ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Гаспаро Требаци, Миланский герцог.

Ипполито, граф.

Кастручио.

Синеци.

Пиорато.

Флуэло.

Матео.

Бенедикт, доктор.

Ансельмо, монах.

Фустиго, брат Виолы.

Кандило, торговец полотном.

Джордж, его подручный.

1-й приказчик.

2-й приказчик.

Крэмбо.

Фу.

Роджер, слуга Белафрон.

Привратник.

Уборщик.

Инфеличе, дочь герцога.

Белафрон, проститутка.

Виола, жена Кандило.

Мистрис Фитерлок, сводня.

Сумасшедшие, слуги и прочие.

Действие -- в Милане, в окрестностях.

АКТ ПЕРВЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Улица в Милане.

Входят: с одной стороны -- погребальное шествие (на гробу -- княжеская корона, по сторонам его -- гербы и венки); у гроба: Гаспаро Требаци -- герцог Миланский, Кастручио, Синеци, Пиорато, Флуэло и другие; с противоположной стороны -- Ипполито и Матео, старающийся его удержать.

Герцог.

Вот; высунула голову комета!

Уже двукратно нам она навстречу

Метала зловещий взор, смутив двукратно

Родник наших очей. Вот как взбесился!

Вперед во имя бога!

Кастручио и Синеци.

Эй, вперед, вперед!

Герцог.

Родня и друга, выньте ваши шлаги.

Оружьем оттесните прочь безумца.

Да не позорит мертвую невинность.

Ипполито.

Прошу, Матео милый...

Матео.

Вы безумны!

Ипполито.

Убийца, тебя я арестую!

Ставьте, мерзавцы, этот гроб: он мой.

Я умоляю, ради моей крови.

Герцог.

Прошу вас всех за дело моей крови.

Отриньте кротость и позвольте гневу

Согласоваться с острием оружья

Если ж он оскорбит нас вновь -- мечам

Ножны ищите в нем: не до речей.

Кастручмо и Синеци.

Вон шпаги!

Ипполито.

Наземь тело!

Матео

Господин мой!

Напрасно! Здесь? Вы видите -- мертва.

Ипполито.

Жива -- я знаю!

Герцог.

Молодой безумец,

Поверишь ли хоть бы ему? Скажи мне,

Ты, обманувший дочь и оскорбивший

Надгробный плач по ней: если ты видишь

Увядшими цветы ее ланит,

А звезды, освещавшие ей тело,

Навек затмсиными, и все потоки,

Что в жилах ей несли тепло и краску,

Иссякли и замерзли; если это

Знак смерти,-- так мертва. Тебе, безбожник,

Не стыдно отлучать от наших глаз

Надгробья слезы, ту же дань почившей,

Как радости -- живой? Тебе не стыдно,

Что смотрят на тебя? Внемли: ты проклят

В лицо и теми, кто едва лепечут.

Ипполито.

Герцог!

Герцог.

Чего тебе? Разве жива?

Ипполито.

О, вы ее жестокостью убили!

Герцог.

Допустим. Ты б ее сейчас убил,

И варварского мавра ты свирепей.

Ипполито.

Дай целовать бескровные уста.

Герцог.

Фу! Фу! Фу!

Ипполито.

Если нельзя коснуться -- дай увидеть.

Матео.

Если рассудите о чести...

Ипполито.

Честь? Дым!

Матео.

Или живой любили -- позабудьте.

Герцог.

Отлично! Разыграли благородство!

Верите? Славно сделано! Прочь! Я

Подам вам помощь в удержаньи бури.

Прочь!

Уходят все с гробом, кроме герцога, Ипполито и Матео.

Ипполито.

Вы мне ран прибавили, Матео.

Матео.

Мой друг, я вас не раню, а лечу.

Герцог.

Вот славно сказано и по-дворянски!

Увы! Я знаю: море скорбной страсти

Валит таким приливом, что скрывает,

Смывает все почтенье к жизни, к чести,

К друзьям, к врагам! Забудь ее, красавец.

Ипполито.

Забыть ее?

Герцог.

Нет, нет, но потерпи.

Развод рукою смерти строг и груб

Для вас: что сталось с красотою?-- труп.

Прекрасный лик не стал песком степей?

Тела цариц не падаль для червей?

Матео.

Не изрекайте дальнейших сентенций, добрый государь мой, а ускользните отсюда: видите, они уже справились, а с ним, уверяю вас, я и сам управлюсь.

Герцог уходит.

Вот, чорт возьми, будет штука, если он набьет себе на лоб шишку, вырвется и, как бешеный бык, закинет в каналу мой новый черный плащ! Надо разгулять его милость. Милорд Ипполито, не склонны ли вы пообедать?

Ипполито.

Где тело?

Матео.

Тело, как премудро изволил оказать герщог, отправилось на прокормление червей.

Ипполито.

Нет сил стоять -- на перекрестке встречу.

Как выгладит любимая моя?

(Хочет итти. Матео его удерживает)

Матео.

Как?-- Хуже пугала на огороде. Да не вздумайте бороться со мной: высочайший приятель платит мне по дукату за каждое падение.

Ипполито.

Забылся я.

Матео.

А вот это -- сколько угодно. Оставьте себя позади себя, а сами ступайте, куда душа велит. И что это вам приспичило, ей-богу, заставить всю сволочь, которой и антонов-то огонь своих носов нечем разводить, кроме двухгрошового эля, сочинять баллады про вас? Будь в герцоге пыла хоть столько, сколько у сапожника в шиле, он бы озверел, он бы со своей свитой убрал вас со своей дороги, не отсырей их порох на трусости, и уж, ей-богу, потерять вам с три эликантских бутылки крови, если вы их догоните, и получится у вас дырка на самом неподходящем месте, чтоб тебя лекарь закатал, как младенца, свивальником.

Ипполито.

Какой у нас сегодня день?

Матео.

Вот, ей-богу, легкий вопрос! Ну да, ведь сегодня... дай-те-ка сообразить!.. четверг.

Ипполито.

Четверг!

Матео.

Вот шум из-за мертвого товара! Лопни мои глаза, женщина и при жизни своей -- мертвый товар, потому что каждая женщина обязательно побывает в руках у многих мужчин.

Ипполито.

А в понеделыннк умерла.

Матео.

Для смерти это -- самый поганый день в неделе. А ведь чувствовала себя отменено и даже тарелку каши скушала в понедельник утром.

Ипполито.

Возможно ль?

Так быстро догорел столь яркий факел.

Матео.

Именно так, милорд. Быстро? Да я сам видал таких, которые садились за обед в таком добром здоровьи, что хоть отбавляй, а к трем часам уже валялись мертвецки... пьяными.

Ипполито.

Несут в четверг! Скончалась в понедельник!

Вот спешка, батюшки! Наверно, саван

Был выложен заране, а червей,

Которым ею пировать, наняли

И чествовали, как гостей заезжих.

Матео.

Странные они, в самом деле, едоки, милорд, и, как шут или молодые придворные, являются без приглашения к каждому лакомке.

Ипполито.

Будь проклят день, отнявший у ней дух,

А у меня -- блаженство! Пусть он будет

Отмечен указательным перстом

По полю всех календарей, на выбор

Грабителям, мошенникам, убийцам,

Как день, удачливый для их трудов.

И если наш прелюбодейный мир

Беременен изменою, кощунством,

Безбожьем, ложной дружбою, обманом,

Бранью (грех нищих), ложью (грех безумцев)

Или иным нечестием проклятым,--

Пусть разродится ими в понедельник!

Душой своей клянусь тебе, Матео,

Еженедельно склеивать в тот день

Веки, чтобы не глядели мои очи

На лица женские. И, запершись

В закрытой комнате, я стану думать

Только о смерти милой Инфеличе

Или свой череп узнавать в чужом.

Матео.

Итак, отныне вы будете совершать эти благочестивые дела по понедельникам, так как день-то он уж такой поганый. Но надеюсь, что утром по четвергам я буду заставать вас с девкой.

Ипполито.

Если, пока во мне струится кровь,

Я нежность обращу на женский вздох

В обход умершей или устремлюсь

В предел иных сверкающих очей,--

Не дай мне счастья, бог! Я буду верен

Ей в пепле и во прахе. Пусть гробница

Ее стоит, пока я жив, чтоб сгнить

Всей тленности, а памяти пребыть.

Матео.

Если у вас в животе завелся такой удивительный уродец, как добродетель, куда ни шло: песенникам и летописцам будет чем поживиться. Но если я не пронюхаю, как вы деньков через десять отправитесь в веселый дом, пусть мой нос станет английским пудингом. Следую за вашей милостью, хотя бы и в вышеупомянутое место.

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Другая улица.

Входит Фустиго, в фантастическом матросском костюме, и встречается с привратником.

Фустиго.

Ну что, привратник, -- явится она?

Привратник.

Поскольку верить женщинам -- придет.

Фустиго.

Вот тебе за труды. (Дает ему денег.) Клянусь богом, если мне когда-нибудь понадобится баба, ты можешь рассчитывать на мои деньги вернее любого миланского вельможи, а сейчас -- боже упаси! Дело идет о моей родной сестре, в духе и плоти. Верно, как то, что я христианский дворянин. Прощай! Я здесь пастою, поразмыслю, пока не придет. Посылая мне эту женщину, ты не был сводником, -- уверяю тебя.

Привратник.

А и был бы, сэр, не велика важность: и почище нас, привратников, люди в сводниках побывали.

Фустиго.

Батюшки! Многие этим назначения добились! Однако слушай: ты действительно попал в тот дом, какой следует?

Привратник.

Дом, полагаю, как следует -- воров в нем не видал.

Фустиго.

Да нет же! Ты уверен, что это был дом моей сестры Виолы?

Привратник.

По всем описаниям, он сходится с вашими вычислениями.

Фустиго.

Не слишком высока?

Привратник.

И не слишком мала. Среднячок.

Фустиго.

Она, она самая, клянусь богом! Славные, пухлые щечки, вроде моих.

Привратник.

За малой разницей на способность краснеть -- очень похожи на ваши.

Фустиго.

Дай бог! За целый дукат не хотел бы услышать, что она брыкается, а то в пути я уйму денег спустил -- ехать-то пришлось все с моряками да дворянами. Вот тебе еще малость -- за то, что задержал. (Дает ему денег.) Прощай, честный привратник!

Привратник.

Я у вас в долгу, сэр. Храни вас бог!

Фустиго.

Не ст о ит, не стоит, дорогой привратник!

Привратник уходит.

Тело христово! Никак она сама жалует?

Входит Виола.

Сестрица Виола, рад видеть, как вы функционируете. Не ожидали встретить меня здесь? Правда, сестра?

Виола.

Да, правда. Я диву далась: у кого нахальства хватило за мной посылать? Добро пожаловать, милый братец!

Фустиго.

Вот сдохнуть мне сейчас, сестра! Я прослышал, что вы замужем за пребогатым сморчком, и очень огорчился, что у меня нет лучшего платья. Вот потому и послал за вами. Вам ведь известно, как мы, миланцы, любим почваниться испанскими перчатками. А как поживают все наши друзья?

Виола.

Отлично. Сдается мне, что вы достаточно путешествовали, чтоб посеять все свои дикие ругательства.

Фустиго.

А, проказа их возьми! Ругательства? У меня их на клячу не хватит. Ей-богу, сестрица, я посеял все свои ругательства и пожал сотни две дукатов, если бы они были при мне. Пусть у меня кишки вылезут, а только я вынужден просить вас одолжить три-четыре десятка, покуда корабль не пристал. Руку на отсечение -- сегодня же рассчитаюсь! Руку!

Виола.

Все это ваши старые клятвы!

Фустиго.

Как, сестра? Вы допускаете, что я способен прозакладывать свою руку?

Виола.

Ну да, да -- получите: оденьтесь получше, потому что у меня для вас есть преважное дело.

Фустиго.

Вспотею за ним, как конь, если оно мне понравится.

Виола.

Не распростились ли вы с прежним хвастовством-нахальством?

Фустиго.

И мили еще не отъехал по этому здоровенному живорыбному садку -- морю так называемому, как готов был распроститься со всею желчью.

Виола.

Мне это тем прискорбней, что мне нужен сущий нахал-забияка.

Фустиго.

Ну, так клянусь этим железом, что окажусь и порохом и затравкой. Сунься кто меня подпалить!

Виола.

В таком случае одолжите мне ваши уши.

Фустиго.

Уши мои принадлежат вам, сестрица.

Виола.

Замужем я за человеком, у которого и богатства и ума довольно.

Фустиго.

Сказывали мне, что у него лавка красного товару.

Виола.

Совершенно верно. Я за важным горожанином, все у меня есть, чего только жене от мужа требовать. Одна беда: нет у него вовсе той штуки, которая каждому мужчине полагается.

Фустиго.

В бога и в жизнь! Да он сущая мадрагора, "ли... прости господи!.. идиот какой-то, что еще хуже. А еще значит -- все детки, которых он законно произведет в вашем теле, сестрица, по всем статутам окажутся пащенками?

Виола.

Ах, вы меня поняли слишком буквально, братец! Я наслышана, что кто не сердится, тот не мужчина. Я ручаюсь, что муж мой -- мужчина, как на картинке, во всем прочем, кроме этого, а тут уж не раскачать его никакой бурей.

Фустиго.

Чорта с два! Побывал бы с нами на море! Тут бы его и раскачало и выкачало, потому что, вот пусть с меня кожа слезет, наш пропойный корабль валялся, как буй голландский.

Виола.

Никаким убытком его не раздосадовать, никаким ехидством из себя не вывести, никакой наглостью прислуги не возмутить. Желчи в нем не больше, чем у голубя, жала -- чем у муравья. Музыканта из него не будет, а ладу в нем сколько угодно, только никак не расстраивается, и так далек он от злости, что я часто готова себе язык отгрызть за отсутствие в нем первой способности всякого женского языка -- мужей злить. А мой моего, братец, никакими громами извести неспособен.

Фустиго.

Он, полагаю, сестрица, в нем уже всю кровь рассусолить успел.

Виола.

Уверяю тебя, Фустиго, что я его люблю самым нежным образом, а только сама не знаю -- вот что-то у меня внутри так и подкатывает, так вот и томит; именно -- томит.

Фустиго.

Так ты просто беременна, сестра, по всем данным и признакам. Да, я отчасти лекарь, а отчасти и кое-что еще. Я читал Альберта Великого и задачи Аристотеля.

Виола.

Опять, братец, промазали: не со страсти томлюсь, от злости -- до смерти мне приспичило, чтоб мой терпеливец-муж забил себе в рот целого дикобраза, так, чтобы колючки у него из губ выехали, как ус голландский, и ими бы в меня так и стрелял. Исчахну я совсем, если за эту четверть месяца не взбешу его.

Фустиго.

Архангела в пятку! И четверти часа хватит: насадите ему рога.

Виола.

Фа! Это он не сочтет нелюбезностью.

Фустиго.

Да он, оказывается, на редкость почтенный человек! Так накачай его пьяным и бороду остриги.

Виола.

Фу, фу! Чепуха, чепуха! Не француз же он, чтоб по волосам плакать. Нет, братец, надо будет вот что... только не выдавать!

Фустиго.

Как повитуха, клянусь вам, сестра, или как цырюльник!