэнсу:-- это будетъ мой первый урокъ, и я боюсь...

-- Не бойтесь того, отъ чего я въ восторгѣ, перервалъ Тимолеонъ.

-- Но я буду очень-неловка, въ большомъ затрудненіи...

-- У меня будетъ увѣренности за двухъ, потому-что я гордъ въ эту минуту. Не бойтесь, довѣрьтесь мнѣ, позвольте васъ руководить, и все пойдетъ хорошо.

Они подошли къ кругу танцующихъ. Тимолеонъ охватилъ рукою станъ Нелиды, которая сдѣлала движеніе назадъ, какъ-будто желая уклониться отъ такого непривычнаго объятія.

-- И прежде всего, продолжалъ г. Керваэнсъ: -- если вы въ эту минуту даете мнѣ право быть вашимъ танцовальнымъ учителемъ, потрудитесь не выпрямляться; напротивъ, вамъ должно совершенно предоставить себя мнѣ.

И онъ сдѣлалъ съ нею кругъ, впродолженіе котораго она скорѣй совершенно отдалась ему на волю, нежели давала собой руководствовать.

-- Удивительно, клянусь вамъ! Еще нѣсколько уроковъ, и вы будете вальсировать лучше всѣхъ парижскихъ дамъ; но не бойтесь опереться рукою на мое плечо:-- это дастъ мнѣ больше увѣренности, больше свободы, чтобъ направлять васъ... и потомъ (это для галереи, которая на насъ смотритъ) не нагибайте такъ голову,-- надобно рѣшиться иногда смотрѣть на меня.

И Тимолеонъ вперялъ упоенные глаза свои въ глаза встревоженной дѣвушки; онъ осмѣливался тихо сжимать ея гибкую талію; и рука его, не сжимая ея руки, удерживала и оцѣпеняла ее какимъ-то неизъяснимымъ магнетизмомъ. По мѣрѣ того, какъ они неслись по полу быстрѣе и быстрѣе, подъ звуки музыки, повелительный ритмъ которой приводилъ внѣ себя Нелиду, отуманивалъ, кружилъ ей голову, молодая дѣвушка, встревоженная, трепетная, кинутая непреодолимою силою въ вихрь свѣта и шума, чувствовала, какъ подымался къ ней въ голову измѣнническій запахъ жасмина и жаркое дыханіе Тимолеона, привлекавшаго ее къ себѣ все ближе и ближе. Была минута, когда, чтобъ защитить ее отъ столкновенія съ вальсирующей парой, вышедшей изъ ряда, онъ обхватилъ ее такъ сильно и приблизилъ къ себѣ такъ быстро, что ихъ лица почти, коснулись другъ друга. Нелида почувствовала на блѣдномъ лбѣ своемъ влажные и горячіе волосы молодаго человѣка; она увидѣла пламенный взоръ его, въ нее вперенный; дрожь пробѣжала по всему ея тѣлу; ей сдѣлалось дурно подъ этимъ взоромъ, которому предалась она, и ея полуоткрытыя уста и погасшій голосъ выронили слѣдующія слова, которыя Тимолеонъ подхватилъ съ упоеніемъ, какъ признаніе: "Поддержите меня и уведите меня отсюда; мнѣ дурно."

Онъ вдругъ остановился и, не давая ей времени опомниться, увлекъ ее, почти унесъ въ будуаръ, гдѣ нашелъ ее съ Ортансой. Виконтесса, видѣвшая, какъ они проходили, прибѣжала вся встревоженная.

-- Вотъ ваша тётушка, сказалъ Тимолеонъ, сажая Нелиду на диванъ: -- я оставляю васъ съ нею. Ради Бога! прибавилъ онъ въ-полголоса: -- не вальсируйте ни съ кѣмъ, кромѣ меня; вы заставите меня умереть.

Во все продолженіе вечера, г. де-Керваэнсъ, въ совершенствѣ владѣвшій свѣтскимъ тактомъ, не приближался къ Нелидѣ, даже не смотря на то, что имѣлъ ловкій предлогъ извиниться передъ нею. Дѣвица Тьёлле была ему за это очень-благодарна. Она больше не танцовала, отправилась къ себѣ въ комнату до конца бала, заснула безпокойнымъ сномъ и нѣсколько разъ просыпалась, когда ей представлялось, что Тимолеонъ входитъ въ ея комнату.

-- ...Помиримтесь, говорилъ г. де-Керваэнсъ дѣвицѣ Ланженъ, кушавшей мороженое около буфета, уставленнаго хрустальной посудой, гдѣ самыя изъисканныя кушанья, самые вкусные плоды, самыя рѣдкія новинки манили пресыщенный вкусъ, на который такъ трудно угодить.-- Вы знаете, что я ненавижу ревность.

-- Отвѣчайте мнѣ, произнесла дѣвица Ланженъ прерывающимся голосомъ: -- думаете ли вы жениться на ней?

-- Я сію минуту ни о чемъ не думалъ; вы, своими смѣшными вопросами заставляете меня думать о ней. Впрочемъ, что вамъ за дѣло? На ней или на другой я женюсь, все-таки я женюсь на комъ-нибудь.

-- Отъ-чего жь не на мнѣ? сказала Ортанса съ цинизмомъ, странно противорѣчившимъ ея молодому лицу и скромному виду, который она умѣла взять на себя, чтобъ быть уважаемой въ обществѣ.

-- Душа моя, возразилъ Керваэнсъ, играя вѣеромъ, который Ортанса положила на буфетъ: -- я вамъ это часто говорилъ! Это несчастіе, но что же дѣлать? У меня много предразсудковъ, и никогда,-- будьте увѣрены,-- никогда, хотя бы то была сама Венера, Венера со всей невинностью Минервы, никогда я не соглашусь жениться на женщинѣ, которая не можетъ помѣстить хвойнаго герба на свою карету.

Съ минуту продолжалось молчаніе.

-- Это будетъ нелегко, продолжала Ортанса, договаривая свою мысль:-- Нелида мечтательница; она захочетъ, чтобъ въ нее были влюблены.

-- За этимъ дѣло не станетъ, сказалъ Тимолеонъ.

-- Она вамъ не повѣритъ; репутація ваша, какъ человѣка пресыщеннаго, слишкомъ извѣстна... Но послушайте, прибавила Ортанса, понижая голосъ, потому-что нѣсколько группъ подошли къ буфету: -- для васъ я способна на всѣ пожертвованія; хотите ли, чтобъ я помогла вамъ? Я имѣю на нее большое вліяніе; со всѣмъ ея умомъ, она чрезвычайно-проста. Но на одномъ условіи...

Видя, что ихъ слушаютъ, они вошли въ бальную залу.

Съ этого дня, пользуясь безмолвнымъ позволеніемъ г-жи Геспель, Тимолеонъ почти-ежедневно видѣлъ дѣвицу Тьёлле. Онъ употреблялъ всю силу ума и опытности, пріобрѣтенной имъ въ сношеніяхъ съ женщинами, чтобъ ей понравиться и убѣдить ее, что почувствовалъ внезапную и глубокую страсть.

Онъ обманывалъ только вполовину. Пресыщенный успѣхами, получивъ отвращеніе къ свободнымъ нравамъ и уму гостиныхъ, утомленный хорошимъ и дурнымъ обществами, которыя онъ нашелъ одинаково-несносными, одинаково -- чуждыми истины и поэзіи, Тимолеонъ чувствовалъ сильное влеченіе къ этой чистосердечной натурѣ, которая ничего не заимствовала извнѣ и выказывала сквозь покровъ гордой чистоты самую романическую восторженность. Красота Нелиды восхищала его; ея гордый видъ льстилъ его аристократическимъ наклонностямъ; къ-тому же, это была для него прекрасная партія; онъ распалилъ себѣ воображеніе и вскорѣ подумалъ, что влюбленъ серьёзно. Дѣвица Ланженъ, видя, что для нея не оставалось больше ни малѣйшей надежды заставить его на себѣ жениться, и полагая, что лучшимъ средствомъ сохранить дружбу г. де-Керваэнса, которою очень дорожило ея самолюбіе, было помочь ему въ этомъ случаѣ, принялась за дѣло весьма-искусно. Не нужно было такъ много стараній, чтобъ обольстить женщину столь любящую, столь мало-остерегавшуюся, какъ Нелида. Она ни на одну минуту не усомнилась въ любви Тимолеона. Свѣтскіе люди, когда они умны, доводятъ волокитство до геніальности. Такъ-какъ они употребляютъ способности свой на одно -- чтобъ быть любезными; такъ-какъ все ихъ тщеславіе сосредоточено на одномъ пунктѣ -- нравиться женщинамъ, потому-что расположеніе прекраснаго пола составляетъ единственное преимущество, признаваемое гостиными, то они достигаютъ въ этомъ родѣ до искусства, стоющаго удивленія. Ловкая грація ихъ заботливости, ихъ постоянная и деликатная внимательность, кажутся внушенными глубоко-тронутымъ сердцемъ и производятъ, по-крайней-мѣрѣ на минуту, такое же впечатлѣніе, какъ и любовь истинная.

Нелида сочла себя счастливѣйшею изъ всѣхъ женщинъ, когда Тимолеонъ у ногъ ея, въ самыхъ отборныхъ и нѣжныхъ выраженіяхъ, молилъ ее о позволеніи посвятить ей всю жизнь; и съ этого времени съ слѣпою увѣренностью предалась наслажденію любить и быть любимою.

Госпожа Геспель, восхищенная этой свадьбой, представлявшею ей случай соединить около себя самую блестящую чету изъ всего Парижа, объявила о ней всюду въ свѣтѣ, между-тѣмъ, какъ г. де-Керваэнсъ отправился въ Бретань, чтобъ привести въ порядокъ дѣла свои и устроить замокъ, въ который былъ намѣренъ привезти свою молодую супругу. Нелида разсказала отцу-Эмери о своей счастливой участи. Ей очень было жаль, что она не могла видѣть матери-Елисаветы, уѣзжавшей на нѣкоторое время; но,-- мы говоримъ это съ сожалѣніемъ, -- полная счастія, она и не подумала спроситъ о своей бѣдной подругѣ, Клодинѣ де-Монклеръ.

VI.

Однажды утромъ, г-жа Геспель и Нелида пили чай въ столовой, выходившей въ садъ. Завтракъ на англійскій манеръ стоялъ на столѣ; эпаньйолки виконтессы прыгали по стульямъ и дерзко визжали, чтобъ получить подачку, которую она раздавала имъ съ рѣдкой снисходительностью, когда вошедшій лакей подалъ ей визитную карточку, докладывая, что какой-то господинъ дожидается и проситъ позволенія войдти.

-- Э! разумѣется, разумѣется, вскричала г-жа Геспель, передавая визитную карточку своей племянницѣ: -- просите тотчасъ же. Это Германъ Репье, помнишь, Нелида? Сынъ сосѣдки, которая присылала намъ такіе прекрасные абрикосы изъ своего шпалерника; этотъ маленькій шалунъ долженъ быть теперь большимъ молодцомъ; онъ пропадетъ на парижскихъ улицахъ; но это добрый знакъ, что онъ приходить насъ видѣть.

Когда она еще говорила, дверь отворилась, и вошелъ молодой человѣкъ прекрасной наружности, почтительно кланяясь. Виконтесса, не вставая съ мѣста, подала ему руку; онъ поднесъ эту руку къ губамъ своимъ. Нелида глядѣла на него съ любопытствомъ и съ какимъ-то смущеніемъ, едва узнавая въ этомъ молодомъ человѣкѣ высокаго роста, съ печальнымъ лицомъ и благороднымъ выраженіемъ, маленькаго деревенскаго мальчика съ грубыми ухватками, котораго она знала прежде.

-- Милости просимъ, мой милый, и прежде всего садитесь здѣсь, возлѣ меня. Прочь, Джеттъ, прочь, говорила виконтесса, ударяя концомъ пальцевъ свою любимую эпаньйолку, не слишкомъ торопившуюся уступить свое мѣсто.-- Какъ вы выросли! и, право, стали прекраснымъ молодымъ человѣкомъ. Кто бы это сказалъ? Что добрая матушка ваша, какъ ея ревматизмы? А ея шпалерникъ, не-уже-ли въ немъ и теперь плоды созрѣваютъ пятнадцатью днями раньше, чѣмъ въ замкѣ? Что вы пріѣхали дѣлать въ Парижѣ? Глупости? надѣюсь, не слишкомъ-много... Надобно быть благоразумнымъ, мой милый. Надобно приходить къ намъ почаще; для васъ всегда будетъ мѣсто у меня за столомъ, мой милый Германъ.

Минутъ съ десять продолжался потокъ выраженій покровительства, непозволявшій Герману вставить слово. Нѣсколько разъ онъ подавлялъ легкую улыбку.

-- Вы тысячу разъ добры, сударыня, сказалъ онъ наконецъ, воспользовавшись минутой, когда собаки, забытыя для него, стали надоѣдать какъ-нельзя-больше своей госпожѣ и принудили ее заняться ими.-- Матушка здорова и поручила мнѣ засвидѣтельствовать вамъ свое глубокое почтеніе. Я въ Парижѣ уже давно, и если до-сихъ-поръ не имѣлъ чести быть у васъ, такъ это потому-что безпрерывная работа, почти свыше силъ моихъ, отнимала у меня всѣ дни. Мнѣ нужно было въ одно и то же время жить трудами, чтобъ не быть въ тягость матери, какъ вамъ извѣстно, весьма-небогатой, и стараться образовать себя; мнѣ должно было и учиться и производить, сдѣлаться артистомъ, потому-что таково мое призваніе, и оставаться работникомъ, потому-что таково условіе моего бѣднаго существованія. Это было не легко. По счастію, я былъ,-- вамъ это слишкомъ-извѣстно, сударыня,-- упорнымъ и неукротимымъ ребенкомъ, то-есть, однимъ изъ тѣхъ людей, изъ которыхъ выходятъ люди настойчивые и терпѣливые на трудъ. Я также имѣлъ счастіе найдти учителя, который не переставалъ ободрять меня. Пять лѣтъ уже я работаю въ мастерской...

-- Вы живописецъ? прервала виконтесса: -- поздравляю; это очень-пріятное ремесло. Вы пишете акварелью или миньятюрои?

-- Я надѣюсь писать историческія картины, отвѣчалъ молодой человѣкъ съ спокойной увѣренностью.-- До-сихъ-поръ, я писалъ всего понемногу, долженъ былъ соображаться со вкусомъ покупщиковъ и переносить ихъ требованія, чрезвычайно-грубыя съ тѣми, которые не пріобрѣли еще имени; теперь я кончилъ двѣ картины, которыя однѣ могу признать своими: портретъ моей матери и рыбака гётева. Цѣль моего посѣщенія, сударыня, попросить васъ удостоить мою мастерскую своимъ посѣщеніемъ; вчера мой учитель входилъ ко мнѣ въ шестой этажъ и увѣрилъ меня, что онъ не откажется признать меня за своего ученика.

-- Съ величайшимъ удовольствіемъ, мой милый; мы пріѣдемъ завтра же, я и Нелида, и если,-- въ чемъ я и увѣрена,-- вы написали хорошую вещь, если вы не дорожитесь въ цѣнѣ, то я вамъ пришлю всѣхъ моихъ знакомыхъ, и, вѣроятно, вскорѣ вы будете имѣть выгодные заказы.

Говоря это, она допила свой чай и встала, чтобъ пройдти въ садъ, когда ей доложили, что ее давно дожидается швея, пришедшая за ея приказаніями. Нелида и Германъ, еще ничего несказавшіе другъ другу, остались одни на ступеняхъ лѣстницы.

-- Жизнь великаго художника -- прекрасная жизнь, сказала Нелида, сходя по ступенямъ. (Что-то говорило ей, что ей надобно загладить неделикатную благосклонность тётки.) -- Имѣли ли вы наклонность къ живописи, когда мы съ вами играли вмѣстѣ въ замкѣ Геспель?

Это мы, возстановлявшее мысль о равенствѣ, даже о короткости между ею и Германомъ, естественно навернулось на уста молодой дѣвушки, какъ самое не прямое и самое тонкое вознагражденіе. Художникъ это почувствовалъ, потому-что въ ту же минуту Нелида поскользнулась на послѣдней ступени: онъ схватилъ ее за руку, чтобъ удержать отъ паденія, и, можетъ-быть, продержалъ эту руку гораздо-долѣе, нежели было нужно.

-- Я всегда любилъ разсматривать на горизонтѣ прекрасныя линіи, и глазамъ моимъ, въ самомъ дѣтскомъ возрастѣ, чрезвычайно правилась игра свѣта и тѣни въ зеленыхъ листьяхъ, продолжалъ онъ.-- Въ то время, о которомъ вы вспомнили, я уже часто пробовалъ воспроизводить предметы, мнѣ нравившіеся. Я рисовалъ, или по-крайней-мѣрѣ думалъ, что рисовалъ древесные пни, отдыхавшихъ животныхъ, стрѣльчатый порталъ нашей ветхой церкви; но въ первый разъ, когда мнѣ понравилось мое произведеніе, первый день, въ который я почувствовалъ внутренній трепетъ, призваніе, -- простите мнѣ это слово, которое можетъ показаться вамъ тщеславнымъ,-- это было... Помните ли вы тотъ день, когда я укралъ для васъ вѣтку съ вишнями?

-- Разумѣется, сказала Нелида, углубляясь съ Германомъ въ длинную аллею изъ плюща и виноградной лозы:-- вы тогда были настоящій бандитъ, а я бѣдная маленькая плакса.

-- Вы знаете, что васъ очень бранили. Ваша тётушка приказала сказать моей матери о своемъ на меня неудовольствіи; мнѣ дано было знать, что меня не будутъ больше пускать въ замокъ за то, что я возбуждаю васъ къ непослушанію. Негодуя, съ бѣшенствомъ въ сердцѣ, я только и думалъ о мщеніи. Нѣсколько дней и нѣсколько ночей строилъ я и покидалъ одинъ за другимъ множество смѣшныхъ плановъ, которые, въ пароксизмѣ моей горести, казались мнѣ легко-исполнимыми; самый скромный изъ нихъ состоялъ въ томъ, чтобъ поджечь замокъ Геспель, вырвать васъ изъ пламени и смѣло убить всѣхъ, кто осмѣлится загородить мнѣ дорогу. Эти припадки сосредоточенной ярости сломили меня. Вскорѣ горесть, горесть болѣе спокойная, хотя, быть-можетъ, еще болѣе-глубокая, превозмогла. Я оставилъ себѣ спокойную рѣшимость сохранить у себя послѣ васъ то, что никто въ мірѣ никогда не могъ отнять у меня, -- ваше изображеніе.

-- Какъ! сказала Нелида, живо заинтересованная этимъ разсказомъ.

-- Обѣщаете ли вы мнѣ не оскорбляться? продолжалъ Германъ: -- дѣти, такъ же, какъ и художники, не могутъ отвѣчать за свои поступки.

-- Развѣ то, въ чемъ вы хотите признаться, такъ ужасно? ска зала улыбаясь Нелида.

-- Вы увидите, отвѣчалъ Германъ.-- Или, лучше нѣтъ: не судите ни о чемъ; мнѣ нужна вся ваша снисходительность.

-- Развѣ мы не старые друзья? Взаимная снисходительность составляетъ условіе всякой истинной дружбы.

-- Я вынулъ изъ бюро портфёль, наслѣдство моего отца, пошелъ въ поле, и, пройдя по тѣмъ самымъ тропинкамъ, гдѣ мы ходили вмѣстѣ съ вами, сѣлъ на берегу рва, гдѣ вы отдыхали. Тамъ, охвативъ голову руками и закрывъ глаза, чтобъ не быть развлеченнымъ никакими внѣшними предметами, я долго сосредоточивалъ всѣ свои мысли на васъ; я весь проникся, если могу такъ выразиться, вашимъ высокимъ челомъ, столь гордымъ, вашими прекрасными локонами, вашимъ нѣжнымъ и печальнымъ взоромъ: я далъ Богу странный обѣтъ...

-- Какой? спросила Нелида, болѣе-и-болѣе внимательная.

-- Позвольте мнѣ не говорить вамъ, его, сказалъ Германъ съ меланхолической улыбкой: -- мнѣ никогда нельзя будетъ его исполнить. Потомъ, -- продолжалъ онъ: -- схвативъ карандашъ съ восторгомъ, невѣроятнымъ въ ребенкѣ, какимъ я былъ тогда, я твердой рукою и почти не поправляя себя, начертилъ образъ, который, разумѣется, далеко не равнялся съ вами красотою, но который могъ предубѣжденнымъ глазамъ и сердцу, полному вами, дать минуту забвенія и напомнить васъ. Окончивъ, я почувствовалъ такую радость, что кинулся на колѣни передъ моимъ созданіемъ, и переполненная грудь моя облегчилась потокомъ слезъ. Когда я хотѣлъ встать, ноги больше не поддерживали меня; лобъ мой былъ покрытъ холоднымъ потомъ; я дрожалъ всѣми членами. Съ безконечнымъ трудомъ дотащился я до деревни: нужно было лечь въ постель. Я пролежалъ пятнадцать дней въ горячкѣ, почти-постоянно сопровождавшейся бредомъ.

"Въ первый день моего выздоровленія, едва будучи въ состояніи говорить, я объявилъ матушкѣ, что хочу отправиться въ Парижъ и сдѣлаться великимъ живописцемъ. Бѣдная женщина была въ ужасѣ; она думала, что я брежу: до того это желаніе показалось ей безумнымъ. Но пульсъ мой былъ спокоенъ, и я объяснялъ съ большой ясностью проектъ, который казался окончательно-рѣшеннымъ въ умѣ моемъ Доктору, у котораго былъ кое-какой вкусъ, и который видѣлъ рисунокъ, остававшійся у меня подъ изголовьемъ, во все продолженіе моей болѣзни, показался въ этомъ смѣломъ очеркѣ вѣрный признакъ истиннаго таланта. Онъ разувѣрилъ мою мать и убѣдилъ ее не противорѣчить моимъ желаніямъ. Добрая матушка согласилась на все; но ее безпокоилъ мой слишкомъ-молодой возрастъ, и потому она просила меня подождать еще два года. Докторъ умѣрилъ мое нетерпѣніе, обѣщавъ руководствовать меня въ моихъ занятіяхъ и доставить мнѣ хорошіе оригиналы. Наконецъ, черезъ два года, мы пріѣхали въ Парижъ: матушка помѣстила меня въ небольшой квартиркѣ, по сосѣдству съ однимъ изъ ея родственниковъ, который, къ величайшему моему счастію, былъ другомъ *... Этотъ принялъ меня въ свою мастерскую, не требуя никакого вознагражденія. Положась на Провидѣніе, покровительствовавшее мнѣ такимъ образомъ на первыхъ шагахъ жизни, матушка возвратилась въ свою деревню. Зная доброту г-жи Геспель, она хотѣла вести меня къ ней, -- я отказался. Когда я сдѣлаюсь великимъ живописцемъ, сказалъ я ей, я самъ пойду просить дѣвицу Тьёлле, чтобъ она пришла посмотрѣть на мои созданія; до того времени она не должна и слышать обо мнѣ. Я не хочу, чтобъ мнѣ покровительствовали, -- я хочу, чтобъ мнѣ рукоплескали. Конечно, это была мысль очень-надменная, очень-глупая; вы будете смѣяться надо мною; а между-тѣмъ, послѣ семи лѣтъ уединенія и трудовъ, я передъ вами, и если завтра вы съ удовольствіемъ взглянете на полотно, которое я оживилъ моею душею, если вы почувствуете какое-нибудь влеченіе къ этимъ созданіямъ моей души и моей кисти, я буду считать себя первымъ, величайшимъ изъ смертныхъ. Въ противномъ случаѣ, если вы найдете меня недостойнымъ своей похвалы, если сердце ваше не тронется при видѣ моего несовершеннаго созданія, признаюсь, я буду страдать ужасно, по не упаду духомъ. Я запрусь снова, на годъ, на десять лѣтъ, если это будетъ нужно, и по прошествіи этого времени вы меня опять увидите и я скажу вамъ то же самое. Подобно тому, какъ ныньче, я скажу вамъ: пріидите, пріидите къ бѣдному вдохновленному или обманывавшемуся художнику; произнесите приговоръ свой надъ нимъ; дайте ему вѣнецъ изъ лавровъ или изъ терній; его генія или его безумства, его славы или его ничтожества вы причиною, и вы отвѣчаете за нихъ передъ Богомъ.

Говоря это, Германъ одушевился; огненное слово его имѣло въ себѣ увлекательное выраженіе истины. Нелида была сильно взволнована. Она въ первый разъ слышала восторженную рѣчь художника, непохожее ни на языкъ любви, ни на языкъ религіи, но заимствующее вдохновеніе свое изъ обѣихъ. Она внезапно, самымъ неожиданнымъ образомъ и такъ, что этимъ нельзя было оскорбляться, узнала, что цѣлые семи лѣтъ владѣла сердцемъ, полнымъ мужества, умомъ возвышеннымъ,-- владѣла, можетъ-быть, геніальнымъ человѣкомъ! Она видѣла, что можетъ располагать его судьбою, что на ней лежитъ забота о душѣ его, что она внезапно возведена въ роль Беатриче -- идеала всѣхъ женщинъ, способныхъ постигать идеальное, и, признаемся, почувствовала въ глубинѣ души своей глубокую гордость. Это чувство, можетъ-быть, не было такъ религіозно, какъ того должно было бы ожидать отъ кроткой воспитанницы отца-Эмери; но какая женщина, спросимъ мы, какъ бы она ни была смиренна, добросовѣстно отвергнетъ безкорыстное обожаніе и втайнѣ не согласится взойдти на алтарь, чтобъ тамъ безмолвно и подъ покрываломъ вдыхать въ себя чистый ѳиміамъ жертвенный?

-- Покажете ли вы намъ этотъ портретъ завтра? сказала Нелида послѣ минутнаго молчанія, продолжая ходить.

Слабый вѣтерокъ игралъ висѣвшми надъ ихъ головами фестонами плюща и дикой лозы, касавшихся желѣзной рѣшетки и производившихъ долгій, тихій, жалобный ропотъ.

-- Покажу вамъ, если вы прикажете, отвѣчалъ Германъ: -- но надобно, чтобъ мы были одни. Кромѣ добраго доктора, открывшаго случайно этотъ рисунокъ, никто и никогда не видалъ его. Этотъ портретъ -- предметъ моего обожанія, мой единственный кумиръ. Вся моя прошедшая жизнь, вся моя будущность заключаются въ этихъ нѣсколькихъ линіяхъ, начертанныхъ дѣтской рукою, подъ вліяніемъ невидимой силы. Все мое честолюбіе, вся моя гордость, прибавилъ онъ послѣ нѣкотораго колебанія: -- заключаются въ этомъ имени, которое я не смѣю произнести...

-- Нелида! вскричала въ эту минуту г-жа Геспель на другомъ концѣ аллеи. Молодые люди остановились какъ-будто пораженные электрическимъ ударомъ.

-- Нелида, сказалъ Германъ тихимъ голосомъ, какъ-бы разговаривая самъ съ собою.-- Это сказалъ не я, произнесъ онъ, поднимая глаза на молодую дѣвушку.

Она ускорила шаги и побѣжала къ тёткѣ. Надобно было примѣрить платье для верховой ѣзды. Она поспѣшно вошла въ домъ и не обернулась, чтобъ проститься съ Германомъ, который шелъ въ нѣсколькихъ шагахъ за нею.

Художникъ тутъ же раскланялся съ г-жею Геспель. Виконтесса повторила ему обѣщаніе пріѣхать на другой день къ нему въ мастерскую.

VII.

Часъ спустя, виконтесса приказала позвать къ себѣ Нелиду.

-- Дитя мое, сказала она ей:-- приготовься ѣхать; я приказала подать лошадей; мы сдѣлаемъ неожиданный визитъ Герману въ его мастерской. Обѣщавъ быть у него завтра, я забыла о визитахъ; послѣ-завтра я на музыкальномъ утрѣ у мадамъ Блонэ; въ четверкъ, на чтеніи "Карла V"; это посѣщеніе отложилось бы на неопредѣленное время, а мнѣ не хотѣлось бы этого. Этотъ молодой человѣкъ очень меня интересуетъ, и я хочу написать его матери, какъ найду его картины. Поѣдемъ тотчасъ же; это будетъ съ нашей стороны очень-мило.

Нелидѣ нечего было возражать; она сѣла съ тёткой въ карету, и черезъ десять минутъ онѣ вошли въ узкій пассажъ на улицѣ Бонъ и взбирались по темной лѣстницѣ, предшествуемые лакеемъ, который очень дивился, провожая свою госпожу въ такое мѣсто.

-- Уфъ! произносила виконтесса, пріостанавливаясь на каждомъ этажѣ и хохоча во все горло:-- три, четыре, еще немного терпѣнія, и мы будемъ на небѣ.

Нелида не смѣялась. Видъ этого бѣднаго дома, этой грязной, извилистой лѣстницы, щемилъ ей сердце. Какой контрастъ съ устланными ковромъ ступенями отели Геспель и со всѣми пышными жилищами подругъ ея! Воспитанная въ свѣтѣ и для свѣта, подобно всѣмъ женщинамъ ея званія, дѣвица Тьёлле, правда, знала, что есть на свѣтѣ бѣдные -- она слышала объ этомъ въ проповѣдяхъ, видала бѣдныхъ издали на улицѣ и давала щедрую милостыню при всякомъ сборѣ; но грубая дѣйствительность никогда не поражала ея взоровъ; никогда въ ней не возникало мысли о неумолимомъ законѣ труда и гнетущей нищеты, которому подчинена большая часть человѣчества. Она не составляла себѣ никакого понятія о горькой учасги тѣхъ, которыхъ высокія дарованія, возвышенныя стремленія, утонченные нравы не защищаютъ отъ нужды, и которые, вмѣсто того, чтобъ предаться благороднымъ порывамъ, принуждены горбиться надъ грубой работой, едва обезпечивающей ихъ существованіе. Эти мысли въ первый разъ пришли къ ней въ голову, когда она входила въ жилище Германа, человѣка, который,-- она знала это,-- любилъ ее и которому втайнѣ она назначала пальму геніальности. Она вспомнила о словахъ его: "мнѣ нужно было сдѣлаться художникомъ, не переставая быть ремесленникомъ", и слезы собирались на ея рѣсницахъ, когда лакей ихъ, дошедъ до шестой площадки, сильно позвонилъ у небольшой низкой двери, на которой была прибита визитная карточка съ именемъ Германа Реньё. Нѣсколько минутъ не отворяли. Разсерженный лакей хотѣлъ снова взяться за звонокъ, какъ вдругъ послышался шумъ отъ внутренней двери; приблизились легкіе шаги, и женскій голосъ съ нѣкоторымъ колебаніемъ спросилъ: ты ли это, Виржини?

-- Я, отвѣчала г-жа Геспель, перемѣнивъ голосъ и радуясь своей хитрости. Въ-самомъ-дѣлѣ, ключъ повернулся въ замкѣ, и виконтесса, быстро войдя въ дверь, очутилась въ едва-освѣщенной комнатѣ, лицомъ-къ-лицу съ прелестной дѣвушкой. Руки ея были обнажены, волоса распущены по плечамъ; она вскрикнула и убѣжала въ отворенную дверь, противъ входа. Г-жа Геспель слышала, какъ она произнесла:-- Германъ, это дамы; куда мнѣ спрятаться?

-- Вѣроятно, натурщица, сказала виконтесса Нелидѣ, изумленной такимъ страннымъ явленіемъ: -- этому всегда подвергаешься у живописцевъ. По счастію, это женщина, и мы можемъ войдти.

Германъ появился въ дверяхъ мастерской. Онъ былъ въ блузѣ и панталонахъ изъ суроваго полотна, держа палитру съ муштабелемъ.

-- Боже мой! сударыня, вскричалъ онъ, увидя виконтессу: -- извините, что встрѣчаю васъ въ такомъ нарядѣ; но я не ожидалъ...

-- Это ничего не значитъ, мой милый, прервала виконтесса, смѣло входя въ мастерскую: -- нетерпѣніе заставило насъ ускорить и днемъ и часомъ нашего посѣщенія. Можетъ-быть, мы вамъ мѣшаемъ, прибавила она, кидая испытующій взглядъ вокругъ себя: -- у васъ стояла натурщица.

Дѣвушка, отворявшая имъ дверь и запрятавшаяся теперь къ печи, на-скоро накинувъ себѣ на плеча кусокъ матеріи пурпурнаго цвѣта, драпировавшей чучело кардинала, покраснѣла до ушей. Скрестивъ на груди руки, потупивъ глаза, удерживая дыханіе, она явно была въ смятеніи.

-- Эта дѣвушка дѣлаетъ мнѣ одолженіе, служитъ образцомъ для волосъ; я не видалъ ни у кого волосъ лучше, и она была такъ добра, что согласилась...

Молодая дѣвушка подняла пару глазъ, блиставшихъ молодостію, и посмотрѣла на художника взглядомъ, говорившимъ ему: благодарствуй.

-- Я не такъ богатъ, чтобъ платить натурщицамъ, продолжалъ вполголоса Германъ, подводя виконтессу и дѣвицу де-ла-Тьёлле къ станку, на которомъ стояла его картина изъ баллады Гёте.

-- Какой странный сюжетъ! сказала г-жа Геспель:-- вѣроятно, надобно знать по-нѣмецки, чтобъ понять его.

-- На выборъ этого сюжета, сказалъ Германъ, обращаясь къ Нелидѣ, съ волненіемъ смотрѣвшей на эту картину, въ которой чистота линій и гармонія тона должны были поражать самые непривычные глаза:-- рѣшили меня ребячество и надменность,-- ребячество, потому-что съ самаго дѣтства я получилъ страшную, безумную, смѣшную страсть къ ненуфарамъ, а эта сцена давала мнѣ случай писать ихъ.

Нелида подошла къ картинѣ, какъ-будто для того, чтобъ разглядѣть подробности, но въ-самомъ-дѣлѣ, чтобъ скрыть живой румянецъ.

-- Надменность, потому-что Гёте полагалъ этотъ сюжетъ невозможнымъ въ скульптурѣ и очень не одобрялъ живописца, который его выбралъ. Вы не можете представить себѣ, сударыня, сколько гордыхъ волненій производитъ въ сердцѣ художника это слово невозможно, какъ оно вызываетъ на борьбу, какую дерзость оно возбуждаетъ. Это слово Гёте шесть мѣсяцевъ звучало у меня въ ушахъ день и ночь, не давая мнѣ отдыха. Я нѣсколько успокоился лишь тогда, какъ принявъ, такъ-сказать, вызовъ, написалъ картину, которую вы здѣсь видите; вамъ, вѣрно, она покажется слабою побѣдою надъ мнѣніемъ великаго поэта; но въ первые дни ребяческаго упоенія она показалась мнѣ такимъ великимъ созданіемъ, что я каждую минуту видѣлъ тѣнь Гёте, нарочно поднявшуюся передо мной изъ могилы, чтобъ рукоплескать мнѣ и признать себя побѣжденною.

Пока Германъ говорилъ такимъ образомъ, виконтесса кидала взгляды туда и сюда, по всѣмъ угламъ мастерской; но Нелида, любопытная, изумленная, въ первый разъ при помощи этихъ словъ проникнувъ въ тайну искусства, Нелида, для которой въ эти минуты открывался совершенно-новый поэтическій горизонтъ, жадно слушала рѣчь молодаго художника и не думала прерывать его.

-- Знаешь ли, Нелида, что эта наяда похожа на тебя? сказала наконецъ г-жа Геспель.

-- Вотъ портретъ моей матери, сказалъ Германъ, чтобъ отвлечь вниманіе виконтессы. И, проходя къ своему станку мимо Нелиды, онъ кинулъ ей эти слова, какъ раскаленное желѣзо проникнувшія въ сердце дѣвушки: -- я не могу жить для васъ, но ничто и никто на свѣтѣ не помѣшаетъ мнѣ жить вами.

-- А! вотъ, вотъ что удивительно! вскричала виконтесса.-- Это поразительно, это говоритъ! Какъ-будто видишь ее, эту добрую мадамъ Ренье, въ ея прекрасной праздничной косынкѣ и съ аметистовой брошкой. Вотъ мелкія букли ея à la neige, съ которыми она никакъ не хотѣла разстаться, что я ей ни говорила, что ни дѣлала. И ея старое кресло разводами... все тутъ; точно она хочетъ сказать вамъ: здравствуйте. Признаться откровенно, мой милый, мнѣ это правится больше вашей наяды. Она не очень-естественна, эта наяда; правда, она нѣсколько похожа на Нелиду, но я никогда не видала подобной женщины.

-- Я точно полагаю, возразилъ Германъ, начинавшій терять терпѣніе: -- что вамъ рѣдко случалось видѣть наядъ.

-- Однако, мой милый, продолжала г-жа Геспель, не обращая вниманія на отвѣтъ: -- мы не хотимъ больше мѣшать вамъ; мы опять пріѣдемъ. Вамъ нужно кончить съ этой дѣвушкой, прибавила она, подойдя къ молодой дѣвушкѣ и внимательно разсматривая ее, между-тѣмъ, какъ та, оправившись отъ своего замѣшательства и, можетъ-быть, довольная обзоромъ, который, какъ она была увѣрена, будетъ въ ея пользу, весело и хитро посмотрѣла на г-жу Геспель; прелестная улыбка растворила алыя и пріятныя губки ея, словно вишни, созрѣвшія подъ лучомъ солнца.

-- Вы у насъ скоро будете, не правда ли? возразила виконтесса, обращаясь къ провожавшему ее Герману.-- Надобно вамъ сказать, что и я также занимаюсь живописью. Я большая колористка; яркость красокъ прельщаетъ меня, и, признаюсь, можетъ-быть, я нѣсколько жертвую ей строгою правильностію линій.

Германъ улыбнулся и обѣщалъ прійдти на другой день; онъ проводилъ виконтессу чрезъ всѣ шесть этажей и, подавая руку Нелидѣ, чтобъ посадить ее въ карету, сказалъ:-- я пойду назадъ въ храмъ; духъ сошелъ въ него; трудъ мой благословленъ; судьба моя освящена.

Нелида возвратилась домой въ сильномъ волненіи. Съ самаго бала тётки, съ этого безумнаго вальса, когда тайна ея юности, выразись въ смятеніи чувствъ, была подхвачена человѣкомъ, который готовился быть ея мужемъ, она думала, что чувствуетъ къ этому человѣку страстную, вѣчную любовь. Все, что ощущала она, когда приближался къ ней Тимолеонъ, легкое замѣшательство утонченной стыдливости, простодушная признательность за его заботы, снисходительное удивленіе возвышенности его ума и ловкости обращенія,-- всѣ эти смутныя ощущенія были такъ новы, такъ восхитительны, и Нелида твердо убѣдилась, что они -- глубокія волненія души, проникнутой любовью. Тоска, тяготившая ее со времени отъѣзда господина Керваэнса, дѣтская радость, которую она чувствовала при всякомъ доказательствѣ его нѣжности, очаровательная откровенность и ловкія внушенія дѣвицы де-Ланженъ поддерживали ее въ этомъ заблужденіи. Она съ восхищеніемъ мечтала о поэтической жизни, которую будетъ вести. Она представляла себѣ древній бретонскій замокъ, который Тимолеонъ такъ хорошо описывалъ; обширные пустыри, покрытые розовымъ верескомъ, друидскія скалы, прогулки верхомъ по дикой странѣ, берегомъ шумливаго моря, въ сопровожденіи благороднаго кавалера, важнымъ и пріятнымъ языкомъ произносящаго клятвы въ вѣрности и законной любви. Привязавшись къ нему заранѣе всѣми силами взаимной симпатіи, она была восхищена, довѣрчива, спокойна и не могла представить себѣ, что на землѣ можетъ существовать страсть живѣе и счастіе больше ея страсти и ея счастія.

И вдругъ иная мысль поднимается въ душѣ ея; другое впечатлѣніе поглощаетъ ее, другая судьба влечетъ къ себѣ ея вниманіе. Мастерская живописца, а не замокъ знатнаго барина привлекаетъ ея вниманіе и оковываетъ его; она видитъ близь себя образъ Германа, а не Тимолеона!

О, любовь, любовь, неумолимая сила, увлекающая и губящая насъ! Огненный вихрь, проносящій насъ чрезъ жизнь въ страданія и радости, неизвѣстныя другимъ людямъ! бронзовая кираса, дѣлающая насъ безвредными отъ ударовъ судьбы, но давящая своею ужасной тяжестью! любовь, страсть, желаніе, честолюбіе, геній, какое бы имя тебѣ ни давали, -- счастливы смертные, не сдѣлавшіеся твоею добычею! счастливы люди спокойные, которые не чувствовали твоего приближенія! Особенно же счастлива женщина, никогда не слыхавшая, какъ воздухъ колеблется надъ ея головою отъ твоихъ грозящихъ крыльевъ!

VIII.

На другой день, около сумерекъ, Германъ вошелъ въ небольшую гостиную, которую г-жа Геспель называла своею мастерскою. Эта комната была обтянута зеленымъ атласомъ, освѣщена сверху, загромождена мнимыми произведеніями искусства и множествомъ бездѣлокъ, столько же красивыхъ, сколько безполезныхъ, служившихъ виконтессѣ при упражненіи ея таланта въ живописи.

-- Вы застаете меня en flagrant délit, вскричала она, увидѣвъ Германа: -- и въ моемъ рабочемъ костюмѣ.

Это было сказано, чтобъ дать ему замѣтить обнаженныя руки, еще очень-хорошо сохранившіяся, талію, ловко стянутую узкимъ кашемировымъ платьемъ цвѣта мертвой зелени, и черный кружевной передникъ, ловко-приподнятый, какъ у театральной субретки.

-- Вы будете пренебрегать моими произведеніями, продолжала она: -- потому-что вы, историческіе живописцы, какъ васъ называютъ, вы презираете живопись de genre. Я начинала писать масляными красками три года тому назадъ; но откровенно вамъ признаюсь, это слишкомъ-дурно пахнетъ, это слишкомъ-грязно. Я предпочла акварель и, кажется, дошла такъ далеко, какъ только можно было дойдти во внутреннемъ расположеніи деталей. А совершенство въ самомъ незначительномъ родѣ гораздо-лучше посредственности въ великомъ; не правда ли?

-- Безъ малѣйшаго сомнѣнія, сказалъ Германъ, незамѣтно улыбаясь.

-- Смотрите, но будьте откровенны, продолжала виконтесса: -- я могу все выслушать, у меня нѣтъ и тѣни тщеславія; вотъ прежде всего Фамильная Собака; это совершенно мое изобрѣтеніе: эта собака особенно любитъ маленькаго мальчика, котораго вы тутъ видите, а прочимъ дѣтямъ завидно. Не правда ли, это хорошо выражено? Въ особенности, каковъ взглядъ у маленькой дѣвочки! О, это не знаменитая вещь, продолжала она съ нѣкоторой досадой, видя, что Германъ не раскрываетъ рта:-- это не эпическая сцена; но это мило, просто. Потомъ, вотъ возвращеніе моряка. Я написала его въ Дьеппѣ; одинъ англійскій живописецъ поправилъ мнѣ эту волну, которая ему казалась слишкомъ-синею; но онъ увѣрялъ меня, что другія превосходны, хотя это былъ мой первый дебютъ.

-- Позвольте мнѣ сказать вамъ, что вы очаровательная женщина, сказалъ Германъ, цалуя ей руку.

Виконтеса была тронута.

-- О! сказала она съ нѣкоторымъ волненіемъ:-- это потому-что я истинная художница; я была преслѣдуема за искусство. Мои пріятельницы находили, что я дурно дѣлаю, предаваясь столько своей страсти къ живописи; онѣ говорили, что это вводитъ меня въ неприличныя отношенія; даже грозили мнѣ, что не будутъ ко мнѣ ѣздить. Но я выдержала бурю и достигла того, что все уладила. У меня есть особенный день для артистовъ,-- понедѣльникъ. Я кормлю ихъ обѣдомъ; вечеромъ поютъ, рисуютъ въ моихъ альбомахъ; иногда мы играемъ въ шарады; это чрезвычайно интересно, и намъ бываетъ очень-весело. Это, продолжала она, нимало не воображая, что въ ея словахъ было больше дерзости, нежели во всѣхъ ея пріятельницахъ:-- это дочь моего садовника приноситъ мнѣ розы въ корзинкѣ. Замѣтьте, пожалуйста, вотъ этого зеленаго червяка; не правда ли, что это сама природа? Но вы должны помочь мнѣ окончить эту козу, которую я помѣстила здѣсь налѣво, чтобъ занять пустое мѣсто: я никакъ не могла добиться, чтобъ шерсть ея блестѣла.

Германъ съ величайшею готовностью сѣлъ и взялся за кисть виконтессы.

-- Посмотри, сказала г-жа Геспель Нелидѣ, вошедшей черезъ нѣсколько минутъ; -- какъ услужливъ этотъ добрый Германъ. Вотъ онъ дѣлаетъ чудеса на моей картинѣ; удивительно, какъ жива теперь эта коза: надобно признаться, я было вовсе ее испортила.

-- Немножко терпѣнія, виконтесса, сказалъ Германъ не отрываясь отъ работы: -- у васъ кисти такъ тонки, что мнѣ очень-трудно не сдѣлать пятна. Мнѣ станетъ работы по-крайней-мѣрѣ на часъ. Позвольте мнѣ расположиться?

-- Хорошо, хорошо, мой милый; вы приводите меня въ восхищеніе. Къ-несчастію, я должна ѣхать; но Нелида останется съ вами, и я надѣюсь еще застать васъ. Вы обѣдаете съ нами.

Виконтесса, вѣчно-хлопотавшая, быстро вышла, оставивъ съ совершеннѣйшею увѣренностію дѣвицу Тьёлле и молодаго художника въ опасной бесѣдѣ.

-- Не-уже-ли вы дѣйствительно находите, что эти произведенія хороши? сказала Нелида, садясь въ большое обитое бархатомъ кресло, на которое виконтесса клала свою собаку, чтобъ писать съ нея.

-- Я нахожу, что тётушка ваша имѣетъ самыя прекрасныя намѣренія, отвѣчалъ Германъ:-- и все, что сближаетъ меня съ вами, кажется мнѣ твореніемъ боговъ... Мы паріи, продолжалъ онъ, какъ-бы разговаривая самъ съ собою и слѣдуя за своими мыслями, вызванными безразсудной болтовнею г-жи Геспель:-- я это знаю. Общество съ гордымъ пренебреженіемъ смотритъ на насъ, какъ на низкихъ ремесленниковъ, торгующихъ кускомъ мрамора или нѣсколькими аршинами раскрашеннаго полотна; оно убѣждено, что наше высшее блаженство должно заключаться въ томъ, чтобъ слышать похвалы отъ пресыщенныхъ вельможъ и занимать часы скуки нервическихъ женщинъ. Я знаю, что, сторговавшись и заплативъ за работу нашихъ рукъ, кто изъ этихъ людей безъ сердца думаетъ, что на ней лежитъ вдохновеніе души? кинувъ намъ нашу поденщину, отъ насъ отворачиваются, какъ отъ людей ничтожныхъ...

-- Вы несправедливы, сказала Нелида, видя, что пальцы молодаго художника судорожно сжимаются и лицо загорается гнѣвомъ.

-- О, Нелида, продолжалъ онъ, вставая и кидая далеко отъ себя кисть г-жи Геспель:-- они нами пренебрегаютъ, они насъ презираютъ; но что до этого за дѣло? Искусство велико, искусство безсмертно. Художникъ -- первый, благороднѣйшій человѣкъ между всѣми людьми, потому-что ему дано глубже чувствовать и сильнѣе, нежели кому-нибудь другому, выражать невидимое присутствіе Бога въ его. твореніи. Ему одному въ гармоніи міровъ улыбается божество; онъ одинъ знаетъ тайну красоты безконечной. Восторги его пламенной души -- самый чистый ѳиміамъ, какой только восходитъ съ земли на небо.

Германъ ходилъ большими шагами по комнатѣ. Нелида слѣдовала за нимъ глазами, испуганная его волненіемъ, но влекомая, какъ-бы очарованная его восторженнымъ словомъ, понятнымъ для нея только вполовину. Молодой художникъ долго еще декламировалъ на эту тэму, Онъ обладалъ какою-то нервическою раздражительностью и силою гнѣва, иногда доходившими до краснорѣчія. Быстро схватывая все, что льстило гордости, составлявшей основу его натуры, онъ съ жаромъ принялъ теоріи, которыя въ послѣдніе годы знаменитая школа проповѣдывала юношеству. Сен-симонистскія мнѣнія нашли въ немъ пламеннаго приверженца. Все время, остававшееся ему отъ занятій искусствомъ, онъ слушалъ рѣчи и проникался доктринами новой секты. Это прославленіе красоты и разума, это воззваніе къ невѣдомой женщинѣ, которую каждый втайнѣ надѣялся встрѣтить, это возстановленіе плоти, говоря техническимъ выраженіемъ, все это было обольстительно для молодыхъ людей въ порѣ первыхъ порывовъ честолюбія и страсти. Въ особенности Германъ, разсудокъ котораго не былъ предохраненъ никакимъ основательнымъ образованіемъ, Германъ, котораго не удерживало отъ заблужденій ничье примиряющее вліяніе, съ упоеніемъ кинулся въ потокъ идей лживыхъ и истинныхъ, плодотворныхъ и пустыхъ, разумныхъ и безразсудныхъ, начинавшихъ тогда вторгаться въ общество. Онъ читалъ, слушалъ, принималъ все, какъ ни попало, безъ выбора, безъ повѣрки, потому-что все это льстило его безпорядочнымъ наклонностямъ, и въ короткое время достигъ не до серьёзнаго и откровеннаго убѣжденія, но до ѣдкаго и болѣзненнаго сознанія общественныхъ неравенствъ и несправедливыхъ предразсудковъ, лично противъ него направленныхъ.

Видя, что его слушаютъ со страхомъ и удивленіемъ, восхищавшими его тщеславіе, Германъ, въ частыхъ свиданіяхъ съ Нелидою, неоднократно возвращался къ любимому предмету своихъ импровизацій и, замаскировавъ все, что могло встревожить ея вѣрованія или инстинктъ чистоты, развилъ передъ нею всю доктрину сен-симонистовъ; это произвело въ разсудкѣ молодой дѣвушки безпорядокъ, благопріятный ежедневно-возраставшему смятенію сердца.

Г-жа Геспель, неспособная долго забавляться однимъ и тѣмъ же, бросила свои кисти для устройства какого-то благодѣтельнаго предпріятія. Она цѣлый день не бывала дома и не занималась больше Германомъ, ни даже Нелидой, которой, какъ невѣстѣ, нельзя было ни дѣлать визитовъ, ни ѣздить на вечера. Такимъ-образомъ, благодаря странности случая, молодые люди были предоставлены самимъ-себѣ и при постоянно-короткихъ сношеніяхъ пользовались совершенной свободой, въ которой никто въ свѣтѣ не могъ видѣть ничего неприличнаго. Германъ находилъ чрезвычайное удовольствіе въ томъ, чтобъ посвящать Нелиду въ таинства искусства и въ основанія соціальныхъ теорій. Удивительная организація этой дѣвушки дѣлала ее одинаково способной чувствовать красоту формы и постигать отвлеченныя истины. Какъ мы сказали, передъ взорами ея открывался новый міръ, храмъ, котораго врата какъ-бы чародѣйствомъ отверзались при словахъ молодаго оракула. Въ ней не было ни малѣйшаго сомнѣнія; да и какъ могла она сомнѣваться? Германъ говорилъ мистическимъ языкомъ вѣрующихъ и прилагалъ этотъ языкъ къ своему искусству. Красота, по его мнѣнію, была божествомъ, искусство поклоненіемъ ему, художники его жрецами; любимая женщина -- блистательной Беатриче, чистой, незапятнанной, ведущей поэта въ небесныя страны.

Глубокое уваженіе, которое сохранялъ онъ въ своихъ свободныхъ свиданіяхъ съ Нелидой, посторонній, по-видимому, интересъ, оживлявшій ихъ бесѣды, ослѣпляли молодую дѣвушку и болѣе и болѣе разувѣряли ее на-счетъ привязанности, которую она сначала встрѣчала съ ужасомъ; или, лучше сказать, она не отдавала въ ней себѣ отчета, она не чувствовала, какъ быстро Германъ вторгался въ ея сердце. Видя его каждый день, она не замѣчала, какъ необходимо стало для нея его присутствіе. Принявъ безмолвно роль Беатриче, въ которую онъ облекалъ ее, она не думала, что принимаетъ на себя обязанность и нѣкоторымъ образомъ соединяетъ судьбу свою съ судьбою человѣка, отдаленнаго отъ нея и связями крови и даже общественными отношеніями. Она тихо забывала Тимолеона, думая, что только ожидаетъ его. Къ-тому же, языкъ Германа былъ до такой степени отличенъ, съ нимъ она вступила въ міръ такихъ возвышенныхъ помысловъ, что въ умѣ ея не могло возникнуть никакого сравненія: всякое сближеніе между ними было невозможно. Она даже не знала, было ли извѣстно Герману, что она скоро выходитъ замужъ: разговоръ ихъ никогда не касался дѣйствительной жизни. Молодой художникъ, восторженный и вдохновенный, восхитилъ ее вмѣстѣ съ собой въ идеальный міръ и, казалось, боялся снизойдти оттуда. Такимъ-образомъ, время шло, дни длились и проходили, часы бѣжали, быстрые и обманчивые, на встрѣчу роковому концу. Такъ ручьи высокихъ альпійскихъ пустынь скользятъ легко и тихо но едва-вырытому въ пескѣ ложу, между двумя зелеными берегами, подъ яснымъ небеснымъ сводомъ. Никакое нечистое дуновеніе не мутитъ ихъ; ни одно животное не утоляетъ въ нихъ жажды. Только дикій рододендронъ, склонясь надъ бѣгущей волною, роняетъ въ нее свою тѣнь и свое благоуханіе. Но вдругъ почва трясется; въ нечувствительномъ склонѣ горы вдругъ дѣлается трещина; разверзается бездна. Тихая волна мечется, бьется, крутится и реветъ въ мрачныхъ глубинахъ между неподвижныхъ массъ вѣковаго гранита.

IX.

Однажды Германъ былъ одинъ съ Нелидой въ мастерской г-жи Геспель. Онъ показывалъ ей рисунки со "стансовъ" Ватикана, и молодая дѣвушка слушала, внимательная и восхищенная, разсказъ его о полномъ, благотворномъ, цвѣтущемъ и славномъ существованіи Рафаэля Санціо, этого сына генія и музы, какъ его прекрасно прозвали. Она простосердечно удивлялась любви великаго художника къ женщинѣ безъ дарованій и безъ добродѣтели, къ простолюдинкѣ необразованной, къ Форнарин ѣ, и находила, что Германа это удивляетъ слишкомъ-мало. Однако, онъ не высказалъ ей всей своей мысли. Онъ не сказалъ ей, что, можетъ-быть, въ собственной его жизни было нѣчто подобное: такъ нѣсколько двуличности вмѣшивается всегда въ самыя чистыя отношенія между мужчиною, этимъ сильнымъ и алчнымъ созданіемъ, которое ловитъ и смѣло вырываетъ каждое наслажденіе изъ каждой грязи, и женщиною, несчастною слѣпою съ открытыми глазами, которая проходитъ этимъ міромъ сквозь существенность, скрестивъ на груди свое чистое покрывало...Они были вдвоемъ: Нелида склонилась надъ этими благородными эскизами, надъ этими полубожественными созданіями по преимуществу великаго мастера; Германъ сидѣлъ рядомъ съ нею и медленно переворачивалъ листы. Нелидѣ принесли письмо, присланное ей тёткою. Она узнала руку и поблѣднѣла. Странная судьба! а между-тѣмъ, къ ней писалъ ея молодой женихъ, супругъ ею избранный! Трепещущей рукой разломила она печать, и пока Германъ слѣдилъ на лицѣ ея видимые признаки внутренняго волненія, она прочла слѣдующее:

"Ваша тётушка позволила мнѣ, сударыня, увѣдомить васъ прямо, безъ ея посредства, о новости, которая дѣлаетъ меня счастливѣйшимъ изъ людей: глупый процессъ, грозившій задержать меня здѣсь, кончился мировой сдѣлкою. Послѣ-завтра я ѣду; спѣшу кинуться къ ногамъ вашимъ и просить васъ ускорить день, когда вы удостоите меня перемѣнить имя ваше на мое, домъ вашъ на мой, и когда мнѣ позволено будетъ объявить передъ небомъ нѣжную, почтительную и преданную страсть, привязывающую меня къ вамъ."

Нелида не кончила. Глаза ея покрылись облакомъ; письмо выпало изъ рукъ. Германъ схватилъ его и пожиралъ глазами. Внѣ себя и обезумѣвъ отъ страсти, отъ отчаянія, онъ обнялъ полумертвую дѣвушку и напечатлѣлъ на губахъ ея огненный поцалуй. Она хотѣла вырваться изъ рукъ его: онъ удержалъ ее. "Ты любишь меня" вскричалъ онъ: "я это знаю, вижу, чувствую въ глубинѣ моего сердца; ты меня любишь. Безумные! они отрываютъ тебя отъ меня, отъ единственнаго человѣка, который тебя понимаетъ! Бѣдное дитя! ступай же, покорись ихъ грубому закону. Отдай своему мужу, отдай свѣту свои дни и ночи, закуй свою волю, оледени сердце. Ты не можешь отдать мнѣ души своей.-- она уже принадлежитъ мнѣ: я буду въ ней царствовать на зло людямъ, на зло судьбѣ, на зло тебѣ-самой. Я больше тебя не увижу, но ты моя на вѣкъ. Прощай, Нелида."

И онъ скрылся, оставивъ молодую дѣвушку смятенную, неподвижную, оцѣпенѣлую.

"Германъ! Германъ!" вскричала она наконецъ, приходя въ себя. И это имя, произнесенное такимъ-образомъ, открыло ей тайну ея собственнаго сердца. Нѣтъ больше сомнѣнія, она любила, любила страстно, глубоко. Онъ это зналъ, онъ сказалъ это: она принадлежала ему. Поцалуй, который она еще чувствовала на устахъ своихъ, оставилъ на нихъ неизгладимый слѣдъ. Это была печать союза, который никто не властенъ былъ расторгнуть. Такъ она думала, такъ она чувствовала, откровенная дѣвушка. Отнынѣ права Германа надъ нею казались ей неограниченными. Ей казалось, что отдаться другому было бы съ ея стороны преступленіемъ.

Весь остатокъ дня и часть ночи провела она въ безпокойствѣ и смятеніи, походившихъ на сумасшествіе. Потомъ, какъ всегда бываетъ въ кризисахъ юности, за избыткомъ волненія послѣдовало утомленіе; природа вступила въ права свои: Нелида уснула и спала нѣсколько часовъ. Когда она пробудилась, голова ея была свѣжа, мысли ясны; она чувствовала то же, что узникъ, у котораго спали съ ногъ цѣпи; она рѣшилась, что бы за тѣмъ ни случилось, взять назадъ свое обѣщаніе, расторгнуть бракъ, не смотря на крикъ, срамъ, просьбы и упреки.

-- Развѣ я не свободна? говорила она сама съ собою:-- что можетъ принудить меня къ браку, который сдѣлался противнымъ чести? Я люблю человѣка, достойнаго всей любви моей, человѣка, который неравенъ мнѣ въ глазахъ свѣта, но который выше меня передъ лицомъ Бога, потому-что душа его благороднѣе, добродѣтель возвышеннѣе, разумъ обширнѣе, нежели у меня. Я люблю геніальнаго человѣка, я имъ любима: могу ли колебаться хотя минуту? О Іисусъ! о сынъ Маріи! вскричала она, кидаясь на колѣни и закрывъ лицо руками:-- у меня достанетъ силъ послѣдовать твоему божественному примѣру. Ты не искалъ великихъ земли для того, чтобъ сдѣлать ихъ своими друзьями и учениками: ты любилъ только бѣдныхъ и угнетенныхъ. Ты учишь насъ, что передъ тобою нѣтъ званія, нѣтъ преимущества выше чистой совѣсти и горячей любви къ людямъ. Какая же слава, какое блаженство могутъ сравниться съ тѣмъ, чтобъ все отдать, всѣмъ пожертвовать, все попрать ногами для человѣка съ великимъ сердцемъ, борющимся съ испытаніями неумолимой судьбы?

И молодая энтузіастка представляла себѣ въ героическихъ чертахъ борьбу свою съ родными и со свѣтомъ; она уже видѣла себя осужденную общественнымъ мнѣніемъ, оставленную друзьями, удаляющуюся съ мужемъ въ уединеніе, живущую только для него, ободряющую его словомъ, награждающую улыбкой, молящуюся, работающую возлѣ него. Она, сама того не зная, подвергалась обольщенію самому сильному для великихъ душъ, -- обольщенію несчастія. Когда искуситель обращается къ дочерямъ Еввы, онъ не возбуждаетъ въ нихъ и не льститъ обманчивыми обѣщаніями ни любопытства, ни гордости, ни сладострастія; онъ не манитъ ихъ ни земными царствами, ни всевѣдѣніемъ ада, но показываетъ вдали, на темномъ горизонтѣ, пустынную землю изгнанія, гдѣ стонетъ одинокій и печальный несчастливецъ, можетъ-быть, преступникъ. И дочь Еввы, великодушная и неблагоразумная, тотчасъ покидаетъ благовонныя кущи и кристальныя воды: она идетъ къ тому, чьи уста проклинаютъ рожденіе и сердце не знаетъ радости, чтобъ страдать вмѣстѣ съ нимъ, чтобъ пожалѣть его или утѣшить.

Между энергическимъ рѣшеніемъ и его исполненіемъ лежитъ цѣлый міръ нерѣшимостей и слабостей. Когда Нелида, спокойная, твердая, рѣшилась на все, надѣла шляпку и мангилью, чтобъ идти, какъ она часто дѣлывала, къ дѣвицѣ де-Ланженъ, жившей рядомъ, она вдругъ почувствовала дрожь. То, что ей за нѣсколько минутъ казалось геройскимъ дѣломъ, принимало теперь въ глазахъ ея видъ позорной ошибки. Идти украдкой, куда же? къ молодому человѣку, сказать ей, гордой, сосредоточенной Нелидѣ, что она его любитъ и хочетъ быть его женою... Этого достаточно было, чтобъ поколебать самую неустрашимую рѣшимость. Послѣ получаса, проведеннаго въ самомъ ужасномъ сомнѣніи, она начала уже машинально развязывать ленты своей шляпки и рѣшилась подождать еще, отложить до завтра... когда стукъ почтовой кареты, въѣзжавшей на дворъ, заставилъ ее вздрогнуть. Полагая, что это, можетъ-быть, г. де-Керваэнсъ, не въ силахъ будучи выдержать его присутствія, она быстро заперла дверь въ комнаты г-жи Геспель и бросилась къ маленькой задней лѣстницѣ, выходившей въ ворота. Скрывъ лицо подъ густымъ вуалемъ, а талію подъ складками длинной мантильи, она прошла воротами, которыхъ еще не успѣли заперетъ, и быстро пошла но грязному и скользкому троттуару. Не поднимая глазъ, не глядя вокругъ себя, она миновала площадь и вошла въ Тюильри. На часахъ замка пробило пять часовъ. Садъ былъ покрытъ синеватымъ туманомъ. Каштаны простирали по воздуху свои черныя, ломаныя вѣтви. Тамъ-и-сямъ рѣзкій силуэтъ нѣмой статуи выдавался изъ тумана, красноватаго отъ послѣднихъ лучей заходившаго солнца. Блѣдная и трепещущая дѣвушка скользила какъ призракъ въ сыромъ туманѣ, подъ недвижными и облаженными деревьями. Кровь кипѣла въ ея жилахъ и дѣлала ее нечувствительною къ холодному воздуху, медленно проникавшему ея шелковую мантилью. Такимъ-образомъ, покорная больше инстинктивному влеченію, нежели сознательному дѣйствію воли, она дошла до узкаго пассажа въ улицѣ Бонъ. Она кинулась въ него и, чтобъ не отвѣчать привратнику, быстро взбѣжала на лѣстницу. Но вскорѣ, повинуясь одному изъ тѣхъ внезапныхъ возвратовъ, понятныхъ только тому, кѣмъ играли страсти, остановилась; неудержимая сила, двигавшая ее, еще разъ ослабѣла; страшно мелькнулъ лучъ разсудка. Внезапно отказываясь отъ своего намѣренія, она схватилась за перила и сильно уцѣпилась за нихъ. Уже она ставила ногу на первую ступень, чтобъ сойдти съ лѣстницы, какъ внизу послышался шумъ шаговъ. Ей представилось, что за ней кто-нибудь слѣдовалъ, можетъ-быть, самъ де-Керваэнсъ, и паническій страхъ овладѣлъ ею. Она опять безумно бросилась впередъ, вошла еще два этажа и, кинувшись къ двери, которую она, казалось, узнала, сильно дернула колокольчикъ.

-- Кого вамъ угодно, сударыня? произнесъ пріятный голосъ, нѣсколько ей знакомый.

-- Мастерскую г. Реньё, сказала Нелида.

-- Вы ошиблись этажемъ, продолжала молодая дѣвушка, отворившая дверь, и Нелида, при слабомъ свѣтѣ погасавшаго дня, узнала ея прекрасные волосы и розовое личико.-- Мастерская выше; но мы живемъ здѣсь, прибавила она:-- и если вамъ угодно видѣть г. Реньё, то онъ, вѣроятно, скоро будетъ, потому-что мы обѣдаемъ въ пять часовъ.

И, не дожидаясь отвѣта, молодая дѣвушка впустила дѣвицу де-ла-Тьёлле въ маленькую спальню.

-- А! это вы, сударыня, вскричала она, подавая Нелидѣ сафьянный стулъ, съ котораго сняла свою работу: -- извините, я васъ сперва не узнала. Но вы нездоровы? продолжала она, видя, что Нелида, въ смятеніи, не могла выговорить ни слова.-- Вы запыхались всходя слишкомъ-скоро на лѣстницу. Не хотите ли выпить немножко fleur d'orange?

Нелида сдѣлала знакъ, что ей ничего не нужно; но добрая дѣвушка все-таки подошла къ своему коммоду, вынула изъ ящика кусокъ сахара и, разводя его въ большомъ стаканѣ изъ краснаго стекла, который, вмѣстѣ съ такимъ же графиномъ, стоявшимъ на каминѣ, составлялъ лучшее украшеніе этого скромнаго жилища, продолжала:

-- Если хотите, я разстегну вамъ крючки; вамъ тяжело дышать. Нелида долго смотрѣла на нее какъ помѣшанная.

-- Вы живете съ г. Германомъ? сказала она ей наконецъ.

-- Да, сударыня.

-- Вы ему родственница?

Дѣвушка улыбнулась.

-- Его родственница?.. да, если хотите. Я его жена.

-- Я не знала, что онъ женатъ, сказала Нелида голосомъ умирающей.

-- Гы, женатъ...Объяснимся, продолжала гризетка, подавая дѣвицѣ Тьёлле стаканъ съ сахарной водой.-- Вамъ я готова это сказать; ни господинъ-мэръ, ни господинъ-священникъ не заставляли насъ ничего обѣщать одного другому; но тѣмъ не менѣе мы другъ друга любимъ. Я забочусь о нашемъ маленькомъ хозяйствѣ; я очень-вѣрна и вовсе-неревнива. Я не пристаю къ нему за его натурщицъ, хотя часто... но съ художниками не надобно обращать на это слишкомъ-много вниманія. Лучше ли вамъ? сказала она ласковымъ тономъ Нелидѣ, которая машинально выпила цѣлый стаканъ воды.

-- Мнѣ очень-хорошо, отвѣчала Нелида такимъ глухимъ и слабымъ голосомъ, что, казалось, онъ выходилъ изъ груди умирающаго: -- я прійду еще разъ... заказать портретъ.

И, вставъ съ нервическимъ движеніемъ, она вышла, не смотря на упрашиванія гризетки, и такъ скоро стала спускаться по лѣстницѣ, что испуганная дѣвушка кричала ей: "Берегитесь, берегитесь. Вы ушибетесь; тутъ темно. Тамъ, внизу, на поворотѣ, не достаетъ одной ступени..."

Сойдя до перваго этажа, Нелида на этотъ разъ явственно разслышала шаги человѣка, шедшаго къ верху. Въ испугѣ она кинулась во впадину двери, гдѣ было совершенно-темно, и прижалась тамъ, удерживая дыханіе. Человѣкъ, закутанный плащомъ, прошелъ около нея и задѣлъ ея платье. Она стояла еще неподвижная, испуганная, почти мертвая, когда звонокъ, раздавшійся въ верхнемъ этажѣ, заставилъ ее содрогнуться. Сама не понимая, что дѣлаетъ, она сошла еще ниже, вышла изъ пассажа, кинулась въ улицу, поворотила за уголъ по набережной и побѣжала по направленію, противоположному Пале-Руаялю. Но вскорѣ способность какой-то дѣтской разсудительности, сохраняемая иногда даже сумасшедшими въ самыхъ припадкахъ, взяла верхъ; она остановилась, разсуждая сама съ собою, что такой женщинѣ, какъ она, неприлично привлекать на себя вниманіе прохожихъ, что, будучи одна въ такое время, она должна идти спокойно, чтобъ не подать повода къ грубымъ ошибкамъ. Разсуждая такимъ страннымъ образомъ, она шла около парапета, кидая зловѣщіе взгляды на мрачную воду, кой-гдѣ освѣщенную отраженіемъ фонарей. Туманъ густѣлъ съ каждой минутой. Она подошла къ одному изъ спусковъ, сходящихъ на Сену и, оглядѣвшись крутомъ, не слѣдовали ли за нею, захохотала судорожнымъ смѣхомъ и пошла къ рѣкѣ. Вдругъ жилистая рука сильно схватила ея руку, и мужской голосъ сказалъ ей съ твердостію:

-- Остановитесь, сударыня; то, что вы хотите дѣлать, нехорошо.

Нелида оборотилась и увидѣла возлѣ себя человѣка въ работничьей блузѣ.

-- Извините, сударыня, продолжалъ онъ:-- если я вамъ мѣшаю; я ужь нѣсколько времени слѣжу за вами и по вашей одеждѣ, по вашему разстроенному виду, по тому, что вы однѣ, возлѣ рѣки, догадался, что у васъ есть какое-нибудь дурное намѣреніе. Позвольте посадить васъ въ карету. Не надобно дѣлать дурнаго удара.