О МОТОРАХ, ЭКСПЕДИЦИИ И РОЖДЕНИИ КНИГИ

(Вместо предисловия)

Познакомился я о Фарихом довольно необычным образом.

Однажды, несколько лет тому назад, будучи в совсем еще юном возрасте, я ехал на велосипеде по одной из московских улиц. Уличное движение в то время было бешеным в полном смысле этого слова. Пешеходы двигались туда и сюда прямо по улице, поперек ее и по диагонали — совсем как бактерии в капле грязной воды. Некоторые наиболее флегматичные из граждан останавливались и лениво, но зато с большим знанием своего дела, зевали по сторонам. Автомобили более деликатные в то время, боясь причинить зевакам беспокойство, вежливо их объезжали, часто заезжал для этого на тротуар.

И так, лавируя между автомобилями, извозчиками и пешеходами, спешащими к не спешащими, и без лишней скромности удивляясь своей ловкости, я медленно продвигался вперед. Велосипед был большой, а я был маленький и сидел на нем, как петух на насесте. Переваливаясь с одной стороны седла на другую, чтобы лучше достать педали, и медленно, но верно натирая себе мозоли, я чувствовал себя на верху блаженства. Я представлял себя сидящим на бешено мчащемся мотоцикле. Нагнувшись над рулем, я для большей эффектности подражал звукам мотора и мотоциклетного гудка, чем не раз навлекал на свою голову незамысловатые проклятья почтенных граждан. Недовольство публики ничуть не портило моего радостного настроения. Мне все казалось тогда таким приветливым и милым, и я искренне восхищался собою и своим уменьем управлять воображаемой мощной машиной.

Из этого блаженного состояния меня вывел ехавший впереди извозчик. Для всякого велосипедиста и мотоциклиста психология извозчика всегда являлась сложной, трудно разрешимой проблемой. Ехавший же впереди меня мог смело среди своих собратьев по профессии занять первое место, как психологический феномен. Я до сих пор не могу себе представить, что руководило его действиями. Остановившись внезапно посредине улицы, он слез с козел и стал неторопливо распрягать свою лошадь. Этому-то милому бородатому извозчику я и был обязан поломкой своего велосипеда и знакомству с Фабио Фарихом.

Не желая из-за какой-то одной лошадиной силы останавливаться, тем более, что влезать на велосипед без наличия уличных тумб для меня было несколько затруднительно, я смело и решительно свернул влево и въехал в самую гущу уличного движения. От извозчика я отъехал недалеко. Не успел я покрыть и десяти метров, нырнув и вынырнув при этом по крайней мере из девяти ухабов, как где-то сзади услышал громкие крики и треск мотоциклетного мотора. Звук мотора для меня всегда был самый лучшей музыкой. По высоте его и тембру я даже ухитрялся определять фирму машины. Однако на этот раз я марки мотоцикла не определил. Вое последующее произошло с молниеносной быстротой. Я видел, как пешеходы брызнули в разные стороны, сразу очистив половину улицы, и как торговка парфюмерией, тащившая на своем лотке целую батарею пузырьков с духами и коробки с пудрой, замешкала и, не зная очевидно, что ей предпринять, заметалась перед моими глазами. В следующую секунду с ревом и треском на меня налетело что-то темное… Вылетая из седла, с тупой болью в боку и пожалуй с некоторым восхищением перед хорошим ударом, я успел заметить, что суетливость торговки получила должное возмездие. Удар пришелся как раз по ее лотку с парфюмерией. Целый столб пудры взвился в воздух и скрыл от меня торговку и мотоциклиста. На несколько секунд меня также окутал какой-то туман, и я погрузился в приятное забвение. Уже лежа на земле и с трудом повернув голову, я видел, как человек в кожаном шлеме, с лицом, похожим на Дон-Кихота, заботливо смахивал пудру с лежащего на земле мотоцикла. Тут я не без удовольствия констатировал, что мои ребра к велосипед были осчастливлены соприкосновением с гоночным «тором». Мои размышления о преимуществе гоночных машин для езды по городу и бренности всего велосипедного длились недолго. Разбрызганные страхом граждане стали срочно стекаться к месту происшествия. В воздухе запахло пролитым бензином, духами и приближающейся опасностью.

Почувствовав внезапную симпатию к владельцу, «тора», я, собрав остаток своих сил, крикнул:

— В переулок! Гоните в переулок!

Но было поздно. В воздухе уже разлилась соловьиная трель милицейского свистка.

Мотоциклиста и меня милиционер гостеприимно пригласил в комиссариат, а двое каких-то услужливых молодых людей заботливо несли мой свернутый калачиком велосипед.

Явная несправедливость судьбы сблизила нас с Фарихом… Маленькое зернышко нашего знакомства, согретое братски поделенным штрафом, дало хорошие ростки. Наши пути, правда, довольно неожиданно, но зато достаточно тесно сошлись.

Происшедший вскоре случай окончательно скрепил нашу дружбу. Кто-то раз мы ехали на автомобиле. Автомобиль, между нами говоря, был только по названию. Ободранный, облезлый, постоянно чихающий и останавливающийся, с какими-то лохмотьями вместо покрышек, он был скорее похож на больную корову, чем на автоматический экипаж. Однако в наших глазах он был тогда почти что идеалом. В этот день, проделав несколько десятков километров по шоссе, мы возвращались в Москву. Мотор в тот день работал на редкость хорошо: он останавливался в пути не более десяти раз. Подъезжая к заставе, мы только что хотели выразить ему свое одобрение, как он вдруг, словно угадав наше намерение, чихнул на нашу похвалу и остановился. Привычный движением мы спрыгнули по обе стороны своего идеала и, подняв капот, склонились над бедным больным мотором. Нашим взорам представилась ужасная картина: из сливного отверстия карбюратора выскочила пробка, и драгоценная влага, именуемая бензином, медленно, но верно вытекала на землю. Требовалась срочная медицинская помощь. Заткнув предварительно рану пальцем, мы тщетно искали глазами что-нибудь, что смогло бы остановить бензинотечение, но, как нарочно, кругом ничего подходящего не было. Не найдя ничего, Фарих с плохо скрытой тревогой спросил: «Платок есть?» У меня, конечно, своего платка не было, но зато был маленький кружевной платок, который я уже издавна носил в своем левом кармане, как раз на уровне сердечных клапанов. Ничуть не задумываясь, я сейчас же вытащил этот платочек и, предварительно поплевав на него, засунул в карбюратор. Положение было спасено. Этот случай дал возможность Фариху убедиться, что мотор для меня, так же как и для него, был гораздо дороже очень многих и многих дорогих вещей.

Время шло. Сделанные вместе тысячи километров на мотоцикле, автомобиле и самолете нас окончательно связали крепкой, неразрывной дружбой. Сказать, что мы знакомы с Фарихом столько-то лет, было бы неправильно. Десятки моих знакомых имеют гораздо больший стаж, и в то же время они для меня, так же, как и я для них. чужие. Наше знакомство с Фарихом исчисляется не временем, а пространством. Мы с ним знакомы не года, а тысячи километров. Это выражение могут понять только те, кто сам сидел или рядом о гонщиком на автомобиле, или на тряском мотоциклетном багажнике, или в удобном кресле пилотской кабины. Только тот поймет, кто испытал эта ощущение слияния мыслей, когда одно только слово, наудачу брошенное в вихрь встречного ветра, бывает так же понятно для сидящего рядом с тобой, как и его многозначительный кивок на спидометр или «саф».

Нас связали километры. Все наши совместные планы и, работы были всегда направлены только к тому, чтобы как можно больше «накрутить» километров на таксомотор нашей дружбы. Вместе мы организовывали «пароходный ллойд», имевший целью спустить на Москва-реку разваливающийся и неизвестно еще как сохранивший свою форму какой-то Ноев ковчег; вместе пытались совместить восьмисильный мотоциклетный мотор с сорокасильным «анзани», вместе проектировали авиэтку, при чем рассчитанная мной нервюра — дело прошлое — была оценена одним специалистом как нервюра для «Фармана Голиафа», а совсем уж не для легкой авиэтки.

Жизнь на некоторое время разделила нас. Фарих улетел на север, я же занялся более «высокими материями». В июле 1929 т. перед своим отъездом из Иркутска я видел его Садящимся в свой самолет для полета в обычный почтово-пассажирский. рейс Иркутск— Бодайбо — Якутск. Это было наше последнее свидание перед его полярной экспедицией. Мы простились типичным для нас прощанием: проносясь над берегом, где стояли провожающие пилотов, и делая крутой вираж, Фарих поднял в вытянутой руке свою большую кожаную перчатку — я же покрутил над головой платком.

Через минуту самолет был не более мухи, потом комара и наконец исчез с горизонта.

Уже в Москве я узнал, что Фарих со своей машиной был отправлен на Северный мыс для спасения пассажиров затертого льдами парохода «Ставрополь». Из Владивостока я получил от него лаконическую телеграмму:

«Полный газ на север, привет предкам. Фабио».

На некоторое время наша связь прекратилась. Все новости об экспедиции я черпал из газет. Я, так же как и все, вскоре прочитал, что летное звено в составе двух самолетов и четырех людей осталось зимовать в бухте Провидения. Я! знал, что доставивший самолеты ледорез «Литке» ушел обратно во Владивосток. Я представлял, как пурга наносит все новые сугробы вокруг их дома, заваливая двери и окна, как воет ветер, бьет снегом в обледеневшие стекла, как полярная ночь окутывает и самолеты, и людей, я то снежное поле, с которого они должны были подняться, чтобы лететь на помощь «Ставрополю».

Я часто думал о Фарихе. Как переносит он это вынужденное бездействие? Но вот в газетах появилось новое сообщение.

«Известные американские летчики Борланд и Эйельсон, вылетевшие из Аляски к затертой льдами рядом со «Ставрополем» шхуне «Нанук», не пришли к месту назначения… Поисковые партии шхуны вернулись ни с чем… Американский самолет пропал…»

Весь авиационный мир заволновался и заговорил о продавшем знаменитом Бэни Эйельсоне. Во всех странах были напечатаны большие тревожные статьи о пропавшем Бэни, том самом Бэни, который в свое время сделал с капитаном Вилькинсом столь нашумевший перелет из Аляски на Шпицберген и имел высший международный переходящий приз за свои полярные полеты.

В это время наша общественность и наши летчики также не могли остаться в стороне. Газеты сообщали:

«Летчик Чухновский со своей машиной и экипажем с экстренным поездом выехал в Красноярск, чтобы оттуда лететь на розыски Эйельсона и Борланда… Летчик Громов готовит свой аппарат, чтобы начать поиски в южном направлении… Нашим летчикам, работающим по переброске пассажиров «Ставрополя», правительством дан приказ немедленно приступить к поискам американцев».

И еще через несколько дней.

«Американский самолет найден разбитым… Героическая работа розыскной группы под руководством пилота Слепнева и его помощника Фариха… Трупы Борланда и Эйельсона найдены в 50 футах от разбитого самолета…»

Потом некоторый перерыв в известиях и последнее:

«Тела погибших летчиков в сопровождении нашего самолета СССР-177 доставлены в Америку… Торжественные встречи наших пилотов в Америке, Японии, на Гавайских островах…»

С каждым известием о наших летчиках я гордился ими и радовался, что они достойно держали наше знамя, и все с большим нетерпением ожидал возвращения Фариха.

В июне они вернулись в Москву. На другой день своего приезда Фарих бросил на мой стол кипу фотографий, несколько исписанных тетрадей и сказал: «Вот тебе мои дневники и записки, здесь вся наша экспедиция. Чего нахватает, расскажу на словах… Можешь не переводить. Контакт?» Я как всегда ответил: «Есть».

Моя текущая работа отъехала на задний план. Мне вдруг остро захотелось мысленно пройти с начала и до конца весь трудный и славный путь наших самолетов. Мне захотелось шаг за шагом восстановить всю экспедицию, вписавшую новую страницу в историю авиации. Я хочу, чтобы читатель в будущем, прочтя коротенькую газетную заметку о новом перелете или новой воздушной экспедиции, хотя бы немного понял, с каким трудом и усилиями даются летунам эти строчки.

Предо мной лежит дневник. Три мелко исписанные тетради. К одной из них на тонкой резинке от амортизатора привязан обгрызанный карандаш. Все записки сделаны неразборчиво, наспех. Некоторые буквально на лету. Почти все листы пестреют дактилоскопическими отпечатками грязных пальцев. Часть страниц во второй тетради залита машинным маслом.

Наши дороги с Фарихом опять сошлись. На этот раз думаю, что они долго еще будут идти рядом. Даже больше, я чувствую и твердо верю, что скоро, очень скоро исполнится то, о чем мы с ним говорили еще давно: сидя плечом к плечу в пилотской кабине, мы пойдем в беспосадочный перелет Владивосток — Сан-Франциско.

Иг. Даксергоф

О ТОМ, КАК ОТКРЫЛАСЬ НАША ЛИНИЯ

Удивительное дело! Почему-то такое каждый человек, пишущий свои воспоминания, обязательно считает своим долгом начать со своего трогательного безмятежного детства даже в том случае, если это совершенно и не относится к делу.

Чтобы избежать трафарета, я начну не с моих довольно неудачных полетов с соседского сарая, а прямо с моей работы на авиолинии Иркутск — Бодайбо — Якутск. Я больше чем уверен, да это и не только мое мнение, что, если бы не наша тренировка на этой линии, мы, может быть, и не смогли бы выполнить поручения, возложенного на нас нашим правительством, и очень возможно, что по примеру итальянских классиков сами застряли бы где-нибудь во льдах и взывали ко всем сердобольным людям: «Спасите наши души».

По своему протяжению, по политическому значению и трудности эксплуатации, наконец даже по своей красоте авиалиния Иркутск — Якутск может смело занять первое место в мировой авиации. Мы впрочем совсем не кричит об этом, и в этом отношении нам конечно далеко до заграницы. Вот уже три года, как наши самолеты перебрасывают через тысячи километров тайги дочту, посылки и Пассажиров, и это стало нашими буднями. Ни мы, ни перевозимые нами пассажиры уже не видят в этом ничего необычайного. Рабочий, летящий к себе на рудник, или возвращающийся из командировки член якутского правительства так же спокойно влезает по лестнице в самолет, как вы например в трамвай. Правда, перед полетом мы вешаем на шею тяжелые кольты на случай вынужденной посадки и часто зимой наши лица, наспех смазанные медвежьим салом, бывают слегка подморожены. До это все детали, и на его конечно тоже никто не обращает внимания.

Почти одновременно с открытием нашей линии Иркутск — Бодайбо — Якутск в Америке также была открыта одна небольшая внутренняя линия. К ее открытию готовились и подготовляли публику несколько месяцев. Комиссии специалистов ездили вдоль нее, всесторонне изучали местность, расставляя маяки, подготовляли площадки на случай вынужденных посадов. Почти па каждом посадочном пункте сооружались мастерские с целым штатом специалистов, оборудованные по последнему слову техники и рассчитанные так, чтобы они могли в кратчайший срок разобрать и собрать по косточкам весь самолет. Во всех газетах и журналах сообщалось о ходе подготовки и работ на линии.

Наконец был назначен день открытия. К моменту отлета первого самолета весь аэродром был заполнен празднично одетой публикой. Два мощных оркестра беспрерывно играли туш. Произносились пышные речи. Летчиков и первых пассажиров общелкивали аппаратами со всех сторон. Наконец под звуки оркестра, которого не мог заглушить даже рев 600-сильного харнэта, самолет поднялся и улетел, чтобы сесть по расписанию на первый посадочный пункт с ожидающей его там такой же толпой.

Наша линия открылась гораздо скромнее. Никаких специальных изысканий, ни крика об ее открытии в прессе не было. Произошло это так. Однажды в одно прекрасное раннее утро около недавно прибывшего в Иркутск самолета завозилось несколько человек в синих комбинезонах. Двое из них, откинув капот на самолете, делали последний осмотр мотора. Один укладывал в кабину парусиновые мешки о продовольствием, частями и оружием, передаваемые ему с берега, и несколько человек заполняли большие баки запасным горючим. На берегу, окружив человека в пальто и в расстегнутом кожаном шлеме, стояли несколько человек и, разговаривая, весело смеялись. Наконец все приготовления закончены. Один из стоявших на берегу, передавая карту человеку в шлеме, деловым тоном сказал: «Товарищ Демченко, на эту карту вы нанесете все посадочные пункты, кроме того сделаете оценку местности на случай вынужденных посадок. Демченко сказал: «Хорошо». Пожав всем руки, oн застегнул шлем и сел в кабинку рядом со своим бортмехаником Винниковым. Через несколько минут самолет скрылся о горизонта. Провожающие спокойно разошлись. Все отлично понимали, что самолет ушел в ту местность, где еще ни разу не видели летающих людей, туда, где не подготовлено никаких посадочных площадок, где нет никаких мастерских на случай ремонта и где на протяжении сотен километров тянется одна только тайга и блестящая полоса Лены. Все были спокойны, потому что знали самолет и знали тех людей, которые на нем ушли. Все были уверены, что в условленный срок самолет вернется и на карте будет отмечено все, что только можно будет отметить. Так все и было. В намеченный срок, сделав предварительно несколько кругов над городом, на Ангару сел самолет. Из кабинки вылезли пилот Демченко и бортмеханик Винников.

Через некоторое время на берегу Ангары появилась небольшая избушка — станция «Добролета», потом на проспекте Карла Маркса было снято помещение под контору и правление, и новая авиалиния была пущена в эксплоатацаю.

На карте СССР еще одна красная линия поползла и соединила три пункта Иркутск — Бодайбо — Якутск.

ПУТЬ НАД ТАЙГОЙ

Для того чтобы добраться на лошадях или на пароходе! от Иркутска до Якутска, надо затратить на это путешествие 4–6 недель. Наш самолет это же расстояние проходит всего только в 16 часов. Есть и еще одно достоинство воздушного пути. Разве можно увидеть с баркаса или оленя то, что открывается с высоты птичьего полета? Впечатления от нескольких часов, в течение которых покрываешь тысячи километров, остаются на вею жизнь. Летя над тайгой, над непроходимыми болотами, испытываешь гордость человека. И пассажиры, садясь в кабину, словно проникаются этим чувством.

Из Иркутска мы всегда выходим на рассвете. Город еще спит. На пустынных улицах, кроме нас, в это время не бывает ни души. Слеша к гидростанции и на ходу прожевывал последний кусок бутерброда, я не один раз видел на пустынной площади стаи серых куропаток, беспокойно разрывающих уличный мусор.

Я, как бортовой механик самолета, всегда должен быть на станции по крайней мере за два часа до отправки самолета. Надо тщательно выверить мотор, чтобы ни на секунду не задержать рейса и в полете быть совершенно уверенным и спокойным за тех доверчивых пассажиров, которые влезли в кабину.

После проверки мотора в помещении станции, где так всегда уютно и пахнет свежесрубленной сосной, мы проделываем последние формальности: пассажиры и посылки взвешиваются на весах, а почта укладывается в парусиновые мешки и запечатывается. За десять минут до нашего отлета до расписанию мы до маленькой лестнице влезаем на свои места в машину. Срезанная на угол дверца кабаны за пассажирами закрывается. Стоящие на берегу вытягивают швартовые веревки. Вот последняя, скользнув со скобки, упала в воду. Навалившись на поплавки, спихивают самолет с причального плота. Когда мы чувствуем, что самолет как-то плавно заколебался, это значит, что мы уже сошли с твердой почвы и находимся на воде. Начальник станции длинным шестом старается отпихнуть нас как можно дальше от берега. Быстрое течение Ангары подхватывает самолет и несет к повороту. Несколько минут мы как пробка в весеннем ручейке. Мотор работает еле-еле. Мы ждём. Наконец середина реки. Пора! Слепнев втыкает ручку газа. Мотор ревет. Развернувшись, мы, вспенивая воду, мчимся к станции. Скорость все большая и большая. Небольшой наклон штурвала на себя, и мы уже в воздухе.

Мы над Иркутском. Справа бросается в глаза большой эллипсис городского стадиона. Вот наша Мясная улица. Вот прямой, как стрела, проспект Карла Маркса, большой пятиглавый красный > собор, вот большая зеленая площадь кладбища. Слепнев вытягивает ручку высотного газа, и, сделав плавный вираж, мы берем курс на север.

Вся линия от Иркутска до Якутска разбита на одиннадцать посадочных пунктов: Иркутск—Балаганск—Грузновка—Усть-Кут—Киренск—Ичора—Витим — Нюя—Олекминск— Исицкая—Якутск. Каждый пролет от пункта до пункта в среднем занимает полтора часа полета. Наш путь почти все время идет над водой. Сначала над бешено мчащейся Ангарой, второй в мире рекой по быстроте течения, потом над спокойной и величавой Леной. С Ангары мы переходим на Лену на участке Балаганск—Грузновка. Здесь под нами открывается сплошная тайга, и в течение часа мы не видим под собой ни одной посадочной площадки, куда бы можно было сесть в случае остановки мотора. Для нас, летчиков, этот участок самый неприятный. На нем мы набираем высоту более двух тысяч метров. С такой высоты, как мы острим, в крайнем случае можно выбрать только более удобное Дерево для посадки. На остальном пути мы идем на очень незначительной высоте. Когда под самолетом ровная гладь воды и можешь в любой месте преспокойно скользнуть на нее, высота не имеет большого значения. Часто туман, который здесь совсем не редкий гость, заставляет нас идти почти над самой ее поверхностью, едва не касаясь ее поплавками. Такой полет производит фантастическое, сказочное впечатление. По бокам обрывистые берега леса. Самолет, кап орел-рыболов, широко распластав крылья, стелется над самой водой. Чуть шевелящиеся подкрылышки—элероны— еще более усиливают сходство с птицей. Кажется, еще мгновенье — и он полоснет по воде и поднимется наверх уже с громадной рыбой в своих черных лапах. Панорама меняется, меняется, меняется. Мы словно висим над самой рекой, и только берега с бешеной скоростью уплывают назад. С обеих сторон вас словно сжимают крутые, обрывистые склоны со столетними лиственницами и соснами, выпустившими наружу свои громадные, толстые корни/ Наклоняя на виражах самолет, мы следуем за всеми изгибами Лены. Иногда сбоку вдруг выплывает стоящее на берегу небольшое селение. Тогда мы видим, как из домов выбегают люди и машут руками и шапками. Видим, как лошади и свиньи в панике от рева нашего мотора бросаются в разные стороны. Через несколько секунд селение уже далеко позади, и мы несемся мимо новых мест. Иногда, когда в ясный день мы идем на более значительной высоте, мы еще издали видим медленно ползущий но реке баркас или пароход. И вот только что заметили, а через мгновение он уже где-то далеко позади. Такими отсюда ничтожными кажутся все способы передвижения. Такими черепашьими шагами все двигаются под нами!..

Смотря вниз, мы стараемся запечатлеть в своей памяти каждый кусочек пути, чтобы знать линию, как свои пять пальцев, чтобы легче можно было вести машину, зная заранее, где лучше набрать высоту, где опуститься или в каком точно месте сделать вираж. Мы смотрим вниз очень внимательно, и возможно, что многое видим из того, что остается не замеченным нашими пассажирами. Не один раз я видел под собою небольшие стаи волков. Однажды видел громадного медведя.

Раза два наш самолет подвергался серьезной опасности! от громадных стай диких уток, которые, вспугнутые мотором, поднялись в воздух я только по счастливой случайности не попали к нам в винт. У меня было тогда странное чувство при виде двух таких противоположных точек нашей жизни: дивой, нетронутой природы и квинтэссенций человеческого гения—самолета… На промежуточных станциях, где мы садимся, мы проверяем мотор, доливаем горючего и сдаем почту; пассажиры почти всегда летят с нами до конца.

Место и задания не позволяют мне детально остановиться на всех примечательностях линии и тех необыкновенных местах, где мы бывали.

Те тысячи километров, которые мы покрываем без особенного труда летом, зимой нам даются уже при большом напряжении всех наших сил и золи. Когда лед сковывает Ангару и Лену, начинается наша серьезная работа. Морозы доходят до 60°. Самолёты стоят на открытом воз духе. Вся мелкая работа с мотором должна производиться голыми руками без перчаток, потому что меховые рукавицы превращают руки в никчемные культяпки. Пальцы от прикосновения к металлическим частям стынут и деревенеют. Для того чтобы дать жизнь мотору, его приходится в течение двух часов прогревать паяльными лампами, самому все время быть на ветру, не смея ни на шаг отойти от него хотя бы к костру. После того как он относительно согрелся, буквально за ваш счет, вы наливаете в радиатор горячей воды и делаете попытку его запустить. Если в течение нескольких минут мотор не взял, вы должны сейчас же вылить воду и начать снова его греть, потому что за это время он уже снова успел перейти в свое первобытное состояние.

На каждом посадочном пункте, где мы останавливали мотор нам надо было всю процедуру запуска повторять снова. Все работы по самолету мы делали в долевых условиях, имея только бортовую сумку с инструментами да пару здоровых рук. Каждая мелочь, с которой мы встречались по ходу работы, давала нам лишний опыт в обслуживании самолетов «в собачьих условиях», л как часто потом на Северном мысе и бухте Проведения мы с благодарностью вспоминали уроки, которые нам дала Якутская северная линия.

ПАССАЖИРЫ

Мы крали у старикашки времени дни. Мы даже не крали, а скорее отвоевывали, потому, что не легок наш путь от Иркутска до Якутска. Сотням пассажиров и тысячам корреспондентов, письма которых мы с собой брали, мы сохраняли два лишних месяца жизни, которые они затрачивали бы на путешествие по Лене. Пусть по-разному они использовали подаренное им время. Это их дело. Мы перебросили сотни пассажиров, и все они были разные и все летели по разным делам. Здесь были и члены правительства, и рабочие из приисков, и доктора, и больные, которых срочно надо было доставить в подходящие условия; летали и иностранцы. И вое по-своему относились и благодарили нас. Однажды старик, которого мы доставили на. прииск к сыну, нас крепко поцеловал и долго тряс руки со слезами на глазах. Мы говорили: «Ну полно, полно, ведь это наша работа. Мы здесь не при чем». С трудом выдавливай слова, он не знал, как выразить охватившее его волнение: «Нет, бросьте… Я чувствую… Понимаю… По воздуху, как птица. Вот дожили-то!»

Один пассажир летел на пресловутую концессию Лена-Гольдфилъдс.

Это был англичанин. Конечно он был в бриджах, длинных шерстяных чулках и френче из добротного английского сукна. Через плечо его висел бинокль, кодак и походная аптечка. Скуластое породистое лицо с выдающимся вперед подбородком было гладко выбрито. На голове шерстяная кепка и через руку пальто.

В Якутске он вылез из самолета. Правда, перед ним никто не распахнул дверцу кабины и никто не помог спуститься по лесенке—в СССР считают, что пассажиры могут сделать это сами, — но он доволен. Хороший полет. Сойдя на берег с небольшим чемоданчиком в руке, он прямо направился к пилотировавшему самолет т. Демченко. У каждого человека благодарность выражается по-разному. Остановившись перед расправлявшим свои затекшие члены летчиком, англичанин распахнул свой туго набитый бумажник и, вытащив пачку долларов, протянул ее Демченко: «Хороший полет требует хорошего вознаграждения». Все стоящие кругом замолчали и с недоумением смотрели друг на друга. Только Демченко сделал шаг вперед и на чистейшем английском языке сказал две фразы. После небольшой паузы англичанин с полным изумлением спрятал деньги.

Однажды к нам на самолет попал какой-то турист-одиночка. Это был пожалуй единственный случай, когда я хотел, чтобы у нашего юнкерса отвалилось дно вместе а креслом, на котором сидел с важным видом этот турист Как добрый Тартарен из Тараскона, он был обвешан всевозможными охотничьими принадлежностями, начиная с сумки для бекасов и кончая большим медвежьим кинжалом. Его разговор с нами на посадках носил чисто деловой характер. Он спрашивал, куда лучше бить медведя—под левую лопатку или в правое ухо, сколько Госторг дает за шкуру одного медведя и сколько за нескольких сразу. Вылезая в Якутске из кабинки, он фамильярно похлопал самолет по крылу и нахальным тоном заявил: «Штука полезная… Я думаю, не выгоднее ли мне будет зафрахтовать сразу весь самолет для перевозки медвежьих шкур». На это я ему ответил, что лучше будет, если он зафрахтует для себя карету скорой медицинской помощи.

Были я другого рода пассажиры. Однажды мы перевозили в Якутский питомник четырех чернобурых лис. Эти лисы были застрахованы до десяти тысяч каждая, и все носились с ними, как с редкостными обезьянами в зоологическом саду. На мой взгляд это были скорее облезлые кошки, чем чернобурки, и такая дорогая страховка даже несколько колола самолюбие. Сопровождавший их врач окончательно поссорил нас с лисами. Этот симпатичный человек имел весьма слабое понятие об авиации вообще и самолетах в частности. Для него дороже всего на свете было только спокойствие его облезлых кошек. На каждой остановке он кормил своих питомцев курами, давал какие-то успокаивающие капли и, меряя им температуру, каждый раз почему-то отводил нас в сторону и трогательно просил: «Пожалуйста, я вас очень прошу, нельзя ли потише лететь, — ведь это громадная ценность, а ваш мотор ни на минуту не смолкает и причиняет большое беспокойство лисичкам. Нельзя ли нам обойтись без него?»

АЛДАНСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Последним звеном перед нашей северной эпопеей был» экспедиция на алданский прииск «Незаметный».

Если вы посмотрите на карту СССР, то на северо-восток от Якутска, в глубине тайги, на реке Алдане увидите маленькую точку. Это один из богатейших наших золотых приисков. Называется он вполне подходящим для него именем—«Незаметный». Трудно заметить его на карте, но еще трудней попасть туда. Нужно недели плыть по окруженному тайгой Алдану, прежде чем увидит рассыпанные по берегу хижины горняков. Кроме собак и оленей зимой и лодки летом, прииск не имеет никакой связи с центрами.

Нас всех интересовала пунктирная линия на проектировочной карте воздушных сообщений, висевшей у нас в правлении, та прямая линия, которая шла над совершенно необследованными местами тайги, прямо к прииску «Незаметный».

В эту экспедицию правлением «Добролета» был назначен наш самолет «СССР-177» с пилотом Слепневым и мною, как бортмехаником. Кроме нас, должен был лететь помощник начальника управления т. Притулюк. Отправка самолета в глубь тайги как раз совпадала с годовщиной работы «Добролета», и мы с особенным рвением взялись за это задание и хотели сделать достойный подарок юбиляру.

Все ближайшие дни перед отправкой прошли в горячке сборов к экспедиции. Перебирали мотор, готовили запасные части, продовольствие, оружие, листовки. Каждая мелочь взвешивалась и несколько раз просматривалась, чтобы ничего липшего не было на самолете.

Мы должны были пройти три тысячи километров и выяснить окончательную возможность установления в ближайшие дни нового воздушного участка Якутск—Таммот.

На рассвете 25 августа мы поднялись с Ангары. Я не стану описывать всю нашу алданскую экспедицию и хочу упомянуть о ней только как о последней нашей репетиции перед настоящей серьезной работой на севере.

Я не помню, чтобы кого-нибудь так тепло встречали, как наш самолет на прииске «Незаметный». Нам каждый старался пожать руку, заглянуть в глаза, чтобы хотя взглядом передать ту теплоту и благодарность, которая у каждого из них была на душе. Вечером большой зал рабочего клуба был до отказа набит горняками. Здесь были и бородачи-старатели и молодые рабочие, и все они сидели одинаково тихо, словно боясь нарушить необычайную для собраний тишину.

Среди торжественной тишины первым приветствовал нас секретарь окружкома, т. Кокшенов.

— Среди вас, — сказал он, — сидят золотоискатели, которые пять лет тому назад пришли сюда по тайге с котомками за плечами, пробираясь на «Незаметный» по непроходимым топям, а вчера мы были свидетелями прилета к нам гостей, пробравшихся через тайгу и болота по воздуху. Вчера мы встречали первых воздушных путников — пионеров воздуха — на Алдане. Мы, большевики, не склонны к сентиментальностям, но знаки на крыльях самолета «СССР-177» нас умилили.

Весь следующий день прошел в полетах над прииском, сбрасывании листовок и «воздушном крещении» у горняков. Нашему самолету досталось порядочно. Я думаю, даже не меньше, чем за всю алданскую экспедицию. В один из таких полетов, когда мы к счастью летели без пассажиров, с одними только листовками, сбрасывая их, как конфетти, на головы рабочих, мы пережили довольно неприятную минуту. Мы шли к приискам на высоте 150–200 метров. Такая высота над местом, где совершенно нет возможности сесть, довольно опасна, но в то же время она дает стоящим внизу слишком наглядное представление о мощи и скорости самолета. Поэтому мы решили немного рискнуть, тем более, что за наш мотор я ручался своей собственной бородой. Некоторое время все шло довольно гладко. Слепнев закладывал виражи, я развязывал пачки листовок и рассеивал их по ветру. Стоящие внизу махали шапками, и вообще все было так, как полагается. В один из таких прекрасных виражей, когда на прииск я смотрел совсем почти сбоку, наш мотор вдруг чихнул. Трудно передать чувство летчика, когда у него высота всего двести метров, под ногами город и мотор чихает. Я думаю, что это можно сравнить с чувством пловца в открытом море, когда у него появляются предвестники общего паралича. Так же как и ему, нам помощи ждать неоткуда, по крайней мере в воздухе. На земле конечно будет «скорая помощь», но это уже не важно.

Мотор чихнул—сердце у обоих нас сжалось, и холодок побежал по ногам к пяткам. Слепнев взглянул на меня, я- на него. Это была одна только секунда. Мотор опять ровно забрал—мы вздохнули. Через несколько минут он опять чихнул. Это пахло уже скверно. «Что будет, если мы сядем на крыши домов? Ведь стоящие внизу не знают мотора, не знают причин. Ведь будут же среди них те, кто скажет: «Нет, я уж лучше, не торопясь, по Алдану…» Лучше в тысячу раз сесть на тайгу и разбиться, чем хоть на сотую долю подорвать веру рабочих в самолет.

Мотор чихал довольно регулярно. Стрелка счетчика оборотов дергалась, как в истерике. Наша высота заметно убывала. Что делать? Слепнев с ожесточением крутил пусковое магнето, я же одной рукой качал ручную помпу, а другой все время менял газ. Мы все ниже и ниже. Ничего не подозревавшие горняки с еще большим энтузиазмом замахали руками. Последняя мысль была: «Хороший подарок юбиляру».

Очевидно прииск «Незаметный» все же не был тем местом, где должен был успокоиться самолет «СССР-177». Мотор вдруг забрал, ровным гулом заполнил наши уши, и мы быстро пошли на высоту. Вздохнули мы только на высоте двух тысяч метров.

Алданская экспедиция прошла благополучно. Мы сделали то, что хотели сделать. На карту были занесены мало обследованные места, изучена местность с точки зрения регулярных воздушных сообщений, и зафиксировано несколько вариантов будущей авиалинии. Итог экспедиции подвела иркутская газета «Власть труда».

«Вернулась экспедиция «Добролета», работавшая на Алдане по изысканию возможности открытия новой линии.

В беседе с нашим сотрудником начальник экспедиции т. Притулюк сказал: «25 августа мы вышли из Иркутска на самолете типа В-33 («СССР-177»). До Якутска самолет шел обычным почтово-пассажирским рейсом. В Якутске взята была почта на прииск «Незаметный» и первый алданский пассажир, председатель ИОК т. Зайцев. 31 августа экспедиция вышла из Якутска через Синскую и потом через тайгу на реку Алдан, в гор. Таммот. Начался ветер, и самолет шел все время с качкой на высоте 200–300 метров над тайгой. Общая продолжительность полета от Якутска до Таммота—5 час. 50 мин».

Путь этот принес нам очень интересное открытие. Оказалось, что обозначенные на карте горные хребты, будто бы существующие в этом районе, на самом деле являются только плодом фантазии составителя карты. Вместо хребтов на всем расстоянии, видном глазу, шла равнина, перерезанная в разных направлениях речушками и ручейками и покрытая тайгой. Каким образом на карту были нанесены хребты—неизвестно, но во всяком случае имеется полная возможность и основание этот недостаток исправить.

Экспедиция подробно исследовала лежащий по течению реки Алдана район (Учур, Усть-Майская и Ангинская слобода и Якутск). Проделанная здесь работа привела к убеждению, что наилучший вариант воздушной линии—это сухопутная по маршруту Якутск—Кочекуты—Амга—«861»— «Незаметный». Общее расстояние здесь будет 500 километров, но имеется возможность продлить эту же линию еще на 600 километров до ст. Невер. Тогда Иркутск будет связан с железнодорожной магистралью. Весь путь от Якутска до Невера может быть покрыт в 6–7 летных часов.

В «Незаметном» экспедиция нашла прекрасный сухопутный аэродром. Он оборудован по собственному желанию горняков непосредственно их силами. Это их вклад в работу экспедиции. По постановлению общегорняцких собраний среди них будет производиться и уже производится сбор средств на постройку двух самолетов «Алданские рабочие».

Экспедиция получила благодарственную грамоту от якутского ЦИК и от лица трудящихся Алдана. Ей было вручено письмо с листовкой, брошенной самолетом и поднятой 31 августа:

«Храните этот документ как залог нашей пролетарской признательности, с твердой уверенностью, что пролетарии Алдана не пожалеют средств и сил, чтобы редкий гость самолет стал повседневным нашим средством передвижения».

ВМЕСТО ОТПУСКА

Возвратясь из алданской экспедиции и сделав еще два обычных рейса в Иркутск, я вдруг вспомнил, что вот уже два года, как я переношу свой декретный законный отпуск на неопределенное время вперед.

Я, как старый скряга, путем разных махинаций и ухищрений откладывал неделю к неделе, месяц к месяцу то, что так щедро давал нам наш коллективный договор. В результате сквалыжничества и всяких перенесений мой отпускной капитал возрос до четырех месяцев, и вот тут-то я И почувствовал, что настало наконец время начать полной горстью черпать из своего запаса то, что я с такой жадностью копил. Сто тысяч километров без настоящего отдыха! Начинала сказываться и усталость. Меня все чаще и чаще стала преследовать мысль о южном курорте. Мое пылкое воображение всегда уносило меня на южный берег, моря. Я видел себя лежащим в соответствующем безкостюме на горячем песке. Кругом полное несоответствие с нашим Севером: волны шумят, цикады свистят, кораблики перед глазами плавают… Вообще все требуемое для человеческого отдохновения.

Приближался период осенней распутицы, когда полеты до зимы прекращаются и наступает самое подходящее время для моего отпуска. После недолгого размышления я пришел к заключению, что надо сейчас асе подать соответствующее заявление. Заявление было тут же составлено, одобрено консультационным бюро в составе жены и сынишки, и на другой же день я с плохо скрытой радостью пошел в управление.

Я чувствовал себя почти уже в отпуску, но, увы, на этот раз мои чувства мне изменили.

Первое, что поразило меня в управлении, — это необыкновенная оживленность всех сотрудников. Начиная от курьерши, разносившей чай, и кончая начальством, все были как-то странно озабочены и серьезны. В небольших только что отремонтированных и пахнущих еще свежей краской комнатах стояла какая-то необычная атмосфера. Несмотря на обеденный перерыв, никто из сотрудников не проявлял никакого интереса к бутербродам и стынущему чаю. То тут, то там сотрудники собирались в небольшие группы и вели оживленные разговоры. Почти в каждой фразе я слышал доносившиеся до меня отдельные и все повторяющиеся слова: «Ставрополь»… Северный мыс… телеграмма правительству…» Я только что подошел к одной из групп, желая выяснить значение таинственных слов, как вдруг в коридоре увидел промелькнувшего помощника начальника управления. Не желая упускать такого благоприятного момента, я с заявлением в руке кинулся вслед за ним. Благодаря точно и быстро выполненному маневру, я застал т. Притулюка одного.

После моей длинной, заранее приготовленной речи о пользе отпуска Притулюк посмотрел на меня так, как наверное смотрит психиатр на душевнобольного, — просто, но с легким оттенком сострадания. — К сожалению с отпуском придется подождать… Только что получена срочная телеграмма от правительства отправить два самолета на Северный мыс для переброски на материк пассажиров затертого льдами парохода «Ставрополь». Мы назначили твою и галышевскую машину. Завтра с курьерским самолеты должны быть отправлены во Владивосток…

Через несколько минут перед громадной каргой СССР я был посвящен во все подробности предстоящего полета.

Пароход «Ставрополь», тот самый, из-за которого загорелся весь сыр-бор, совершал своя обычный рейс из Владивостока в Колыму. Сдав в Колыме продовольствие, оружие и пассажиров, он должен был сейчас же возвратиться во Владивосток, но, задержанный разными непредвиденными обстоятельствами, он вышел в обратный путь значительно позже назначенного срока. К сожалению Север не считается с непредвиденными обстоятельствами, и вышедший пароход был сразу же встречен осенними штормами и льдами. Следом. за «Ставрополем» пробиралась промысловая шхуна нашего контрагента Свенсона «Нанук». Тяжелые льды и айсберги попадались все чаще и чаще. Судам приходилось все время менять курс и лавировать между отдельными льдинами. Ход становился все медленнее и медленнее, и вот 6 сентября в расстоянии мили от Северного мыса «Ставрополь» вошел в сплошное нагромождение ледяных гор. Все попытки выбраться изо льдов оказались безуспешными. Льды сдвинулись и окончательно затерли пароход, лишив его возможности двигаться. На другой день неподалеку от «Ставрополя» остановился и «Нанук». Суда должны были остаться до весны, когда таяние льдов позволит им продолжать путь. На борту «Ставрополя», кроме пушнины, мамонтовых клыков и других товаров, взятых из Колымы, находилось еще тридцать пассажиров, среди которых были женщины, дети, а также и тяжело больные, требовавшие срочной медицинской помощи.

Если вы взглянете на карту, то почти на самом краю Союза, далеко за полярным кругом, увидите Северный мыс. Это не только край нашего Союза, но почти край «всего света», того самого сказочного света, о котором рассказывали наши бабушки, что туда ни дойти, ни доехать. Бабушки всегда отличались тем, что несколько преувеличивали факты, но на этот раз, если они имели в виду именно этот пункт, они ошиблись не на много. На Северный мыс действительно попасть довольно затруднительно. Летом туда можно дойти только на пароходе, а зимой в течение долгих недель можно пробраться или на собаках, или же на оленях. Конечно, вывозить со «Ставрополя» женщин, детей и тяжело больных на собаках не представлялось возможным, а потому и было решено правительством бросить на помощь пассажирам то, что не предусмотрели бабушки в своих сказках. Есть много мест па земном шаре, куда нельзя ни дойти, ни доехать, но нет ни одного места, куда нельзя было бы долететь.

По выработанному плану мы и наши самолеты должны были сейчас же отправиться во Владивосток, откуда на ледорезе «Литке» дойти до бухты Провидения. От бухты Провидения мы должны вылететь к «Ставрополю», забрать часть пассажиров и вернуться на «Литке». Проделав таким образом несколько рейсов и перебросив всех пассажиров на ледорез, мы, снова разобрав и погрузив машины, должны были возвратиться во Владивосток.

Планом были предусмотрены мельчайшие подробности нашей экспедиции, начинал с исчерпывающего снабжения личного состава и кончая всевозможными запасными частями и инструментами. Как правительству, так и нам было все совершенно ясно. Но кто бы мог тогда сказать, нам, какие случайности и неожиданности готовил нам Север.

ДЕЛ ПОЛОН РОТ

В нашем распоряжении оставались буквально часы, и мы все работали с необыкновенным ожесточением. На разборку самолета и в помощь нам была сейчас же брошена ударная бригада из наших мастерских. Вся работа происходила в порядке соревнования, и наши ребята с такой яростью накинулись было на самолоты, что я вначале не на шутку испугался, как бы они мне не разобрали того, чего обычно не разбирают и в мастерских. Мы все работали, не покладал рук. В редкие минуты, когда мое присутствие на берегу не являлось необходимым, я несся на вокзал, осматривал платформы, на которых должны были стоять самолеты, доски, скрепы и т. д. Оттуда мчался по магазинам, по учреждениям и складам. Если бы все мои маршруты в тот день можно было перевести на диаграмму, то она наверное походила бы на кривую пульса горячечного больного. В конце концов, благодаря героическим усилиям ударников, самолеты были заколочены в решетчатые ящики и погружены на платформу.

Закрепив последнюю веревку и вздохнув несколько свободнее, я вдруг вспомнил, что еще не был в управлении и не проделал целый ряд необходимых формальностей. Дело было однако не в пустых формальностях, а в том, что меня должны были ждать. Расталкивая путающихся передо мною людей, я кинулся к выходу из вокзала. Не слушая обильно льющихся на мою голову всяческих пожеланий, я вскочил на первый подвернувшийся автомобиль, и помчался к «Добролету». Взбегая по лестнице, я был несколько озадачен окружающей меня тишиной, и в тишине, и в полупотушенном электричестве я вдруг почувствовал что-то неладное. Поднявшись до входа в канцелярию и увидев дремлющего за столиком сторожа, я только тут сообразил посмотреть на часы. Выло десять минут двенадцатого…

Скучно тянется время перед самым отъездом в экспедицию. И много надо сказать остающимся, и много спросить, а в результате молчишь или говоришь о видах на погоду.

Домой я попал только около двенадцати. Для устройства моих личных дел оставалось несколько часов, а там надо было на вокзал.

Благодаря стараниям жены, работавшей также в ударном порядке, все мои вещи были собраны и уже упакованы. Мне можно было отдыхать. В эту ночь моему чайнику и примусу пришлось поработать. Мы с женой, почти не переставая, пили чай и разговаривали. Разговаривали и пили чай. Так время проходило незаметно. Мы говорили о многом, но единственное, чего по обоюдному соглашению не касались, это моего злополучного отпуска и тех мест в нашем Союзе, где печет солнце и где но из кадок, а прямо из земли растут пальмы и олеандры. Случайно дойдя до опасной темы, мы оба круто сворачивали в сторону: она тут же начинала читать мне наставления, как беречься и вести себя на Севере, а я—как ей вести себя в Иркутске.

После пятого чайника около четырех часов утра, когда небо уже стало совсем серое, под нашими окнами загудев приехавший за мной автомобиль.

САМОЛЕТЫ В БАГАЖЕ

Перевозить самолеты по земле оказалось делом гораздо более сложным, чем это покажется на первый взгляд. Я скорей бы согласился два раза покрыть по воздуху расстояние от Иркутска до Владивостока, чем еще раз ехать в сибирском экспрессе и везти в багаже два аэроплана.

Наша мечта — отдохнуть в дороге — оказалась несбыточной. На каждой станции чуть не на ходу мы соскакивали и мчались к. своим пятитонным птенчикам. Добежав до них, мы сейчас же осматривали сцепление, стучали, как заправские смазчики по колесам, по буферам и вообще по всему, по чему только можно было стучать. «Крепко-то оно крепко, — говорил при этом моторист Агеенко, — а все-таки лучше самому попробовать…» И мы добросовестно стучали, качали и тянули. Наши старания но остались незамеченными. Старший кондуктор, видя наше скептическое отношение к земному передвижению, явно обиделся. «Вы бы уж кстати осмотрели и паровоз», говорил он недовольным тоном. Не переставая стучать, мы отвечали: «Ничего, и до паровоза доберемся».

Не доезжая до Хабаровска, мы на одной из станций сделали открытие, что тональность последнего багажного вагона несколько изменилась. Дело в том, что багажный вагон был двухосный и имел очень большой разбег. Разбег вообще вещь хорошая, без разбега не поднимется и журавль, но когда собирается разбегаться вагон, которому совершенно незачем подниматься, да еще начинает легкомысленно менять свою тональность, дело становится совсем плохо. Опасаясь, как бы наши самолеты от чужого разбега не слетели с рельсов, мы сейчас же заявили об этом дежурному агенту ТОГПУ и составили акт. В результате наших дружных усилий и к общему неудовольствию нашей паровозной бригады и в особенности старшего кондуктора вагон в Хабаровске переменили.

Я всегда говорил, что если начнешь стучать, то обязательно до чего-нибудь достучишься.

Во Владивосток мы с Агеенко приехали 30 октября, часов около десяти вечера. Сдав машину под охрану, мы, измученные дорогой, только и смогли сделать, что отправиться в заранее приготовленные номера в гостинице и на широких, как трехтонный фомаг, кроватях погрузиться на дно сладкого сна. Утром с зарей я был уже в сухом доке, где стоял «Литке», и с капитаном Дублицким осматривал и вымерял места, где могли бы лучше встать наши машины. Это было начало нашего водоворота. После дока — вокзал, почтамт, гостиница, опять док, — и пошло.

Мы во Владивостоке вот уже несколько дней, а города я так почти и не видел. Все мои впечатления от него получались с хода не менее тридцати километров в час. Мы все носились, как очумелые. Надо было грузить, надо было следить, надо было готовить все необходимое. Приходилось буквально разрываться на части между портом, вокзалом, нашей штабквартирой в гостинице и между тысячью магазинов, складов и учреждений. Почти в одно и то же время мы, вопреки всяким законам природы, должны были быть сразу во всех местах.

2 ноября наконец прибыло из Иркутска все наше летное звено.

Момент нашего отплытия все откладывался и откладывался. Наконец, когда больше уж нельзя было ждать и приходилось выбирать между выходом без некоторых грузов и зимованием во Владивостоке, был окончательно назначен срок нашего отвала —7 ноября.

пожар в порту

Уже вечер. Освещенный электрическими фонарями и прожекторами «Литке» лихорадочно заполняет свое брюхо лежащим на берегу грузом. Весь воздух словно насыщен бешеной спешкой. Один за одним, склонившись под тяжестью груза, непрерывным конвейером двигаются по мосткам люди. Гремят цепи лебедок, слоновым хоботом хватающие тюки и опускающие их в трюм, перекликаются грузчики, перекрываемые резкой командой помощника капитана. Порожние люди бегом возвращаются на берег, чтобы взять новый груз, а горы наваленных тюков, ящиков и свертков, казалось, почти не уменьшаются. Почти на всех лицах написано сомнение: «Не успеем погрузить, не успеем… Опять придется откладывать…» Но случилось непредвиденное обстоятельство. Уже поздно ночью, когда люди валились с ног от усталости, a количество груза на берегу все не уменьшалось, с «Литке» был дан тревожный сигнал. Последствия этого сигнала были чисто сказочные. В какую-нибудь минуту набережную заполнил весь студенческий коллектив Владивостокского морского техникума.

— Что случилось? Где пожар?!

Громадный, широкоплечий грузчик, взваливая на свои плечи тяжелый ящик с консервами, ответил:

— Пожара нет, а дело пожарное, бери ящики да грузи. Чего смотреть-то!

Через несколько часов все грузы были переправлены на палубу и в трюм. «Литке» мог выйти в срок.

Покончив все свои земные дела, послав десяток-другой телеграмм, сообщающих, что настроение «бодрое», а кстати протелеграфировав близким свое краткое завещание, мы с самого раннего утра 7 ноября были все уже на борту ледореза. В этот день XIII годовщины Октябрьской революции все колонны демонстрации должны были пройти через мол мимо нашего борта. Все судно было приведено в полную готовность к отплытию. Из толстой, слегка наклоненной трубы шел легкий серый дым, и в кухне кок готовил обед, который мы должны были уничтожить уже в открытом море.

В двенадцать часов, двигаясь к молу, с колыхающимися знаменами и лозунгами, показалась первая колонна демонстрантов. Через пять минут колонна приблизилась к нам ц разместилась по всему молу. Через некоторое время к первой колонне присоединилось еще несколько. Потом изо всех переулков и ворот струйками стало стекаться неорганизованное население, и через каких-нибудь 5-Ю минут весь мол и все, на чем можно было сидеть, стоять и лежать, было черно от народа. Надо всей массой красными языками колыхались знамена, лозунги и плакаты. Несколько оркестров, почти не переставая и стараясь заглушить друг друга, играли разные марши. Иногда звонкие голоса, вырываясь из общего шума, кричали: «Раз, два, три…», и общая масса подхватывала ревом: «Да здравствует…» Потом вся площадь стихла. Вся команда «Литке» выстроилась на верхней палубе, мы же, т. е. летное звено, стояли на корме на наших самолетах. Речи были краткие. «Товарищи! В этот день… день XIII годовщины, наши товарищи уходят на Север… Мы верим, мы знаем, что они с честью выполнят свой долг… Пассажиры «Ставрополя» будут доставлены на материк. Мы все с неослабевающим вниманием будем следить за вашим курсом…»

Облокотившись на перила борта и глядя сверху на головы демонстрантов, капитан Дублицкий отвечал: «От лица команды я заверяю остающихся… Мы сделаем все, что в человеческих силах… Курс нашего корабля, так же как и воля; трудящихся, нас посылающих, будет прямым…»

Мы кричали «ура». Кричали стоящие на берегу и прилепившиеся на заборах. Все махали шапками и платками… Оркестры играли туш, и два кинооператора, нагнувшись над аппаратами и растопырив локти, накручивали десятки метров остро дефицитной киноленты.

В два часа загремели якорные цепи. Где-то в капитанской рубке резко звякнул звонок. «Малый ход вперед». Оркестры с новой силой заиграли марш. Мы ясно почувствовали, как палуба дрогнула, качнулась, и мол вместе со стоящей на ней толпой словно подался в сторону и поплыл. Между гранитом и нашим бортом образовалась медленно увеличивающаяся трещина. Мы тронулись.

«Литке» дал низкий, как рев медведя, гудов, подхваченный сотнями свистков и сирен приветствующих нас судов.

Мы ушли из Владивостока «освистанные» всем портом. Свистело и гудело все, что только могло издавать подобные звуки. Гудели мастерские сухого дока, гудела верфь, гудели вес суда, стоящие на рейде, я даже маленькие катеришки, снующие, как пескари, кругом нас, заливались мальчишеским залихватским посвистом. На нас всех, никогда близко не соприкасавшихся с морскими обычаями, этот симфонический оркестр произвел сильное впечатление. Лично я никогда раньше не подозревал, что подобные звуки могут выражать сердечное прощание. В самом деле, что бы сказал какой-нибудь знаменитый артист, если бы с ним подобным образом простилась публика?

Наш отвал от пристани прошел в такой обстановке и при таком отношении к нам всех остающихся в порту, что после этого даже «гробануться» было бы уже не так обидно. Черная лента стоящих на молу становилась все уже и уже и наконец совсем слилась с тонкой полосой берега. Ледорез, все увеличивая ход и чуть дрожа от глухого равномерного стука машин, прорезал белопенный след по гладкой поверхности пролива и вышел в открытое море. Пролив Восточный Босфор, Транзитная гавань и наконец весь мыс Эгершелыц на котором стоит Владивосток, остались далеко позади. Последний раз где-то далеко сзади нам хитро подмигнул огонек Поворотного маяка: «Посмотрим, посмотрим…»

В ОТКРЫТОМ МОРЕ

Море спокойно, но бьет сильный ветер и колет морозными иголками лицо. «Морские волки», которые тут же срочно среди нас обнаружились, говорят, что будет шторм. Я пока в такой определенной форме своего мнения не высказываю. Когда будет, тогда посмотрим, а сейчас можно только сказать, как обычно говорит бюро погоды: «Возможна облачность и выпадение осадков, но также не исключена возможность и ясного дня»…

Выйти в полярную экспедицию в ноябре месяце — это совсем не такая уж простая штука. Ни одно из иностранных судов никогда не решалось заходить далеко на Север позже 1 сентября, и наш рейс в ноябре месяце к бухте Провидения был исключительным и первым в истории северных плаваний. Было совсем неудивительно, что на команду «Литке» и на нас матросы стоящих на рейде иностранных судов смотрели, как на людей, готовящихся сделать какой-нибудь замысловатый, рискованный трюк.

Идя в такое плавание, рассчитывать на гладкое море конечно довольно наивно. Но зачем же на первых порах, когда и отдохнуть от земли как следует никто не успел, пугать штормом?..Ужин в большой с низким потолком кают-компании прошел весело и оживленно. Все делились своими впечатлениями о проводах и отвале, обсуждали возможности полетов к «Ставрополю» и говорили о предполагаемом шторме, а ужин был такой, каким может быть только первый ужин в открытом море, на судне, идущем в полярное плавание. Сегодняшний день переходный, а завтра мы уже должны войти в нормальную жизнь ледореза. Усталость и волнения, сопровождавшие наш выход, дают себя чувствовать. Наступила реакция. Ноги и руки слабеют, глаза слипаются.

Говорят, ночью было сильное волнение. Возможно, что и было, но я спал, как убитый, и никакого волнения не испытывал. Наше помещение — это бывшая адмиральская каюта. Кругом красное дерево, бронза, блестящие иллюминаторы и наши койки, равнодушные к адмиральской роскоши, в два этажа привинченные к стонам. Здесь нас живет восемь человек. Из них шесть нашего летного звена и два корреспондента: один — из Владивостока, другой—от «Комсомольской правды», тов. Том.

Наша жизнь стала входить в нормальную колею. Мы вставали по гонгу, чай пили по гонгу, завтракали по гонгу. Если так будет продолжаться, то жизнь на «Литке» многих из нас приучит к пунктуальности. Нас никто не тянет с постели, потому что паша работа впереди, но если мы встанем на полчаса позже, то стол в кают-компании найдем уже чистым и прибранным.

После завтрака мы осматривали «Литке». Мы ходили от носа и до кормы, где стояли наши самолеты, спускались в машинное отделение, где сквозь решетки нас обдавало жарким дыханием машин, поднимались на верхнюю палубу и заглядывали в капитанскую рубку. Там капитан Дубницкий. наклонившись над маленьким столиком, разглядывал сильно потрепанную и видавшую виды карту Северного моря. Смотря на Дублицкого, даже самый трусливый человек, боящийся воды, может сразу успокоиться. Это один из тех людей, кого закалили северные штормы и суровый климат Арктики. Он всегда спокоен и серьезен. Когда, заложив руки за спину и широко расставив ноги, он спокойно смотрит вперед, то кажется, что, случись ему самому столкнуться с айсбергом, неизвестно еще, кто из этого столкновения выйдет целым.

Берега уже давно не видно, но кругом нас, как что-то еще связывающее с землей, летают массами чайки и альбатросы. Забавно смотреть, как они камнем падают к самой воде, резко поднимаются, делают крутые виражи и подолгу парят на длинных красиво изогнутых крыльях. В их полете мы видим много родственного с нами. Смотря на них, мы сравниваем их «высший пилотаж» с нашим. Интересно, меняется ли у них «управление рулями» при виражах, так же как и у нас, и могут ли они сделать переворот через крыло или классическую мертвую петлю. После недолгого сравнения мы все-таки решили, что чайкам далеко до нас. Кроме того птица — существо индивидуальное. Летает она не плохо, но коснись дела—и она даже своего собственного птенца не может куда-нибудь переправить.

Море относительно спокойно, но «Литке» все-таки слегка покачивает. Качки я никогда не испытывал, и меня море всегда немного беспокоило: буду ли я «того». Пока, кажется, ничего. Наше летное звено также держится бодро. Может быть, большую роль в этом сыграла наша воздушная тренировка с туркестанскими и сибирскими «ямами и болтовней».

Каюта радиста помещается рядом с нашей адмиральской. Через топкую переборку, ни на секунду не замолкая, как задавленная крыса, пищит радиоаппарат: тире… тире… точка… тире… Звук — весьма и весьма тошный. Невольно представляю, как на пашу высокую антенну роем салятся поздравления, приветствия, пожелания, сводки о погоде и точные приказания.

Наша первая остановка будет в японском порту Хакодате. Там мы будем грузиться углем и пополним зимовочные запасы. Нас всех интересует Хакодате, — ведь это все-таки заграница, где мы никогда не были и о которой у нас созналось представление довольно-таки смутное.

Хакодате — это последний культурный центр, а дальше ужо пойдет безлюдие и льды.

МЫ ЗА ГРАНИЦЕЙ

В Хакодате мы прибыли поздно ночью. Еще далеко не доходя до порта, мы долго любовались японским осыпанным огнями берегом. Яркие огоньки мигали, мерцали и словно переливались с одного конца города до другого. По мере того как «Литке» подходил к ним ближе и ближе, они становились ярче и еще красивее.

Мы бросили якорь на рейде в полутора-двух милях от берега.

Рано утром, чуть ли не с зарею, к нам на моторном катере пожаловали первые гости — таможенный агент и полиция. После довольно быстро выполненных формальностей—осмотра документов и т. д. — мы сейчас же получили разрешение сойти на берег.

Едва успел катер с полицией отъехать от нас, как «Литке» был буквально атакован плавучими лавочками. Здесь конкуренция процветала во — всю и выливалась в самые замысловатые формы. Каждый из торговцев старался прежде всего кривом заглушить своего конкурента. Накричавшись до хрипоты и ничего не достигнув, они протягивали на руках целый ассортимент самых разнообразных товаров. Здесь были бусы, браслеты, прессованный табак, какие-то погремушки, коробочки, пестрые куски материи, перочинные ножи, спички… Одним словом, каждая лодка представляла собой целый Хум, т. е. Хокадатский универсальный магазин, как окрестили его наши ребята. Те из матросов, у которых в кармане нашлось несколько японских монеток, сейчас же затеяли торг. Окружив покупателей и продавца, мы с большим уважением смотрели, как они жестикулировали, хлопали себя по карману, плевались и говорили на языках, которые никто из нас но понимал: продавец на японском, а покупатель почему-то на исковерканном русском. После массы затраченной энергии на жестикуляцию и речи вещь обычно покупалась за четверть запрашиваемой цены, при чем после уже выяснилось, что, несмотря на удачный торг, за нее было заплачено по крайней мере в пять раз более того, что она стоила.

Около шести часов мы всей гурьбой отправились на берег.

Улицы Хакодате идеально чистые и заполнены массой автомобилей, велосипедистов и пешеходов, но город сам по себе никакого уважения нам не внушил. Все жилые дома, магазины и учреждения построены словно из картона. В то время как мы шли всей гурьбой по одной из его картонных улиц и шарили глазами по витринам, я вдруг в одном из магазинов увидел теплые шерстяные перчатки, как раз такие, о которых я мечтал еще в Иркутске. Отделившись от компании, я перешел улицу и направился в магазин. Дверь почему-то не открывалась. Я сделал усилие, нажал чуть-чуть крепче, чем следовало в Японии. В результате и дверь и я очутились на полу злополучного магазина. Подбежавший ко мне хозяин что-то быстро и горячо заговорил. Я поднялся и, стряхивая с себя пыль, стал извиняться и оправдываться: «Ведь я же не знал, что у вас такая легкая конструкция, я очень прошу извинить меня… Стоимость убытков я с удовольствием…» Но хозяин словно не слушал меня и не переставал горячиться. Я не знал, как выйти из затруднительного положения. На выручку мне пришел какой-то проходивший мимо моряк. Оказывается, хозяин только извинялся, что его убогое жилище принесло столько беспокойство уважаемому покупателю.

На «Литке» возвращались поздно вечером. Все улицы были залиты электричеством. Сверкали витрины, световые рекламы и блестящий лак бесшумно идущих автомобилей. Вечерок город гораздо красивее, чем днем.

ЧЕРЕЗ ТИХИЙ ОКЕАН

За двое суток нашей стоянки в Хакодате мы успели погрузить на «Литке» дополнительный зимний запас, уголь, техническое оборудование и все прочее, чуть ли не в таком же количестве, какое мы взяли уже во Владивостоке. Приходилось прямо-таки удивляться вместительности трюмов ледореза. Грузили, грузили, грузили. Все трюмы, все свободное помещение было заполнено до отказа, и все-таки оказывалось, что при желании можно было погрузить еще энное количество ящиков и тюков. Я не знаю, чем это; объяснить—хорошей ли конструкцией ледореза, или же просто ловкостью рук команды. В конце концов, глядя на погрузку, мы стали даже слегка беспокоиться. Дело в том, что под тяжестью груза «Литке» чуть ли не на наших глазах стал оседать. Расстояние от борта до воды стало не более одного метра.

Хакодате мы покинули днем 12-го числа. За те несколько дней, которые мы провели на «Литке», мы уже несколько освоились и с распорядками на его борту и с морской жизнью вообще. Вся наша жизнь протекала под аккомпанемент судовых склянок. Мы уже успели облазить весь пароход, начиная от машинного отделения и кончая капитанским мостиком. Перезнакомились со всей командой и вообще чувствовали себя совсем как дома. Единственно, к чему мы долго не могли привыкнуть, — это к судовым часам. Все время двигаясь на северо-восток, мы переходили пояса времени, и наши часы в кают-компании каждый день переводили чуть ли не на полчаса вперед.

Тихий океан нас встретил довольно неблагосклонно, не оправдывая своего названия. Стояла свежая погода и приличное волнение. Судно качало с креном до 20°, и тяжелые волны взлетали до верхней палубы. Это не было еще настоящей качкой, по мы все-таки с удовлетворением отмечали, что мы еще не сдали и, как говорят поморы, «икры не мотали».

Почти все свободное время и в особенности в такую погоду, когда носа нельзя было высунуть на палубу, мы собирались в теплой кают-компании и обсуждали возможности наших будущих полетов к «Ставрополю». Нас всех беспокоила мысль, что при тех метеорологических удовольствиях, какие! ожидаются на Чукотском побережье, и при полном незнании всех местных условий наш полет будет чрезвычайно затруднительным. Кроме того мы сильно опасались за мотор на самолете Галышева, который в спешке не успели заменить новым. Все это да еще и то, что у нас не было никаких технических оборудований для ночных полетов, давало нам неиссякаемую пищу для самых горячих споров и дебатов. Мы делали всевозможные предположения, сравнения с нашей работой на Якутской линии и доказывали друг другу, что лететь при 30° мороза или при 50° — это почти одно и то же. Наиболее ярые оптимисты пытались даже утверждать, что при крепком морозе даже спокойнее лететь и что так же совершенно безразлично, имеются ли мастерские или нет, есть ли оборудование для ночных полетов или его нет. Кончались наши горячие споры всегда тем, что кто-нибудь из нас высказывал робкую мысль, что при нашем энтузиазме можно в крайнем случае лететь и без мотора.

Ночью 15 ноября вдалеке ужо виден Петропавловский маяк, а на рассвете «Литке» уже стоял, пришвартовавшись к занесенной снегом Петропавловской набережной.

КАМЧАТКА

В Петропавловск мы пришли на заре. Выйдя первый раз на палубу, я долго смотрел на гряду хребтов, на склады и на сахарные сопки Авачинскую и Корякскую. Первая сопка дымила, и ее легкий дым, поднимаясь вверх, почти сливался с серым небом. Вторая была немного больше и производила впечатление убеленной сединами головы. Кругом, куда ни взглянешь, суровые базальтовые скалы и темное свинцовое море. Признаться, мною немного овладели «исторические» мысли. Ведь Камчатка и ее богатства всегда и во все времена привлекали к себе взоры и помыслы людей. Здесь во времена Ивана Грозного побывали соратники Ермака — Дежнев, Атласов, Лаптев, Анфицеров.

Здесь двести лет тому назад даже, может быть, на этом самом месте стояли корабли «Петр» и «Павел» Витуса Беринга, в честь которых назван город Петропавловск. Здесь в XVIII столетии был знаменитый Лаперуз, потом Крашенинников, Стеллер… А сколько еще неизвестных путешественников здесь побывало и сколько героических усилий и жизней стоил людям этот богатый и дикий край! Ведь тогда шли по неисследованным местам на тяжелых деревянных судах, морские инструменты были несовершенны, и кремневые ружья так часто давали осечку… Положительно становится неудобно за нас, наши самолеты, автоматические винчестеры и шеститысячносильный двигатель «Литке».

Сейчас же после нашего прибытия в Петропавловск к левому борту «Литке», как заботливая мамаша, желающая накормить младенца, пришвартовался угольщик. Я уверен, что в Конце концов от этих погрузок мы сами погрузимся куда-нибудь в подводные края. Заботливые мамаши стали нам внушать серьезные опасения. После 600 тонн угля набрали в цистерны 250 тонн пресной воды, потом 8-месячный запас рыбы для наших будущих рысаков. В городе мы пополнили свое личное снабжение кухлянками, торбазами, робами и прочим северным одеянием. Все эти закупки мы произвели в магазине АКО (Акционерное камчатское общество). Здесь на всем, что имеет какое-либо отношение к промышленности и снабжению, вы всегда увидите АКО. Громадные консервные заводы — АКО, разработка руды — АКО, соболиные питомники — АКО. Все магазины и товары — АКО.

К вечеру на «Литке» прибыл каюр Дьячков с дюжиной здоровенных камчатских псов. Собаки, как на подбор, рослые, хорошо откормленные и в достаточной мере злые. В последнем их качестве я убедился целой собственных брюк. Впрочем это мне послужило на пользу. Я окончательно убедился, что на Севере даже собаки имеют ледяной характер, и все самые верные способы для завязывания собачьего знакомства, какие обычно применяют на юге, ласковое похлопывание по колену и заискивающее «кутя, кутя, кутя…» на них не производят никакого впечатления.

Наша погрузка приближается к концу. Говорят, что завтра мы тронемся дальше. Я более чем уверен, что если бы у «Ставрополя» были подобные темпы, то десяткам и даже сотням людей спалось куда бы спокойнее.

НАЧИНАЕТСЯ НАСТОЯЩАЯ КАЧКА

Если бы не качка, если бы не постоянное беспокойство за наши будущие полеты, если бы не радио за перегородкой нашей адмиральской каюта, то путешествие можно было бы назвать отдыхом после земной суеты и перед суетой воздушной. Все летное звено так и считало, что «Литке» для нас — это плавучий дом отдыха. Наша работа была впереди.

Время тянулось так, как оно должно было тянуться в доме отдыха, — медленно и в полных неладах с разнообразием. В определенный час били склянки, и мы поглощали пищу, в определенный час мы ложились спать и после разговоров, вертевшихся вокруг мировых проблем, пассажиров «Ставрополя» и старых анекдотов, поминали недобрым словом неутомимого радиста. А радист был действительно неутомим. Почти не переставая, как жужжание бьющейся о стекло мухи или писк задавленной крысы, из-за перегородки неслось беспокойное: тире… тире… точка… тире…

Дни сократились до безобразия. После темной ночи наступал бледный рассвет, затем несколько часов тусклого серого дня и снова сумерки. В кают-компании, в коридорах, в адмиральской каюте электричество горело круглые сутки. Снежная пурга, пронизывающий ветер и ледяные брызги вздымающихся волн не располагали к прогулке. Наш «сонный рабочий день», не считаясь с кодексом законов о труде, увеличился на несколько часов. К утреннему чаю почти не выходили. Никчемным казалось вставать с теплой постели из-за какой-то кружки кофе, когда в иллюминаторе еще чуть-чуть пробивается рассвет. Часто даже в середине дня, спускаясь в каюту, можно было услышать заглушающий радиописк богатырский храп. Мы отсылались.

Свирепым штормом нас встретил мыс Наварин. Кряхтело и стонало судно под напором десятибаллового ветра и тяжелых свинцовых воля. Тяжело груженный «Литке» с трудом выпрямлялся из опасных кренов; когда накатывались водяные горы, ударялись о борт и часть перекатывалась через палубу, судно совсем наклонялось набок. Казалось, еще немного, еще два-три градуса, и большой, черный, как плавник кита, киль покажется наверху… Но несколько томительных секунд, и «Литке» медленно выпрямлялся, чтобы так же медленно перевалиться на другой бок.

Маленькая собачка боцмана, перебегая палубу, то с трудом, карабкалась, словно лезла на крутую гору, то вдруг кубарем скатывалась вниз, едва не перелетая за борт.

В каютах вещи падали с коек. Ходить можно было, только широко расставив руки и ноги, беспрестанно отталкиваясь от одной стены к другой. В некоторых случаях приходилось опускаться на четвереньки и, держась чуть ли не зубами, пережидать опасного крена. Верхняя и нижняя палубы покрылись толстой коркой льда. Ходить, не вцепившись в поручни, было невозможно. Ванты, шлюп-балки, перила и все предметы, находящиеся на палубе, обледенели. На всем висели тяжелые ледяные груды. Несколько тонн лишнего груза прибавилось к весу «Литке». Началось то, о чем говорили нам в порту иностранные матросы. Корпус начинает леденеть… Один за одним наслаиваются ледяные пласты, увеличивая вес судна… Потом приличное волнение, приличный крен, и судно уже не может больше выпрямиться… Неужели нам не суждено сделать в Арктике ни одного полета?

ПЕРВЫЙ ЛЕД

«Литке» взял курс в глубь Анадырского залива. Волнение немного стихло, но стал массами попадаться блинчатый лед. Толчки следуют один за другим. Некоторые из них были настолько сильны, что приходилось хвататься за что попало, чтобы не слететь и не потерять равновесия. Летели вещи, звенела посуда, слышались крепкие словечки по адресу Арктики и строителей ледорезов. Никто из нас не плавал на ледоколе, но почему-то мы все думаем, что ледокол идет мягче. Его конструкция и тактика по отношению льдин совершенно иная. Наваливаясь закругленным носом на льдину, он поднимает край ее на воздух, медленно подминает под себя и давит всей своей тяжестью. Ледорез более легкомыслен. Своим острым носом, похожим на нос легкой яхты, он налетает на льдину и режет ее пополам. Режет — это слишком мягко, он колет ее своим носом и своей скоростью. «Литке» — ледорез. Он налетает… Тррах… Тяжелый привинченный рояль с жалобным стоном оборванных струн срывается с места и летит к противоположной стоне. За слетевшей крышкой тонкими змеями потянулись блестящие струны. Я также на полу и пробую свои бока…

Льда все больше и больше. Тянувшийся за кормой лаг, который отсчитывал пройденные мили, выбрали. Льдом уже оторвало одно из его перьев. Больше им пользоваться нельзя. Машины перевели на малый ход. Судно стало проходить за вахту только восемнадцать миль вместо прежних пятидесяти. Приходится обходить все чаще и чаще встречающиеся на пути ледяные горы. Вплотную, почти касаясь бортом, мы проходим мимо больших многолетних айсбергов. Что видели они на своем веку? Какие суда проходили мимо них?

Темной ночью, когда яркий носовой прожектор пробивает толщу тьмы, в освещенный клин одна за одной попадают белые призраки льдин. На некоторых вытоптанные следы белых медведей и темные продолговатые тюленьи лежки. Одна за одной они медленно уплывают назад и пропадают в чернильной тьме ночи…

Одиноко, сиротливо гудя, пробирается «Литке» среди льдов. Но видно края темноты, не видно конца ледяной пустыни.

Начался снег. Сильный ветер закружил перед прожектором целый снежный вихрь. В какую-нибудь минуту видимость сократилась до десятка метров. Острые снежинки колют в лицо. Ход еще более замедлили. Палуба меньше содрогается. Еще жалобнее гудит низкий, похожий на рев раненого медведя гудок «Литке». Началась пурга.

ВЕСТИ СО «СТАВРОПОЛЯ»

Еще больше сомнений и разговоров. Как мы сможем летать в таких условиях? Лететь в конце концов можно и в ураган, но как собрать машины и как подготовить их к полету?

Нашему радисту наконец удалось связаться со «Ставрополем». Капля за каплей пробивает камень. Писк пробил тысячемильное пространство. В отрывистых фразах, иногда отдельных словах отделенных друг от друга мертвыми паузами, мы все же получили интересные новости. На «Ставрополе» пока нет ничего угрожающего. Новых заболеваний нет… Льды и корабль в том же положении. Часть наиболее здоровых пассажиров уже две недели как вышла на собаках навстречу «Литке». Оставшиеся с нетерпением ожидают прилета самолетов. С зимующей рядом шхуны «Нанук» прилетевшим американским самолетом было взято восемь человек и груз… Во второй рейс одна машина пропала без вести, вторая возвратилась обратно в Ном…

Одна машина пропала… Было бы удивительно, если бы в таких условиях она дошла благополучно. Надо надеяться, что американцы все же спокойно где-нибудь сели и пережидают погоду.

Условия для полета самые отвратительные. Выдумать хуже нельзя. Даже «Литке» при его незначительной скорости и целой лаборатории измерительных приборов часто теряет ориентировку и подолгу не может распознать покрытых снежной завесой берегов. День сокращается на глазах. Время для летной работы становится все меньше и меньше… Приборов для ночных полетов нет…

Мы двигаемся по сплошной ледяной каше. Среди толчков, которые испытывает «Литке» от столкновений, ясно слышится шуршанье льда об его обшивку. Временами судно Заклинивает в больших льдинах, тогда машину останавливают и дают задний ход. Часто чувствуешь резкий поворот и видишь, как большой айсберг обходит нас совсем рядом, почти касаясь борта. Медленнее ход…

Среди тьмы и льдов одиноко гудит борющийся со стихией ледорез.

БУХТА ПРОВИДЕНИЯ

— Ну, ребята, кажется, пришли!

Мы стоим на верхней палубе. Кругом сплошное «молоко». В десяти-пятнадцати шагах уже нельзя различить предметов. Трудно определить, стоит ли около мостика закутанный в меха Галышев, или это, может быть, белый медведь.

— Да, доперли, — мрачно говорит Агеенко и сплевывает

— Я бы вот сейчас взял да…

Что он взял бы, так и остается неизвестным, потому что следует такой толчок, что если бы не перила и не судорожно сжатые руки, мы бы все очутились ниже ватерлинии… Все-таки мы изрядно наловчились. Том встает, потирает коленки и довольно хладнокровно говорит:

— Узнаю арктическое хамство…

Немного слева, перед носом «Литке», темной массой выступили гранитные обрывистые скалы. Верхняя часть их тонет в непроницаемом тумане. Мыс Столетия… Вход в бухту Провидения… Наконец-то после трехдневного блуждания по Анадырскому заливу мы нашли вход в бухту Провидения. За эти дни бухта для нас стала столь мифической, что мы ее уже называли не бухтой Провидения, а бухтой Привидения.

Берега все ближе и ближе. Громадные горы все больше и больше сдвигаются…

— Малый ход… Стоп… Отдать якоря…

Мы замедляем ход, сразу обрывается шум машины… Где-то гремит якорная цепь. Мимо нас пробегают матросы, откуда-то снизу слышится громкая «вразумительная» речь, прерываемая хриплым лаем камчатских псов. Все говорит за то, что мы «приехали», но признаков жизни кругом никаких: лед, скалы и туман…

— Вон там должно быть селение, — показывает рукавицей по направлению берега Эренпрейс.

Мы все настроены очень скептически. Какое селение? Моржовое?

«Литке» гудит протяжно, тоскливо… Его низкий рев отдается в горах и глохнет, как в ваге, в тумане.

В долгих паузах мы все внимательно прислушиваемся. Берег молчит. Все безмолвно. Туда ли мы попали?

Опять гудит «Литке»… Еще тоскливей… Опять длинная пауза.

Наконец откуда-то совсем, совсем издалека слышатся два выстрела…

Мы пришли… Наш первый этап окончен.

МЫ ПРОБУЕМ РАЗГРУЖАТЬСЯ

Вернулись с берега Галышев и Слепнев. Осматривали помещение и будущий аэродром. Галышеву что-то не нравится, Слепнев, наоборот, возбужден.

— Все в порядке. Аэродром—во! Площадка здоровая. Гладкая, как стол… Тут же недалеко наша база, так что горячие обеды и запасные части будут под руками… Дом великолепный. Целая гостиница… Кстати, вчера в бухту прибыло девять ставропольских пассажиров. С первой же лодкой будут на «Литке»… А сейчас надо разгружаться. Время дорого… Куда девался Эренпрейс?

Слепнев озабоченно смотрит по сторонам. Он как начальник летного звена всегда проявляет массу энергии и распорядительности.

Легко сказать, надо разгрузиться. Мы все знаем, что надо. еслибы Слепнев сказал как — это было бы гораздо лучше. Я думаю, что команда и Дублицкий сказали бы ему сердечное «спасибо». Мы бросили якорь приблизительно в двух километрах от берега. Значит, весь груз, все оборудование к наши самолеты надо перевозить на шлюпках. Льда, правда, нет, бухта чистая, но зато зыбь и волнение настолько сильны, что наша разгрузка в таких условиях может быть чересчур исчерпывающей. Несмотря на то, что бухта Эмма, где мы стоим, со всех сторон защищена высокими горами, здесь совсем не так спокойно… Судно изрядно покачивает… Кроме всего туман—самый ненавистный для летчиков вредитель.

Мы все видим, что выбора нет. Ждать до весны изменения погоды несколько неудобно. Остается только рисковать, а риск большой… С гибелью одной только какой-нибудь части гибнут наши полеты.

Общими усилиями с большим трудом спускаем на талях две шлюпки. Несколько человек команды, вспрыгнув на них, делают из досок большой настил. Получилось что-то в роде обрезка понтонного моста. Места для груза довольно много, но я уверен, что ли одно страховое общество не пало бы и ломаного гроша за (Отправляемые на нем вещи. В довершение печальной картины впереди плота встал наш моторный катер, который теоретически должен буксировать всю конструкцию…

Волнением и зыбью плот все время то относит от борта, так что между ним и судном образуется большая щель, то с силой ударяет о корпус «Литке». Стоящие на лодках люди, с трудом держась за веревки, балансируют.

— Вира! Берегись!..

Гремит лебедка. Качаясь на толстой цепи, медленно опускается первый ящик. За ящиком другой, потом тюки, крылья самолетов, два стабилизатора, бочки с бензином…

Плот нагружен до пределов. Волнением его сильно качает. Того и гляди, укрепленные вдоль и поперек веревками вещи полетят в воду…

— Довольно! Отдай концы! — кричит Слепнев.

На плоту Агеенко, Эренпрейс, Слепнев и радист Кириленко. Последним на него вспрыгивает со своими вещами Галышев. Он почему-то решил из удобной адмиральской каюты перебраться на базу.

— Есть концы!..

Веревки освобождаются. Плот еще более закачало. Вот-вот будет потеха, а мотор на катере молчит, как повешенный…

— Ну, что же вы там? Скисли? Трам-та-ра-рам, что ли?

Долго ли еще?..

Мотор как-то подозрительно зачихал, потом бешено закудахтал, катер кинулся, как норовистый конь, веревки сразу натянулись, плот дернулся и, сильно качаясь, медленно потащился за моторной калошей.

— Эй вы, осторожнее на виражах! Занесет!

Мы остались на судне подготовлять вещи к следующей отправке. Много было вещей, много было и дела. Вытаскивалось и приводилось в порядок то, что должно было уйти в первую очередь; проверялись крепость упаковки и крепление. Незаметно прошел час, потом другой… Ни катера, ни плота не было и в помине… Потом появилось беспокойство. Уже в кают-компании готовились к обеду, но нам всем было но до еды… В самом деле, что могло случиться? Ведь прошло уже более трех часов. Времени совершенно достаточно, чтобы разгрузиться и вернуться обратно… Что их там могло задержать?

Откуда-то со стороны берега слышатся частые выстрелы. «Я так и знал, — говорит матрос, — уток щелкают»… Объяснение матроса нас злит, но зато несколько успокаивает. Если утки, значит, все благополучно, но наше спокойствие только временное…

Через полчаса с наветренной стороны к «Литке» приблизилась чукотская байдарка. Сидящий на веслах матрос в полушубке я красноармейской шапке что-то усиленно кричал и изо всей силы греб большими веслами, стараясь обойти ледорез, чтобы пристать к низко сидящей корме, где он смог бы забраться на палубу. Хватаясь обмерзшими руками за конец, матрос с трудом вскарабкался наверх…

— Несчастье… Мотор встал… Завести ни в какую… Ветром погнало все хозяйство в море… Слепнев сорок раз стрелял, думал— услышите… Люди обмерзли… Надо сейчас же, а то вещи и люди—все трам-та-ра-рам…

Матрос прыгает с ноги на ногу, бьет обмерзшими руками друг о друга и пересыпает свою речь для вразумительности большими и малыми загибами.

Мы все сгрудились на верхней палубе. Как быть? Что сделать для подачи помощи унесенным? Мотора больше нет. На лодках нельзя. Единственно, кто может помочь, — это ледорез…

«Литке» поднял якоря и, протяжно гудя своим низким басом, двинулся к выходу из бухты. Все стоящие на палубе напряженно смотрят вперед, стараясь в густом тумане увидеть контуры плота.

Туман еще более усиливался. Стало темнеть, а ни лодок, ни людей нет и следа. Скоро и выход в море… Неужели унесло? Несколько минут проходит в напряженном ожидании. Потом резкий крик с капитанского мостика:

— Плот на носу!

В ту же минуту мы видим, как из тумана выплывает очертание берега и у подножья отлогой сопки стоящий плот и махающие нам руками люди.

Позже, сидя в теплой кают-компании и уничтожая горячий ужин, «сплавщики» оживленно делились впечатлениями. Агеенко рассказывал:

— Какой же к чорту мотор, когда он чихает, как проклятый. Я сразу сказал, ото где-нибудь да сядем. Так и вышло… Раза три останавливался благополучно. С грехом пополам, но все-таки заводили, а потом стал намертво… Крутили крутили, а он ни в какую… Слепнев говорит: «Валяй, ребята, на веслах за помощью, a мы здесь подождем». Мы и стали ждать. Катер ушел, а мы, как миленькие, качаемся… Ждем полчаса, ждем час, а тут ветер… Нас и понесло… Сделали было наскоро якорь, да трудно было его зацепить. Один раз чуть его не оторвали. Другой раз хотя и зацепили, да вся глыба поехала вместе с нами. Пробовали задержаться руками, да тоже неудачно… Единственное весло и багор утопили. Дело стало совсем хны… От мороза руки перестали слушаться, а выход в море совсем рядом… Если бы не крылья, нас конечно не унесло бы, а как их бросить? Мы так и решили: уж лучше вместе о ними гибнуть. Слепнев стал стрелять — ответа никакого… Потом течением нас приблизило к берегу. Расстояние было сажен шесть, а между нами и землей льдина. Решили попытать счастье… Первым выскочил Эренпрейс, я — за ним… Прыгая с льдины на льдину и настилая доски, мы все-таки до берега добрались, а тут опять несчастье, лопнула веревка, и плот снова понесло… Наконец нам снова кинули концы, и мы их закрепили, а здесь и вы подошли…

ТРУДНОСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

Наши несчастья в этот день не кончились. В море разразился свирепый шторм. Несмотря па защищенную со всех сторон горами бухту, волнение достигло таких размеров, что совершенно лишало нас возможности каких бы то ни было перевозок. Ветер завывал в вантах, о борт ударялись большие волны, и «Литке» качало и кидало, как маленькую щепку. Последние лодки, ушедшие с имуществом, едва добрались до берега. Волнение не давало им притянуть плот к берегу. Пришлось весь груз и главным образом авиооборудование переносить на плечах, уходя по колено в ледяную воду. Все люди вымокли до нитки.

В эту ночь мы ночевали в громадном заброшенном доме принадлежавшем раньше начальнику уезда барону Клейсту. Было холодно и неуютно. В разбитые окна нанесло горы снега. На полу — грязь, сор и наши накиданные вещи. Спали неспокойно, и в разбитых окнах, и в полуразрушенных печах всю ночь, как собака над покойником, завывал свирепствовавший ветер.

На следующий день шторм разыгрался с новой силой. Резкий ветер с тучами снега, больно стегающий в лицо, заставлял еще больше кутаться в теплый полушубок и прятать нос в поднятый воротник. Неспокойные тяжелые волны ходили по бухте Эмма. Набегая на берег, они с силой ударялись о прибрежные льдины, с грохотом надвигая их одну па другую, разбивая на тысячу мелких кусков. Разгрузка «Литке» затянулась. Даже пустой моторный катер, вышедший в бухту, с трудом дошел до ледореза и едва не разбился об его обшивку. Большими усилиями всей команды катер с полуобмороженными людьми был поднят на. талях и подвешен к шлюпбалкам… Об отправке чего-либо па берег не могло быть и речи. Приходилось терять драгоценное время и ждать.

Шторм и пурга не прекращались целый день. Наше настроение было так же мрачно, как нависшие над нами тучи. Что, если и завтра будет подобная же погодка?

Ночью шторм стал стихать. Все тише и тише завывал снаружи ветер. Спокойнее шумели волны в ранее бушевавшей бухте. Наступало успокоение.

Утром нас ожидал сюрприз. Сильные ветры и зыбь очистили от льда всю бухту. Она стояла чистая и спокойная, как большое озеро в ясный день. Только кое-где плавало на ней, едва выступая из воды, «ледяное сало». Погода для нас была самая благоприятная. Мы стали разгружаться.

Разгрузка проходила в бешеном темпе. Надо было ловить благоприятную погоду. Не задерживаясь ни на минуту, моторный катер, треща и чихая, с трудом двигая тяжелый плот, без отдыха курсировал между берегом и «Литке». Горы вещей и авиаоборудования все более и более возвышались на берегу, а ящики и тюки на борту ледореза, казалось, были неистощимы. Дня нахватало. Темнело рано. Уже в четыре часа стояла кромешная тьма, и вся работа по разгрузке происходила при свете ярких, висящих на корме электрических ламп. Нагруженный до пределов плот едва отходил от борта «Литке», как сейчас же погружался в чернильную тьму. Некоторое время только было слышно, как где-то из темноты трещал, надрываясь, мотор, и по его звуку оставшиеся на борту старались угадать приблизительно его местоположение. С носового прожектора «Литке» срывался сноп ослепительного света, два-три раза кидался из стороны в сторону, наконец находил плот и, заливая его светом, провожал до самого берега. В ярком луче прожектора резко выступали мельчайшие детали на плоту. Было видно, как сидящие на катере матросы щурились от света и, закрывая рукавицей глаза, грозили кулаком заведующему прожектором, судовому электротехнику Сердюку. Постепенно желтея, плот уходил все дальше и дальше по направлению красных костров, разложенных на берегу. Мотор медленно затихал.

Тихая погода имела свои недостатки. Ветер и волны спали, но крепкий мороз не прекращался. Эмма стала замерзать. Все больше и больше стало появляться на ее поверхности ледяного сала. Ударяя по воде веслом, можно было чувствовать густую ледяную кашу. Местами уже попадался блинчатый лед. Передвижение по бухте с каждым днем становилось все более затруднительным. Сооруженный из лодок и досок, наш знаменитый плот уже с трудом мог продвигаться к замерзающей бухте. Скоро его пришлось разобрать, и моторный катер тащил вместо него только одну лодку. Разгрузка сильно тормозилась. Расстояние до берега—всего каких-нибудь два километра — проходилось в час, а иногда и более.

Все наше имущество валялось па берегу в полном беспорядке. Сортировать и убирать нахватало времени. Самое важное было сначала переправить его с «Литке», а уборка уже могла происходить потом. В трех местах подобно египетским пирамидам возвышались груды нашего добра. Здесь были и лыжи, и винты от наших самолетов, и бочки с горючим, брезент, меховая одежда, ящики с инструментом и много еще всякого добра, которое у нашего завхоза занимало целую тетрадь убористого шрифта. С каждой лодкой имущество прибавлялось. Казалось, не было конца разгружаемому имуществу.

На «Литке» прибыли только что добравшиеся до бухты Провидения девять ставропольских пассажиров. Время, в которое они покрыли на собаках громадное расстояние от Северного мыса, может считаться рекордным по скорости. Считая с остановками и ночевками, они были в пути 22 дня, т. е. проходили по целине более чем по 40 км в день.

Мы все удивляемся, что и собаки, и люди живы. Такую выносливость мог дать только страх, что они могут придти слишком поздно, тогда, когда «Литке» будет уже на обратном пути во Владивосток.

Север кладет на людей свой отпечаток. Все прибывшие выглядят превосходно. Несмотря на худобу и густо покрытые растительностью лица, у всех у них прекрасный радостный вид и сверкающие глаза. Это почти в полном составе вся колымская экспедиция Цуводпути. Нового они нам сообщить ничего не могли. Даже наоборот, после целого потока новостей из культурного мира мы им сообщили, что за их отсутствие на «Ставрополе» никаких перемен не произошло.

СБОРКА САМОЛЕТОВ

Еще не все части, и вещи были доставлены на берег, как мы уже приступили к сборке самолетов. Нам нельзя было ждать. Каждый лишний час, проведенный нами в бухте Провидения, означал уменьшение шансов на благополучный полет к «Ставрополю». Дни сокращались с умопомрачительной быстротой. Времени для полетов становилось все меньше и меньше. У нас, как я говорил, не было оборудования для ночных полетов, и в совершенно незнакомой для нас местности мы могли лететь только при дневном свете, а дневного света становилось все меньше. Даже теперь, если бы мы вылетели рано на рассвете, сейчас же после разгрузки «Литке», мы часть пути все равно должны были бы идти в темноте и наугад. А с каждым днем темная часть пути увеличивалась на десятки километров. Конечно это был риск, но выхода у нас не было. Мы не могли, считаясь с машинами и с собой, оставлять покинутыми людей, так ждущих нашего прилета. Сознание этого долга все время подстегивало и нас, и вею команду «Литке» к работе. В других условиях, если бы не было такой тяжелой ответственности перед товарищами за каждый свой шаг, мы никогда бы не смогли в такой короткий срок даже и нормальных культурных условиях собрать свои машины.

Мороз доходил до 30°. Дул резкий ветер. Даже в теплых фуфайках и толстых меховых одеждах стоять на месте но было никакой возможности. На месте впрочем никто и не стоял. Мы прыгали, крутили, тянули, завинчивали…

Вся свободная часть команды «Литке» принимала деятельное участие в сборке. Работали не за страх, а за совесть. Все нужные части и инструменты подавались с такой быстротой, что приходилось даже удивляться: не успеешь подумать, что тебе нужен ключ, как он уже появлялся у тебя в руке. Все тяжелые части, как например крылья и стабилизатор, требующие больших усилий, чтобы их поднять и водворить на место, схватывались десятками рук, с дружными криками поднимались и держались на воздухе столько, сколько нужно было для того, чтобы их укрепить и затянуть все гайки. Наши птицы оперялись со сказочной быстротой. У куцего, кургузого фюзеляжа быстро выросло хвостовое оперение, потом сразу одно крыло, после другое. Внизу под грудью появились громадные лапы — лыжи.

НАШ ШТАБ

В эти дни наша база была похожа на боевой штаб. Здесь решался и взвешивался каждый этап нашей работы и каждый шаг нашей экспедиции. В комнате, заваленной вещами, на освобожденном от оружия и всевозможных частей столе вырабатывались планы и отдавались приказы по линии фронта.

Так же как и в штабе, войдя в комнату, можно было увидеть склонившихся над картой людей. Было все похоже на боевую обстановку. И курьеры, отправляющиеся на аэродром и на «Литке», и вся напряженная атмосфера перед нашим первым полетом, как перед первой схваткой с неприятелем. Единственно, что отличало нас от настоящего фронта, — это тот неприятель, с которым нам надо было бороться. Мы должны были победить стихию, черную ночь, и громадное расстояние, которое отделяло нас от затертого льдами «Ставрополя».

В комнате был такой ералаш, как будто бы штормом, который свирепствовал эти дни в море, наши вещи и все имущество раскидало и расшвыряло по всем комнатам, койкам и столам. Груды меховых одежд, чемоданов, баулов, всевозможные свертки и ящики, целый арсенал разнокалиберного оружия и патронов, банки с консервами, торбаза, унты и меховые собачьи чулки — все это валялось где попало и как попало. Передвигаться до дому можно было только с большой осторожностью, ежеминутно рискуя что-нибудь свалить или раздавить. Мы не могли приводить комнату в порядок. Ни у кого, даже у кинооператора, не было ни минуты свободной, чтобы тратить ее на уборку дома. Все свободные силы были заняты исключительно помощью нам в сборке и подготовке машин к полету. Единственно, кто был относительно свободным, — это толпящиеся круглые сутки в большой бывшей у нас вместо столовой комнате и смотрящие на все с нескрываемым изумлением чукчи. Да и то назвать их свободными было нельзя, потому что то одного, то другого приходилось отправлять, со всевозможными поручениями то на аэродром, то на «Литке».

Весь хаос, царивший у нас на базе, освещался ослепительным белым светом громадной кероснно-калильной лампы, такой, какие обычно висят на провинциальных вокзалах. Было светло, как днем, но внутренний вид комнаты от этого ничуть не выгадывал.

Мы спали и ходили одетые в полушубки и меховые куртки. Несмотря на все старания Галышева, бывшего у нас заведующим отопительной частью», температура ни разу не поднималась выше 5°. Почти каждую минуту от входящих и выходящих наружу людей в комнату врывалось целое облако пара, от которого спирт на висящем на стене-термометре медленно опускался к нулю.

ПЛАН НАСТУПЛЕНИЯ

Кругом стола, возвышающегося как остров среди моря, накиданных как попало меховых одежд и всевозможных свертков, сгруппировались матросы с «Литке», корреспонденты и не покидающие нас ни на минуту чукчи. Зa столом над картой сидим мы. Мы, т. е. все наше летное звено. У всех нас усталый, изможденный вид. Только что закончилась сборка самолетов. Работа в открытом поле при морозе в 30° дает себя чувствовать. Руки и ноги ноют, глаза слипаются. Разложенная перед глазами карта то сливается в одно сплошное пятно, то внезапно приближается к глазам так, что резко выступают на ней мельчайшие линии и изгибы. Все находящееся перед глазами кажется, каким-то странным, но не удивляющим сном. Агеенко с лицом, измазанным машинным маслом, Галышев со своей черной бородой и профилем горца, Слепнев, Кириленко, матросы, чукчи, все сидящие и стоящие кругом видны в каком-то тумане. Шум хлопающей двери, жалобное гуденье за окном ветра и разговоры стоящих сзади доносятся словно откуда-то издалека. Я знаю сознанием, что сейчас решающая минута нашей экспедиции, что сейчас авиационный совет, на котором мы должны окончательно решить маршрут и порядок наших полетов, но усталость и бессонные ночи окутывают меня крепкой паутиной. С трудом, тараща глаза, я вижу, что я не один: все работавшие по сборке самолетов находятся в таком же состоянии. Вот например матрос Каунин, помогавший на моем самолете, почти засыпает стоя. Закрывая глаза, он начинает медленно клониться на Агеенко, потом, потеряв равновесие, резко дергается и, виновато улыбаясь, оглядывается по сторонам. Да, сейчас бы поспать… Только полчасика…

Я слышу, как сзади меня говорят о погоде. Для нас погода — это вопрос жизни и благополучного полета. Будет хорошая — мы завтра летим. Будет шторм или туман — мы будем сидеть и ждать.

Я слышу, как кто-то сзади меня спрашивает чукчу:

— Ну как по-твоему, Анчо… какая завтра?..

Некоторое время чукча молчит, очевидно взвешивая в уме одному ему известные приметы, потом слышится его успокаивающий ответ:

— Хорошая будет… Ветер с моря сильный, сильный будет…

Мы все смотрим на бедного чукчу недоброжелательно, как будто бы от него зависело преподнести нам хорошую или плохую погоду. Чукча совсем не ожидал такого оборота дела. Смутясь, он что-то хочет сказать, но, ничего не выдавив из себя, прячется за спины своих товарищей.

Все снова возвращаются в карте. Я также наклоняюсь и слежу за кончиком карандаша, которым Слепнев водит по высоким хребтам и снежным пустыням. Слепнев продолжает:

— Агеенко, как решили, забросим на Колюченскую губу, там нам придется сделать промежуточную базу для посадки самолетов. Значит, окончательно, идем так: мыс Ногликан — озеро Жигун, затем крест Беляка или могила Анкилонов— мыс Ванкарем… Во время полета самолеты все время держатся в поле зрения друг друга. В случае вынужденной посадки одного садится другой… Оружие, запасные части и продовольствие распределяются поровну… Так, ребята? Возражений нет?

У нас ни у кого нет возражений.

Слепнев несколько секунд смотрит на нас, потом на чукчей. Чукчи тоже очевидно согласны с мнением начальника. Они одобрительно кивают головами.

Остановив свой карандаш на Северном мысу, там, где большим крестом обозначена стоянка «Ставрополя», Слепнев добавил:

— Пассажиры будут вывозиться в порядке, намеченном на судне: сначала тяжело больные, потом женщины и дети. Машины должны быть готовы к рассвету…

Все смотрят на нас, механиков, с выражением, которое яснее слов говорит: «Ребята, не подкачай!» Мы с Эренпрейсом глядим друг на друга. У нас мысль одна: «Рассвет не за горами, на аэродром надо сейчас же». А где-то далеко шевелится мысль, которую я сейчас же стараюсь прогнать: «Хватит ли сил?»

НОЧЬ ПЕРЕД ПОЛЕТОМ

Все статьи, подразделы и параграфы устава обращения с моторами, параграфы, которые с такой пунктуальностью исполняются всеми механиками в нормальных условиях, за полярным кругом отодвигаются на задний план. Жестокий климат Севера и боевые условия, когда в твоем распоряжении есть только бортовая сумка с инструментами и сознание необходимости вылета через несколько часов, создали свои жесткие правила. Вы можете или пускать мотор так, как приказывает вам Север, или же можете спокойно сидеть сложа руки, ничего не делать и не иметь никакого шанса подняться и улететь.

Один из параграфов устава гласит: «В целях пожарной безопасности не подходить к самолету с зажженной папиросой ближе чем на пятьдесят метров». Как часто мы вспоминали этот пункт! Что бы сказала пожарная охрана какого-нибудь центрального аэродрома, если бы видела, как мы: пускаем в ход наши двигатели! Я убежден, что от одного только вида, как мы согреваем мотор, у пожарных поднялись бы волосы дыбом, и нас с места в карьер отправили бы на гауптвахту или в сумасшедший дом.

Арктика в корне изменила наше отношение к пункту о пожарной безопасности. Смешно говорить, что можно согреть и запустить мотор при температуре 30–40° ниже нуля, не подходя к нему «в целях безопасности» даже с папиросой ближе чем на пятьдесят метров.

В ту ночь перед первым полетом наш аэродром представлял удивительное зрелище.

Освещенные фонарями, факелами и банками с пылающим бензином самолеты, собаки и закутанные в меха люди производили странное, нереальное впечатление. Большой прожектор с далеко стоящего в бухте «Литке» с трудом пробивает тьму ночи, окрашивая желтым цветом крылья машин, разбросанные вещи и испещренный следами и темными масляными пятнами снег. На всем освещенном пространстве то тут, то там валялись неприбранные после сборки машин веревки, брезент, запасные части и темные! цилиндры бочек из-под горючего. Резкий ветер с моря задувал фонари, и наши уродливые тени, выплясывая какой-то дикий танец, прыгали по земле, по горам накиданных, вещей, взлетели на светлый дюралий самолетов и уплывали в чернильную темноту ночи. Из нас, готовивших машины! к полету, никто не стоял на месте. До рассвета оставалось всего два-три часа, а наши моторы еще молчали… Несмотря на усталость, которая охватывала всех нас, мы работали так, как вряд ли смогли бы работать в нормальных условиях. Нас всех подстегивала мысль, что мы должны вылететь на рассвете. Мы все, начиная с летчиков и кончая коком на «Литке», отлично сознавали, что весь успех нашей экспедиции сейчас зависел только от наших полетов и именно от того, сможем ли мы вылететь завтра на рассвете. На носу была полярная ночь, когда о полетах нe могло быть речи. Мы старались не говорить об этом, но мысль, что на нас форсированным маршем надвигается тьма, неотступно преследовала каждого из нас. И мы спешили, спешили, спешили…

Северный ветер обжигал паши лица и пробирался за шиворот под меха и толстую шерстяную фуфайку. Надетые одна на другую толстые одежды, казалось, не спасали от жестокого холода, но зато связывали все наши движения и мешали работать. От прикосновения к металлическим частям, в которых на нашем самолете но было недостатка, кожа на руках моментально примерзала, словно приклеивалась. Приходилось сейчас же их растирать снегом и прятать в мех, чтобы через минуту вытащить снова.

В нашей работе, так же как и в сборке самолета, усиленно помогали матросы с «Литке». К сожалению тут их рвение и готовность к работе не могли принести нам такой же пользы, как при сборке машин. Они не знали мотора и не могли оказать помощи мотористу. Зато техническую помощь в виде подачи нам инструментов, связи со стоящей сбоку машиной Эренпрейса и крепких выражений, которых мы не жалели по адресу негостеприимного Севера, команда «Литке» оказывала во — всю.

Больше двух часов ревели под картером мотора две паялъные лампы, прежде чем с его блока и труб начал стаивать иней и он постепенно стал принимать свой нормальный черный цвет. За это время я успел проверить управление, элероны, регулирующийся стабилизатор, приборы… Осмотрел и подтянул все гайки и болты. Дюйм за дюймом тщательно прощупал весь бензопровод. обмотанный, для утепления асбестовым шнуром. Кажется, не осталось ни одной детали, которой бы мы «не обнюхали». Придраться нельзя было ни к чему. Но ведь никогда нельзя сказать, в каком ниппеле или шплинте спрятался случай, из-за которого мы могли преспокойно не вылететь или еще хуже—где-нибудь сесть.

Связь с базой, где осталось большинство наших вещей и «комсостав», поддерживал неутомимый каюр Дьячков. Ни, он, ни его собаки не знали в эту ночь отдыха. Почти не задерживаясь ни у нас, ни в относительно теплой с горящими печами базе, он ездил без устали взад и вперед. Расстояние до базы в полтора километра он покрывал в течение каких-нибудь десяти минут, каждый раз привозил нам что-нибудь необходимое: то заботливо завернутую горячую пищу, то запасные части или инструменты. Собакам словно передалась наша лихорадочная спешка. Они прыгали, рвались и всячески старались показать свою готовность сейчас же мчаться обратно. Едва Дьячков успевал вытащить длинный шест, к которому они были привязаны, как они резко срывались о места, едва не опрокидывая саней, делали крутой поворот и моментально тонули во мраке. Их лай и покрикивание каюра через минуту уже слышались совсем издалека.

Резкий ветер с моря не ослабевал. По мере возможности мы старались поворачиваться к нему спиной или работать с наветренной стороны, но наши маневры блестящих результатов не давали. Когда холод чересчур охватывал нас, так что руки и ноги переставали слушаться, мы, хлопая себя по бедрам, прыгали кругом пылающего костра, как танцующие индейцы.

Спину и ноги нестерпимо ломило, глаза от бессонницы и ветра распалились и горели. В голове путались мысли. Я знал, что если отошел бы и сел в снег, то больше бы уже не поднялся. Большим усилием воли мне приходилось отгонять сон. «Мотор должен пойти. Осталось еще немного. В воздухе отдохнешь и отоспишься»…

Я видел, что и Агеенко и те, кто нам помогали, находились в таком же состоянии, но никто не жаловался и не стремился отойти от машины поближе к костру.

Я не знаю, сколько долгих и томительных часов прошло, прежде чем мы могли начать пробу мотора. Если бы тогда мне сказали, что прошли сутки или неделя, я не удивился бы.

Я до сих пор отчетливо помню напряженное выражение лиц матросов, стоявших полукругом перед самолетом, в то время когда я пробовал запустить мотор. В них была и надежда и сомнение: «А вдруг не возьмет…»

Несколько раз Агеенко поворачивал винт, насасывая смесь, несколько раз я кричал «контакт» и бешено крутил ручку пускового магнетто — мотор дал только одну вспышку.

Мороз не позволил продолжать пробу. Агеенко открыл в радиаторе кран а стал спускать воду, я же выбрался из кабины и снова полез к мотору. Ни мы, ни подошедшие вновь моряки не сказали друг другу ни слова. Небо за горами немного посветлело. Это было начало рассвета.

Почти одновременно с нашей неудачей, словно откуда-то прорвавшись, заработал мотор Эренпрейса. В его бешеном реве мы все почувствовали какой-то упрек, что в молчаливом соревновании наша бригада отстала.

Через час, когда на востоке появилась розовая заря и когда мы были уже в таком состоянии, что нам стало безразлично все на свете, наш мотор был пущен. Я долго и внимательно вслушивался в его рев. Мотор работал великолепно. Вместо радостных слов я только сказал Агеенко:

— Кончили, брат… Собирай инструменты.

ВЫЛЕТ

Минут через пятнадцать-двадцать на аэродром прибыл Слепнев, кинооператор и капитан Дублицкий.

Было почти светло. В серой мгле уж можно было различить темный силуэт стоящего в бухте «Литке», на котором только что погас прожектор, посветлевший самолет Эренпрейса, вещи, раскиданные чуть ли не по всему долю, и приближающиеся уже по проторенной дороге нарты Дьячкова.

Яснее выступили громады окружавших нас гор.

Мороз едал лишь немного — было до 23° ниже нуля. Северный ветер не прекращался, до зато было ясно, и день обещал быть приличным. С погодой, казалось, все обстояло благополучно.

Укладка в кабины вещей, продовольствия, оружия и почты для «Ставрополя» заняла довольно много времени. Было уже совсем светло, когда последним залез в кабину нашего самолета моторист Агеенко.

Прибывший на аэродром кинооператор старался превзойти самого себя. С тяжелым аппаратом на плече, он забегал то справа, то слева, нацеливался то на нас, то на провожающих и всячески старался угодить под работавший винт.

Слепнев удобнее уселся в пилотском кресле, застегнул, ремень и попробовал ручку штурвала.

Можно давать?