Составитель предлагаемыхъ здѣсь посмертныхъ записокъ, генералъ-лейтенантъ Владиміръ Ивановичъ Денъ, родился 12-го іюля 1823 г., въ селѣ Кистини, Могилевской губ., родовомъ имѣніи Лоневскихъ. Мать его, Екатерина Владиміровна, была рожд. Лоневская-Волкъ.

Воспитаніе В. И. Денъ получилъ домашнее, подъ руководствомъ гувернеровъ-французонъ. На службу поступилъ онъ унтеръ-офицеровъ въ л.-гв. Саперный батальонъ 13-го февраля 1840 года; въ офицеры произведенъ 28-го января 1842 года; въ январѣ 1849 года онъ былъ уже штабсъ-капитаномъ; за дѣятельное, усердное и вполнѣ успѣшное отправленіе обязанностей по военной службѣ онъ неоднократно удостаивался благоволенія императора Николая Павловича и 6-го декабря 1853 года, въ чинѣ капитана (съ 1850 г.), былъ назначенъ флигель-адъютантомъ, съ отчисленіемъ изъ сапернаго баталіона въ свиту. Во время войны 1854--1855 гг. императоръ Николай Павловичъ неоднократно возлагалъ на В. И. Дена командировки въ Кіевскую губ., въ Николаевъ, Одессу, Бендеры, Перекопъ для осмотра крѣпостей и вновь возводившихся укрѣпленій, и вообще во все время службы Владиміръ Ивановичъ пользовался особымъ расположеніемъ и довѣріемъ государя Николая Павловича. Съ апрѣля 1854 г. Денъ участвуетъ въ военныхъ дѣйствіяхъ (при бомбардированіи Одессы) и за дѣло 24-го октября 1854 г. въ Севастополѣ -- получилъ золотую полусаблю съ надписью за храбрость. Въ ноябрѣ 1855 г. полковникъ Денъ получилъ командованіе 13-мъ Смоленскимъ полкомъ. Въ 1860 г. произведенъ въ генералъ-маіоры съ назначеніемъ въ свиту его величества и былъ назначенъ для наблюденія за правильностью призыва отпускныхъ сначала въ С.-Петербургской, а потомъ въ Курской губерніяхъ.

Приказомъ 19-го января 1861 г. В. И. Денъ назначенъ курскимъ военнымъ губернаторомъ, съ управленіемъ и гражданскою частью, на каковомъ посту онъ оставался до увольненія его 10-го октября 1863 г., съ оставленіемъ въ свитѣ его величества. Въ 1868 г. В. И Денъ произведенъ въ генералъ-лейтенанты, а 22-го іюня 1869 г. назначенъ сенаторомъ. Уволенъ изъ сената, по прошенію, въ 1873 г.

Въ 1867 и 1868 гг. Денъ исполнялъ нѣкоторыя, по Высочайшему повелѣнію возложенныя на него, весьма важныя порученія.

В. И. Денъ скончался 26-го января 1888 года въ своемъ маіоратномъ имѣніи въ Царствѣ Польскомъ, въ городѣ Козеницы.

Здѣсь, въ этомъ имѣніи, гдѣ почти безвыѣздно онъ прожилъ послѣдніе 15 лѣтъ, написаны имъ въ 1868 и 1873 годахъ его записки, нынѣ представляемыя читателямъ "Русской Старины".

Долгомъ считаемъ принести нашу глубочайшую благодарность семьѣ покойнаго сенатора В. И. Дена, весьма обязательно сообщившей на стр. "Русской Старины", эти вполнѣ интересныя посмертныя записки.

В. И. Денъ былъ человѣкъ высокой честности, полонъ самой пылкой энергіи и безпредѣльной преданности монархамъ и Россіи, которымъ онъ служилъ истинно вѣрою и правдою.

Лѣтомъ 1887 г. мы впервые познакомились съ покойнымъ В. И. Деномъ -- встрѣтивъ его заграницей, въ Висбаденѣ. Здоровье его было уже сильно расшатано; онъ съ интересомъ говорилъ о "Русской Старинѣ", усерднымъ читателемъ которой былъ съ самаго начала ея изданія, и въ разговорахъ съ нами, Владиміръ Ивановичъ не разъ прослезился при воспоминаніи объ императорѣ Николаѣ Павловичѣ, котораго обожалъ.

Императоръ Александръ II нашелъ въ В. И. Ден ѣ горячаго и глубоко искренняго исполнителя предначертанныхъ Его волею преобразованій всего внутренняго строя Россіи. Денъ всегда гордился тѣмъ счастьемъ, что ему въ званіи губернатора довелось ввести Положеніе 19-го февраля 1861 года въ Курской губерніи.

Вполнѣ увѣрены, что читатели "Русской Старины" съ удовольствіемъ и интересомъ прочтутъ живыя и искреннія посмертныя воспоминанія В. И. Дена о видѣнномъ и пережитомъ имъ за время въ теченіи болѣе полустолѣтія.

Ред.

I.

Дѣтство.

Мой прадѣдъ и дѣдъ. -- Дядя Александръ Ивановичъ.--Отецъ.--Первыя впечатлѣнія дѣтства.--Пребываніе нашей семьи въ Варшавѣ.--Гувернеры.--Вліяніе Сандоза.--Я остаюсь протестантомъ.--Мои любимыя развлеченія.--Поступленіе въ полкъ.--Петербургскіе знакомые.--Производство въ офицеры.

1823 -- 1840.

Козенице, ноября 1868 г.

Съ 14 числа сего мѣсяца я нахожусь въ совершенномъ одиночествѣ въ моемъ любезномъ Козеницѣ. Жена съ Ольгою въ Дрезденѣ, Мери у сестры моей въ Варшавѣ. Давно уже я задумалъ писать свои записки, для освѣженія въ своей памяти нѣкоторыхъ событій, въ которыхъ я принималъ участіе или, по крайней мѣрѣ, которыхъ я былъ свидѣтелемъ, притомъ взглянуть на время давно прошедшее, и если на старости лѣтъ еще можетъ пригодиться опытность, не безъ пользы для себя дать себѣ отчетъ въ своихъ дѣйствіяхъ.

Начну съ того, что знаю о своемъ происхожденіи. Покойный отецъ мой говорилъ, что прадѣдъ мой, Самойлъ Денъ, прибылъ въ Россію въ 1736 году, въ свитѣ принца Антона Ульриха Брауншвейгъ-Люнебургскаго, и поступилъ въ русскую службу. Жилъ въ Петербургѣ въ собственномъ домѣ, на углу 1-ой линіи Васильевскаго острова и Румянцевской площади, (теперь Переяславцева), дослужилъ онъ до чина тайнаго совѣтника и занималъ должность вице-президента юстицъ-коллегіи и члена совѣта учебныхъ заведеній, пользуясь большимъ уваженіемъ.

Дѣла Остзейскихъ губерній, поступавшія въ юстицъ-коллегію, подлежали ревизіи Самойла Дена и потому онъ имѣлъ случай заслужить особыя довѣріе и уваженіе жителей этихъ губерній. Уваженіе это было доказано лифляндскимъ дворянствомъ, предложившимъ прадѣду моему принять его въ среду своего Ritterschaft'a, пользовавшагося въ то время, какъ извѣстно, особыми привиллегіями и преимуществами, но Самойлъ Денъ не считалъ себя въ правѣ воспользоваться этимъ предложеніемъ, имѣя вліяніе, по должности своей, на дворянскія дѣла Остзейскаго края. Сколько мнѣ извѣстно, онъ былъ похороненъ въ С.-Петербургѣ на Самсоніевскомъ кладбищѣ, но не смотря на мои старанія, когда я былъ юнкеромъ въ 1840 году, я не могъ отъискать его могилы. У него былъ одинъ сынъ Иванъ Самойловичъ, служившій въ 1770-хъ годахъ въ гвардейской артиллеріи поручикомъ. Но вскорѣ, женившись на дѣвицѣ Брандтъ и продавъ свой домъ, онъ купилъ имѣніе въ Финляндіи, Выборгской губерніи, -- въ 25 верстахъ отъ крѣпости Фридрихсгамъ, село Сипполо, гдѣ и поселился.

Отецъ мой былъ старшимъ сыномъ Ивана Самойловича и съ особенною нѣжностью всегда вспоминалъ о своей матери, съ которой разстался рано и видѣлся въ послѣдній разъ въ 1818 г. Во время дѣтства отца моего, мѣстность, въ которой жили его родители, была пограничная. Выборгская губернія по случаю постоянныхъ войнъ со Швеціею была наводнена нашими войсками. Бабушка моя была умная и любезная женщина; она любила принимать у себя военныхъ, квартировавшихъ въ Фридрихсгамѣ и въ Кюмень-городѣ, хорошо знала Суворова, Каменскаго и другихъ, о которыхъ впослѣдствіи часто разсказывала анекдоты и приводила разговоры.

У отца моего было пять братьевъ и пять сестеръ; имѣніе Сипполо, пространствомъ очень значительное, давало однако такъ мало доходу, что многочисленное семейство дѣда моего съ трудомъ могло прожить прилично, по понятіямъ помѣщиковъ того времени; разумѣется, сыновья поступили въ военную службу, кромѣ старшаго Александра, который, окончивъ курсъ въ Дерптскомъ университетѣ, опредѣлился въ гражданскую. Объ Александрѣ Ивановичѣ я долженъ распространиться, потому что я особенно любилъ за его любезность и остроуміе. Послѣ смерти дѣдушки онъ рѣшился на великій подвигъ, оставилъ службу и Петербургъ и посвятилъ себя семейству, которому хотѣлъ сохранить имѣніе и сестрамъ приличное убѣжище. Онъ былъ человѣкъ всесторонне образованный, очень умный и пріятный собесѣдникъ, любилъ спорить, но спорилъ пріятно. Безвыѣздно проживши въ деревнѣ нѣсколько десятковъ лѣтъ, онъ постоянно слѣдилъ за умственнымъ движеніемъ Европы, читалъ все, составилъ себѣ большую библіотеку и я помню какъ меня поражалъ его разговоръ или, правильнѣе, разсказы, потому что я въ то время относился весьма равнодушно къ политическимъ событіямъ, да и вообще въ то время въ 1840-хъ годахъ, въ офицерской компаніи если и говорили о политикѣ, то это заключалось болѣе въ передачѣ другъ другу газетныхъ новостей -- собственно же разсужденій мнѣ рѣдко приходилось слышать. О Россіи совсѣмъ не говорили; оно считалось отчасти и не безопаснымъ: самыя невинныя, по теперешнимъ понятіямъ, выходки могли повлечь за собой -- серіозныя внушенія начальства, а затѣмъ и невыгодную атестацію. Я не могу вспомнить при этомъ съ какою таинственностью говорили въ то время о государственномъ бюджетѣ, сохранявшемся въ глубокой тайнѣ, о событіяхъ, къ несчастью -- такъ печально ознаменовавшихъ восшествіе на престолъ государя Николая Павловича, и т. д. Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ.

Теперь пора возвратиться къ батюшкѣ Ивану Ивановичу. Сколько я могъ судить по его разсказамъ, онъ былъ любимцемъ бабушки, получилъ тщательное домашнее воспитаніе; онъ всегда съ особеннымъ уваженіемъ и благодарностью вспоминалъ своего умнаго и ученаго учителя Тиме. Въ 1837 году, во время путешествія по Германіи, онъ отыскалъ этого старика и провелъ съ нимъ нѣсколько дней. Въ 1805 году отецъ поступилъ въ военную службу колонновожатымъ, немедленно былъ отправленъ въ армію, но прибылъ, по назначенію, послѣ Аустерлицкаго сраженія. Въ офицеры онъ былъ произведенъ въ 1806 году, участвовалъ затѣмъ въ качествѣ инженернаго офицера въ кампаніи противъ шведовъ, отличился при осадѣ Выборга, а въ 1812 году -- при формированіи л.-гв. сапернаго баталіона -- переведенъ въ гвардію капитаномъ. Здѣсь онъ имѣлъ случай сдѣлаться извѣстнымъ государю Николаю Павловичу, который его особенно оцѣнилъ какъ то доказываетъ все его служебное поприще, -- поприще, о которомъ я распространяться не буду, а ссылаюсь на его формулярный, -- а какъ теперь правильнѣе стали называть -- послужной списокъ моего отца.

Скажу только, что во все время моего дѣтства и отрочества, проведенное въ Варшавѣ, государь Николай Павловичъ столько разъ доказывалъ свое особенное уваженіе моему отцу, -- что, вѣроятно, этимъ самымъ положилъ основаніе той безпредѣльной преданности и любви, которыя я и по сіе время (1868 г.) сохраняю къ блаженной памяти государю Николаю Павловичу. Въ 1822 году батюшка командовалъ 1 піонернымъ баталіономъ въ г. Рогачевѣ, Могилевской губерніи и, познакомившись съ семействомъ отставнаго кавалерійскаго маіора Лоневскаго-Волкъ, вскорѣ женился на его третьей дочери Екатеринѣ Владиміровнѣ. Богъ благословилъ этотъ бракъ, я никогда не видѣлъ, внѣ дома моихъ родителей, болѣе согласія, дружбы, обоюднаго довѣрія, нѣжной любви. Но имъ не было суждено дождаться серебряной свадьбы. Матушка скончалась въ 1846 году совершенно неожиданно, почти внезапно. Я былъ въ то время въ отпуску въ Варшавѣ. 25-го ноября матушка, сестры и я, -- мы отправились всѣ вмѣстѣ на балъ къ намѣстнику -- фельдмаршалу кн. Паскевичу. Во время бала матушкѣ сдѣлалось дурно, -- ее отнесли въ спальню княгини Елизаветы Алексѣевны Паскевичъ, тамъ ей сдѣлалось лучше и она требовала, чтобы сестры продолжали танцевать, меня же просила сопровождать ее немедленно домой. Ночь она провела въ страданіяхъ, а на другой день, въ понедѣльникъ, 26-го ноября, не смотря на пособія лучшихъ докторовъ, въ 6 ч. вечера ея уже не стало...

Я родился въ селѣ Кистини, родовомъ имѣніи Лоневскихъ, 12-го іюля 1823 года. Помню какъ въ туманѣ переѣздъ нашъ въ Динабургъ, по случаю назначенія отца моего командиромъ бригады, потомъ въ 1829 г. въ Митаву -- въ расположеніе 1-го пѣхотнаго корпуса, куда отецъ мой былъ назначенъ начальникомъ штаба. Съ тѣхъ поръ я помню почтенную фигуру П. П. фонъ-деръ Палена, бывшаго тогда корпуснымъ командиромъ и котораго я узналъ впослѣдствіи гораздо ближе. Не говоря о его извѣстной храбрости, гр. Петра Петровича я особенно уважалъ по случаю, я думаю, мало извѣстному, когда вслѣдствіе разныхъ непріятностей, дѣлаемыхъ нашимъ правительствомъ ЛюдовикуФилиппу, прекратились дипломатическія сношенія между Россіею и Франціею и нашъ посолъ при французскомъ дворѣ гр. П. П. Паленъ жилъ въ Петербургѣ: онъ оставался посломъ и потому продолжалъ получать содержаніе посла. Не смотря на свою скупость, онъ настаивалъ и, наконецъ, настоялъ на томъ, чтобы ему прекратили производство содержанія, которое онъ получалъ въ Парижѣ.

Въ Митавѣ, я хорошо помню, произвело на меня сильное и грустное впечатлѣніе выступленіе полковъ 1-го корпуса въ Польшу послѣ варшавскихъ событій 19-го ноября 1830 года.

Весь 1831 годъ до декабря матушка съ четырьмя дѣтьми провела въ Ригѣ, а нѣсколько недѣль для морскихъ купаній въ Сумесѣ, имѣніи семейства Медемъ. Дочь этой баронессы Медемъ, замужемъ за Іосифомъ Александровичемъ Гурко, была очень дружна съ матушкой и предложила ей провести нѣсколько времени въ ихъ имѣніи.

Въ августѣ мы переѣхали въ Ригу и застали тамъ развивающуюся холеру, -- холеру 1831 года, т.е. бѣдствіе, о которомъ холера послѣднихъ годовъ не можетъ дать никакого понятія. Я помню ужасъ и уныніе, которые распространились повсюду, ужасные толки и разсказы, нелѣпость которыхъ я оцѣнить не могъ, но къ которымъ прислушивался съ жадностью, любопытствомъ и страхомъ. Наконецъ, получили извѣстіе о взятіи Варшавы, и вскорѣ затѣмъ мы съ матушкой отправились къ отцу въ Варшаву.

Здѣсь отцу моему предстояло поприще новое и неожиданное, а именно строителя крѣпостей. Государь требовалъ необыкновенно скорыхъ сооруженій; сначала было предположено срыть старинный королевскій замокъ и на его мѣстѣ воздвигнуть цитадель, потомъ думали поставить цитадель еще центральнѣе, а именно на мѣстѣ Саксонской площади и сада.

Наконецъ, когда было рѣшено принять за центръ цитадели Александровскія казармы, отецъ переѣхалъ съ Новаго свѣта въ уединенный домъ среди сада, принадлежавшаго г-жѣ Суминской, вдовѣ воеводы, титуловавшей себя всегда пани воеводзиня. Ея домъ находился близь вновь строящейся цитадели. Въ настоящее время домъ этотъ уже давно не существуетъ, сада этого также и слѣдовъ не осталось -- одна пространная голая крѣпостная эспланада замѣнила все это. Пани воеводзиня была очень словоохотливая старушка, а въ молодости вѣроятно была красавица, потому что любила вспоминать времена давно прошедшія, въ особенности года, проведенные ею въ Венеціи, и разсказывать какую она тогда играла роль въ обществѣ, какъ "вшистко у ея нугъ лежало", т.е какъ всѣ преклонялись предъ ея красотой и любезностью. Вурмсеръ, Мелосъ и другіе австрійскіе генералы постоянно при этомъ поминались ею. Сколько могу припомнить, въ это время я находился подъ игомъ гувернантокъ моихъ сестеръ и учился вмѣстѣ съ сими послѣдними подъ личнымъ и постояннымъ надзоромъ матушки. Патріархальная скромная жизнь моихъ родителей дѣлала это возможнымъ. Въ 1833 или 1834 году, навѣрное сказать не могу, для меня выписали изъ Швейцаріи особенно рекомендованнаго précepteur'а, на котораго предполагалось возложить трудную обязанность сдѣлать изъ меня человѣка.

Вновь прибывшій швейцарецъ Albert de Merveilleux принадлежалъ къ обѣднѣвшей аристократической фамиліи Невшателя. Сколько я могу судить, онъ былъ скромный, образованный, но пустой молодой человѣкъ, безъ всякаго характера. Онъ не съумѣлъ со мной совладать, самъ неоднократно въ этомъ сознавался и кончилъ тѣмъ, что отказался отъ чести сдѣлать изъ меня "une petite merveille" (маленькое чудо). Его замѣнилъ Mr. Sandoz, также изъ Невшателя, но принадлежавшій къ радикальной или, правильнѣе, демократической партіи. Онъ былъ товарищемъ Merveilleux, но старѣе его. Они были очень дружны, не смотря на ядовитыя насмѣшки Sandoz, который не переставалъ глумиться надъ Merveilleux по случаю выказанной симъ послѣднимъ храбрости во время бывшихъ смутъ въ Невшателѣ, храбрость эта заключалась въ томъ, что Merveilleux въ числѣ прочихъ молодыхъ людей заявилъ о своемъ желаніи защищать вооруженной силой право своего законнаго государя противъ республиканцевъ. Безпорядки кончились миролюбиво, Merveilleux получилъ отъ короля прусскаго медаль, которой Sandoz не могъ ему простить. Mr. Sandoz былъ человѣкъ прямой, ученый, необыкновенно живаго, веселаго нрава, неутомимый въ занятіяхъ. Сколько я могъ замѣтить впослѣдствіи, онъ должно быть имѣлъ въ своемъ семействѣ столкновенія, по случаю его неуваженія къ церковнымъ обрядамъ, духовенству и даже религіи. Онъ видѣлъ во всѣхъ лицахъ духовнаго званія -- актеровъ безъ убѣжденій, играющихъ роль для извлеченія пользы отъ людей, поддающихся ихъ обману или нравственному обольщенію. Онъ любилъ читать все, что писалось о злоупотребленіяхъ, вкравшихся или систематически введенныхъ духовенствомъ въ дѣла церковныя въ католическихъ государствахъ; часто много и горячо говорилъ объ этомъ и, такимъ образомъ, вѣроятно, отчасти сдѣлался причиною моего отвращенія къ (католическому) духовенству и омерзѣнія, которое всегда впослѣдствіи возбуждали во мнѣ приторныя, театральныя рѣчи пасторовъ.

Въ 1823 году еще существовало право, на основаніи котораго дворянамъ Великаго Княжества Финляндскаго дозволялось, женившись на православныхъ, крестить и воспитывать старшаго сына по закону отца; поэтому и я былъ окрещенъ реформатскимъ пасторомъ за неимѣніемъ на лицо лютеранскаго. Съ тѣхъ поръ, до 15-лѣтняго возраста, я не видѣлъ ни одного пастора, постоянно ходилъ въ православную церковь съ матушкой и сестрами, молился такъ, какъ молятся дѣти по указанію наставницъ, машинально, и мнѣ никогда не приходила мысль задавать себѣ вопросъ о принадлежности моей къ тому или другому вѣроисповѣданію. Я все это говорю къ тому, что уже подходило время, когда надо было учиться закону Божію (terme consacré) и поэтому пригласить священника или пастора. Къ этому присоединилась еще неожиданная компликація. Въ 1835 году отцу моему, въ числѣ прочихъ генераловъ, служившихъ въ Царствѣ Польскомъ, пожаловано было имѣніе на маіоратномъ правѣ, но съ тѣмъ, чтобы переходя къ старшему въ родѣ, этотъ старшій непремѣнно былъ православный. Я объ этомъ ничего не зналъ и, конечно, ни о какомъ наслѣдствѣ никогда не думалъ, когда батюшка, потребовавъ меня къ себѣ, объяснилъ, что мнѣ предстоитъ самому сдѣлать выборъ -- между православіемъ и протестантствомъ, прибавляя при этомъ, что онъ долженъ меня предупредить, что выборъ втораго повлечетъ за собой добровольное отреченіе отъ вышеприведенныхъ правъ наслѣдства. Если-бы не послѣдняя оговорка, я, не думая ни одной минуты, сказалъ-бы, что я уже давно принадлежу къ православной церкви и что въ выборѣ не предстоитъ ни малѣйшаго затрудненія. Но тутъ представился вопросъ, не подумаютъ-ли, что я перехожу въ православіе по расчету изъ корыстныхъ видовъ и я рѣшительно объявилъ, что я твердо рѣшился оставаться лютераниномъ. Я въ то время даже не зналъ, въ чемъ заключается разница между вѣроисповѣданіями, представленными моему выбору. Такимъ образомъ я попалъ въ лютеране и принялся за изученіе катехизиса и всего, что требуется для конфирмаціи подъ руководствомъ варшавскаго суперинтенданта Лудвига. Онъ не съумѣлъ возбудить во мнѣ не только ни малѣйшаго энтузіазма, но даже простаго религіознаго чувства и самый обрядъ конфирмаціи не произвелъ на меня никакого впечатлѣнія.

Учился я вообще плохо, лѣность была однимъ изъ главныхъ моихъ недостатковъ, къ тому же какая-то врожденная мечтательность дѣлала меня неспособнымъ исключительно съ напряженнымъ вниманіемъ заниматься однимъ предметомъ. Исторія, географія и естественныя науки имѣли для меня особенную прелесть, зато математику я ненавидѣлъ и, конечно, мало успѣвалъ по этой части. Мертвыми языками я почти не занимался, послѣ неудачныхъ попытокъ при Merveilleux, и этого впослѣдствіи никогда не могъ себѣ простить. Зато я любилъ верховую ѣзду и, получивши въ 1836 году въ подарокъ отъ отца ружье, сдѣлался страстнымъ охотникомъ. Этому отчасти способствовалъ другъ моего семейства, о которомъ я не могу здѣсь не упомянуть, -- Андрей Потаповичъ Кублицкій-Піотухъ.

Сынъ бѣднаго дворянина Могилевской губерніи, кажется арендатора одного изъ маленькихъ имѣній моего дѣда Лоневскаго, Піотухъ выросъ въ домѣ сего послѣдняго, а по выпускѣ изъ кадетскаго корпуса постоянно состоялъ при батюшкѣ, былъ ему чрезвычайно преданъ и любилъ меня, какъ самаго близкаго роднаго. Андрей Потаповичъ любилъ охоту и въ праздничные дни бралъ меня съ собой. Такимъ образомъ, я познакомился съ другими любителями охоты -- съ А. Д. Черевинымъ, rирсомъ Голицынымъ, К. Замойскимъ. Всѣ эти господа меня полюбили и нерѣдко доставляли случай пострѣлять; Замойскій возилъ меня въ свои имѣнія, въ томъ числѣ Подзамче и Моціовице; здѣсь онъ мнѣ показывалъ въ лѣсу красный крестъ, по его словамъ поставленный на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ былъ взятъ въ плѣнъ славный Костюшко (finis Poloniæ), Sondaz по-своему пользовался моею страстью къ охотѣ и держалъ меня въ страхѣ приговоромъ: "vous n'irez pas â la chasse dimanche" (вы не пойдете на охоту въ воскресенье). Впрочемъ, я долженъ отдать ему справедливость, что онъ не употреблялъ во зло этого страшнаго для меня оружія.

Я пользовался въ эти счастливые годы большою, относительно, свободой, но, не смотря на это, я рѣдко встрѣчалъ впослѣдствіи мальчика моихъ лѣтъ болѣе нравственно чистаго и непорочнаго. Моя невинность до того была хорошо сохранена, что, поступивши юнкеромъ въ военную службу, я былъ, конечно, надолго, предметомъ удивленія и насмѣшекъ моихъ товарищей.

1839 г. былъ въ исходѣ и отецъ мнѣ объявилъ, что въ началѣ 1840 года онъ повезетъ меня въ Петербургъ для опредѣленія на службу. Я давно уже числился пажемъ и потому полагалъ, что поступлю въ Пажескій корпусъ; оказалось, что я вышелъ изъ лѣтъ для поступленія въ этотъ корпусъ, къ тому же батюшка всегда имѣлъ отвращеніе къ военно-учебнымъ заведеніямъ и потому опредѣлилъ меня юнкеромъ л.-гв. въ саперный батальонъ, гдѣ самъ служилъ до производства въ полковники, т.е. до 1818 года. Меня поручили особенному надзору и попеченію штабсъ-капитана Клеменса и стали обучать прежде всего стойкѣ... Каково было мое удивленіе, когда усачъ Дыньковъ, унтеръ-офицеръ роты его величества, объявилъ мнѣ, что я не умѣю -- стоять!! Одѣли меня въ солдатскую форму, запретили ѣздить въ экипажахъ, однимъ словомъ какъ будто отлучили отъ общества. Съ тяжелымъ чувствомъ вспоминаю я это время. Но ко всему привыкаютъ, и чрезъ нѣсколько мѣсяцевъ я позналъ qu'avec le ciel il y a des accommodements. Лѣтомъ я ѣздилъ на яликахъ петербургскихъ, мало цѣнимыхъ сѣверныхъ гондолахъ, по каналамъ, перерѣзывающимъ нашу столицу по всѣмъ направленіямъ, а зимою переодѣвался въ партикулярное платье и такимъ образомъ избѣгалъ напрасной усиленной ходьбы и случайностей встрѣчъ съ начальствомъ, въ особенности же съ великимъ княземъ Михаиломъ Павловичемъ, въ то время наводившимъ ужасъ на всѣхъ военныхъ.

Знакомыхъ у меня было очень мало, и тѣ не представляли особеннаго интереса, но я долженъ сдѣлать исключеніе въ пользу двоюроднаго брата батюшки -- Н. М. Ореуса , который по дружбѣ къ моему отцу оказывалъ мнѣ постоянно не только вниманіе, но даже самое любезное участіе. У него и у сестры его, Авдотьи Максимовны Сернговъ , вдовы лейбъ-медика, меня ласкали и подъ конецъ и полюбили, такъ что, не смотря на скуку, которую я у нихъ испытывалъ, я не могу не отнестись къ нимъ съ особенною искреннею признательностью. Также съ благодарностью вспоминаю давно умершую Александру Ивановну Балашеву, рожденную княжну Паскевичъ, съ которою мы такъ часто танцовали въ Варшавѣ на дѣтскихъ балахъ и которая, не забывая это и дружбу ея матушки къ моей, принимала меня, не смотря на мою солдатскую одежду, со свойственной ей милой добротой и любезностью; Анну Евграфовну Шанову, которая обожала покойную матушку и старалась мнѣ доказать это своимъ доброжелательствомъ. Еще были у меня и другіе хорошіе знакомые, но о нихъ придется говорить впослѣдствіи.

Фронтовая служба мало меня занимала, предметы, требующіеся для офицерскаго экзамена, также не могли увлекать молодаго человѣка (къ механикѣ никогда не лежало мое сердце), учитель химіи, не смотря на весь интересъ вполнѣ мною цѣнимаго предмета, усыплялъ меня своимъ преподаваніемъ, монотонностью изложенія; изученіе фортификаціи мнѣ давалось очень легко по случаю нагляднаго изученія во время прогулокъ моихъ по крѣпостямъ, воздвигаемымъ моимъ отцомъ. Изъ числа моихъ товарищей я ни съ однимъ не сблизился, не подружился и впослѣдствіи почти всѣхъ потерялъ изъ виду. Скучно и однообразно, хотя и благополучно, прошли почти два года; въ началѣ декабря 1839 года я выдержалъ офицерскій экзаменъ съ грѣхомъ пополамъ и 28-го января 1840 года, въ день рожденія великаго князя Михаила Павловича, я былъ произведенъ въ офицеры.

II.

Служба въ л.-гв. саперномъ батальонѣ.

Первые шаги на служебномъ поприщѣ.--Гр. r. r Бергъ.--Мое знакомство съ петербургскимъ обществомъ.--Поѣздки въ отпускъ и бесѣды мои съ отцомъ.--1848-й годъ.--Поѣздка съ отцомъ за границу.--Жизнь въ Гастейнѣ.--Парадъ войскъ въ Вѣнѣ.--Вѣсть о кончинѣ великаго князя Михаила Павловича--Отзывъ обо мнѣ государя Николая Павловича.

1840 -- 1849.

Первое время послѣ производства моего въ офицеры меня такъ часто наряжали въ караулъ и дежурнымъ по батальону, что я неоднократно съ сожалѣніемъ вспоминалъ прошедшее время своего юнкерства. Л.-гв. сапернымъ батальономъ въ то время командовалъ Павелъ Александровичъ Витовтовъ, человѣкъ добрый и хорошій, но не знаю, за что нелюбимый великимъ княземъ Михаиломъ Павловичемъ, который былъ вдвойнѣ нашимъ начальникомъ, какъ главнокомандующій гвардейскимъ и гренадерскимъ корпусами, и какъ генералъ-инспекторъ инженернаго корпуса, отъ котораго нашъ батальонъ числился откомандированнымъ.

Великій князь придирался къ офицерамъ; слава Богу, никогда лично не обращался ко мнѣ, но за то когда только могъ, приказывалъ отправлять меня на гауптвахту. Читая это, можно подумать, что я кутилъ, предавался шалостямъ и т. д., ничуть не бывало, я былъ скромнѣе 15-ти-лѣтней дѣвочки, и по сіе время не могу себѣ объяснить, чѣмъ я могъ навлечь на себя гоненіе великаго князя. Это продолжалось довольно долго, такъ что выведенный, наконецъ, изъ терпѣнія, я сталъ просить дозволенія отправиться служить на Кавказъ. На это, однако, разрѣшенія не воспослѣдовало, но и положеніе мое улучшилось, т.е. менѣе замѣтно стали меня преслѣдовать.

Болѣе двухъ лѣтъ прослужилъ я офицеромъ и почти не бывая въ обществѣ, но въ 1844 или въ 1845 г., не припомню навѣрное, генералъ rедоръ rедоровичъ Бергъ) [Впослѣдствіи графъ, генералъ-фельдмаршалъ и намѣстникъ въ Царствѣ Польскомъ, а въ то время генералъ-квартирмейстеръ главнаго штаба его величества.], называвшій себя въ разговорахъ со мной "le meilleur ami de votre père" (лучшій другъ вашего отца), увѣрилъ меня, что молодому офицеру, служащему въ Петербургѣ и желающему, какъ говорятъ, "сдѣлать карьеру", необходимо бывать въ лучшемъ обществѣ, и съ особенною обязательностью вызвался быть моимъ путеводителемъ, т.е. представить меня разнымъ личностямъ и ввести во всѣ открытые дома. Хотя я зналъ генерала Берга за человѣка неправдиваго и никогда не пользовавшагося особеннымъ уваженіемъ, но постоянныя его напоминанія о дружбѣ его къ моему отцу и постоянно оказываемое мнѣ имъ вниманіе и доброжелательство совершенно расположили бы меня въ его пользу, если бы не одинъ несчастный, слишкомъ откровенный со стороны Берга, разговоръ не превратилъ этого расположенія въ ненависть и презрѣніе!... Меня могутъ упрекнуть въ слишкомъ сильныхъ выраженіяхъ и потому спѣшу для своего оправданія привести фактъ.

Въ одинъ прекрасный вечеръ, бесѣдуя со мной en tête-à-tête (съ глазу на глазъ), на распашку, онъ оскорбилъ меня предположеніемъ, что я такой же чухна, какъ и онъ, и потому не устыдился сказать, теперь не припомню по какому поводу:

-- Die Russen! das weisst ja nicht vas Ehre heisst! (Русскіе! вѣдь они не понимаютъ, что значитъ честь!).

Съ тѣхъ поръ я сталъ отъ него удаляться; впослѣдствіи, когда государю угодно было, чтобы я служилъ въ Польшѣ, я впервые въ жизни долженъ былъ прибѣгнуть къ дипломатіи, чтобы не служить подъ начальствомъ гр. rед. rед. Берга.

Впослѣдствіи, когда окончательно разстроенныя дѣла безсовѣстною администраціею моего единственнаго имѣнія арендаторами и пристрастныя къ полякамъ рѣшенія трибуналовъ и даже 9-го департамента сената въ тяжебныхъ дѣлахъ заставляли меня почти безвыѣздно нѣсколько лѣтъ сряду жить въ имѣніи, я еще болѣе убѣдился, что графъ и фельдмаршалъ Бергъ нисколько не былъ достоинъ тѣхъ милостей, которыми онъ былъ осыпанъ государемъ. Зная, что я, ни мало не стѣсняясь, при всякомъ удобномъ случаѣ, выставляю его дѣятельность въ настоящемъ видѣ, часто въ жалкомъ, иногда гнусномъ, постоянно въ смѣшномъ, онъ не упускалъ ни малѣйшаго случая и даже самъ пріискивалъ средства мстить мнѣ за это. Принималъ преисполненныя лжи и клеветы жалобы на меня выгнанныхъ много за злоупотребленія экономовъ, безъименные доносы жидовъ и возмутительнаго содержанія жалобы станціоннаго смотрителя, производилъ по нимъ слѣдствія и не смотря на то, что все это оказывалось лишь результатомъ безсильной злобы и взводимыя на меня обвиненія лишенными всякаго основанія, неоднократно ссылался на эти жалобы, чтобы очернить меня.

Прежде всего гр. Бергъ повезъ меня къ гр. Нессельроде, домъ котораго считался въ то время между молодежью le salon le plus imposant. Мнѣ же онъ показался только скучнымъ, не смотря на то, что, по рекомендаціи r. r. Берга, я поступилъ подъ особенное покровительство баронессы Зеебахъ, младшей дочери канцлера и жены посланника саксонскаго. Потомъ ввели меня въ дома гр. Закревскаго, Воронцова-Дашкова, кн. Юсупова, гр. Левашева, Мятлева, Кушелева, Безбородко, гр. М. Ю. Віельгорскаго, Хитрово, кн. Долгорукаго, кн. Н. Л. Шаховскаго, Н. М. Толстаго, гр. Протасова и пр., и пр., всѣхъ не перечтешь; въ то время жили открыто, давали обѣды, балы, о которыхъ теперь и думать перестали.

Въ 1844 г. я имѣлъ случай быть представленнымъ императрицѣ Александрѣ rедоровнѣ, вел. княгинѣ Ольгѣ Николаевнѣ и съ тѣхъ поръ съ удовольствіемъ и нѣкоторою гордостью вспоминаю, что меня всегда приглашали на всѣ придворные балы и что на этихъ балахъ императрица почти всегда оказывала мнѣ свое милостивое вниманіе. Вообще я цѣнилъ высоко любезности, оказываемыя мнѣ въ обществѣ, потому что, не будучи танцоромъ, я не считалъ себя нужнымъ или полезнымъ человѣкомъ на балахъ. Баронесса Зеебахъ познакомила меня со всѣми посольствами и, такимъ образомъ, въ теченіи одной зимы у меня составился огромный кругъ знакомыхъ. Но этого было недостаточно; я тогда почувствовалъ необходимость разнообразія; какое-то любопытство и любознательность заставляли меня бывать и въ обществѣ негоціантовъ и въ дурномъ обществѣ. Но, къ счастью моему, въ эти молодые годы я не зналъ увлеченія, и дурное общество занимало меня какъ нѣчто новое, -- совершенно до того неизвѣстная мнѣ стихія.

Осенью, почти ежегодно, ѣздилъ я въ отпускъ, въ Варшаву, и жилъ тамъ у отца, въ цитадели, въ томъ самомъ домѣ, въ которомъ я прожилъ счастливые дни моей первой молодости съ Merveilleux и Sandoz. Въ Варшавѣ въ то время въ обществѣ веселились, у меня было много знакомыхъ и я много выѣзжалъ, но послѣ обѣда я всегда нѣсколько часовъ проводилъ съ отцомъ, который не только всегда былъ ко мнѣ милостивъ, добръ и снисходителенъ, но и оказывалъ мнѣ полную во всемъ довѣренность и въ своихъ разговорахъ со мной постоянно былъ совершенно откровененъ. Послѣднее чрезвычайно льстило моему самолюбію и я помню, какъ я дорожилъ разговорами съ отцомъ; это обыкновенно бывало послѣ обѣда, когда послѣ усидчивыхъ утреннихъ занятій, отецъ любилъ курить, ходя по залѣ. Однажды, во время подобной прогулки, онъ мнѣ разсказалъ, что у него утромъ былъ какой-то нѣмецъ изъ Брауншвейга, предлагавшій доказать, что ему, т.е. отцу, по праву слѣдуетъ титуловаться графомъ Римской имперіи и что титулъ этотъ былъ пожалованъ въ началѣ прошлаго столѣтія дядѣ его дѣда. На мой вопросъ, что отецъ на это отвѣчалъ нѣмцу, отецъ сказалъ:

--Я ему объявилъ, что этотъ дядя былъ каналья и что я никакого отъ него наслѣдства не желаю.

Я оставилъ этотъ эпизодъ безъ дальнѣйшаго вниманія, отецъ никогда объ этомъ не говорилъ, но впослѣдствіи живо представился мнѣ рѣзкій отзывъ отца при чтеніи Schlosser's Geschichte des XVIII Jahrhunderts, 1 Band, 247:

(Переводъ). Въ Брауншвейгъ-Вольфенбюттелѣ дѣла находились въ такомъ же положеніи, какъ и въ Гановерѣ. Два брата владѣли страною: Вольфенбюттелемъ правилъ Августъ-Вильгельмъ; въ Бланкекбургѣ балъ полновластнымъ властителемъ Лудвигъ-Рудольфъ, который долженъ балъ наслѣдовать впослѣдствіи Вольфенбюттелемъ и поэтому относился весьма неодобрительно къ расточительности своего брата и любимца его фонъ-Денъ, игравшаго тутъ роль Флемминга, имѣя сообщника въ лидѣ фонъ-Штейна. Г. фонъ-Денъ, подобно Флеммингу, былъ юнкеромъ; еще будучи пажемъ, онъ снискалъ расположеніе Антона Ульриха, а въ правленіе Августа-Вильгельма блисталъ при посольствахъ и, получивъ такимъ путемъ ордена, а въ Вѣнѣ графскій титулъ, расточалъ въ Вольфенбюттелѣ деньги этой страны и самого герцога, такъ что послѣднему пришлось даже занять у несчастной Софіи-Доротеи, въ Альденѣ, 40 тысячъ талеровъ...

и т. д., гдѣ, какъ видно по этому образчику, Шлоссеръ весьма непочтительно выражается о дядѣ дѣдушки моего отца.

Въ 1847 году въ Новогеоргіевской крѣпости на моего отца, осматривавшаго пѣшкомъ работы, наѣхали сзади испугавшіяся лошади и сшибли его съ ногъ. При этомъ онъ сильно ушибъ себѣ ногу; доктора различно опредѣляли поврежденіе кости, но положительный результатъ заключался въ томъ, что онъ долго не могъ ходить безъ помощи костылей, и всю жизнь не могъ бросить палки. Въ этомъ же году государь навѣстилъ моего больнаго отца и приказалъ ему непремѣнно весною слѣдующаго года отправиться за границу. Доктора совѣтовали ему купаться въ Гастейнѣ.

Зима и весна 1848 г. ознаменовались необыкновенными происшествіями и переворотами на западѣ; послѣ провозглашенія республики во Франціи, вся Германія пришла въ неописанное броженіе; возстанія повторялись во всѣхъ столицахъ. Въ Вѣнѣ послѣ бѣгства слабоумнаго императора въ Инспрукъ, всѣ улицы покрылись баррикадами; правительство, такъ долго сосредоточенное въ кабинетѣ Меттерниха, низвергнуто и установлено временное... Въ это интересное время я совершенно неожиданно получилъ, чрезъ дежурнаго генерала главнаго штаба, высочайшее повелѣніе немедленно отправиться въ Варшаву для сопутствованія больнаго отца въ Гастейнъ. Радость моя была неописанная: вмѣсто скучнаго лагеря мнѣ предстояло впервые побывать за границею и въ такое время, когда офицерамъ совсѣмъ не разрѣшали заграничныхъ отпусковъ. Изъ Варшавы мы отправились съ отцомъ и моими обѣими сестрами въ Вѣну на Краковъ. Къ моему величайшему удивленію, переѣхавъ границу, мы застали полное спокойствіе и до Прерау, гдѣ съ Вѣнско-Краковскою сходится Вѣнско-Пражская желѣзная дорога, рѣшительно нельзя было замѣтить ничего, что могло бы дать хотя малѣйшее понятіе о переворотѣ, совершившемся въ Вѣнѣ. Въ Прерау мы долго дожидались пражскаго поѣзда, а не доѣзжая до Вѣны, въ трехъ, кажется, перегонахъ, нашъ поѣздъ былъ ночью остановленъ и при свѣтѣ факеловъ мы увидѣли по обѣ стороны дороги выстроенныя толпы вооруженной черни. Это зрѣлище и неизвѣстность, чего отъ нашего поѣзда требуютъ, ужасно перепугало моихъ сестеръ. Но мы не долго оставались въ недоумѣніи; оказалось, что временное правительство требовало задержанія какихъ-то лицъ, по невѣрнымъ свѣдѣніямъ будто бы ѣдущихъ съ нами изъ Праги. Послѣ провѣрки паспортовъ, ихъ не оказалось и мы въ ту же ночь благополучно прибыли въ Вѣну. Большую часть баррикадъ еще не успѣли разобрать, національная гвардія занимала караулы, правительства не существовало.

Нашимъ посланникомъ въ Вѣнѣ былъ въ то время графъ Медемъ, совѣтникомъ -- нашъ старый знакомый Фонтонъ, женатый на пріятельницѣ моей старшей сестры. Эти господа немедленно пріѣхали къ моему отцу и не смотря на то, что составляли одно цѣлое, т.е. нашу миссію, очень различно судили о происшествіяхъ и оцѣнили ихъ. Гр. Медемъ съ увлеченіемъ порицалъ недальновидность и слабость правительства, приписывалъ ихъ старости, ослѣпленію и самонадѣянности кн. Меттерниха и утверждалъ, что силою оружія можно было спасти монархію, которую считалъ погибшею. Фонтонъ утверждалъ, что все возвратится къ прежнимъ порядкамъ, что жители Вѣны слишкомъ деморализованы деспотическимъ-инквизиціоннымъ правленіемъ, чтобы настойчиво преслѣдовать какую-либо цѣль, и что они вовсе не знаютъ и потому не могутъ желать свободы, о которой кричатъ только студенты. Послѣдствія оправдали предсказанія умнаго и ловкаго дипломата. Не смотря на недавно совершившіяся событія въ Вѣнѣ, все было спокойно, публичные сады были открыты для публики, старый неподражаемый Страусъ игралъ въ "Volksgarten" только что сочиненный имъ Freiheitsmarsch, -- но театры были закрыты и замѣтно было совершенное отсутствіе высшаго общества. Аристократія поспѣшила удалиться въ свои помѣстья. Изъ Вѣны мы на пароходѣ поднялись до Линца по Дунаю, а оттуда на Нешль и преблагополучно доѣхали до Гастейна.

Это мѣсто, въ тѣсной лощинѣ между высокихъ горъ, на высотѣ 5 тысячъ футовъ надъ моремъ, произвело на меня весьма грустное впечатлѣніе, которое я уже испыталъ при видѣ унылой природы и бѣдныхъ жителей Финляндіи. Къ тому же оказалось, что въ Гастейнѣ съѣхались старые пессимисты и ультраконсерваторы съ разныхъ концовъ Европы и предсказывали, что всѣ столицы будутъ подражать Парижу 1793 г. и что одинъ Николай Павловичъ можетъ спасти Европу отъ всѣхъ ужасовъ всеобщей анархіи; тутъ были старый кн. Витгенштейнъ, толстый гр. Генкель фонъ- Доннерсмаркъ, семейство двухъ графовъ Аппони -- братьевъ того, который былъ австрійскимъ посланникомъ въ Петербургѣ; сѣдой гр. и графиня Эггеръ, которые ѣздили кататься на сѣрыхъ лошадяхъ и потому были названы мной "die vier Schimmel". Но графъ прекрасно пѣлъ и познакомилъ меня съ новѣйшими произведеніями германской музыки, въ особенности нравилось мнѣ его энергичное исполненіе баллады на слова извѣстнаго и прекраснаго стихотворенія Уланда -- "Des Dichters Fluch". Старикъ Генкель фонъ-Доннерсмаркъ, человѣкъ, очевидно, не дальняго ума, дѣлалъ мнѣ безпрестанно вопросы о Россіи и всегда оканчивалъ свои разговоры одною фразой: "Wenn ihr Kaiser nur wollte uns ein Paar Tausend Kosaken schiken, ailes wДre gerettet". (Если бы вашъ государь только захотѣлъ прислать намъ тысячи двѣ казаковъ, все было бы спасено).

Былъ тамъ также весьма оригинальный старичекъ, съ незапамятныхъ временъ представитель шведскаго короля при французскомъ дворѣ, гр. Löwenhielm; онъ хорошо помнилъ первую французскую революцію и поражалъ меня своимъ спокойнымъ философическимъ взглядомъ на новѣйшія событія. Въ одномъ домѣ съ нами жила оригинальная старушка гр. Венкгеймъ, близкая родственница графа Радецкаго; она приходила часто къ намъ и любила раскладывать пасьянсы и тѣмъ болѣе -- передавать отцу новые, ему неизвѣстные, пасьянсы.

Изъ русскихъ были въ Гастейнѣ семейство гр. rедора Петровича Палена; онъ былъ очень пріятный старикъ, въ то время еще очень веселый и большой любитель анекдотовъ; братъ его Николай Петровичъ, несчастный Гл ѣ бовъ-Стр ѣ шневъ, отставной конно-піонеръ, -- я говорю "несчастный" потому, что онъ послѣ припадка паралича не владѣлъ ногами и его возили въ колясочкѣ. Сестра его, г-жа Бревернъ, съ мужемъ и малолѣтними дочерьми, изъ которыхъ одна теперь замужемъ за княземъ Шаховскимъ, которому высочайше дозволено именоваться кн. Шаховской-Глѣбовъ-Стрѣшневъ-Бревернъ, а другая недавно вышла замужъ за молодаго кн. Гедройцъ.

Монотонность жизни въ Гастейнѣ превосходила всякое понятіе. Отецъ сжалился надо мной, видя меня постоянно въ обществѣ дряхлыхъ стариковъ, и посовѣтовалъ мнѣ поѣздить по Германіи, съ тѣмъ, чтобы я пріѣхалъ за нимъ къ концу его курса леченія. Тогда я поѣхалъ въ Мюнхенъ, Лейпцигъ, Дрезденъ, Прагу. Въ Мюнхенѣ въ то время только и было разговору, что о Лолл ѣ -Монтесъ, сводившей съ ума стараго короля Людвига; въ Лейпцигѣ я подробно осматривалъ поле сраженія der Völkerschlacht и, ѣдучи въ Дрезденъ, очутился въ одномъ вагонѣ съ двумя господами, которые оказались революціонными агентами, разсылаемыми для поощренія возстаній. Вниманіе, съ которымъ я слушалъ ихъ разговоры, кажется, возбудило ихъ подозрѣніе; они стали меня разспрашивать куда я ѣду, зачѣмъ и т. д. Во всякое другое время я бы имъ отвѣчалъ очень круто и далъ бы имъ понять всю неумѣстность ихъ любознательности, но ихъ разговоръ меня настолько заинтересовалъ, что мнѣ хотѣлось услышать его продолженіе и я, выдавши себя за француза-перчаточника, ѣдущаго въ Вѣну, вполнѣ ихъ удовлетворилъ и успокоилъ. Тогда, по разсказамъ одного изъ нихъ, оказалось, что онъ былъ командированъ въ Варшаву, чтобы удостовѣриться на мѣстѣ, насколько тамъ почва приготовлена для открытаго возмущенія; но "представьте себѣ", говорилъ онъ, -- "за мной слѣдили отъ Кракова, а по пріѣздѣ въ Варшаву меня схватили и немедленно отвезли къ оберъ-полиціймейстеру Абрамовичу. Этотъ господинъ", -- продолжалъ онъ, -- "не позволяя садиться, 12 часовъ меня допрашивалъ, а по окончаніи допроса предложилъ мнѣ выборъ между Сибирью и возвращеніемъ въ Германію", -- къ этому онъ прибавилъ: "nein, das ist ein verfluchtes Land, in einem nu wird man nach Sibirien gischickt, und es kräht kein Hahn nach Ihnen. Stellen Sie sich vor, продолжалъ онъ, vierzig Tausend Kosaken bivouakiren auf den Strassen von Warschau -- nein, das ist ein verfluchtes Land, da ist nichts anzufangen". (Нѣтъ, это проклятая страна, мигомъ ушлютъ тебя въ Сибирь и о тебѣ не будетъ ни слуха, ни духа. Представьте, продолжалъ онъ, на улицахъ Варшавы стоятъ бивакомъ сорокъ тысячъ казаковъ, -- нѣтъ, это проклятая страна, въ ней ничего нельзя предпринять).

Разставаясь со мной, онъ мнѣ подарилъ брошюру подъ заглавіемъ "Kurze Anleitung zum Bau der Barrikaden". (Краткое руководство для постройки баррикадъ).

Проѣзжая чрезъ Вѣну, на обратномъ пути изъ Гастейна, я засталъ императора, возвратившагося изъ Инспрука. Это было за нѣсколько недѣль до втораго возстанія, подавленнаго кн. Виндишъ-Грецъ.

На другой день моего пріѣзда въ Вѣну назначенъ былъ большой парадъ; -- императоръ Фердинандъ еще не видѣлъ національной гвардіи... Я былъ также любопытенъ видѣть всѣ эти столь быстро обмундированныя и вооруженныя толпы гражданъ Вѣны, и потому заблаговременно отправился на гласисъ старой Вѣнской крѣпости, куда стекались со всѣхъ концовъ войска. Меня непріятно поразило, что регулярныя войска -- уступали первое мѣсто національной гвардіи, которая занимала правый флангъ и должна была первая проходить церемоніальнымъ маршемъ. Въ публикѣ выражалось громкое сочувствіе національной гвардіи и нерасположеніе къ войскамъ. Эти заявленія производили на меня весьма непріятное впечатлѣніе, а потому я и не удивлялся, слыша крѣпкія слова, поминутно вырывавшіяся изъ устъ генераловъ свиты императора. Сей послѣдній меня поражалъ своимъ тупоумнымъ равнодушіемъ, и еще болѣе своимъ, по моему мнѣнію совершенно неприличнымъ, костюмомъ. Вмѣсто ленты ордена св. Стефана, онъ былъ украшенъ широкою лентою только что изобрѣтенныхъ національныхъ германскихъ цвѣтовъ schwarz-roth-gold [нем. -- чёрный, красный, золотой. -- Примѣчаніе редактора Викитеки]. Когда, возвратившись въ Варшаву, я объ этомъ разсказывалъ фельдмаршалу Ивану rедоровичу Паскевичу , онъ до того разсердился, что вскочилъ и, схвативъ стулъ, на которомъ только что сидѣлъ, бросилъ его на полъ съ такою силой, что онъ разлетѣлся въ дребезги.

Въ 1849 году открылась Венгерская кампанія; предвидя, что гвардія будетъ только гулять по Литовскимъ губерніямъ, я упросилъ отца прикомандировать меня къ главнокомандующему. Князь Паскевичъ просилъ объ этомъ государя, но, къ удивленію и горести моей, Николай Павловичъ рѣшительно въ этомъ отказалъ фельдмаршалу, говоря: "пусть подождетъ, до него еще очередь не дошла".

Въ это время отецъ, какъ больной послѣ ушиба не могшій принимать участья въ военныхъ дѣйствіяхъ, оставался въ Варшавѣ, исполняя должность намѣстника. Я же въ качествѣ баталіоннаго адъютанта, невольно приходилъ въ уныніе отъ бездѣйствія въ селѣ Ворняны, въ 35 верстахъ отъ Вильно. Въ Ворнянахъ получили мы извѣстіе о почти скоропостижной смерти великаго князя Михаила Павловича. Говорятъ, что умершій великій князь дѣлалъ много добра, что у него было добрѣйшее сердце и т. п., я самъ объ этомъ судить не могу. Л.-гв. въ Саперномъ баталіонѣ онъ никогда никому своей доброты не выказывалъ, и я никогда не видѣлъ, чтобы съ бOльшимъ равнодушіемъ было встрѣчено извѣстіе о кончинѣ главнаго начальника и въ этомъ случаѣ даже брата обожаемаго шефа. Я говорю именно шефа, потому что въ саперномъ баталіонѣ въ государѣ Николаѣ Павловичѣ, со времени назначенія его шефомъ (въ 1818 г. 3 іюля), привыкли видѣть доброжелательнаго, чарующаго своимъ милостивымъ обращеніемъ, начальника, и сколько искренно и горячо любили государя -- столько-же недолюбливали великаго князя Михаила Павловича [Въ этомъ отзывѣ слышатся чисто личное мнѣніе автора записокъ; всѣмъ, однако, извѣстно, что вел. кн. Михаилъ Павловичъ былъ однимъ изъ самыхъ добрыхъ людей и лишь напускалъ на себя иногда грубость и суровость, исходя изъ личнаго убѣжденія, что суровость и крайняя взыскательность начальства должны быть неизмѣнными спутниками военной службы. Между тѣмъ онъ былъ истиннымъ благодѣтелемъ для множества лицъ. Ред.].

Кончина генералъ-инспектора по инженерной части повлекла за собой важную и весьма пріятную для меня перемѣну назначеніемъ отца инспекторомъ по инженерной части. Это заставляло отца переѣхать въ Петербургъ и, такимъ образомъ, сблизило меня съ нимъ.

Весной 1850 года отецъ потребовалъ меня къ себѣ и поразилъ меня слѣдующими словами:

--Я тебѣ никогда объ этомъ не говорилъ, но уже давно собирался просить государя, чтобы въ твою пользу было сдѣлано исключеніе изъ правила, по которому только православные могутъ наслѣдовать маіоратами, пожалованными въ 1835 году въ Царствѣ Польскомъ. Фельдмаршалъ сегодня докладывалъ государю о моей просьбѣ. Николай Павловичъ не только безъ малѣйшаго затрудненія согласился на мою просьбу, но еще прибавилъ: "съ удовольствіемъ, тѣмъ болѣе, что я его знаю, -- онъ хорошій офицеръ и я хочу его взять въ адъютанты".

Никогда я не забуду, какое наслажденіе мнѣ доставила въ этотъ день радость моего добрѣйшаго отца. Съ одной стороны его успокаивало, что ему удалось исправить то, что онъ считалъ несправедливостью и небывалымъ въ Россіи примѣромъ недостатка вѣротерпимости, съ другой онъ получилъ доказательство, что я на хорошемъ счету и что ко мнѣ расположенъ государь. Что касается меня, то я былъ сначала болѣе озадаченъ, чѣмъ обрадованъ, такъ эта новость была для меня неожиданна. Впослѣдствіи я имѣлъ основаніе быть довольнымъ, что не слишкомъ обрадовался извѣстію о своемъ назначеніи флигель-адъютантомъ, потому что оно состоялось только три года спустя, когда я даже потерялъ надежду быть назначеннымъ.

III.

Ежедневное посѣщеніе дворца.--Шутка съ Веймарномъ.--Служба въ гвардіи въ Николаевское время.--Ученья и смотры.--Продѣлки нѣкоторыхъ офицеровъ.--Вопросъ объ усовершенствованіи прачешныхъ госпиталя.--Петергофское общество.--Печальная судьба нѣкоторыхъ его членовъ.

1849 -- 1855.

Съ 1850 года л.-гв. саперный баталіонъ, составляя бригаду съ гренадерскимъ и учебнымъ сапернымии баталіонами, былъ расположенъ лагеремъ близь Петергофа. Пользуясь правами адъютанта части, въ которой государь былъ шефомъ, я ежедневно ѣздилъ съ рапортомъ въ государю и, признаюсь, въ этомъ находилъ счастье. Это счастье было совсѣмъ независимо отъ какихъ либо расчетовъ или надеждъ по службѣ; теперь (1868 г.), когда забытый всѣми, я живу въ уединеніи въ Козеницѣ, я могу говорить правду, мнѣ повѣрятъ, что для меня видѣть Николая Павловича была высшая степень счастья, -- наслажденіе, котораго я описать не въ состояніи: я его любилъ отъ всей любящей души -- и никогда не могъ имъ налюбоваться. Утренняя ежедневная поѣздка во дворецъ замѣняла для меня всевозможныя удовольствія. Четыре года: 1850, 1851, 1852 и 1853 я въ теченіи цѣлаго лѣта ежедневно являлся къ государю вмѣстѣ съ адъютантомъ л.-гв. Коннаго полка Воейковымъ, впослѣдствіи еще прежде меня назначеннымъ флигель-адъютантомъ и потомъ убитымъ при взятіи французами Малахова кургана.

Платонъ Александровичъ Воейковъ былъ добрый товарищъ, дѣльный офицеръ, хотя на видъ нѣсколько угрюмый, но любилъ шутить и потому сильно смѣшилъ насъ часто, тѣмъ болѣе, что самъ при этомъ постоянно сохранялъ серьезный видъ.

Въ Севастополѣ А. И. В--нъ, никогда не отличавшійся остроуміемъ, что ему однако не помѣшало впослѣдствіи обойти товарищей, сдѣлаться генералъ-адъютантомъ и даже получить по какому-то наслѣдству титулъ и добавочную фамилію князя Б--де-Т--, сдѣлался предметомъ назойливыхъ постоянныхъ насмѣшекъ Воейкова.

В--нъ справедливо находилъ, что отецъ семейства (онъ былъ уже въ то время отцемъ нѣсколькихъ дѣтей) не долженъ безъ особенной необходимости подвергать себя опасности; мало любопытствовалъ узнавать лично, что дѣлалось на оборонительной линіи Севастополя и съ особеннымъ уныніемъ смотрѣлъ на огненныя линіи, очерчиваемыя на темномъ небѣ полетомъ непріятельскихъ бомбъ. Подмѣтившій все это, жившій съ нимъ въ одной комнатѣ, Воейковъ -- сказалъ ему разъ пресерьезно:

--Послушай, В--нъ, я, право, не понимаю твоей непростительной безпечности: можно быть храбрымъ, но всетаки отецъ семейства не долженъ забывать, что онъ необходимъ для своей семьи, и беречь себя.

Удивленный В--нъ возражалъ на это: "помилуй, я этого не забываю", но Воейковъ продолжалъ: "нѣтъ забываешь -- ты постоянно когда спишь, складываешь ноги вмѣстѣ, такъ что если бомба упадетъ на нихъ, то ты вдругъ лишишься обѣихъ, -- надо непремѣнно и во время сна держать ихъ врозь, тогда, въ случаѣ несчастья, бомба можетъ оторвать тебѣ одну ногу, а не обѣ вмѣстѣ".

Это наставленіе Воейкова, принятое В--мъ съ благодарностью, было причиною необыкновенныхъ усилій даже во время сна держать ноги въ разрозненномъ положеній. Но Веймарнъ скоро убѣдился, просыпаясь, что во время сна ноги ему не повинуются, а потому онъ въ теченіи нѣсколькихъ ночей боролся со сномъ и, наконецъ, догадался -- и на ночь перевязывалъ ноги такъ, чтобы онѣ ни въ какомъ случаѣ невольно не могли соединиться. Если-бы Воейковъ отыскалъ такого субъекта, какъ Веймарнъ, во Франціи и дозволилъ-бы себѣ съ нимъ подобную шутку, мнѣ бы это показалось непростительнымъ, у насъ-же это позволительно: le ridicule n'ayant jamais tué personne, même les plus dignes de lui succomber. (Такъ какъ насмѣшка никогда не убивала людей, даже наиболѣе заслуживавшихъ пасть подъ ея ударами).

Вспомнивъ объ оригинальной личности ген.-ад. Катенина, приходится поневолѣ распространиться о томъ, что такое была въ то время военная гвардейская служба. Не скрою, что приступаю къ этому съ нѣкоторою стыдливостью, спрашивая самого себя -- такъ ли все это было, какъ я это теперь припоминаю, и считаю нужнымъ заявить, что какъ бы послѣдующій разсказъ ни показался мало вѣроятнымъ, я ничего не выдумываю, ничего не прибавляю, да впрочемъ и трудно было бы что нибудь прибавить къ фактамъ, и безъ того неправдоподобнымъ. Теперь (1873 г.) я еще могу ссылаться на многихъ свидѣтелей, но чрезъ 20 лѣтъ, когда эти записки будетъ читать кто-нибудь изъ военныхъ, напр. въ 1893 г., то я рискую прослыть -- выдумщикомъ и лгуномъ.

Сила въ томъ, что при всѣхъ строгостяхъ и требовательности того времени трудно понять, какимъ образомъ вся требовавшаяся наружная исправность могла быть основана на самомъ дерзкомъ обманѣ? Это, дѣйствительно, такъ трудно, что необходимо привести нѣсколько поражающихъ примѣровъ; я не стану говорить по наслышкѣ и опишу только то, что самъ видѣлъ, и факты, за справедливость которыхъ ручаюсь головою.

Гвардейскіе полки, за недостаткомъ казарменныхъ помѣщеній, раздѣлялись постоянно на два городскихъ и одинъ загородный батальонъ, -- послѣдній отъ окончанія лагернаго сбора одного до начала лагернаго сбора другаго года всегда располагался по деревнямъ. Въ продолженіе Святой и rоминой недѣли, постоянно назначались разводы, съ церемоніею, на дворцовой площадкѣ. Разводы эти производились постоянно, кромѣ двухъ первыхъ дней Свѣтлаго праздника, съ ученьями.

Отъ успѣха или удачи ученій зависѣла участь частей на цѣлый лѣтній сезонъ, кромѣ того, ученье одного батальона на такомъ мѣстѣ, какъ дворцовая площадка, было дѣло нелегкое, потому что никакой ошибки нельзя было скрыть, и потому этихъ ученій полковые командиры боялись болѣе прочихъ смотровъ. Чтобы видѣть по очереди всѣ батальоны, государь Николай Павловичъ назначалъ разводы отъ каждаго полка по два дня сряду, -- что-же дѣлали полковые командиры? Они не только по ночамъ приводили въ городъ всю первую шеренгу и лучшихъ людей загородныхъ батальоновъ -- и ставили ихъ въ ряды того батальона, который наряжался въ караулъ, но по отбытіи ученья однимъ батальономъ, смѣняли секретно съ караула, ночью, лучшихъ и болѣе видныхъ солдатъ, чтобы ихъ на другой день снова поставить въ ряды другаго батальона.

Когда великій князь Михаилъ Павловичъ назначалъ смотры полковымъ обозамъ, расторопные полковые командиры, никогда не имѣвшіе на лицо полнаго числа лошадей, занимали таковыхъ у своихъ офицеровъ или по знакомству въ артиллеріи, или даже нанимали таковыхъ у извощиковъ, въ Ямской. Всегда смотры эти оканчивались тѣмъ, что самые недобросовѣстные полковые командиры получали благодарности, и обратно, что на молодыхъ офицеровъ производило возмущающее впечатлѣніе и подрывало авторитетъ начальниковъ.

Смотры обозовъ производились рѣдко и большею частью на Измайловской площади. Какъ теперь помню, когда я въ первый разъ присутствовалъ на подобномъ смотрѣ, я не могъ не любоваться лошадьми л.-гв. Измайловскаго полка; возлѣ меня смѣялись, -- я ничего не понималъ, пока кто-то сказалъ:

--"Что бы теперь великому князю вызвать по тревогѣ л.-гв. конно-піонерный дивизіонъ?" (расположенный рядомъ съ Измайловскимъ полкомъ).

Послѣ смотра, я отправился въ конюшни конно-піонернаго дивизіона и удостовѣрился, что, дѣйствительно, толстыя лошади этого дивизіона провезли измайловскій обозъ мимо великаго князя.

Послѣ объѣзда всѣхъ линій войскъ начальствомъ, причемъ подавались всегда строевые рапорты, съ обозначеніемъ подъ графою: столько-то рядовъ во взводѣ или столько-то съ однимъ глухимъ, что какъ дроби и копѣйки въ мошенническихъ счетахъ утѣшало своею подробностью зоркое и требовательное начальство, послѣ исполненія команды "побатальонно перемѣна дирекціи направо!" строились дивизіоны, смыкались въ дивизіонныя колонны и начиналось торжественное шествіе, къ сожалѣнію (?) и по сіе время (1868 г.?) называющееся церемоніальнымъ маршемъ. При этомъ всѣмъ полкамъ приходилось заходить правымъ плечомъ налѣво въ томъ углу Царицына луга, который упирается къ Инженерному мосту. При этомъ захожденіи музыканты обыкновенно отдѣлялись и слѣдовали отдѣльно, чтобы занять свое мѣсто во время прохожденія своей части, и барабанщики, какъ можно плотнѣе, шли за предыдущимъ батальономъ, чтобы имѣть возможность не потерять дистанцію. Вотъ почему, ѣдучи верхомъ и почти въ рядахъ л.-гв. Егерскаго полка, я могъ замѣтить какое-то перестраиваніе въ дивизіонахъ л.-гв. Егерскаго полка, наконецъ, отдѣленіе изъ рядовъ какихъ-то командъ, направляемыхъ учащеннымъ и даже бѣглымъ шагомъ къ Фонтанкѣ, на Цѣпной мостъ. У меня была въ то время прыткая, сѣрая кобыла "Grisette". Я зналъ, что я на ней опоздать не могу, и потому поскакалъ производить слѣдствіе; оказалось, что ген. М--й поставилъ въ ряды своего полка всѣхъ вновь поступившихъ рекрутъ, для увеличенія числа рядовъ, тщательно повѣряемыхъ начальствомъ въ началѣ парада, но, не надѣясь на маршировку и еще менѣе на правильное держаніе ружья, по совершенно неестественнымъ требованіямъ того времени, высылалъ этихъ рекрутъ домой до прохожденія церемоніальнымъ маршемъ. Спѣшу прибавить, что разсчетъ генерала М--го оказался вѣрнымъ. Онъ получилъ благодарность за большое число рядовъ, за успѣшное и быстрое образованіе рекрутъ; рекруты эти, избавленные отъ прохожденія церемоніальнымъ маршемъ, получили наравнѣ съ прочими нижними чинами по 1 р. сер. и, кромѣ меня, никто изъ постороннихъ лицъ не замѣтилъ обмана. Однимъ словомъ, виноватымъ оставался одинъ я, потому что любознательность моя имѣла послѣдствіемъ лишь безсильную злобу противъ установленныхъ порядковъ, дѣлающихъ всякій обманъ возможнымъ, кромѣ того, пріобрѣтаемая опытность дѣлала меня равнодушнымъ къ службѣ...

Л.-гв. въ Саперномъ батальонѣ, въ которомъ я имѣлъ честь служить, дѣла велись и служба понималась гораздо честнѣе; не смотря на то, что у насъ никакой за городомъ расположенной части не было, мы не только ни въ чемъ не отставали отъ пѣхотныхъ полковъ; но еще считались передъ ними, а именно, пища у насъ была лучше, число больныхъ всегда меньше, обмундировкою щеголяли и на майскіе и ранніе парады выводили, безъ исключенія, всѣхъ на лицо состоявшихъ нижнихъ чиновъ, по числу ружей, по штату положенныхъ, такъ что во время парада, за неимѣніемъ нижнихъ строевыхъ чиновъ, въ батальонный караулъ и дневальными къ воротамъ наряжались нижніе чины нестроевой роты или фурштаты при сабляхъ. Государь обращалъ серьезное вниманіе на число рядовъ во взводахъ, особенно насъ всегда благодарилъ за очевидную исправность и тѣмъ возбуждалъ нескрываемую зависть другихъ полковъ. Каково же было мое удивленіе, когда однажды на зимнемъ парадѣ я удостовѣрился, что у нашихъ сосѣдей, л.-гв. въ Егерскомъ полку, оказалось однимъ рядомъ во взводѣ болѣе противъ насъ. Положительно зная, что это не могло произойти безъ плутни, я себѣ далъ слово доискаться настоящей причины и на другой же день докладывалъ своему командиру ген.-маіору Николаю Филиповичу Хомутову, на какія штуки рѣшился пускаться ген.-м. М.....кій, командиръ л.-гв. Егерскаго полка.

На весь зимній сезонъ штуцерные, т. е. люди вооруженные нарѣзнымъ оружіемъ и которыхъ полагалось только по 24 на баталіонъ, собирались (для обученія какъ обходиться съ нарѣзнымъ оружіемъ) въ казармахъ л.-гв. Преображенскаго полка, близь Таврическаго сада, подъ спеціальнымъ руководствомъ нѣкоего чиновника Гартунга. Штуцерные л.-гв. Волынскаго полка, расквартированнаго въ г. Ораніенбаумѣ и окрестностяхъ его, помѣщались въ Петербургѣ, въ казармахъ л.-гв. Егерскаго полка. Зимніе парады назывались въ то время внезапными , и приказанія о нихъ получались обыкновенно наканунѣ, поздно вечеромъ или даже ночью, и между тѣмъ случалось всегда такъ, что не только наканунѣ, а еще за два дня полковые командиры дѣлали репетиціи. Такимъ образомъ, будучи или тайно извѣщенъ или получивъ намекъ о предстоявшемъ парадѣ отъ высшаго начальства, ген. М.....кій послалъ одного изъ фельдфебелей своего полка въ штуцерную команду л.-гв. Волынскаго полка, съ вопросомъ не желаютъ-ли волынцы заработать по 1 руб. сер. на человѣка, и въ случаѣ положительнаго съ ихъ стороны отвѣта, объявить имъ, чтобы они становились въ ряды л.-гв. Егерскаго полка, послѣ предварительной пригонки на нихъ егерскихъ касокъ и шинелей. Вотъ посредствомъ какого дерзкаго обмана у генер. М.....каго сдѣлалось число рядовъ значительнѣе противъ другихъ полковъ и даже нашего баталіона. Я ожидалъ, что наглость подобнаго обмана не останется безъ послѣдствій, тѣмъ болѣе, что вышепоименованный чиновникъ Гартунгъ донесъ объ этой проделке начальнику гвардейской пехоты г. Сумарокову , но оказалось, что этотъ господинъ, не желая огорчить его высочество наследника цесаревича, въ то время главнокомандующаго гвардейскими и гренадерскимъ корпусами, поспешилъ замять, или какъ въ то время говорили, затушевать всю эту исторію.

Во время майскаго парада, обыкновенно назначавшагося въ апрѣлѣ, я былъ также свидѣтелемъ подобной, хотя и на другой манеръ произведенной, продѣлки.

Въ 1853 году, кажется въ октябрѣ, возвратившись изъ отпуска, являлся я многочисленному начальству, и между прочимъ дежурному генералу. Должность эту занималъ въ то время хорошій мой знакомый Александръ Андреевичъ Катенинъ, пріобрѣвшій и дѣйствительно заслужившій въ командованіе свое л.-гв. Преображенскимъ полкомъ репутацію ловкаго человѣка.... [О разныхъ болѣе или менѣе невинныхъ продѣлкахъ Александра Андреевича Катенина особое прибавленіе.]. Въ пріемной генерала-адъютанта Кетенина засталъ я военнаго министра, кн. Василія Андреевича Долгорукова [Объ этой личности также особое прибавленіе], который къ немалому удивленію моему обратился ко мнѣ, говоря, что онъ очень радъ меня встрѣтить, и повелъ меня въ отдѣльный кабинетъ, гдѣ обыкновенно передавалъ къ исполненію приказанія и резолюціи государя. Тамъ кн. Долгоруковъ сказалъ мнѣ, что у него ко мнѣ просьба: "сдѣлайте одолженіе, съѣздите въ 1-ый Сухопутный госпиталь; тамъ большіе безпорядки въ прачешныхъ: когда моютъ бѣлье, отъ горячей воды накопляется такой густой паръ, что ничего не видно, и по сіе время почтеннѣйшій генер. Зассъ [ Ген.-ад. Корнелій Корнельевичъ, инспекторъ госпиталей ] ничего не могъ выдумать, чтобы помочь горю. Онъ мнѣ предлагаетъ употребить въ дѣло противъ этихъ паровъ вентиляторъ, употребляемый саперами въ минныхъ галлереяхъ, но я сомнѣваюсь, чтобы это привело къ желанному результату".

Я съ трудомъ удерживаясь отъ громкаго смѣха, долженъ былъ объяснять, что средство, предлагаемое ген. Зассомъ, никуда не годится, что саперный вентиляторъ употребляется въ минахъ для снабженія ихъ свѣжимъ воздухомъ и что въ прачешныхъ притокъ свѣжаго холоднаго воздуха можетъ только, сгущая пары, еще увеличить зло, объ устраненіи котораго хлопочутъ. Это, какъ и мнѣ, показалось забавнымъ кн. Долгорукову и онъ, улыбаясь, повторилъ мнѣ свою просьбу -- съѣздить, осмотрѣть и доставить ему, какъ можно скорѣе, записку и чертежъ о томъ, какимъ путемъ я полагаю -- привести въ порядокъ прачешныя 1-го Военно-Сухопутнаго госпиталя.

Послѣ этого онъ меня много распрашивалъ о генералѣ К. А. Шильдер ѣ, который уже въ то время страстно предавался въ Варшавѣ спиритизму, бѣгающими и пишущими столиками. Это видимо очень интересовало кн. Василія Андреевича, такъ что я обѣщался привезти къ нему, вмѣстѣ съ запискою объ усовершенствованіи прачешныхъ, подаренный мнѣ генераломъ Шильдеромъ сердцеобразный столикъ со вставленнымъ въ одну изъ его трехъ ножекъ карандашомъ, благодаря которому ............. Карлъ Андреевичъ Шильдеръ вошелъ въ интимную корреспонденцію съ покойнымъ государемъ Александромъ Павловичемъ, получилъ отъ него приказаніе перейти въ православіе, что имъ и было уже исполнено, нарѣчися Александромъ и отправиться въ Турцію для изгнанія магометанъ изъ Европы.

Черезъ два дня повезъ я къ военному министру [Кн. Долгоруковъ жилъ тогда въ Большой Морской, въ домѣ гр. Толстаго, который принадлежитъ теперь разбогатѣвшему фабриканту лампъ Штанге . -- Д.] результатъ своего осмотра прачешныхъ. Я предлагалъ самыя простыя средства, а именно: мѣдныя крышки на котлахъ, въ которыхъ согрѣвается нужная для стирки вода и пространныя изъ листоваго желѣза навѣсы надъ чанами, въ которыхъ моется бѣлье, съ проведеніемъ трубъ отъ котловъ и навѣсовъ въ дымовыя трубы, устройство каминовъ, блоковъ при наружныхъ дверяхъ и т. д. Сдѣланный мной отъ руки и безъ масштаба весьма плохой чертежикъ (я никогда не умѣлъ порядочно чертить), какъ и записка, повидимому совершенно удовлетворили военнаго министра, потому что онъ разсыпался въ самыхъ лестныхъ благодарностяхъ. Послѣ мы перешли опять къ спиритизму; я показалъ Василію Андреевичу привезенный мною столикъ и, видя какъ серьезно принимаются мои разсказы о Шильдерѣ и о результатахъ, полученныхъ имъ посредствомъ этого незамысловатаго инструмента, я предложилъ этотъ столикъ кн. Василію Андреевичу, но онъ не пожелалъ его принять, говоря: "nous vous sommes dèja si énormément obligés pour le remède, que vous nous proposez et que cela serait trop" (мы и такъ чрезвычайно обязаны вамъ за средство, предложенное вами; это было-бы черезъ-чуръ много!). Онъ говорилъ -- nous (мы) потому что генер. Катенинъ находился тутъ-же и вся фигура и выраженіе его лица говорили -- " вы нашъ спаситель ! "

Если я привожу въ подробности весь этотъ эпизодъ изъ моей службы 1853 года, то это потому, что, будучи назначенъ вслѣдъ затѣмъ флигель-адъютантомъ, я подозрѣвалъ, что это порученіе было мнѣ дано, по приказанію государя, въ видѣ маленькаго испытанія.

Еще прежде расположенія л.-гв. сапернаго баталіона лагеремъ близъ Петергофа, я былъ близко знакомъ съ этимъ лѣтнимъ мѣсто-пребываніемъ двора, кажется съ 1845 года, потому что у меня было много знакомыхъ, постоянно проводившихъ тамъ лѣто, и потому что приглашенія на придворные балы заставляли меня туда ѣздить и искать пріюта въ гостепріимныхъ дачахъ. Между ними, главнѣйшую для меня роль играли дачи Трувелера, гдѣ (жила) княгиня А. С. У--ва и В...--хъ, гдѣ, среди шумнаго Петергофа лѣтомъ и унылаго и безлюднаго зимой, Е........ А......... В--ая, рожденная Ж--ва, въ относительномъ одиночествѣ искупала грѣхи своей слишкомъ расточительной жизни въ Италіи, а именно во Флоренціи, гдѣ она пробыла два или три года.

....Вообще довольно снисходительное петербургское общество совершенно покинуло дачу В--хъ, гдѣ оно безпрестанно собиралось въ началѣ 1840-хъ годовъ для танцевъ и роскошныхъ ужиновъ въ великолѣпной залѣ огромной оранжереи.

Мужъ Е........ А........., -- получившій отъ своего отца огромное состояніе и отъ правительства, по доброжелательному вліянію кн. Петра Михайловича Волконскаго, министра двора и удѣловъ, 3 милліона руб. сер. ссуды для устройства своихъ пермскихъ желѣзныхъ заводовъ, успѣлъ въ нѣсколько лѣтъ, съ помощью жены, не знавшей никогда цѣны денегъ, не только запутаться, но даже промотать свое колоссальное состояніе. Они жили въ кредитъ -- и безпрестанно испытывали (нападенія) отъ кредиторовъ, непремѣнное послѣдствіе -- расточительной жизни, но переносили всѣ эти испытанія не только съ безпечностью и веселостью, но и съ философіею, которыя меня изумляли.

Тѣмъ не менѣе беззаботный Н.... не унывалъ и не упускалъ случая (пошутить). Мужчины усердно посѣщали домъ В.....ъ и въ числѣ самыхъ усердныхъ посѣтителей и поклонниковъ Е....... А....... былъ въ то время милѣйшій гр. Степанъ rедоровичъ Апраксинъ, бывшій начальникъ гвардейской кирасирской дивизіи, но въ то время состоявшій при особѣ императрицы Александры rедоровны и исполнявшій съ особенною граціею, достоинствомъ и усердіемъ должность постоянно дежурящаго камеръ-пажа.

У Прасковьи Арсеньевны Жеребцовой я также бывалъ и часто встрѣчалъ у нея старика князя Петра Михайловича Волконскаго, который, вспоминая службу свою при Александрѣ Павловичѣ, иногда разсказывалъ весьма интересные эпизоды своихъ путешествій съ покойнымъ государемъ и кампаніи 1813--1814 годовъ. Онъ заходилъ иногда и къ Е. А. В........., и разъ дорого пришлось ему такое посѣщеніе. Это было уже въ августѣ, въ сумерки; въ шинели и фуражкѣ гвардейскаго генеральнаго штаба, шелъ онъ вдоль забора, обсаженнаго кратегусомъ между дачами Всеволожскаго и Жеребцовой. Его издали замѣтилъ баронъ Мейендорфъ, сынъ Петра Казиміровича, впослѣдствіи убитый въ Севастополѣ, и по воротнику и фуражкѣ принявъ за меня, спрятался въ кратегусѣ и когда старикъ министръ двора и канцлеръ орденовъ съ нимъ поравнялся, съ крикомъ бросился на него. Бѣдный, перепуганный князь съ крикомъ бросился въ сторону, но оступился и упалъ, продолжая кричать: -- "фу, фу, что ты, что ты, сумасшедшій, что ли?"

Мейендорфъ сейчасъ узналъ свою ошибку и опрометью бросился бѣжать и, еще запыхавшійся, разсказывалъ мнѣ это приключеніе, которое его перепугало еще болѣе самой жертвы его шалости, князя Волконскаго. Мейендорфъ этотъ былъ въ то время въ академіи генеральнаго штаба, а впослѣдствіи былъ убитъ въ Севастополѣ.

Еще другаго Мейендорфа, а именно старшаго изъ всѣхъ братьевъ Казиміровичей, встрѣчалъ я очень часто въ разныхъ домахъ; это былъ преоригинальный старичекъ, дѣлавшій кампаніи 1812, 1813 и 1814 годовъ артиллерійскимъ офицеромъ, командовалъ двумя орудіями подъ Касселемъ въ отрядѣ генерала Чернышева и любилъ разсказывать, что Михайловскій-Данилевскій лишь изъ желанія польстить сильному въ то время военному министру поэтизировалъ дѣйствія Чернышевскаго отряда подъ Касселемъ. Послѣ занятія Парижа нашими войсками, Казиміръ Казимировичъ Мейендорфъ стоялъ съ своею батареею въ Мецѣ, влюбился тамъ въ дочь мясника, женился на ней и по окончаніи военныхъ дѣйствій вышелъ въ отставку. Эта француженка, прожившая пятьдесятъ лѣтъ въ Россіи, не научилась говорить по-русски....................... Меня съ ней познакомилъ ея мужъ и, представляя, прибавилъ съ емфазомъ: "officier très distingué aux sapeurs de la garde" (весьма достойный офицеръ гвардейскаго сапернаго батальона). Послѣ непродолжительнаго разговора, когда я всталъ, чтобы уйти, неуклюжая баронесса обратилась ко мнѣ: "J'espère, Monsieur, qu'en cas d'accident dans notre maison vous aurez la bonté de nous prendre sous votre protection".

Elle me prenait pour un officier des sapeurs pompiers.

("Надѣюсь, что, въ случаѣ несчастья въ нашемъ домѣ, вы будете столь любезны взять насъ подъ свое покровительство".

Она приняла меня за служащаго въ пожарной командѣ).

У этихъ Мейендорфовъ была дочь Léonie, дѣвица уже (среднихъ) лѣтъ, которая сопутствовала своему дядѣ Александру Мейендорфу на Кавказъ, куда тотъ ѣздилъ для статистическихъ и экономическимъ развѣдокъ; дядя взялъ ее съ собой, говоря: c'est au Caucase qu'on saura apprécier ma nièce... (на Кавказѣ съумѣютъ оцѣнить мою племянницу...), и не ошибся -- тамъ она вскорѣ вышла замужъ за генерала М--а. Сынъ Казиміра, Félix, -- былъ сначала въ университетѣ, потомъ юнкеромъ Саксенъ-Веймарскаго гусарскаго полка, и сильно приставалъ ко мнѣ въ Крыму -- для откомандированія его ординарцемъ къ кн. Меншикову. Впослѣдствіи онъ женился на третьей дочери кн. М. Д. Горчакова и сдѣлался извѣстнымъ, когда, служа въ дипломатическомъ корпусѣ, отличился крупнымъ разговоромъ съ его святѣйшествомъ папою римскимъ, вслѣдствіи чего былъ вызванъ изъ Рима, назначенъ повѣреннымъ въ дѣлахъ въ Веймаръ къ тому самому великому герцогу, въ полку котораго началъ службу, и нѣсколько лѣтъ спустя скончался.

Еще плачевнѣе былъ конецъ Е. А. В.; положеніе ея дѣйствительно было невыносимо среди петербургскаго общества; она воспользовалась первою возможностью, чтобы переселиться за границу, гдѣ я узналъ, въ 1858 году, встрѣтивъ ее за рулеткою въ Висбаденѣ, что горькій опытъ и испытанныя ею бѣдствія въ Петергофѣ не послужили ей въ пользу. Она и мужъ ея продолжали жить не по средствамъ, въ кредитъ; сначала Н..... В........., а потомъ и ее кредиторы засадили въ тюрьму. Первый умеръ, а она успѣла бѣжать, переодѣвшись въ мужское платье, и, не смотря на преслѣдованія и телеграфы, успѣла возвратиться съ дѣтьми въ Россію чрезъ Константинополь.

Изъ Одессы, гдѣ она прожила нѣсколько мѣсяцевъ и также успѣла надѣлать долговъ, она отправилась на заводы покойнаго мужа въ Пермскую губернію. Я видѣлъ эту замѣчательную во многихъ отношеніяхъ женщину на Курской почтовой станціи, кажется, въ 1862 году. Поселившись на заводахъ, она боролась съ нищетой со свойственною ей энергіею, при чемъ находила возможность дѣлать добро, и два года спустя скончалась en odeur de saintetИ (съ ореоломъ святой) среди населенія, между которымъ успѣла пріобрѣсти огромную популярность.

IV.

Командировки.

Флигель-адъютантство.--Командировка въ Николаевъ, Одессу и Бендеры.--Въ имѣніи Броницкихъ.--Новое порученіе.--Генералъ Ѳедоровъ и полковникъ Чуди.--Бендерская крѣпость.--Вопросъ о хлѣбныхъ складахъ.--Поѣздка въ Одессу.--Первые выстрѣлы съ непріятельской эскадры.--Безуспѣшность нашихъ первыхъ дѣйствій.--Реляціи.--Положеніе одесскихъ жителей.

1853--1855.

Въ 1853 году, 6-го декабря, я былъ назначенъ флигель-адъютантомъ и немедленно отчисленъ въ свиту.

На другой день я представлялся государю Николаю Павловичу. Какъ вспомню теперь, въ 1869 г., какъ государь подошелъ ко мнѣ, какъ обнялъ, поцѣловалъ и какъ сказалъ:

--"Я знаю, я увѣренъ, что ты будешь отличнымъ и безъотказнымъ адъютантомъ", -- такъ и теперь сердце бьется сильнѣе, что же дѣлалось со мной тогда? Къ счастью, слова государя не требовали отвѣта, а то врядъ-ли я былъ бы въ состояніи говорить отъ сильнаго чувства и волненія.

Едва успѣлъ я сдѣлать 127 визитовъ, всѣмъ лицамъ, составлявшимъ въ то время la maison militaire, какъ государь приказалъ мнѣ отправиться въ Бѣлую церковь, осмотрѣть тамъ 6-й саперный батальонъ и ускорить выступленіе его въ Севастополь.

Во время этой поѣздки, впервые познакомился я съ ухабами. Зима была снѣжная, мнѣ приходилось ѣхать по пути, по которому тянулись безконечные обозы, и потому по дорогѣ, представлявшей одинъ рядъ сплошныхъ ухабовъ громадныхъ размѣровъ, меня бросало въ кибиткѣ до того, что не только заснуть не было никакой возможности, но, во избѣжаніе ушибовъ, надо было постоянно крѣпко держаться обѣими руками за подушки и сильно упираться въ стѣны кибитки спиной и ногами. Этимъ только, ужасно утомительнымъ, средствомъ я могъ избавиться отъ ушибовъ, уже оставившихъ на мнѣ слѣды, когда я былъ менѣе опытенъ въ началѣ поѣздки.

Въ Кіевѣ я познакомился съ бывшимъ тогда генералъ-губернаторомъ, кн. Илларіономъ Илларіоновичемъ Васильчиковымъ. Но мое порученіе не требовало никакихъ объясненій съ мѣстною властью и потому мое знакомство заключалось только въ томъ, чт̀ я всегда называлъ simagrées mondaines (свѣтскія кривлянья).

Въ Бѣлой церкви мнѣ приготовили квартиру у помѣщика гр. Владислава Браницкаго, и какъ онъ жилъ въ одномъ домѣ съ женатымъ братомъ, то меня пригласили обѣдать къ графинѣ, рожденной Голынской, мужъ которой, Александръ, былъ въ отсутствіи. Это былъ прощальный обѣдъ, даваемый Браницкимъ офицерамъ 6-го сапернаго баталіона, уже 20 лѣтъ расположеннаго въ имѣніи Браницкихъ.

Враждебное польское чувство къ русскимъ я, жившій такъ долго съ поляками въ Царствѣ, испыталъ впервые здѣсь, въ Кіевской губерніи. Око проглядывало и чувствовалось всюду и потому пребываніе мое въ Бѣлой церкви, не смотря на свѣтскую любезность хозяйки и предупредительную учтивость графа Владислава, оставило во мнѣ грустное, тяжелое чувство. Къ счастію, пробывъ сутки въ Бѣлой церкви, я успѣлъ осмотрѣть батальонъ, за неимѣніемъ хорошаго писаря, -- собственноручно написать донесеніе государю и присутствовать при выступленіи батальона. Потомъ я еще нагонялъ его на дневкѣ въ Бараньемъ полѣ и, благословивъ окончательно въ дальнѣйшій путь, ускакалъ въ Петербургъ. Государь благодарилъ меня такъ милостиво за мое "собственноручное подробное донесеніе", какъ онъ самъ выразился, что я былъ не только обрадованъ, но и озадаченъ такою неожиданною и незаслуженною похвалою.

Недолго мнѣ пришлось отдыхать отъ ухабовъ въ Петербургѣ. Ровно недѣлю послѣ возвращенія моего изъ Бѣлой церкви, государь потребовалъ меня къ себѣ въ маленькій кабинетъ (въ которомъ онъ впослѣдствіи скончался) и приказалъ мнѣ ѣхать въ Николаевъ, а оттуда въ Одессу и, наконецъ, въ Бендеры. Въ Николаевѣ надлежало мнѣ осмотрѣть строящіяся тамъ батареи, по берегу рѣки Буга, и исправить все, что мнѣ покажется неправильнымъ или не достигающимъ цѣли. Государь приказалъ мнѣ сказать барону Сакену, что я получилъ приказаніе озаботиться пріисканіемъ хорошаго соотвѣтствующаго назначенію помѣщенія въ Тирасполѣ и Бендерахъ для склада провіанта, по требованію фельдмаршала перевозимаго съ большимъ трудомъ и расходомъ изъ Одессы, чтобы не дать возможности непріятелю сжечь и овладѣть огромнымъ количествомъ хлѣба, -- до 200,000 четвертей.

При этомъ государь сказалъ:

--Если, однако, ты не пріищешь нужныхъ строеній, которыхъ можно было бы занять подъ магазинъ, то надо устроить бунты.

Я не зналъ значенія сего послѣдняго слова, въ чемъ сознался государю, который тотчасъ же въ подробности разсказалъ чт̀ требуется для сооруженія бунта. Государь затѣмъ приказалъ условиться съ генераломъ Ѳедоровымъ насчетъ наряда рабочихъ на крѣпостныя работы въ Бендерахъ. Впослѣдствіи оказалось, что государь имѣлъ свѣдѣнія о значеніи и состояніи Бендерской крѣпости, когда онъ сказалъ мнѣ въ заключеніе всѣхъ своихъ приказаній:

--Однимъ словомъ, сдѣлай такъ, чтобы, по крайней мѣрѣ, уланы не могли ея взять приступомъ.

Отъ военнаго министра мнѣ было дано предписаніе, содержащее вкратцѣ все, что государь говорилъ подробно, и 5,000 р. на расходъ въ Бендерахъ. Деньги эти я, разумѣется, въ день пріѣзда своего въ Бендеры, передалъ подъ росписку начальнику инженерной команды, подполковнику Казанцову.

Для обезпеченія постоянно затруднительной переправы чрезъ Днѣстръ, государь приказалъ построить два моста на плотахъ или галерахъ, съ тѣмъ, чтобы одинъ изъ нихъ, въ случаѣ надобности, могъ быть спущенъ къ низовьямъ Днѣстра. Средства для постройки этихъ мостовъ должны были быть доставлены по распоряженію мѣстнаго гражданскаго начальства.

Генералъ Ѳ*** немедленно командировалъ въ мое распоряженіе состоявшаго при немъ полковника фонъ- Чуди, для наряда рабочихъ, и своего адъютанта, поручика Б***, для распоряженій по закупкѣ и доставленію матеріала для мостовъ.

Баронъ Дмитрій ЕроѲеевичъ Сакенъ, о которомъ я много слышалъ анекдотовъ какъ о несноснѣйшемъ педантѣ и ханжѣ, показался мнѣ очень кроткимъ, хорошимъ человѣкомъ, но не поразилъ меня ни предпріимчивостью, ни рѣшительностью. Впослѣдствіи я его узналъ гораздо ближе и хотя къ человѣку я получилъ искреннее уваженіе, но къ нему, какъ начальнику, не получилъ того довѣрія, которое умѣютъ внушать подчиненнымъ люди съ твердыми убѣжденіями, съ сильною волею, умѣющіе, вѣруя въ себя, возбуждать и распространять между своими подчиненными увѣренность, иногда, можетъ быть, и неосновательную, но всегда необходимую для всякаго военнаго предпріятія.

Генералъ Ѳ--въ произвелъ на меня своею наружностью самое непріятное впечатлѣніе. Хотя я часто обвинялъ себя въ томъ, что я слишкомъ довѣряю впечатлѣнію, произведенному на меня наружностью людей, я былъ убѣжденъ послѣ перваго свиданія съ Ѳ--мъ, что онъ хитрый и на все готовый человѣкъ. Три дня спустя мои инстинктивныя предположенія вполнѣ оправдались. Не смотря на особенное высочайшее повелѣніе, вслѣдствіе тайной сдѣлки съ купцами дозволено было тремъ судамъ, нагруженнымъ хлѣбомъ, выйти въ море. Это происшествіе надѣлало много шума. По высочайшему повелѣнію было наряжено слѣдствіе, но мнѣ неизвѣстно кто его производилъ и чѣмъ оно окончилось. Ѳ--въ до окончанія его умеръ. Во время весьма продолжительнаго служенія своего въ Новороссійскомъ краѣ, онъ составилъ себѣ значительное состояніе. Онъ купилъ очень дешево прекрасное, но пустынное имѣніе въ Бессарабіи, и, употребляя.... свою власть, насильственно заселилъ это имѣніе безпаспортными бѣглыми изъ Россіи. Къ несчастію Ѳ--ва, это имѣніе носило громкое и извѣстное въ Россіи имя Кагулъ. Это дало поводъ князю Александру Сергѣевичу Меншикову спрашивать говорившихъ съ нимъ про Ѳ--ва -- "вы думаете, что Румянцевъ, -- нѣтъ Ѳ--въ -- кагульскій герой" -- затѣмъ слѣдовало повѣствованіе...

Полковникъ фонъ-Чуди, прослуживши весь свой вѣкъ въ полиціи, былъ, что называется, тертый калачъ. Онъ не признавалъ никакихъ затрудненій, когда надо было исполнить волю начальства, но и всякое состраданіе было чуждо его сердцу. Онъ наряжалъ на работу въ Бендеры болгаръ и молдаванъ, составлявшихъ населеніе окрестностей Бендеръ, безплатно, не заботясь о томъ, имѣютъ ли они средства прокормить себя. Убѣдившись, что люди, наряжаемые на работу, въ бѣдственномъ положеніи, я просилъ барона Сакена и генерала Ѳ*** -- назначить имъ заработную плату или, по крайней мѣрѣ, устроить кухни и продовольствовать ихъ изъ котла, -- но всѣ мои просьбы остались безъ послѣдствій. Выведенный изъ терпѣнія, я доложилъ государю по возвращеніи въ Петербургъ, что справедливость требуетъ вознагражденія рабочихъ, но что по сіе время несчастные бессарабскіе поселяне работаютъ даромъ. Государь удивился, что мои просьбы на этотъ счетъ не были уважены, и предписалъ немедленно расчитать всѣхъ рабочихъ по 15 коп. сер. въ сутки. Были ли получены эти деньги тѣми, кому онѣ слѣдовали -- that is the question (вотъ вопросъ). Вѣроятнѣе всего -- не получены; впослѣдствіи я имѣлъ неоднократно случай удостовѣряться, что желаніе правительства справедливаго расчета имѣло послѣдствіемъ лишь безплодную потрату огромныхъ суммъ; такъ я приведу впослѣдствіи ужасающій примѣръ мнимой выдачи крестьянскимъ семьямъ денегъ за зачетныя рекрутскія квитанціи на невозвратившихся изъ Крыма ратниковъ курскаго ополченія.

Если бы я имѣлъ тогда хотя маленькую часть своей настоящей опытности, я бы не предоставилъ этихъ распоряженій и выдачъ земской полиціи, хотя бы подъ руководствомъ г. фонъ-Чуди.

Поручикъ Б*** поражалъ меня своею неспособностью, фанфаронствомъ и неграмотностью. У меня сохранились доказательства послѣдняго, а именно нѣсколько его собственноручныхъ рапортовъ ко мнѣ. Въ настоящее время мнѣ страшно объ этомъ вспомнить, потому что этотъ самый Б. [Послѣ удаленія генерала Ѳ*** отъ должности генералъ-губернатора, этотъ Б. перешелъ къ барону Сакену, а потомъ къ генералу Анненкову. При первомъ онъ прикидывался святошею, при второмъ весельчакомъ, и кромѣ того прибѣгалъ къ разнымъ -- пріемамъ, чтобы сдѣлаться не только пріятнымъ своему начальству, но и необходимымъ] достигъ чина полковника, хочетъ быть генераломъ.

....................... .................................... .....................

Въ Одессѣ мнѣ, къ счастью, не было дѣла до постройки и вооруженія приморскихъ батарей. Онѣ были построены во всѣхъ отношеніяхъ непростительно дурно, а городскіе жители непремѣнно прибавляли: "и дорого". Предпринимая эту постройку, порученную, не знаю по какой причинѣ, кавалерійскому или артиллерійскому полковнику Гонгардту, что нынѣ (1869 г.) атаманъ Новороссійскаго казачьяго войска, никто не озаботился провѣрить точность гидрографическихъ картъ Чернаго моря, составленныхъ въ 1820-хъ годахъ, а потому оказалось, что въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ наши карты показывали глубину въ 4 и 6 футъ, непріятельскія суда нашли глубину въ 12 и 16 футъ и потому безпрепятственно становились на якорь въ такихъ мѣстахъ, которыя не были обстрѣливаемы нашими батареями, вооруженными весьма неудовлетворительно, только частью старыми чугунными 24 ф. пушками. Прочія орудія были еще меньшаго калибра. На мортирной батареѣ, построенной близь дачи Ланжерона, я засталъ мортирныя платформы, поставленныя задомъ напередъ.

Въ Бендеры я пріѣхалъ въ двадцатыхъ числахъ марта 1854 г. и согласно данной мнѣ инструкціи немедленно во всей подробности осмотрѣлъ эту крѣпость. При этомъ былъ моимъ cicerone подполковникъ Казанцевъ , въ которомъ я не замѣтилъ ни свѣдѣній, ни практическаго ума, а просто..... гарнизоннаго офицера, а не инженера. Онъ мнѣ не умѣлъ ничего объяснить, а говорилъ: "слушаюсь, какъ прикажете" и т. п. Къ счастью моему, скоро послѣ того были присланы отличные офицеры, въ числѣ которыхъ Струве , занимающійся теперь сооруженіемъ мостовъ на желѣзныхъ дорогахъ и пріобрѣвшій большую извѣстность какъ инженеръ-механикъ. Бендеры, послѣ взятія этой крѣпости гр. Панинымъ въ 1770 г., послѣ двухъ мѣсячной осады, и кн. Потемкинымъ, безъ выстрѣла, въ 1789 г., оставались въ томъ самомъ положеніи, въ какомъ ее оставили турки -- за исключеніемъ того, что при туркахъ были устроены отличные водопроводы, и что въ 1854 г. недостатокъ воды былъ весьма ощутителенъ и что надо было возить съ большими затрудненіями мутную и вредную воду изъ Днѣстра. Кромѣ невыгоднаго положенія Бендеръ, ибо окружающая мѣстность съ юга и запада командуетъ крѣпостью, она отличается совершеннымъ отсутствіемъ сводчатыхъ помѣщеній для гарнизона; единственный старый турецкій пороховой погребъ оказался сводчатымъ, но, по удостовѣренію коменданта, не безопасенъ, по случаю трещинъ, замѣченныхъ въ сводахъ. Начальникъ херсонскаго инженернаго округа, ген.-лейт. Лехнеръ, съ заносчивостью, опровергалъ это мнѣніе коменданта, генерала Ольшевскаго, но ничего не доказывалъ и, наконецъ, когда я его спросилъ, какъ же считать пороховой погребъ -- годнымъ или опаснымъ, потому что я обязанъ донести объ этомъ государю, старый Лехнеръ сказалъ:

--Донесите государю, что я его считаю прочнымъ и что когда непріятель будетъ бомбардировать Бендеры, я лягу на порохъ подъ самыми трещинами свода.

Я объ этомъ не доносилъ, но впослѣдствіи разсказалъ объ этомъ государю.

Бо льшая часть исходящихъ угловъ и всѣ рвы не были обстрѣливаемы; но не входя здѣсь во всѣ подробности всего, что я нашелъ или, правильнѣе, чего не нашелъ, скажу только, что Бендеры ни въ какомъ случаѣ не заслуживали названія крѣпости, и я себя утѣшалъ только тѣмъ, что какъ бы то ни было, а государя приказаніе будетъ исполнено и, конечно, уланы не будутъ въ состояніи взять штурмомъ эту крѣпость лишь по названію.

Любопытно мнѣ было отыскать какіе-нибудь слѣды преданія или легенды продолжительнаго пребыванія близь Бендеръ Карла XII. Къ удивленію моему, всѣ старожилы отзывались полнымъ невѣдѣніемъ, указывая только на селеніе Варницы, въ трехъ верстахъ отъ крѣпости, гдѣ, по ихъ словамъ, былъ разбитъ лагерь Карла. Дѣйствительно, въ указываемомъ ими мѣстѣ правильныя неровности почвы даютъ право полагать, что на томъ мѣстѣ что-нибудь было, но болѣе ничего.

Желая исполнить какъ можно лучше словесное приказаніе государя насчетъ устройства склада для хлѣба, перевозку котораго настоятельно требовалъ главнокомандующій, я обратилъ на этотъ предметъ особенное вниманіе, но скоро убѣдился, что въ крѣпости, приводимой въ оборонительное состояніе, весьма чувствителенъ недостатокъ помѣщенія, и что объ устройствѣ бунтовъ въ крѣпости и о загроможденіи внутренняго пространства легко воспламеняющимися постройками -- и думать нельзя; я объ этомъ сдѣлалъ представленіе, причемъ препровождалъ и разсчетъ громаднымъ издержкамъ, безъ которыхъ не можетъ обойтись исполненіе требованія генералъ-фельдмаршала, доказывалъ, что уничтоженіе всего находившагося, въ то время, въ Одессѣ хлѣба не повлечетъ за собою тѣхъ убытковъ, которые окажутся отъ спасенія этого хлѣба перевозкою за 100 верстъ. Послѣдствія вполнѣ оправдали мое мнѣніе. Съ неслыханными усиліями перевезено было изъ Одессы въ Тирасполь 17,000 четвертей хлѣба, и эта операція, несмотря на то, что нѣмецкіе колонисты взялись, движимые чувствомъ патріотизма, перевозитъ этотъ хлѣбъ безплатно, обошлась въ 96,000 р. сер. Тогда только убѣдились, что выгоднѣе остальной хлѣбъ оставить въ Одессѣ.

9-го апрѣля 1854 г. у меня набралось нѣсколько вопросовъ, разрѣшеніе которыхъ зависѣло отъ барона Сакена, и потому я поѣхалъ въ Одессу, признаюсь, не безъ радости, хотя на время покидая уныніе наводящіе Бендеры. Въ Одессу я пріѣхалъ въ тотъ же день, въ 11 часовъ вечера, и остановился въ Европейской гостинницѣ. Взбираясь по лѣстницѣ въ указанное мнѣ помѣщеніе, встрѣтилъ я А. П. Озерова, бывшаго нашимъ повѣреннымъ въ дѣлахъ при Оттоманской портѣ и послѣ разрыва нашего съ Турціей переѣхавшаго на временное жительство въ Одессу.

А. П. Озеровъ, съ нѣкоторымъ волненіемъ, тутъ же сообщилъ мнѣ подробности переговоровъ, происходившихъ, въ тотъ день, между непріятельскими адмиралами и барономъ Сакеномъ, что дерзкія требованія адмираловъ оставлены безъ отвѣта и что уже нѣтъ сомнѣнія, что, съ разсвѣтомъ, Одесса подвергнется бомбардированію, что всѣ жители оставили городъ, что онъ семейство свое перевезъ въ отдаленное предмѣстье -- Молдаванку, и, наконецъ, что, только-что передъ тѣмъ, пріѣхалъ вновь назначенный генералъ-губернаторъ, ген.-ад. Анненковъ . Однимъ словомъ, любезнѣйшій Александръ Петровичъ спѣшилъ мнѣ сообщить всѣ городскія новости; я его отъ всей души благодарилъ, думая про себя: никогда я никуда болѣе кстати не пріѣзжалъ, и вспомнилъ любимое изреченіе Sandoz'а: "voyons voir".

На другой день въ 6 ч. утра -- поспѣшно взошелъ ко мнѣ А. П. Озеровъ и разбудилъ, говоря, что непріятель уже открылъ огонь по городу. Я вскочилъ, въ одну секунду одѣлся и отправился отыскивать барона Сакена. Когда я пришелъ черезъ безлюдныя улицы на набережную къ Ришельевскому монументу, моимъ глазамъ представилась великолѣпная картина -- непріятельская эскадра вытянулась почти вся въ одну линію, полукругомъ, загнувъ свой правый флангъ къ Пересыпи [Низкая и отдаленная часть города -- близь моря, восточнѣе самаго города. --В. Д.] и занимая, къ моему удивленію, тремя большими пароходами ту часть залива, которая, по нашимъ свѣдѣніямъ, недоступна, по мелководію, большимъ судамъ. По временамъ слышны выстрѣлы и на ясномъ голубомъ небѣ въ разныхъ мѣстахъ показываются маленькія бѣлыя облачки отъ разрыва въ воздухѣ бомбъ и гранатъ. Съ восхищеніемъ взглянувъ на все это и полагая, что я застану бар. Сакена на одной изъ прибрежныхъ батарей, я началъ спускаться по Ришельевской лѣстницѣ. При этомъ я испыталъ къ своему горю et avec une profonde humiliation (и съ глубокой обидой) что значитъ кланяться непріятельскимъ снарядамъ. Въ то самое время какъ въ воздухѣ разрывало гранаты, надъ моей головой пролетѣлъ испуганный голубь, и отъ его полета по свѣтлой каменной лѣстницѣ, ярко освѣщенной солнцемъ, промелькнула тѣнь -- все это вмѣстѣ произвело на меня впечатлѣніе какъ будто надъ самой головой у меня разорвало бомбу -- и я поклонился..... Никогда не забуду этого мгновенія; оно сейчасъ же смѣнилось другимъ, въ которое я успѣлъ отдать себѣ отчетъ впечатлѣнія и почувствовалъ, не смотря на мое совершенное одиночество, что я покраснѣлъ, что мнѣ стыдно!..... Но спрашивается -- стыдно чего? Самаго естественнаго чувства самосохраненія. Но оттого и цѣнится храбрость -- что она составляетъ торжество надъ самымъ натуральнымъ инстинктивнымъ чувствомъ; такъ разсуждая, я далъ себѣ слово наблюдать за собой, впрочемъ, не допуская и мысли, чтобы я могъ оказаться трусомъ.

Я отправился на батарею No 6, получившую впослѣдствіи названіе Щеголевской. Она одна по своему расположенію и по занятой позиціи непріятелемъ могла успѣшно дѣйствовать, но за то и сама болѣе другихъ подвергалась опасности.

Прапорщикъ Щеголевъ довольно удачно посылалъ снаряды въ бока непріятельскихъ пароходовъ, выстрѣлами опредѣливъ разстояніе судовъ отъ берега.

Бар. Сакена уже не было на батареѣ. На полѣ я встрѣтилъ какого-то жандарма, спѣшилъ его, прельстивъ золотымъ, и, вскочивъ на лошадь, поскакалъ отыскивать бар. Сакена по направленію, указанному мнѣ на батареѣ однимъ изъ артиллеристовъ. Взобравшись на гору, я засталъ Дмитрія ЕроѲеевича со всѣмъ его штабомъ у дома кн. Воронцова. Я объяснилъ ему, что пріѣхалъ по дѣламъ службы и что какъ ему теперь недосугъ принимать доклады, то я прошу позволенія -- состоять при немъ. Въ свитѣ, къ которой я такимъ образомъ присоединился, находились, между прочими, и вновь прибывшій генералъ-губернаторъ, положеніе котораго было видимо неловкое. Будучи начальникомъ, онъ былъ въ неизвѣстномъ мірѣ и потому, не смотря на явное желаніе, онъ не могъ разыгрывать никакой роли. Начальникъ штаба генерала Савена, генералъ Т--ковъ, и безъ того некрасивой наружности, -- не могъ не занимать любознательнаго наблюдателя особеннымъ выраженіемъ своего лица -- (l'air effaré) (растерянный видъ), на которомъ слишкомъ откровенно обнаруживались впечатлѣнія, подъ которыми онъ находился. Когда къ нему обращались, видно было, что онъ не слышетъ и не понимаетъ, -- все вниманіе его было поглощено результатами выстрѣловъ непріятеля. Еще болѣе плачевную роль разыгрывалъ штабсъ-ротмистръ М--мъ, адъютантъ бар. Савена. Но сей послѣдній не обращалъ на нихъ ни малѣйшаго вниманія. Мы переѣзжали съ мѣста на мѣсто, но всегда возвращались на набережную. Непріятельскіе снаряды не дѣйствовали разрушительно, какъ можно было ожидать, по случаю особенности матеріала, изъ котораго построены всѣ одесскіе дома. Мягкій камень поглощалъ въ себѣ снаряды, а разрушительнаго сотрясенія не оказывалось. Б̀льшую часть бомбъ не разрывало. Непріятель дѣйствовалъ также изъ бомбическихъ орудій 120 ф. ядрами; такое ядро попало на моихъ глазахъ -- въ монументъ герцога Ришелье и, отколовъ уголъ пьедестала, осыпало насъ пескомъ, поднятымъ осколками гранита. Замѣтивъ толпу всадниковъ близь Воронцовскаго дома -- непріятель сталъ стрѣлять по насъ шрапнелевыми гранатами. Но дѣйствительно хорошо, т.е. сильно обстрѣлянною оказалась только Щеголевская батарея. Эта батарея защищалась сколько могла, но ея непростительная постройка была причиною того, что она могла наносить вредъ непріятелю только двумя орудіями, а напослѣдокъ лишь однимъ. Кромѣ того, на полѣ, близь самой батареи, оставался не сломаннымъ какой-то балаганъ, онъ загорѣлся отъ непріятельскихъ выстрѣловъ, а отъ этого пожара, котораго не успѣли потушить, произошелъ взрывъ и положилъ конецъ дѣйствіямъ Щеголева. Стрѣльба непріятеля оказалась ниже всякой критики; если бы только десятый процентъ выпущенныхъ имъ снарядовъ попадалъ въ батарею, то конечно и слѣдовъ ея не осталось бы; къ счастью, всѣ почти снаряды чрезъ нея пролетали и этимъ объясняется, что оказалось на этой батареѣ лишь два подбитыхъ орудія и одинъ испорченный мерланъ. Изъ артиллерійской прислуги только одинъ убитый и трое раненыхъ и контуженныхъ нижнихъ чиновъ.

Во второмъ часу пополудни, замѣтивъ, что нѣсколько лодочекъ отдѣляется отъ ближайшихъ къ Пересыпи пароходовъ и что онѣ направляются къ берегу, я поѣхалъ съ капитаномъ Глинкой (не могу припомнить у кого онъ былъ адъютантомъ) на Пересыпь и засталъ тамъ слѣдующее: два баталіона Томскаго и Колыванскаго полковъ стояли въ сомкнутыхъ баталіонныхъ колоннахъ подъ выстрѣлами маленькой непріятельской флотиліи, подъ предлогомъ, что они составляютъ прикрытіе, выдвинутому впередъ къ морскому берегу, дивизіону легкой No 3 батареи 14-й артиллерійской бригады.

Непріятельскіе катера были вооружены небольшими орудіями и ракетными станками. Этихъ катеровъ я насчиталъ до 18. Наши легкія орудія дѣйствовали совершенно безъуспѣшно и видно было, какъ наши ядра падали въ воду; картечью же не стрѣляли, не смотря на то, чт̀ сказано въ реляціи, потому что непріятель не подходилъ на картечный выстрѣлъ.

Когда я пріѣхалъ къ этимъ батальонамъ, я засталъ полное безначаліе: съ нашей стороны уже было нѣсколько убитыхъ и раненыхъ, при мнѣ взорвало одинъ зарядный ящикъ и подбило два орудія. Нелѣпость всего, что я тутъ увидѣлъ, меня взбѣсила, но отсутствіе начальства и моя пассивная по неволѣ роль не позволяли мнѣ и думать о какой-либо иниціативѣ. Наконецъ, я рѣшился сказать двумъ штабъ-офицерамъ, что имъ слѣдуетъ, по моему мнѣнію, прикрыть свои баталіоны за домами и что я немедленно поѣду доложить бар. Сакену -- что эти войска совершенно безполезно теряютъ людей. Видимо было, что цѣль непріятеля заключалась въ томъ, чтобы ракетами поджигать городъ, потому что кромѣ гребцовъ и артиллерійской прислуги на катерахъ никого не было.

Не смотря на это, въ реляціи было сказано, что непріятель покушался сдѣлать высадку на Пересыпь.

Реляція, между прочимъ, повѣствовала:

"Непріятельскіе желѣзные пароходы, не требующіе большой глубины, для окруженія практическаго мола [На оконечности этого мола находилась No 6 Щеголевская батарея.], сверхъ чаянія, подходила близко къ берегу и одинъ изъ нихъ отдѣлился къ предмѣстью Пересыпи съ гребными судами, которыя конгревыми ракетами зажигали суда на практической гавани и строенія въ предмѣстьѣ Пересыпи и пытались сдѣлать высадку. Но встрѣченныя картечью изъ 4-хъ [Ихъ оставалось уже только два. -- В. Д .] полевыхъ орудій легкой No 3 батареи 14 артиллерійской бригады, подъ прикрытіемъ 6-ти ротъ резервнаго и запаснаго батальоновъ Томскаго и резервнаго батальона Колыванскаго и Егерскихъ полковъ, поставленныхъ въ засадѣ, обращены въ бѣгство къ судамъ и, преслѣдуемыя, ядрами, имѣли значительную потерю. У насъ же убито и ранено нѣсколько человѣкъ и подбито два лафета".

Возвращаясь отъ этой поэзіи къ дѣйствительности, я поѣхалъ отыскивать бар. Сакена и встрѣтилъ его ѣдущаго на дрожкахъ съ ген. Анненковымъ у артиллерійскаго дома. Я доложилъ Дмитрію ЕроѲеевичу о положеніи на Пересыпи несчастныхъ батальоновъ, безъ всякой пользы теряющихъ людей, и просилъ позволенія поставить ихъ внѣ дѣйствія непріятельской артиллеріи. Генералъ Сакенъ не успѣлъ еще отвѣчать, какъ ген. Анненковъ сказалъ мнѣ при Сакенѣ:

--Эти батальоны поставлены по распоряженію начальства, слѣдовательно должны стоять.

Сакенъ, вѣроятно, былъ озадаченъ этимъ непрошеннымъ вмѣшательствомъ только что прибывшаго генералъ-губернатора, но ничего не сказалъ и поѣхалъ къ преосвященному Иннокентію, а я, по глупости, тогда только догадался, что сохраненіе людей иногда совсѣмъ не входитъ въ разсчетъ попечительнаго начальства, и что если бы не было поставленныхъ на убой томцевъ и колыванцевъ, то и не было бы блистательной реляціи слѣдующаго содержанія:

"Богъ видимо оцѣнилъ защитниковъ вѣры, царя и чести Россіи: при смертоносномъ огнѣ непріятельскихъ орудій большаго калибра, дѣйствовавшихъ ядрами, бомбами и картечными гранатами, потеря наша состоитъ изъ 4-хъ нижнихъ чиновъ, раненыхъ: полковника Мещерскаго[ Онъ былъ только контуженъ. -- В. Д.], нижнихъ чиновъ 45 и контуженныхъ нижнихъ чиновъ 12".

11-го апрѣля, по случаю Свѣтлаго Христова Воскресенія, я отправился христосоваться къ начальству, при этомъ, разговорившись наединѣ съ бар. Сакеномъ, сообщилъ ему, что много толкуютъ о какомъ-то покушеніи непріятеля сдѣлать высадку, но что я положительно удостовѣряю, какъ очевидецъ (ни Сакена, ни Анненкова не было на Пересыпи), что этого не было. Не смотря на это, донесеніе было отправлено въ тотъ же день къ государю, съ вышеприведеннымъ украшеніемъ мнимой высадки.

Впослѣдствіи, когда я поздравилъ бар. Сакена, по случаю полученія имъ ордена св. Андрея за отличное отраженіе непріятеля, онъ мнѣ говорилъ, вѣроятно, вспоминая то, что ему говорилъ послѣ христосованія, "что ему досадно и больно, что въ донесеніи къ государю было упомянуто о небываломъ намѣреніи непріятеля сдѣлать высадку".

Въ день 10-го апрѣля 1854 г., въ Одессѣ, среди города, можно было умереть голодною смертью тому, кто не довольствовался изъ котла въ какой нибудь ротѣ или не имѣлъ своего хозяйства; гостинницы и лавки были закрыты, единственная баба, продававшая крашеныя яйца, была убита бомбою, вмѣстѣ съ мужикомъ, торговавшимъ у ней яйца. Жители также, безъ исключенія, выѣхали за городъ, но, къ моему счастью, оставалось въ городѣ хлѣбосольное семейство А. М. Абаза. Въ 7-мъ часу, когда уже давно не было слышно ни одного выстрѣла, я отправился къ нимъ и засталъ у нихъ много военныхъ, давно предупредившихъ меня, и оказалось, что въ цѣломъ домѣ не осталось ничего съѣстнаго, кромѣ хлѣба и соленыхъ огурцовъ, но за то шампанскаго сколько угодно. Три дня спустя, 14-го числа, непріятельская эскадра снялась съ якоря и ушла по направленію частью въ Константинополь, частью въ Севастополь, а я немедленно отправился въ Бендеры наблюдать попрежнему за ходомъ работъ.

Не говоря о невыносимой скукѣ, на которую я былъ осужденъ въ Бендерахъ, мое тамъ положеніе представляло много затрудненій.

Въ дѣлѣ инженерномъ, строительномъ я вовсе не былъ компетентенъ, а на мѣстѣ не было ни одного человѣка, совѣтами котораго я могъ бы воспользоваться. Кромѣ того, я имѣлъ случай ежедневно убѣждаться въ своей неопытности, а это не могло не останавливать моей врожденной, въ то время еще не ослабѣвшей, энергичной дѣятельности. По пріѣздѣ моемъ въ Бендеры, послѣ бомбардированія Одессы, я засталъ тамъ отзывъ военнаго министра, которымъ онъ меня увѣдомлялъ, что государь вполнѣ одобрилъ сдѣланныя мной распоряженія въ Николаевѣ. Это меня чрезвычайно обрадовало и утѣшило, и вотъ почему: расположеніе и постройка Николаевскихъ батарей зависѣли отъ морскаго вѣдомства, и предоставленною мнѣ властью я отмѣнилъ предположеніе кн. Меншикова и хотя и доносилъ ему въ Севастополь о причинахъ, побудившихъ меня измѣнить устройство Николаевскихъ батарей и увеличить ихъ число постройкой большой батареи, въ видѣ сомкнутаго укрѣпленія близь села Богоявленскаго, но не получилъ отъ него отвѣта. Впослѣдствіи артиллерійскій офицеръ, капитанъ Пестичъ, увѣдомилъ меня письмомъ, что кн. Меншиковъ изъявилъ полное согласіе на сдѣланныя много распоряженія и подтвердилъ адмиралу М. Б. Берху усилить средства для скорѣйшаго окончанія начатыхъ работъ. Въ концѣ апрѣля у меня опять накопилось много дѣлъ, которыя требовали словесныхъ объясненій съ бар. Сакеномъ и ген. Лехнеромъ, начальникомъ дунайскаго инженернаго округа, и потому 28-го апрѣля я опять отправился въ Одессу. Баронъ Сакенъ принялъ меня какъ стараго знакомаго, и обѣщался немедленно исполнить все, о чемъ я его просилъ; ген. Лехнеръ оказался также очень податливымъ.

Такимъ образомъ, приведенный въ пріятное расположеніе духа, я рѣшилъ, что могу себѣ дозволить пробыть денька два въ Одессѣ, повидаться съ своими знакомыми и насладиться городского жизнью, отъ которой я начиналъ отвыкать въ Бендерахъ.

А. П. Озеровъ съ семействомъ, М. Д. Непокойчицкая, сестра А. Д. Герстенцвейга, моего товарища и пріятеля, Николай Ивановичъ Крузенштернъ и нѣсколько молодыхъ людей изъ штаба главнокомандующаго давали мнѣ возможность весьма пріятно провести нѣсколько дней въ Одессѣ, которая, послѣ удаленія непріятельской эскадры, совершенно успокоилась. Большая часть жителей возвратилась, общественная жизнь оживилась и даже показались объявленія, обѣщавшія, въ непродолжительномъ времени, представленія итальянской оперы.

30-го числа, въ 8 ч. утра, я сидѣлъ у раствореннаго окна своей квартиры Европейской гостинницы и наслаждался великолѣпнымъ весеннимъ утромъ, въ ожиданіи чая; вдругъ подскакалъ къ моему окну гр. Медемъ, штабсъ-ротмистръ Бѣлорусскаго гусарскаго полка, состоявшій ординарцемъ при бар. Сакенѣ, и прежде всего выразилъ свое удивленіе, видя мое спокойствіе, а потомъ и разсказалъ, что море покрыто такимъ густымъ туманомъ, что ничего нельзя различить на самое близкое разстояніе, но что, судя по шуму на берегу моря, близь дачи Картаци, надо полагать, что близь самаго берега сталъ на мель непріятельскій пароходъ. Къ этому онъ добавилъ, что войска уже направлены къ этому мѣсту и что баронъ также туда поѣхалъ.

Я немедленно собрался, а въ это же время пріѣхавшій А. П. Озеровъ предложилъ мнѣ свою коляску и мы вмѣстѣ отправились удовлетворять свое любопытство. Проѣхавъ дачу, принадлежавшую одесскому городскому головѣ Картацци, мы застали уже снявшуюся съ передковъ батарею и, какъ мнѣ сперва показалось, стрѣлявшую въ воду. По повѣркѣ оказалось, что англійскій пароходъ Tiger сѣлъ на мель такъ близко отъ берега, возвышающагося отвѣсно надъ моремъ на 16 саженъ, что его можно было видѣть только съ самаго края обрыва. На столь близкое разстояніе наши снаряды производили страшно разрушительное дѣйствіе. Англичане хотя не стрѣляли, но, по близости къ высокому берегу, не могли наносить намъ ни малѣйшаго вреда. Непріятель скоро самъ въ этомъ убѣдился и весь экипажъ Тигра сдался военноплѣннымъ, немедленно перевезенъ на берегъ, положилъ оружіе [ Изъ этого оружія я сохранилъ на память одинъ штуцеръ огромнаго калибра. -- В. Д.] и былъ отправленъ подъ конвоемъ въ карантинныя помѣщенія.

Густой туманъ, покрывавшій море и бывшій, вѣроятно, причиною гибели Тигра, разсѣялся къ 11 часамъ утра, и тогда мы замѣтили вдали два приближающихся парохода. Предполагая, что это спутники Тигра, и что они попытаются подать помощь погибающему пароходу, участь экипажа котораго не могла быть имъ извѣстна, бар. Сакенъ приказалъ гранатами зажечь и взорвать Тигръ. Онъ былъ ужъ объятъ пламенемъ и мы ожидали взрыва, когда прочіе пароходы подошли на дальній выстрѣлъ и открыли по насъ огонь. Къ удивленію моему -- за нашими 12-ю орудіями были построены войска и между прочими два полка уланъ!

Къ счастію, непріятельскіе выстрѣлы не могли наносить намъ большаго вреда, такъ что послѣ двухъ часоваго обстрѣливанія берега у насъ оказалась весьма незначительная потеря, а именно убитыхъ два артиллериста и 3 артиллерійскія лошади и контуженныхъ 2 артиллерійскихъ офицера.

Когда непріятельскіе пароходы удалились, а отъ взорваннаго Тигра остались видными надъ водой лишь однѣ трубы, я отправился обратно въ городъ, гдѣ далъ слово обѣдать у А. М. Абаза. Въ одно время со мной вошла въ домъ и хозяйка, т.е. старушка, мать хозяина, и съ жаромъ разсказала намъ, что и она ѣздила съ какою-то компаніонкою посмотрѣть на англичанъ по любопытству. "Пришли мы, говорила она, къ самой батареѣ, какъ вдругъ стали стрѣлять, мы испугались, бросились бѣжать, но не зная дороги, натыкались на солдатъ, которыхъ умоляли вывести насъ къ экипажу. Во время этихъ переговоровъ раздался крикъ: "ложись", -- мы, батюшка мой, и легли -- да вставать-то ужъ и не посмѣли, повѣрите ли -- по сіе время пролежали..... какъ насъ не затоптали, право, я и понять не могу, видно, Богъ спасъ".

Вечеромъ я былъ на оперномъ представленіи, давали "La ligna del regimento".

--Конечно, думалъ я, возвращаясь домой измученный и сонный, мнѣ ужъ никогда не придется такъ оригинально и разнообразно провести день. Утромъ подъ непріятельскими выстрѣлами, потомъ въ большомъ городѣ, въ которомъ все совершенно спокойно, какъ во время мира, на отличномъ обѣдѣ, а вечеромъ на представленіи италіянской оперы.

Когда по городу разнесся слухъ, что взято въ плѣнъ множество англичанъ, толпы жителей бросились на встрѣчу плѣннымъ, въ томъ числѣ, на дрожкахъ прежней конструкціи, бѣловласый дюжій купчина; этотъ старикъ, подъѣхавъ къ англичанамъ, оставилъ дрожки, перекрестившись три раза -- крикнулъ, "здорово, бусурмане!" и немедленно затѣмъ -- закупилъ всѣ лотки снующихъ разнощиковъ и кормилъ съ большимъ усердіемъ матросовъ, которые, проработавъ цѣлую ночь въ надеждѣ сойти съ мели, дѣйствительно были очень голодны.

Послѣ всѣхъ этихъ событій, которымъ мѣстнымъ начальствомъ придавалось б̀льшее по возможности значеніе, приступили къ работамъ, чтобы воспользоваться остатками погибшаго англійскаго парохода. Оказалось, что машина, за исключеніемъ нѣкоторыхъ поврежденій, еще годится для употребленія, такъ равно и нѣсколько чугунныхъ орудій, но какъ орудія эти были подъ водой, предполагалось ихъ подвергнуть испытанію, прежде чѣмъ сдѣлать изъ нихъ какое либо употребленіе. Новый генералъ-губернаторъ, описывая всѣ послѣднія событія въ донесеніи государю, просилъ дозволенія, въ память гибели "Тигра", поставить два изъ орудій, съ него взятыхъ, по обѣ стороны Ришельевскаго монумента на приморскомъ бульварѣ Одессы. Я ничего объ этомъ не зналъ; гуляя разъ вечеромъ по бульвару, встрѣтилъ я Н. Н. А--а очень озабоченнаго; послѣ обычныхъ привѣтствій онъ мнѣ сказалъ; "Знаете, какое несчастье? сегодня стрѣляли изъ англійскихъ орудій"!

--Что же, перебилъ я его, кого нибудь при этомъ ранили или убили?

--Нѣтъ, слава Богу, были приняты мѣры предосторожности.

--Такъ что же, какое несчастье?

--Два изъ этихъ орудій разорвало, а послѣ этого не найдется двухъ одинаковыхъ.

Я въ недоумѣніи смотрѣлъ на генералъ-губернатора.

--Да помилуйте, я сдѣлалъ представленіе, чтобы поставить два орудія на бульварѣ.

Я весь превратился въ вопросительный знакъ, рѣшительно ничего не понимая; тогда онъ отвѣтилъ протяжно, съ горькою печалью въ голосѣ: "а симетрія?"

Послѣ всѣхъ одесскихъ занимательныхъ событій, Бендеры показались бы мнѣ невыносимымъ мѣстопребываніемъ, если бы не весна, поздняя, давно жданная, со всѣми своими прелестями.

Весна украсила Бендеры цвѣтущими акаціями и огромными жасминными деревьями, которыми было обсажено крыльце дома турецкаго коменданта. Эти деревья, которыхъ я нигдѣ не видалъ кромѣ Бендеръ, были въ то время покрыты мелкими, но весьма душистыми цвѣтами. Необозримыя степи Херсонской губерніи были покрыты дикими тюльпанами и гіацинтами, но кромѣ того меня въ особенности поддерживала надежда скораго возвращенія въ Петербургъ. Всѣ работы были въ ходу, а предположенное инженернымъ департаментомъ усиленіе бендерской крѣпости передовыми люнетами требовало радикальнаго измѣненія, потому что было сдѣлано безъ соображенія съ условіями мѣстности. Приготовивъ необходимые планы и составивъ критическій разборъ проектовъ департамента, въ половинѣ мая я рѣшился отправиться въ Петербургъ и обо всемъ, до моего порученія относящемся, доложить лично государю.

23-го мая (1864 г.) возвратился я въ Петербургъ, а 24-го, въ 8 час. утра, я уже ожидалъ прохода государя въ галереѣ нижняго этажа петергофскаго дворца [ Въ то время особыя представленія назначались очень рѣдко; обязанные же являться адъютанты становились тамъ, гдѣ государь проходилъ, и въ случаѣ надобности въ объясненіяхъ, онъ самъ для этого назначалъ время и тогда принималъ въ своемъ кабинетѣ. -- В. Д. ], по которой онъ обыкновенно проходилъ послѣ своей ежедневной утренней прогулки, идя заниматься и принимать министровъ въ свой оффиціальный кабинетъ. Мнѣ и теперь становится весело на душѣ, когда я вспоминаю взглядъ Николая Павловича, завидѣвшаго меня; не знаю, дѣйствительно ли онъ любилъ меня или было имъ принято за правило принимать радостный видъ при представленіи возвращающихся адъютантовъ, но его лицо, вся фигура подтвердили его слова:

--"Очень радъ тебя видѣть".

Послѣ обмѣна нѣсколькихъ словъ, онъ мнѣ назначилъ въ тотъ же день часъ для доклада. При этомъ докладѣ онъ неоднократно хвалилъ и, наконецъ, одобрилъ все уже сдѣланное и новыя предположенія, но съ тѣмъ, что я долженъ предварительно какого либо исполненія получить согласіе инспектора по инженерной части, присовокупляя: "Ты его еще не видалъ, я тебѣ разрѣшаю къ нему съѣздить въ Кронштадтъ [ Весною 1854 г., во время моего отсутствія, отецъ мой, не смотря на болѣзненное состояніе -- долженъ былъ, но настоятельному требованію государя, принять должность военнаго генералъ-губернатора Кронштадта и командовать расположенными тамъ войсками на правахъ командира отдѣльнаго корпуса въ военное время. -- В. Д. ]".

Затѣмъ онъ протянулъ мнѣ руку, говоря: "еще разъ спасибо, но съ такимъ выраженіемъ и чувствомъ, что невозможно было несчитать себя награжденнымъ не по заслугамъ. Незабвенный Николай Павловичъ имѣлъ особенный даръ благодарить, -- его благодарность имѣла особенное свойство воодушевлять людей и подготовить ихъ на всевозможные труды и самопожертвованія.

Пребываніе мое въ Петергофѣ до августа я могу считать самымъ пріятнымъ временемъ моей жизни; государь былъ постоянно особенно ко мнѣ милостивъ; это выражалось очень часто и весьма разнообразно. Когда онъ ѣздилъ въ Кронштадтъ, онъ всегда бралъ меня съ собой, а разъ даже прислалъ за мной великаго князя Константина Николаевича, заставшаго меня въ халатѣ, въ разговорѣ съ Альбединскимъ. 3-го іюля утромъ государь, встрѣтивъ меня въ саду, сказалъ мнѣ, что онъ съ императрицею поѣдетъ въ Саперный лагерь въ 11 часовъ и прибавилъ: "совѣтую и тебѣ туда прокатиться".

Оказались, что государь, вспоминая въ этотъ день свое назначеніе генералъ-инспекторомъ по инженерной части, два дня послѣ своей свадьбы, хотѣлъ побывать съ государыней въ тѣхъ самыхъ мѣстахъ, гдѣ 36 лѣтъ тому назадъ впервые былъ привѣтствованъ саперами -- какъ главный ихъ начальникъ и шефъ. Онъ туда пріѣхалъ съ Александрою Ѳедоровною и былъ очень милостивъ съ окружившими его саперами. Въ этотъ день я въ первый разъ обѣдалъ у государя въ Александріи -- въ cottedge'ѣ. Кромѣ меня были приглашены: начальникъ инженеровъ Андрей Андреевичъ фонъ Цуръ- Мюленъ, котораго солдаты называли Цырмуленъ, и мой старый и добрый командиръ Николай Филиповичъ Хомутовъ. Кто не видалъ Николая Павловича въ Александріи, тотъ, конечно, не имѣетъ понятія о простотѣ и очаровательности его обращенія въ семейномъ кругу; тутъ можно было забыть, что онъ Бѣлый царь и самодержецъ всея Руси, но грандіозность и прелесть его личности всегда сохранялась и привлекала къ нему сердца даже людей, не раздѣлявшихъ его понятій, даже осуждавшихъ его систему, его дѣйствія. На тѣхъ, которые его видѣли въ первый разъ, онъ производилъ поражающее, даже смущающее, впечатлѣніе.

Мнѣ говорила княгиня Елизавета Алексѣевна Паскевичъ, что во время пребыванія государя въ Варшавѣ, совпавшаго съ проѣздомъ генерала Ламорисіера, ѣхавшаго въ Петербургъ представителемъ французской республики, она повезла M-me Lamoriciere смотрѣть городъ. Послѣ прохожденія войскъ государь подъѣхалъ къ ихъ коляскѣ и привѣтствовалъ ихъ очень любезно, сдѣлалъ нѣсколько вопросовъ г-жѣ Lamoriciere, которая совсѣмъ растерялась, и какъ только государь отъѣхалъ, республиканка очень наивно и скоро проговорила: "Comme il est beau, votre empereur! mais comme il impose! que lui ai-je dit? Je suis sШre que je lui ai répondu à tort et à travers". ("Какъ хорошъ собою вашъ государь! но какая у него внушающая наружность! что я сказала ему? я увѣрена, что я отвѣчала ему не впопадъ).

Въ теченіи іюня и іюля мѣсяцевъ, я чувствовалъ себя необыкновенно спокойнымъ и счастливымъ, но какъ ничего совершеннаго въ сей жизни не бываетъ, то и у меня была печаль.

Отецъ мой видимо слабѣлъ. Въ концѣ іюля у него былъ легкій нервный ударъ, послѣ котораго языкъ не то чтобы отнялся, но говорить онъ сталъ плохо. Это продолжалось не долго и благодаря особенной преданности и попечительности о больномъ Бориса Антоновича Шванебаха, его адъютанта, почти не отлучно находившагося при немъ, кромѣ его и меня никто не зналъ въ Кронштадтѣ о случившемся.

Въ половинѣ августа государь приказалъ мнѣ опять ѣхать въ Бендеры, а оттуда въ главную квартиру кн. М. Д. Горчакова.

Въ Бендерахъ мнѣ предстояло осмотрѣть произведенныя и еще производившіяся работы, обезпечить хорошія и надежныя помѣщенія для пороха, кромѣ того получить приказанія.

Пробывъ нѣсколько дней въ Бендерахъ, я отправился на Кишиневъ и Скуляны въ Яссы. Приближаясь къ первой станціи отъ Кишинева, поздно вечеромъ, камердинеръ мой Иванъ занемогъ холерою, и при этомъ выказалъ необыкновенное малодушіе, громко молился и прерывалъ свои молитвы жалостными просьбами не покидать его, не дать ему умереть и т. п.

Пріѣхавши на станцію, единственную комнату для пріѣзжающихъ я нашелъ занятою и путешественники, укрывавшіеся въ ней отъ сильной грозы, отказались впустить въ нее моего больнаго. Меня это взорвало; я силою въ нее взошелъ, выломавъ замокъ, и засталъ въ ней испуганнаго старика съ пистолетами въ рукахъ.

Этотъ старикъ оказался бывшій сербскій господарь Милошъ Обреновичъ; при видѣ флигель-адъютанта, онъ успокоился, положилъ свои пистолеты, а я ему объяснилъ исключительность своего положенія и извинялся за причиненное ему безпокойство. Впослѣдствіи я встрѣчался съ Милошемъ въ Одессѣ, какъ старый знакомый, и съ удовольствіемъ убѣдился, что онъ не сердится на меня за страхъ, испытанный имъ по моей шалости при безцеремонномъ вторженіи моемъ въ занимаемую имъ комнату, ночью, во время грозы, среди Сергіевскихъ лѣсовъ, пользовавшихся весьма дурною репутаціею, по случаю довольно часто повторявшихся разбоевъ.

Этотъ страхъ Милоша объяснялся еще тѣмъ, что успѣвъ вывезти значительные капиталы изъ Сербіи, онъ всегда возилъ съ собою много денегъ и большія богатства въ драгоцѣнныхъ камняхъ.

Убѣдившись, что въ станціонномъ, совершенно одинокомъ, домѣ среди лѣса я рѣшительно не имѣю возможности доставить ни малѣйшаго пособія моему Ивану, я рѣшился ѣхать во что бы то ни стало до Сергіева. Въ этомъ гнусномъ городишкѣ я пробылъ двое сутокъ, по истеченіи которыхъ уѣздный врачъ, усердно ходившій за моимъ больнымъ, объявилъ мнѣ, что я могу ѣхать. Я немедленно поскакалъ въ Скуляны, куда прибылъ вечеромъ и сейчасъ же распросилъ, кто изъ женъ военныхъ, находящихся въ Молдавіи, временно пребываютъ въ Скулянахъ, а это потому, что мнѣ было извѣстно общее запрещеніе семействамъ военныхъ чиновъ слѣдовать при мужьяхъ за границу. Оказалось, что графиня Канкрина (Valerien), Екатерина Александровна Тимашева, графиня Сакенъ и т. д. уже давно живутъ въ Скулянахъ. Я немедленно отправился къ нимъ, очень пріятно провелъ у нихъ вечеръ и, возвращаясь домой, совершенно забылъ, что я не въ Петербургѣ.

Зная акуратность и форменность барона Сакена, выѣзжая на другой день изъ Скулянъ въ Яссы и полагая возможною встрѣчу съ Дмитріемъ ЕроѲеевичемъ, я положилъ возлѣ себя въ коляску каску и шарфъ, чтобы имѣть возможность съ особеннымъ военнымъ приличіемъ явиться, хотя бы въ полѣ.

Предусмотрительность моя оказалась весьма полезною. Подъѣзжая къ Яссамъ, я встрѣтилъ бар. Сакена, объѣзжавшаго верхомъ войска, расположенныя бивуакомъ; я представился ему въ шарфѣ на большой дорогѣ. Онъ мнѣ очень обрадовался и требовалъ, чтобы я ѣхалъ прямо къ нему обѣдать. Въѣзжая въ Яссы, я встрѣтилъ запыленнаго и измученнаго товарища, гр. Крейца, ѣдущаго въ невыносимой каруцѣ въ Петербургъ съ донесеніемъ отъ кн. Горчакова, главная квартира котораго еще не прибыла въ Яссы. Въ этомъ городѣ меня ожидало ужасное разочарованіе. Я считалъ Яссы, правда, неизвѣстно на какомъ основаніи, европейскимъ городомъ и потому, не безъ непріятнаго чувства, долженъ былъ убѣдиться въ противномъ. Узенькія невымощенныя улицы, дрянные дома, отсутствіе садовъ и гуляній, вотъ въ главныхъ чертахъ вѣрное описаніе города Яссъ. На базарныхъ площадяхъ постоянно двигается и шумитъ толпа грязнаго и празднаго народа; вечеромъ огромное собраніе порядочныхъ и роскошныхъ экипажей, въ голой степи, называемой kono, rendez-vous ясскаго beau-mond'а.

На другой день моего пріѣзда городъ сталъ оживляться появленіемъ многихъ лицъ главной квартиры нашей отступающей отъ Дуная, къ сожалѣнію далеко не побѣдоносной, арміи.

26 августа я присутствовалъ при молебствіи и парадѣ. Бар. Сакенъ -- игралъ роль главнаго начальствующаго лица, а бар. А. Н. Б. исправлялъ должность генералъ-губернатора или даже какого-то жалкаго, но сильно раздражительнаго господаря. Этотъ баронъ привелъ меня въ ужасъ (странностью) своего поведенія въ обращеніи съ публикой. На этомъ парадѣ онъ разсердился на какого-то молдаванскаго офицера, не видѣвшаго его и потому не успѣвшаго посторониться. Онъ схватилъ его за эполетъ и дернулъ такъ, что этотъ офицеръ чуть-чуть не упалъ. Потомъ когда при прохожденіи войскъ церемоніальнымъ маршемъ публика выдвигалась впередъ, чтобы лучше видѣть войска, онъ ее осыпалъ бранными словами. Я былъ пораженъ и огорченъ, думая о впечатлѣніи, которое подобное поведеніе должно было оставить въ жителяхъ Яссъ.

Наконецъ, прибылъ въ Яссы главнокомандующій, кн. Михаилъ Дмитріевичъ Горчаковъ. Въ разговорѣ съ нимъ о моемъ порученіи онъ мнѣ сказалъ, что ему очень досадно, что недостатокъ надежной переправы при устьяхъ Днѣстра заставляетъ его направлять войска не по прямому пути въ Херсонскую губернію, а на Бендеры. На это я ему предложилъ спустить одинъ изъ мостовъ, построенныхъ подъ моимъ наблюденіемъ, до селенія Маяки, оговаривая, впрочемъ, что мосты, построенные въ Бендерахъ, окажутся, вѣроятно, недостаточными для Днѣстра--при селеніи Маяки [ Впослѣдствіи оказалось, что не только мой мостъ былъ слишкомъ коротокъ--для ширины Днѣстра при селеніи Маяки, но что по случаю топкихъ, на значительное разстояніе, береговъ рѣки нельзя было достигнуть моста, не устроивъ предварительно плотинъ, т.е. гатей, на что не было ни времени, ни средствъ, ни распоряженія, такъ что войска, направленныя на Маяки, должны были перемѣнять маршрутъ и, сдѣлавъ огромный крюкъ, подняться вверхъ по Днѣстру, чтобы переправиться подъ Бендерами. -- В. Д.], но онъ, не обращая на эти послѣднія слова вниманія, во все горло закричалъ: "Kotzeboue, Kotzeboue, voilà notre sauveur: il nous donne un pont!" (Коцебу, Коцебу, вотъ нашъ спаситель, онъ даетъ намъ мостъ). Затѣмъ, не получая никакихъ приказаній, я хотѣлъ откланяться, но князь меня остановилъ: "non, non, je vous garde, vous resterez auprès de moi, j'ai besoin de vous" (нѣтъ, нѣтъ, я не отпускаю васъ, вы останетесь при мнѣ, вы мнѣ нужны) и т. д. Все это съ тою скороговоркою, которая была свойственна благородному Михаилу Дмитріевичу. Мнѣ, однако, этого очень не хотѣлось, военныя дѣйствія были окончены, или, по крайней мѣрѣ, таковыхъ не предвидѣлось для арміи, находившейся подъ командою кн. Горчакова, въ близкомъ будущемъ, а я надѣялся въ нѣсколько дней окончить все, что мнѣ оставалось сдѣлать въ Бендерахъ, и скакать въ Петербургъ на Вонлярово, гдѣ должна была окончательно рѣшиться моя участь, такъ какъ я имѣлъ основаніе считать себя помолвленнымъ съ Анною Александровною Вонлярлярскою. По этимъ причинамъ, я сталъ увѣрять кн. Горчакова, что мнѣ оставаться при немъ невозможно, что я еще не окончилъ своего порученія, и что когда оно будетъ окончено, то мнѣ предстоитъ лично отдать отчетъ государю. Послѣ нѣкоторыхъ возраженій со стороны князя, мнѣ удалось настоять на своемъ и я на другой день съ радостью простился съ Яссами и Молдавіею.

V.

На Крымскомъ полуостровѣ.

Представленіе Государю.--Вѣсть о сраженіи при Альмѣ.--Командировка въ Крымъ.--Въ долинѣ Бельбека.--Составъ главной квартиры.--Севастопольскія укрѣпленія.--Бодрость и энергія его защитниковъ.--Начальникъ севастопольскаго гарнизона.--Военная прогулка въ Байдарскую долину.--Чангарскій мостъ.--Сивашъ.--Керчь.--Еникале.

Сентябрь 1854 г.

8-го сентябри 1854 г. возвратился я въ Петербургъ и немедленно явился въ Гатчинѣ государю. Онъ показался мнѣ особенно озабоченнымъ, и послѣ самаго милостиваго привѣтствія и выслушанія всего, что касалось моего порученія, онъ меня спросилъ, что слышно въ Одессѣ о десантныхъ англо-французскихъ войскахъ, прибавляя:

--"По газетамъ судя, они должны высадиться въ Крыму. Тамъ князь Меншиковъ предполагаетъ встрѣтить непріятеля, какъ онъ доноситъ, на Альмѣ, если непріятель высадится сѣвернѣе,--въ случаѣ же неудачи--у него останутся двѣ позиціи, на Качѣ и Бельбекѣ. О Севастополѣ онъ мнѣ ничего не пишетъ, но я полагаю, что онъ тамъ надѣлалъ много чудесъ", textuel (дословно) [ Эти чудеса такъ весьма правильно были названы государемъ. Когда Тотлебенъ пріѣхалъ въ Севастополь, онъ засталъ тамъ дѣйствительно много чудесъ, главныя приготовленія для защиты города заключались въ какихъ-то барикадахъ на улицахъ. Барикады эти были вооружены фальконетами.--Это все зналъ и самъ видѣлъ князь Меншиковъ, одинъ изъ образованнѣйшихъ людей того времени, самъ постоянно занимавшійся всѣми отраслями военной науки.].

Я ничего не зналъ и сказалъ только, что въ Одессѣ ничего не знаютъ кромѣ того, что главныя непріятельскія силы--послѣ несчастной ихъ экспедиціи въ Добруджу сосредоточиваются въ Варнѣ. Затѣмъ государь приказалъ мнѣ ѣхать на сутки къ батюшкѣ въ Кронштадтъ, а потомъ возвратиться въ Гатчино на жительство. Скоро и незамѣтно пролетѣли для меня слѣдующіе 8 дней. Государь и императрица, великіе князья своимъ вниманіемъ и особенно милостивымъ обращеніемъ меня совсѣмъ очаровали. Нѣкоторые любимые товарищи, общество В. А. Нелидовой, Lise Rauch поглощали все время; я было забылъ и о Черномъ морѣ и о непріятельской армадѣ..... какъ вдругъ 16 числа пробѣжала вѣсть: пріѣхалъ Грейгъ (адъютантъ кн. Меншикова). Государь очень сердился, государь очень опечаленъ, Грейсу запрещено говорить!.... Конечно, если бы я видѣлъ Грейга--я бы что нибудь узналъ, но отъ государя военный министръ увелъ его къ себѣ, а потомъ отправилъ въ Петербургъ, и я съ товарищами оставался въ полномъ невѣдѣніи событій, донесеніе о которыхъ привезено Грейгомъ. 17-го утромъ государь потребовалъ меня къ себѣ въ 11 часовъ утра. Взойдя въ кабинетъ, я засталъ государя сидѣвшимъ за письменнымъ столомъ, на которомъ лежала карта Крыма. Онъ обратился ко мнѣ съ слѣдующими словами:--"Ты меня извини--ты еще не отдохнулъ, а я тебя опять посылаю. Непріятель высадился близь Евпаторіи, на Альмѣ разбилъ кн. Меншикова, который теперь, вѣроятно, отрѣзанъ отъ Россіи; чт̀ сталось съ Севастополемъ--не знаю!"...

При этихъ словахъ, крупныя двѣ слезы скатились съ его глазъ и упали на лежавшую предъ нимъ карту. Я никогда не забуду,--сколько страданія, сколько нѣжной любви я почувствовалъ въ эту минуту къ Николаю Павловичу, котораго и прежде всегда обожалъ. Я не помнилъ себя, обнялъ государя, заплакалъ и сталъ утѣшать того, кому было суждено умереть отъ печали. Что я говорилъ--не помню, но государевы слова какъ будто еще слышу, онъ мнѣ сказалъ протяжно:

--"Да, ты молодъ--тебѣ еще можно все видѣть въ розовомъ цвѣтѣ... для меня же все черно!... Въ настоящее время армія кн. Меншикова, вѣроятно, не существуетъ, или отрѣзана отъ насъ. Теперь намъ надо принять мѣры для возстановленія сообщенія съ арміею кн. Меншикова, если она существуетъ а во всякомъ случаѣ--не допустить непріятеля занять весь Крымскій полуостровъ. Поѣзжай въ Перекопъ,--постарайся привести крѣпостцу, которая тамъ находится, въ такое положеніе, чтобы затруднить непріятелю занятіе перешейка. Теперь въ Крымъ направлена 12-я пѣхотная дивизія, явись къ генералу Липранди и скажи ему, что я тебѣ приказалъ находиться при его дивизіи, въ качествѣ начальника инженеровъ. Въ случаѣ встрѣчи сильнѣйшаго непріятеля, окапывай ихъ" (ихъ--предполагалось дивизію Липранди).

Затѣмъ государь меня благословилъ, поцѣловалъ, но я нѣсколько минутъ не выходилъ изъ кабинета, чтобы прислуга не видала меня рыдающимъ... Въ тотъ же день я поѣхалъ въ Петербургъ, а на слѣдующій, 18-го, отправился въ Крымъ.

Прощаясь, государь мнѣ сказалъ:

--"Я уже приказалъ Долгорукову (военный министръ) снабдить тебя инструкціею, деньгами и повелѣніемъ всѣмъ мѣстнымъ начальствамъ оказывать тебѣ полное содѣйствіе".

Я, дѣйствительно, получилъ краткое предписаніе относительно возобновленія крѣпости, давно не существовавшей; какъ я узналъ впослѣдствіи, на мѣстѣ, она была упразднена въ 1824 году и съ тѣхъ поръ жители ничтожнаго города Перекопа выбирали камни изъ хорошо сохранившагося эскарпа крѣпости для своихъ построекъ.

Грейга я не видѣлъ; военный министръ неопредѣленно отвѣчалъ на мои вопросы и почти только повторялъ уже сказанное мнѣ государемъ, притомъ, какъ всегда, пріятно улыбался и этимъ дѣлался мнѣ невыносимымъ. Я спѣшилъ его оставить и отправился, озабоченный, взволнованный и преисполненный опасеній. Между Москвою и Тулою, я разъѣхался съ Альбединскимъ, везшимъ донесеніе кн. Меншикова объ извѣстномъ его фланговомъ движеніи, т.е. о томъ, что армія наша не отрѣзана, что Севастополь непріятелемъ не взятъ, и что англо-французы прошли почти въ виду Севастополя на Мекензіевъ хуторъ, въ Балаклаву. Но не видавъ Альбединскаго, я узналъ все это только въ Николаевѣ, при свиданіи съ Липранди. Поэтому можно судить, каково мнѣ было скакать, думая, что и Перекопъ уже, можетъ быть, занятъ непріятелемъ. О томъ, что я видѣлъ и дѣлалъ до прибытія моего въ главную квартиру кн. Меншикова, я здѣсь упоминать не стану; вся моя переписка того времени сохранилась, изъ нея видно, что въ Перекопѣ рѣшительно ничего нельзя было сдѣлать, и въ особенности, что измѣнившіяся обстоятельства дѣлали мое командированіе въ Перекопъ безполезнымъ, но будучи такъ близко отъ театра войны, мнѣ казалось неприличнымъ безъ особеннаго повелѣнія возвращаться въ Гатчину, а потому я написалъ бар. В. К. Ливену и просилъ его выхлопотать мнѣ разрѣшеніе состоять въ распоряженіи главнокомандующаго въ Крыму. Въ ожиданіи результата этого письма, я отправился въ главную квартиру кн. Меншикова на Бельбекъ, близь станціи Дувалкой.

Кн. Меншиковъ давно былъ въ хорошихъ отношеніяхъ съ моимъ отцомъ, хорошо зналъ въ молодости своей моихъ дядей Ѳедора и Николая, и въ Петербургѣ оказывалъ мнѣ всегда особое вниманіе, такъ что бывало въ Петергофѣ покойный Хомутовъ, мой бывшій добрый командиръ, посылалъ меня къ кн. Александру Сергѣевичу, говоря: "вы съ нимъ хороши -- выпросите у него пароходъ для отправленія такой-то команды"......... я все это привожу здѣсь, чтобы объяснить на чемъ была основана моя увѣренность въ хорошемъ пріемѣ главнокомандующаго, которому мнѣ предстояло явиться въ видѣ туриста.

Въ Бахчисараѣ я засталъ на станціи нѣсколько офицеровъ, изъ разговора которыхъ я долженъ былъ заключить, что общественное мнѣніе въ нашей арміи приписывало испытанную неудачу подъ Альмой съ одной стороны превосходству непріятельскаго вооруженія, съ другой--совершенному отсутствію единства распоряженій во время боя. Въѣхавши въ долину Бельбека, я очутился среди оживленія бивуачной жизни, но это оживленіе не представляло ничего веселаго. Мнѣ показалось, что войска упали духомъ; вскорѣ я убѣдился, что первое впечатлѣніе, производимое на меня видомъ солдатъ, было совершенно вѣрно.

23-го сентября 1854 г., подъѣзжая къ бивуачному расположенію главной квартиры, ямщикъ мой остановился, на вопросъ же мой--почему, отвѣчалъ мнѣ: "да вотъ надо подвязать колоколецъ--кн. Меншикъ не любитъ".

Затѣмъ переѣхавъ Бельбекъ и поднявшись на гору, мы свернули направо и я очутился между палатками, въ которыхъ помѣщалась главная квартира. Тутъ совсѣмъ неожиданно для меня встрѣтилъ меня Левашовъ[ Графъ Николай Васильевичъ, штабсъ-ротмистръ кавалергардскаго полка и флигель-адъютантъ ]. Я говорю неожиданно, потому что я его оставилъ въ Гатчинѣ; оказалось-же, что онъ былъ отправленъ двумя днями позже меня, но прибылъ ранѣе, потому что я заѣзжалъ въ Николаевъ и Херсонъ [ Я забылъ сказать, что въ Алешкахъ я видѣл флигель-адъютанта Сколкова, которому подъ Альмой оторвало руку и который возвращался въ Россію послѣ перенесенной благополучно ампутаціи. -- В. Д. ] и пробылъ двое сутокъ въ Перекопѣ. Я очень обрадовался этой встрѣчѣ и сталъ немедленно его распрашивать о составѣ главной квартиры, объ отношеніяхъ, предположеніяхъ, слухахъ, ожиданіяхъ и т. д. Къ удавленію моему, отвѣты были крайне неудовлетворительны, составъ же главной квартиры заслуживаетъ особеннаго описанія по своей оригинальности.

Должность начальника штаба и генералъ-интенданта исправлялъ нѣкто Вуншъ (полковникъ), всегда служившій на Кавказѣ, въ линейныхъ батальонахъ; наружность его не представляла ничего привлекательнаго, и всѣ удивлялись, что кн. Меншиковъ соединилъ въ его рукахъ двѣ совершенно различныя и важныя въ то время и при тѣхъ обстоятельствахъ обязанности. При кн. Меншиковѣ состоялъ д. ст. сов. Комовскій, въ качествѣ секретаря. Я его зналъ давно, познакомившись съ нимъ когда еще былъ юнкеромъ въ домѣ командира своего П. А. Витовтова. Онъ всегда служилъ по морскому министерству и если не пользовался довѣріемъ кн. Меншикова--князь А. С., кажется, никогда никому не оказывалъ довѣрія,--то былъ приближеннымъ къ нему подчиненнымъ; я же его считалъ всегда тѣмъ, что Гоголь называетъ "мышиный жеребчикъ". Кромѣ этихъ двухъ лицъ, ближе другихъ стоялъ къ главнокомандующему--адъютантъ его Панаевъ, но это, кажется, болѣе по части лошадей. Грейгъ былъ любимый адъютантъ кн. Меншикова, но онъ былъ въ отсутствіи. Еще были у него адъютантами капитанъ 2 ранга К. М. Веригинъ и бар. Виллибрантъ, славная и благородная личность; но его также не было на лицо, мнѣ сказали, что ему поручена какая-то рекогносцировка.

Оправившись немного отъ дорожной пыли, я спѣшилъ явиться главнокомандующему, чтобы объяснить ему мое странное неопредѣленное положеніе и попросить позволенія оставаться при немъ до полученія приказаній отъ государя. Кн. Меншиковъ принялъ меня очень любезно и немедленно пригласилъ меня обѣдать въ каютъ-компанію,--такъ называлась особая, довольно большая, палатка, въ которой обѣдали штабные. Послѣ обѣда, когда всѣ разошлись, кромѣ Левашева и меня, вошелъ къ намъ кн. Александръ Сергѣевичъ; послѣ нѣсколькихъ незначительныхъ вопросовъ, обращенныхъ ко мнѣ, онъ меня просилъ сказать ему, какое произвело впечатлѣніе въ Петербургѣ извѣстіе, привезенное туда Грейгомъ.--Я еще находился подъ вліяніемъ моего прощанія съ государемъ и потому отвѣчалъ: "самое тяжелое". Послѣ этого не дипломатическаго отвѣта, къ удивленію моему кн. Александръ Сергѣевичъ сталъ говорить шутливымъ тономъ объ Альменскомъ сраженіи и въ заключеніе и уже вставая, чтобы уйти, сказалъ: "he bien, il y avait ce jour là un moment oЫ je croyais qu'on me donnerait le titre du comte d'Almaviva" (знаете-ли, въ этотъ день былъ моментъ, когда я думалъ, что мнѣ дадутъ названіе графа Альмавивы).

Эта выходка меня непріятно поразила, хотя я и привыкъ давно къ шуткамъ кн. Меншикова. Кстати надо упомянуть здѣсь, какъ еще лѣтъ пять или шесть тому назадъ, кн. Александръ Сергѣевичъ меня озадачилъ въ англійскомъ клубѣ. Пріѣхавши въ клубъ послѣ обѣда въ день баллотированія, когда былъ предложенъ въ члены адмиралъ Литке, я встрѣтилъ на лѣстницѣ кн. Меншикова уже уѣзжающимъ; на вопросъ мой, почему онъ такъ рано уѣзжаетъ--онъ мнѣ отвѣчалъ: "je n'étais venu que pour le temps strictement nécessaire pour mettre une boule noire a Lutke".... (я пріѣзжалъ лишь на нѣсколько минутъ, чтобы положить черный шаръ Литке).....

Въ тотъ же день, 23-го сентября, вечеромъ, я предложилъ Левашеву вмѣстѣ отправиться въ Севастополь; я былъ ужасно нетерпѣливъ видѣть эту крѣпость, удостовѣриться лично въ какомъ она состояніи и свидѣться съ Тотлебеномъ, котораго не видѣлъ полтора года. Пріѣхали мы уже поздно--и потому отложили объѣздъ бастіоновъ до другаго дня. 24-го утромъ мы явились къ вице-адмиралу Корнилову, который собирался ѣхать осматривать работы и очень любезно предложилъ намъ лично показать крѣпость и вновь воздвигаемыя укрѣпленія. Не стану описывать здѣсь въ какомъ положеніи я засталъ Севастополь, но не могу умолчать о произведенномъ на меня впечатлѣніи тѣмъ, что я видѣлъ. Я пришелъ въ совершенное отчаяніе при видѣ 5-го и 6-го бастіоновъ--соединенныхъ каменною стѣною, совершенно открытою, 4-й бастіонъ--былъ не что иное, какъ незначительное земляное укрѣпленіе въ видѣ люнета; его соединяли съ флешею, получившею впослѣдствіи названіе 3-го бастіона, траншеею, но траншею эту углублять было очень трудно по случаю каменистой почвы; мы взбирались съ трудомъ по этой траншеѣ на 3-й бастіонъ; моя татарская лошадка неоднократно падала на колѣни, подымаясь по ступенямъ, высѣченнымъ въ камнѣ. Между 3-мъ бастіономъ и Малаховымъ курганомъ была ложбина, ничѣмъ не прикрытая и не обстрѣливаемая. Малахову башню спѣшили прикрыть гласированною насыпью; за Малаховымъ курганомъ ко 2-му бастіону предполагалось также сдѣлать насыпь съ банкетомъ, волчьими ямами и засѣками впереди, но 24-го сентября ничего этого еще не было, и Корниловъ не отрицалъ, что непріятель легко могъ атаковать на этомъ пунктѣ, даже кавалеріею, съ надеждою на успѣхъ.

Тутъ я вспомнилъ, съ какимъ отчаяніемъ отецъ мнѣ разсказывалъ въ 1850 году, что всѣ его просьбы и убѣжденія укрѣпить Севастополь съ сухопутной стороны, выдвинувъ значительно впередъ линію огня, остались безъ послѣдствій. Николай Павловичъ рѣшительно не хотѣлъ этого и шутилъ, говоря:--"Противъ кого ты это желаешь такъ укрѣплять Севастополь? противъ татаръ? они покорны, а въ случаѣ чего и сдѣланнаго достаточно".

Возможности высадки государь рѣшительно не допускалъ, не смотря на поразительное пророчество генерала Мормона (Duc de Raguse), который въ своихъ запискахъ, еще въ 1830 годахъ, указывалъ на Крымъ и Севастополь, какъ на вѣроятный театръ войны въ случаѣ разрыва между Англіей, Франціей и Россіей). У меня сохранился планъ Севастополя, на которомъ рукою отца моего указаны предположенныя имъ измѣненія въ расположеніи Севастопольскихъ укрѣпленій. Онъ настаивалъ на томъ, чтобы выдвинуть впередъ всю лѣвую половину оборонительной линіи и для этого занять тѣ отдѣльныя возвышенія, на которыхъ горькій опытъ заставилъ впослѣдствіи Тотлебена съ большою потерею людей строить Селенгинскій, Волынскій и Камчатскій редуты. Въ 1857 г., въ Варшавѣ, баронесса Зассъ, рожденная графиня Штакельбергъ --читала мнѣ пространную статью "Times'а, весьма лестную для моего отца, въ которой англичанинъ отдавалъ полную справедливость его предусмотрительности и знанію инженернаго дѣла. Впослѣдствіи я неоднократно старался отыскать эту статью, но не успѣлъ въ этомъ; также мнѣ совершенно неизвѣстно какимъ образомъ редакторъ газеты "Times" могъ получить эти свѣдѣнія. Отецъ былъ мало сообщителенъ и кромѣ какъ со мной, конечно, ни съ кѣмъ изъ постороннихъ никогда не говорилъ о разговорахъ своихъ съ государемъ.

Послѣ совершившагося десанта англо-французскихъ и турецкихъ войскъ въ Крыму я неоднократно задавалъ себѣ вопросъ, чему приписать рѣшительное мнѣніе государя и многихъ образованныхъ и опытныхъ военныхъ людей того времени, постоянно отвергавшихъ возможность десанта значительнаго отряда. Я полагаю, что въ Россіи не отдавали себѣ отчета въ огромныхъ успѣхахъ, сдѣланныхъ морскими державами, въ особенности же упускали изъ виду грамадное развитіе торговыхъ флотовъ, которое дало возможность собрать до 2,000 судовъ для перевозки десанта маршала Сентъ-Арно въ двое сутокъ изъ Варны къ берегамъ Крыма, не обременяя военныхъ судовъ, предназначенныхъ для встрѣчи нашего флота, на случай, если бы онъ не отказался выйти изъ Севастопольской бухты на неравный бой съ гораздо многочисленнѣйшимъ непріятелемъ, съ одними парусными противъ большаго числа отличныхъ паровыхъ судовъ [ У насъ кромѣ четырехъ маленькихъ пароходовъ, всѣ корабли были парусные, изъ которыхъ нѣкоторые были очень ветхи ]. Мнѣ также приходила мысль, что можетъ быть рѣшительныя мнѣнія НаполеонаI, выраженныя въ письмахъ къ Іосифу, королю Неаполитанскому, опровергающія опасенія сего послѣдняго на счетъ ожидаемаго имъ десанта англичанъ въ Сициліи въ (?) году, можетъ быть, поддерживали въ нашихъ дѣятеляхъ 1854 года убѣжденіе, что значительнаго десанта, снабженнаго запряженною артиллеріею и обозомъ, перевезти невозможно.

Если видъ Севастопольскихъ укрѣпленій не представлялъ ничего утѣшительнаго, зато оживленіе и необыкновенное усердіе войскъ, работавшихъ въ то время на всѣхъ пунктахъ нашей оборонительной линіи, не могли не утѣшать и не радовать русскаго сердца. Въ особенности поражали меня матросы своею находчивостью и ловкостью при перевозкѣ и установкѣ огромныхъ бомбическихъ орудій изъ гавани на бастіоны. Всѣ сознавали, что въ близкомъ будущемъ должна рѣшиться участь Севастополя и судьба нашего славнаго Черноморскаго флота, который еще можно было воскресить, заставивъ непріятеля оставить Крымъ.

Возвратившись въ главную квартиру, я узналъ, что обо мнѣ справлялся кн. Меншиковъ, и когда узналъ, что поѣхалъ въ Севастополь, сказалъ съ гримасою: "за-а-а-а-чѣмъ"? Вообще главная квартира представляла рѣзкій контрастъ съ Севастополемъ. Въ первой--мертвая тишина и уныніе, во второмъ--кипучая дѣятельность, при большихъ надеждахъ, возбужденныхъ энергіею Корнилова, необыкновенною заботливостью и самозабвеніемъ Нахимова и уже всѣми оцѣненными знаніемъ дѣла и пламеннымъ усердіемъ, которыми отличался Тотлебенъ. 28-го (сент.) прибылъ изъ Петербурга Альбединскій и привезъ извѣстіе о назначеніи полковника Попова начальникомъ главнаго штаба. Меня поразило, что маленькій Комовскій какъ-то двусмысленно отзывался объ этомъ назначеніи и потому я постарался узнать подробно, какъ это произошло и по чьей иниціативѣ. Оказалось, что при отправленіи Альбединскаго въ Петербургъ, кн. Меншиковъ жаловался на недостатокъ офицеровъ генеральнаго штаба и спрашивалъ его, не знаетъ ли онъ таковыхъ въ Петербургѣ. Альбединскій называлъ кн. Меншикову нѣкоторыхъ изъ нихъ и между прочими Попова, и въ Петербургѣ счелъ долгомъ доложить объ этомъ разговорѣ государю, и затѣмъ послѣдовало назначеніе начальника главнаго штаба. Можетъ быть, и мои свѣдѣнія не совсѣмъ вѣрны, во всякомъ случаѣ дѣло невѣроятное, но подтверждается тѣмъ оригинальнымъ пріемомъ, которымъ кн. Меншиковъ озадачилъ своего новаго начальника штаба. Онъ его принялъ не только сухо, но невѣжливо и приказалъ немедленно отправиться къ ген.-лейт. фонъ Моллеру, номинальному начальнику Севастопольскаго гарнизона, говоря: "у него вы найдете много чертежныхъ и письменныхъ занятій"[ См. "Записки А. Е. Попова" въ "Русской Старинѣ" 1877 г, т. XIX, 1878 г. т. XXI, 1881 г. т. XXXI. -- Ред.].

Ѳ. Ѳ. Моллеръ командовалъ дивизіею, расположенною уже нѣсколько лѣтъ въ Крыму, и потому случайно очутился начальникомъ Севастопольскаго гарнизона, къ чему не имѣлъ ни малѣйшаго призванія. Фигура его напоминала тѣхъ, о которыхъ императоръ Павелъ говорилъ, что онѣ, какъ наводящія уныніе, не должны быть терпимы. Я его еще помнилъ командиромъ л.-гв. Павловскаго полка, въ которомъ онъ пріобрѣлъ извѣстную всей гвардіи весьма не лестную репутацію........... ... Въ Севастополѣ же во время его начальства оказалось, что хозяина не было. Къ счастью, однако, его никто не признавалъ начальникомъ, все было въ рукахъ Корнилова, Нахимова и Тотлебена; но, къ несчастію, прибытіе Попова измѣнило этотъ порядокъ, настолько, что стали появляться приказы и приказанія по войскамъ, напоминающіе о существованіи генерала Моллера. Я говорю "къ несчастію",--и потому долженъ подтвердить свое мнѣніе примѣромъ: извѣстивъ разъ В. И. Истомина, командовавшаго отдѣломъ первыхъ двухъ бастіоновъ и Малахова кургана, я засталъ Владиміра Ивановича въ бѣшенномъ состояніи. Успокоившись немного, онъ разсказалъ мнѣ причину своего гнѣва такимъ образомъ: "послѣ усиленнаго бомбардированія Севастопольскихъ укрѣпленій 5-го и 6-го октября, начальствующія лица и весь гарнизонъ имѣли полное основаніе ожидать, что непріятель попытается овладѣть Севастополемъ открытою силою, и потому генералъ Моллеръ снабдилъ всѣхъ отдѣльныхъ начальниковъ особыми диспозиціями на случай штурма. Въ диспозиціи, полученной В. И. Истоминымъ, были поименованы полки, которые никогда не входили въ составъ его отряда, а войска, которыя находились подъ его командой--не были вовсе упомянуты. Полученіе такой диспозиціи, когда всѣ ожидали штурма, не могло не взбѣсить положительнаго, основательнаго, но вмѣстѣ съ тѣмъ и пылкаго человѣка, какимъ былъ В. И. Истоминъ. Онъ немедленно поскакалъ объясниться съ Моллеромъ, который спѣшилъ извиниться и сказалъ при этомъ въ свое оправданіе--"вотъ вы сердитесь, но повѣрите-ли, столько дѣла, что, право, не до письма".

Этотъ господинъ, хотя номинально, но оставался затѣмъ еще болѣе мѣсяца начальникомъ гарнизона, который никогда его не видалъ. Въ первыхъ числахъ октября Виллебранту поручилъ кн. Меншиковъ сдѣлать маленькую рекогносцировку отъ Байдарской долины къ Балаклавѣ съ цѣлью отодвинуть непріятельскіе аванпосты. Скучая безъ дѣла въ расположеніи главной квартиры, желая ознакомиться съ мѣстностью мало извѣстною вообще,--карты были плохія, а окрестностей Севастополя, отъ Инкермана до Балаклавы, даже вовсе не было карты, до пріѣзда великаго князя Николая Николаевича,--я примкнулъ къ отряду Виллебранта, составленному изъ 2-хъ эскадроновъ своднаго резервнаго уланскаго полка, подполковника Еропкина и нѣсколькихъ казаковъ. Къ намъ присоединился еще одинъ туристъ дипломатъ Гротъ, бывшій секретарь константинопольской миссіи, игравшій весьма не видную роль начальника дипломатической канцеляріи у кн. Меншикова, въ то время, когда, по выраженію донесенія маршала Сентъ-Арно своему императору, le canon avait parlé (заговорила пушка). Горными тропинками мы пробрались въ Байдарскую долину съ одними казаками; Еропкинъ долженъ былъ присоединиться къ намъ сутками позже; для ночлега расположились въ татарской саклѣ, очень комфортабельно, и рѣшили на другой день съѣздить на южный берегъ, не смотря на возможность встрѣтить команду французовъ или англичанъ и весьма легко попасть въ плѣнъ. Эта мысль мнѣ пришла три дня спустя, когда мы возвращались домой, а попавъ въ Байдары, мнѣ казалось непростительнымъ не полюбоваться южнымъ берегомъ, о которомъ я слышалъ столько восторженныхъ разсказовъ. Сама по себѣ прекрасная Байдарская долина пріятно поражала меня тѣмъ спокойствіемъ сельской тишины, которую, конечно, никто изъ насъ не ожидалъ найти такъ близко отъ двухъ враждебныхъ лагерей.

Рано утромъ мы отправились, конечно верхомъ, взглянуть на южный берегъ; послѣ значительнаго подъема по извилистому прекрасному шоссе, мы доѣхали до такъ называемыхъ, кажется, Желѣзныхъ воротъ, откуда открывается очаровательный видъ на море и на безконечный рядъ садовъ, защищенныхъ горами отъ сѣвера и потому представляющихъ растительность, напоминающую Неаполь и Генуэзскій заливъ. Я вообще не большой цѣнитель прелестей природы, но на сей разъ я особенно наслаждался всѣмъ, что представлялось моимъ взорамъ. Мы заѣзжали на дачи гр. Перовскаго, Безбородко и другихъ, которыхъ не помню.

Нагулявшись и накупивъ винограду, мы возвратились въ Байдары къ вечеру, разсуждая о томъ, какъ легко мы могли дорого поплатиться за наше любопытство. На другой день, рано утромъ, мы выступили уже, съ присоединившимся къ намъ Еропкинымъ, къ Балаклавѣ. Дорогою, уже въ виду непріятельскихъ аванпостовъ, я замѣтилъ Еропкину, что онъ безоруженъ, полагая, что онъ забылъ пристегнуть саблю. Но онъ пресерьезно мнѣ отвѣчалъ: "зачѣмъ мнѣ сабля? пусть наскочетъ, я и безъ оружія приму какъ слѣдуетъ", при этомъ онъ показалъ кулакъ. Я принялъ это тогда за фанфаронство армейской удали, но каково было мое удивленіе, двѣ недѣли спустя, когда мнѣ разсказали, что въ дѣлѣ 14-го октября, когда англійская кавалерія лорда Кардигана атаковала нашъ отрядъ въ Кадыкіойской долинѣ, и англійскій драгунскій офицеръ наскочилъ на Еропкина, то сей послѣдній выждалъ его на мѣстѣ и ударомъ кулака сшибъ съ лошади. Наша военная прогулка окончилась безъ приключеній, непріятель отодвинулъ свои аванпосты, а мы возвратились на скучнѣйшій Бельбекъ.

Въ это время находился въ Крыму адъютантъ харьковскаго генералъ-губернатора, фамилію котораго не могу припомнить; онъ уѣзжалъ и потому охотно продалъ мнѣ свою добрую татарскую сѣрую лошадку съ сѣдломъ и принадлежностями. Не помню, котораго числа Левашевъ хотѣлъ пробовать покупаемую имъ лошадь и предложилъ мнѣ вмѣстѣ проѣхаться верхомъ. Только что спустились мы въ долину Бельбека, какъ встрѣтили фельдъегеря. Поровнявшись съ нами, онъ остановился и подалъ мнѣ пакетъ отъ военнаго министра. Это было высочайшее повелѣніе съ полученіемъ немедленно отправиться на Чангарскій мостъ въ Еникале и въ Арбатскую крѣпость и представить свои соображенія, если я найду полезнымъ и возможнымъ укрѣпить Чангарскій мостъ и въ Еникалѣ проходъ въ Сивашъ, а что касается Арбата--только осмотрѣть производимыя тамъ работы. Мы, конечно, съ Левашовымъ повернули назадъ; дорогой онъ мнѣ сказалъ, что ему пробуемая имъ лошадь не нравится--и предложилъ мнѣ оставить мою лошадь у него, а для предстоявшей мнѣ поѣздки взять въ замѣнъ его тарантасъ (у меня экипажа не было)--я такъ спѣшилъ, ѣдучи въ Крымъ, что не успѣлъ купить таковаго въ Москвѣ. Я объ этомъ такъ распространяюсь по двумъ причинамъ, во-первыхъ потому, что эта сдѣлка съ Левашевымъ была единственная выгодная афера въ жизни моей, а во-вторыхъ--по печальнымъ послѣдствіямъ, которыя она имѣла для (Н. В.) Левашева.

Хотя я и не зависѣлъ отъ кн. Меншикова, я отправился къ нему, объявилъ ему о полученномъ мною высочайшемъ повелѣніи и на другой день рано утромъ поскакалъ на Симферополь къ Чангарскому мосту. Впослѣдствіи я узналъ, что кн. Меншикову не нравились мои прямыя отношенія къ военному министру, а Грейгъ, по возвращеніи изъ Петербурга, называлъ меня шутя индепендентомъ, вѣроятно вслѣдствіе разговора съ Александромъ Сергѣевичемъ, который съ тѣхъ поръ сталъ обнаруживать свое ко мнѣ недоброжелательство. Не стану распространяться и входить въ подробности моего путешествія; я ѣхалъ по дорогѣ пустынной, степной, по которой распорядительный таврическій губернаторъ г.-л. Пестель направилъ, немедленно послѣ полученнаго извѣстія о высадкѣ непріятельскихъ войскъ, огромный обозъ со всѣмъ архивомъ и дѣлами симферопольскаго губернскаго правленія. По распоряженію кн. Меншикова эта глупость была скоро исправлена. Мнѣ предстояло положительно убѣдиться, какой опасности могъ подвергаться Чангарскій мостъ--еслибы непріятель, уничтоживъ всѣ препятствія, устроенныя при входѣ въ Азовское море противъ Керчи и Еникале, проникъ бы не только въ Азовское море, но и успѣлъ послать вооруженные катера чрезъ узкій проливъ между Геническомъ и оконечностью Арбатской косы, въ Сивашъ (гнилое море). Слѣдовательно, я долженъ былъ собрать свѣдѣнія--совершенно отсутствующія, hélas, и въ главной квартирѣ и въ военномъ министерствѣ,--о степени возможности и удобства прохода для мелкихъ судовъ чрезъ вышеуказанный проливъ въ Геническѣ и плаванія по Сивашу. По тщательнымъ справкамъ оказалось, что Сивашъ бываетъ судоходенъ для гребныхъ судовъ лишь при сильномъ восточномъ вѣтрѣ и то по небольшой части своего пространства, что 60 саженный проливъ на сѣверной оконечности Арбатской косы во всякое время можетъ быть легко загражденъ затопленіемъ всегда имѣющихся въ Геническѣ баржъ и другихъ мелкихъ судовъ. Пробывъ въ Геническѣ двое сутокъ и убѣдившись, къ удивленію своему, что запасы провіанта, о которыхъ я много слышалъ въ главной квартирѣ, совсѣмъ не такъ значительны, какъ меня увѣряли, я отправился по Арбатской косѣ въ Керчъ. Я выѣхалъ изъ Геническа вечеромъ, ночью поднялась буря и мнѣ представилось рѣдкое зрѣлище: мѣстами Арбатская коса не шире ста саженъ между Сивашемъ и Азовскимъ моремъ, первое остается почти покойнымъ, но Азовское сильно бушуетъ; огромные валы набѣгаютъ на косу и постоянно угрожаютъ, по крайней мѣрѣ такъ кажется, поглотить несчастнаго путешественника и увлечь его въ море....

На слѣдующее утро я благополучно прибылъ въ Керчъ; погода была прекрасная, солнце ярко освѣщало бѣлые дома, Митридатову гору и на ней--Керченскій музей, напоминающій своею архитектурою Пестумъ и развалины храма Нептуна. Оказалось, что бо льшая часть археологическихъ драгоцѣнностей, собранныхъ въ этомъ музеѣ, была уже вывезена, остальное было упаковано и ожидало отправленія; такимъ образомъ, мнѣ не удалось осмотрѣть этой рѣдкой коллекціи,--все, что было найдено при раскопкѣ кургановъ восточной части Крымскаго полуострова. Я немедленно явился къ ген.-ад. Хомутову, войсковому атаману войска Донскаго, прибывшему форсированными маршами изъ Новочеркаска, немедленно по полученіи извѣстія о высадкѣ непріятеля въ Крыму, съ нѣсколькими наскоро собранными полками. Полки эти были расположены вдоль морскаго берега, въ видѣ наблюдательныхъ постовъ, но, какъ мнѣ показалось, не могли принести ни малѣйшей пользы. Градоначальникъ князь Гагаринъ поразилъ меня равнодушіемъ, съ которымъ онъ относился ко всѣмъ новѣйшимъ событіямъ, такъ сильно взволновавшимъ всю Россію. Инженерный полковникъ Натъ показывалъ мнѣ Павловскую батарею, построенную верстахъ въ четырехъ отъ города, для обстрѣливанія эстакады, изъ, сколько помнится, 70-ти потопленныхъ судовъ, запирающей входъ въ Керченскій проливъ. На другой день я осматривалъ старую турецкую крѣпостцу Еникале, вооруженную какими-то древними чугунными коронадами, которыми мечтали обстрѣливать другую эстакаду, преграждающую проходъ чрезъ проливъ Еникальскій. Впослѣдствіи оказалось, что эстакады эти не представляли никакой прочности, вѣроятно, суда, ихъ составлявшія, не были довольно нагружены камнемъ или якоря были малы, или канаты, которыми они прикрѣплялись, были гнилы, но, какъ извѣстно, непріятель свободно прошелъ въ Азовское море, не бывъ даже вынужденъ разбирать этихъ эстакадъ. Планъ этихъ фантастическихъ сооруженій у меня сохранился. На обратномъ пути въ Севастополь, я осмотрѣлъ Арбатскую, soi-disant, крѣпость, которую приводилъ въ оборонительное положеніе инженерный оберъ-офицеръ, фамилію котораго не могу припомнить, но помню, что онъ со мною согласился, что его труды совершенно безполезны.

VI.

Военныя дѣйствія въ октябрѣ 1854 г.

Чѣмъ было вызвано сраженіе подъ Кады-Кіой.--Отношеніе главнокомандующаго къ войску.--Полное отсутствіе картъ.--Инкерманское сраженіе.--Причины нашихъ неудачъ.--Отступленіе войскъ.--Способы перевозки раненыхъ.

15-го октября, пополудни, въ знойный день, не смотря на позднее время года, возвратился я въ Симферополь, голодный и уставшій, не смотря на Левашевскій тарантасъ; я велѣлъ себя везти прямо въ гостинницу "Золотаго якоря" и немедленно заказалъ себѣ обѣдъ, въ ожиданіи котораго я ходилъ по комнатѣ. Не успѣли мнѣ еще подать обѣда, какъ вдругъ звукъ колокольчика и шумъ подъѣзжавшей телѣги привлекли мое вниманіе на улицу. Къ подъѣзду "Золотаго якоря" подкатила телѣга, на которой сидѣлъ въ солдатской шинели и адъютантской фуражкѣ арапъ, съ большимъ, никогда не виданнымъ въ Африкѣ, носомъ. Къ моему неописанному удивленію оказалось, что это Левашевъ, возвращавшійся изъ Бессарабіи, куда на другой же день моего отъѣзда изъ главной квартиры посылалъ его кн. Меншиковъ; тогда-то оказалось, что въ то время, какъ моя лошадь отдыхала на Бельбекѣ на продовольствіи Левашева, какъ я пользовался удобствами тарантаса Левашева, онъ самъ прокатился въ телѣгѣ, на солнцѣ и пыли, до Бендеръ и обратно.

Пообѣдавъ съ Левашевымъ, мы вмѣстѣ отправились въ главную квартиру, которую застали гораздо бодрѣе, чѣмъ оставили; причина тому была побѣда, одержанная 13-го октября подъ селеніемъ Кады-кіой. Героемъ этого эфемернаго успѣха, какъ оказалось впослѣдствіи, былъ Липранди. Я не имѣю намѣренія описывать главныя событія кампаніи 1854--1855-хъ годовъ, они принадлежатъ исторіи и уже давно получили общую извѣстность, но я знаю, по опыту, что важныя событія происходили иногда отъ самыхъ ничтожныхъ причинъ, иногда совсѣмъ независимо отъ тѣхъ лицъ, которыя, послѣ удачнаго результата, приписывали себѣ, своимъ соображеніямъ, своей дальновидности и мудрости успѣхъ, для нихъ самихъ неожиданный, случайный... Поэтому, по моему мнѣнію, интересны всѣ подробности, имѣющія какое-либо отношеніе къ главнымъ событіямъ военнаго времени.

11-го октября кн. Меншиковъ потребовалъ къ себѣ адъютанта своего, барона Виллебранта, и сообщивъ ему, что государь упрекаетъ ему его бездѣйствіе, приказалъ немедленно отправиться къ генералу Липранди, въ Чаргунскій отрядъ, испросить его: "не можетъ-ли онъ завтра съ своимъ отрядомъ "помаячить", textuel (дословно). Подобная опредѣлительность приказаній всегда отличала главное командованіе кн. Меншикова въ Крыму. Само собой разумѣется, генералъ Липранди былъ озадаченъ подобнаго рода предложеніемъ и просилъ отвѣчать, что завтра онъ ни въ какомъ случаѣ не можетъ ничего предпринять, но что онъ употребитъ слѣдующій день для осмотра позицій непріятеля и можетъ быть 13-го сдѣлаетъ нападеніе на высоты, лежащія впереди селенія Кады-кіой,--высоты, на которыхъ непріятель устроилъ и уже началъ вооружать батареи. Такимъ образомъ состоялось дѣло 13-го октября, получившее громкую извѣстность истребленіемъ нашею артиллеріею почти всей отборной англійской, весьма немногочисленной, кавалеріи, которая по недоразумѣнію, подъ предводительствомъ лорда Кардигана, безумно атаковала нашу полевую артиллерію и попала подъ перекрестный огонь нашихъ батарей. Настоящій результатъ маяченія генерала Липранди состоялъ въ уничтоженіи двухъ непріятельскихъ батарей, еще не вполнѣ вооруженныхъ турецкими орудіями, прислуга и прикрытіе которыхъ бѣжали послѣ нѣсколькихъ выстрѣловъ изъ двухъ полевыхъ орудій, увезенныхъ турками, и еще въ томъ, что вниманіе непріятеля было обращено на Кады-кіойскую долину и на дорогу, ведущую чрезъ эту долину въ Севастополь. Съ тѣхъ поръ непріятель сильно укрѣпилъ высоты, командующія долину Кады-кіой, и расположилъ свои батареи такъ, что вышеозначенная дорога могла быть сильно перекрестно обстрѣливаема. Не смотря на это, съ этого времени начали составлять у насъ предположенія атаковать непріятеля на этомъ пунктѣ и только откладывали его исполненіе до ожидаемаго прибытія 10-й и 11-й пѣхотныхъ и 2-й драгунскихъ дивизій [ Здѣсь, кажется, память мнѣ измѣнила... кажется, 2-я драгунская дивизія пришла гораздо ранѣе и вотъ почему: по возвращеніи моемъ изъ Керчи, не помню котораго именно числа, я видѣлъ въ главной квартирѣ--нѣсколько лошадей Каргопольскаго драгунскаго полка и слышалъ весьма любопытный разсказъ о томъ, какъ ночью съ бивуака шарахнувшіяся лошади Каргопольскаго полка поскакали во всю конскую прыть--мимо Кады-кіой--по балаклавской дорогѣ, прямо въ англійскій лагерь. Будучи встрѣчены батальнымъ огнемъ озадаченными англичанами, лошади эти поскакали далѣе по направленію къ Малахову кургану и 2 бастіону, откуда по нимъ открыли огонь наши войска. -- В. Д.], шедшихъ на присоединеніе къ намъ форсированными маршами.

Я привожу этотъ любопытный фактъ, во-первыхъ, потому, что я могу ручаться за его достовѣрность (мнѣ объ этомъ говорилъ В. И. Истоминъ ), во-вторыхъ, относительно состоянія нашей оборонительной линіи между 3-мъ бастіономъ и Малаховой башнею, и между сей послѣдней и 2-мъ бастіономъ. Дѣйствительно, хорошо должно было быть устройство нашей обороны, когда такой офицеръ, какъ В. И. Истоминъ, ни минуты не усумнился, когда ему доложили, что непріятель атакуетъ кавалеріею и приказалъ открыть огонь по несчастнымъ каргопольскимъ лошадямъ, топотомъ своимъ во тьмѣ ночной произведшимъ тревогу на всей дистанціи контръ-адмирала Истомина.

16 или 17 октября, главная квартира передвинулась къ селенію Чаргунъ, гдѣ сосредоточивались всѣ войска, прибывающія къ намъ на подкрѣпленіе. Тутъ мнѣ случилось объѣзжать въ свитѣ кн. Меншикова вновь пришедшія войска; при приближеніи главнокомандующаго къ одному изъ пѣхотныхъ полковъ, солдаты, со всѣхъ концовъ своего расположенія, бѣгомъ бросились на встрѣчу--главнокомандующему; это видимо не понравилось Александру Сергѣевичу, который нѣсколько разъ сказалъ: "qu'est-ce qu'ils me veulent?" (чего они хотятъ отъ меня?), потомъ какъ-бы не хотя тихимъ голосомъ поздоровался--и уѣхалъ. Я себѣ при этомъ тщетно задавалъ вопросъ: "русскій-ли это главнокомандующій?" Мнѣ было и больно и грустно, и жаль бѣдныхъ недоумѣвающихъ солдатъ. Прибытіе на подкрѣпленіе арміи кн. Меншикова двухъ дивизій пѣхоты и одной драгунской насъ чрезвычайно ободрило и всѣ дѣлали различныя предположенія относительно вѣроятнаго и близкаго перехода нашихъ войскъ въ наступленіе. Кн. Меншиковъ былъ еще таинственнѣе, чѣмъ обыкновенно, штабныя фигуры были мнѣ антипатичны до нельзя, слѣдовательно я отъ нихъ не могъ ничего узнать, а потому я терпѣливо ожидалъ событій. Наконецъ, 20-го октября, Левашевъ провѣдалъ, что генералъ Данненбергъ -- представилъ главнокомандующему предположеніе атаковать непріятеля отъ Инкермана и лѣваго фланга Севастопольской оборонительной линіи, привлекая предварительно все вниманіе непріятеля на правый флангъ нашей оборонительной линіи сильною вылазкою. Носились слухи, что это предположеніе одобрено главнокомандующимъ, и что для приведенія его въ дѣйствіе главныя наши силы будутъ въ скоромъ времена передвинуты на Мекензіеву гору и къ сѣверной сторонѣ Севастополя. Все это оказалось основательнымъ и войска стали понемногу, не измѣняя положенія бивуаковъ, расположенныхъ впереди Чаргуна, переходить на вновь назначенныя имъ позиціи. 21 октября главная квартира оставила свое Чаргунское бивуачное расположеніе и перешла на сѣверную сторону Севастополя. До выступленія нашего, меня потребовалъ главнокомандующій и объявилъ, что государю угодно, чтобы я состоялъ при немъ и при этомъ, кривя душой, сказалъ мнѣ нѣсколько весьма не искреннихъ любезностей.

Между тѣмъ, ожидали прибытія великихъ князей Николая и Михаила Николаевичей, говорили также, что наступательныя наши дѣйствія начнутся не 23 числа, какъ было предположено сначала, а 24, чтобы даль возможность великимъ князьямъ участвовать въ дѣлѣ. Какимъ образомъ всѣ эти толки и предположенія могли оставаться тайною для непріятеля--для меня до сихъ поръ непостижимо!... Наконецъ, великіе князья пріѣхали, принятая диспозиція генерала Данненберга съ поправками, сдѣланными въ ней, какъ тогда говорили, по иниціативѣ полковника Попова, должна была приводиться въ исполненіе съ разсвѣтомъ 24-го октября. Въ настоящее время всѣмъ давно извѣстны всѣ событія, всѣ ошибки плачевнаго для насъ 24-го октября, но есть обстоятельства, которыя остались тайною, вѣроятно, потому, что ихъ разоблаченіемъ уже слишкомъ должно было страдать самолюбіе дѣйствующихъ лицъ. Напримѣръ, всѣ говорили, всѣ писали, что генералъ Соймоновъ не исполнилъ своего движенія на точномъ основаніи диспозиціи, что онъ перешелъ Киленбалку когда ему слѣдовало подвигаться по лѣвому ея краю и т. д.

Но никто откровенно не сознается, что ни въ главной квартирѣ, ни въ Севастопольскомъ гарнизонѣ не было ни одной, даже посредственной, карты Севастополя, и въ особенности той мѣстности, на которой предполагалось дѣйствовать 24-го октября. Между тѣмъ великій князь Николай Николаевичъ привезъ съ собой одну небольшую, весьма удовлетворительную карту, полученную имъ отъ ген. Анненкова въ Одессѣ. Карта эта, литографированная въ топографическомъ депо, какъ оказалось впослѣдствіи, хранилась въ большомъ числѣ экземпляровъ, но въ строжайшей тайнѣ, въ архивѣ главнаго штаба въ Петербургѣ. Никто не говоритъ въ оправданіе генерала Соймонова, что онъ ссылался на свое незнаніе мѣстности и на неимѣніе картъ и плановъ, что вслѣдствіе этого къ нему были откомандированы 23-го числа, вечеромъ, два матроса, въ качествѣ проводниковъ, но что матросы эти, на разсвѣтѣ 24-го октября, когда ожидалась отъ нихъ важная услуга, оказались пьяными и не могли служить путеводителями.

Инкерманское сраженіе или, какъ его называли въ оффиціальной корреспонденціи того времени, "большая вылазка", уже подробно, неоднократно описано,--я не буду входить въ подробности и въ критическій разборъ распоряженій начальства до и во время самаго дѣла. Многіе обвиняютъ генерала Данненберга и считаютъ его виновникомъ неудачи, этой единственной серьезной и хорошо задуманной попытки заставить непріятеля отказаться отъ осады Севастополя. Я не раздѣляю этого мнѣнія и всегда отвѣчалъ на сильныя выходки порицателей ген. Данненберга, что, не защищая сего послѣдняго, я не могу признать виновнымъ подчиненнаго, дѣйствующаго на глазахъ своего начальника, котораго обязанность была исправить замѣченныя ошибки, если онъ не успѣлъ предупредить ихъ. Кн. Меншиковъ, очевидно, не хотѣлъ взять на себя отвѣтственности за послѣдствія предпріятія, одобреннаго имъ въ военномъ совѣтѣ, и потому не спѣшилъ выѣхать на поле сраженія. По диспозиціи ген. Данненбергъ долженъ былъ начать свое наступательное движеніе въ 5 час. утра; зная это, весь штабъ кн. Меншикова, въ томъ числѣ и я, былъ готовъ и на коняхъ ранѣе 5 ч., но намъ пришлось прождать до 8-ми час. и тогда только двинулись мы по направленію къ Инкерманскому мосту, т.е. въ то время, когда стремительно атакующія войска наши уже выбили непріятеля изъ укрѣпленій, составлявшихъ крайній правый флангъ расположенія англійскихъ войскъ. Мостъ, при впаденіи рѣки Черной въ Севастопольскую бухту, приказано было возобновить, чтобы не привлечь вниманія непріятеля, лишь наканунѣ вечеромъ: матросы, которымъ были поручены эти работы, усердно проработали всю ночь и, не смотря на это, задержали наступленіе авангарда генер. Данненберга, подъ командою ген. Павлова. Когда главнокомандующій съ великими князьями и свитою проѣзжалъ чрезъ Инкерманскую гать и мостъ, уже встрѣчались раненые [ Въ лазаретномъ фургонѣ перевязывали раненаго полковника Бибикова, командира Охотскаго егерскаго полка. -- В. Д. ], съ ассистентами; тутъ мнѣ объяснили, что это дѣло у насъ обыкновенное; когда раненый выбываетъ изъ строя, къ нему пристаютъ, въ видѣ провожатыхъ, двое-трое или болѣе товарищей, отстаютъ отъ своихъ частей и тѣмъ, безъ надобности, въ огромныхъ размѣрахъ увеличиваютъ число выбывшихъ изъ строя. Въ самомъ началѣ дѣла, послѣ занятія двухъ непріятельскихъ укрѣпленій, наши передовыя части сильно страдали отъ непріятельской артиллеріи, наша отстала, ее искали, самъ главнокомандующій подгонялъ обгонявшія насъ батареи, при этомъ замѣтна была какая-то зловѣщая неурядица, суетливость, просто, безпорядокъ. Такъ въ этой суматохѣ одинъ фейерверкеръ упалъ и чрезъ него переѣхало орудіе. Все это не предвѣщало ничего добраго.

Взобравшись, наконецъ, на возвышенную плоскость, пересѣченную только нѣсколькими оврагами и называемую Сапунъ-гора, я надѣялся получить хотя слабое понятіе о движеніи и дѣйствіи нашихъ войскъ, но надежда эта не сбылась. Кн. Меншиковъ не двигался впередъ, не получалъ донесеній, не посылалъ приказаній, однимъ словомъ, уничтожилъ всѣ мои понятія о ходѣ сраженій вообще. Разъ только онъ сказалъ Альбединскому проѣхать впередъ и посмотрѣть, что тамъ дѣлается. Другой разъ--приказалъ Владимірскому пѣхотному полку, проходившему мимо насъ, перемѣнить направленіе. Мы были такъ далеко отъ непріятеля, что до насъ долетали почти только безвредные снаряды. Изъ всего этого видно, что никто изъ составлявшихъ свиту главнокомандующаго не могъ получить и малѣйшаго понятія о ходѣ дѣла, и еще менѣе получить право критики.

Вслѣдъ за нами взобрались на Сапунъ-гору многочисленные провіантскіе полуфурки, нагруженные турами, съ помощью которыхъ надѣялись наскоро устроить нѣсколько полевыхъ укрѣпленій, чтобы удалить непріятеля отъ Севастополя и чтобы имѣть точку опоры для предвидѣннаго сильнаго натиска французовъ. Дѣйствительно, сіи послѣдніе не дались въ обманъ вылазкою, сдѣланною ген. ТимоѲеевымъ, и, оставивъ противъ его отряда небольшую часть своихъ войскъ, послали весь корпусъ генерала Bosquet, au pas gymnastique, на выручку отступающихъ англичанъ. Говорятъ, что Bosquet, проходя мимо дороги, ведущей отъ Кады-кіой, и видя многочисленный отрядъ нашихъ войскъ, повидимому, готовый двинуться впередъ въ Чаргунской долинѣ, пріостановилъ свои войска, но чрезъ нѣсколько минутъ продолжалъ свое движеніе, которому и были обязаны англичане своимъ спасеніемъ, а мы потерею не только сраженія, но и надежды въ будущемъ заставить непріятеля снять осаду и оставить Крымъ.

Послѣ Инкерманской нашей неудачи много было толковъ; одни обвиняли Липранди въ его бездѣйствіи, другіе правильнѣе--кн. Н. Д. Горчакова, которому Липранди былъ подчиненъ, и потому самостоятельно не имѣя право дѣйствовать, не несъ и отвѣтственности. По моему мнѣнію, неслыханное дѣло совершеннаго бездѣйствія отряда кн. Горчакова, сильнаго кавалеріею и потому имѣвшаго возможность доставить огромный перевѣсъ нашему оружію противъ непріятельскаго, должно пасть исключительно на отвѣтственность кн. Меншикова, доставившаго готовую, хотя, можетъ быть, и не удовлетворительную, отговорку кн. Горчакову измѣненіемъ редакціи диспозиціи. Въ диспозиціи этой было сказано, между прочимъ, что когда атакующія войска отъ Инкермана оттѣснятъ англичанъ и будутъ подходить къ непріятельскимъ укрѣпленіямъ, защищающимъ Воронцовскую дорогу, ведущую мимо Кады-кіой отъ Комары въ Севастополь, отряду кн. Горчакова "атаковать" и т. д. [ Не сохранивъ этой диспозиціи, я, конечно, не ручаюсь за точность выраженій ].

Окончательно пересматривая эту диспозицію, кн. Меншиковъ вычеркнулъ слово: атаковать, и замѣнилъ его другимъ: отвлекать, вслѣдствіе чего кн. Горчаковъ и полагалъ, что онъ въ точности исполняетъ приказаніе главнокомандующаго, маневрируя со своимъ отрядомъ и стрѣляя изъ орудій на баснословное разстояніе, не дѣлавъ ни малѣйшей попытки взойти на Сапунъ-гору. Само собой разумѣется, опытнаго генерала Боске этою демонстраціею обмануть было трудно; не задумываясь долго, онъ двинулъ всѣ свои войска въ подмогу англичанамъ, оставивъ для наблюденія за Чаргунскимъ отрядомъ лишь одну бригаду. Генералъ Липранди въ своемъ донесеніи писалъ, не знаю на какомъ основаніи, что: "наступленіе его дивизіи достигло вполнѣ желаемой цѣли" и т. д. Мнѣ по сіе время также осталось неизвѣстнымъ, почему генералъ Липранди доносилъ объ этихъ продѣлкахъ,--дѣломъ ихъ назвать нельзя,--а не кн. Горчаковъ, который командовалъ всѣмъ Чаргунскимъ отрядомъ, состоявшимъ приблизительно изъ 25,000 человѣкъ и, кажется, имѣлъ до 100 орудій, а потому мнѣ кажется объ одной дивизіи генерала Липранди не должно было быть и рѣчи.

Любопытно еще, что въ то время за бездѣйствіе Чаргунскаго отряда никто и не думалъ обвинять кн. Горчакова, а всѣ очень сильно порицали Липранди, и говорили, что сей послѣдній, какъ самолюбивый эгоистъ, не хотѣлъ, чтобы кн. Горчаковъ атаковалъ непріятеля, предвидя, что въ случаѣ успѣха, честь этого дѣла будетъ принадлежать старшему, въ случаѣ же неудачи, обвинятъ Липранди почему-де онъ не воспротивился распоряженіямъ кн. Горчакова. Изъ этого видно, что въ то время въ нашей арміи противодѣйствіе прямому начальству считалось дѣломъ обыкновеннымъ, а въ нѣкоторыхъ случаяхъ--считалось обязанностью. Вообще меня поражали часто и наводили на грустныя размышленія примѣры совершенной распущенности, явно доказывающіе, что настоящая дисциплина достигается не варварскою строгостью, а примѣромъ старшихъ [ Въ нашей арміи въ то время, и даже позже, когда я командовалъ полкомъ, я считалъ (нѣкоторыхъ) офицеровъ гораздо менѣе солдатъ заслуживающими уваженія ].

Когда я приходилъ въ ужасъ при видѣ разныхъ, по моему мнѣнію непростительныхъ, безпорядковъ, меня называли новичкомъ, прибавляя: "это вѣдь все Красное село". Конечно, это меня нисколько не убѣждало, ибо по моему мнѣнію въ Красномъ селѣ пріучали насъ къ порядку, точности исполненія приказаній и строгому пониманію долга не для Краснаго села, а для военнаго времени, когда всякій безпорядокъ, всякое даже мелкое упущеніе влечетъ за собой неминуемо самыя вредныя послѣдствія. Мнѣ случилось видѣть, какъ раненый въ ногу солдатъ отбивалъ прикладъ своего ружья, бросалъ штыкъ и употреблялъ стволъ въ видѣ палки. При отступленіи нашихъ войскъ за Черную рѣчку по гати, Бородинскій полкъ стрѣлялъ въ воду, ни одинъ офицеръ не обратилъ на это вниманія; я наконецъ не выдержалъ и обратился къ одному изъ офицеровъ съ вопросомъ: "что они дѣлаютъ"?--онъ отвѣчалъ: "это--такъ, ничего"...

Офицеръ этотъ оказался самъ командиръ полка, полковникъ Гордѣевъ, шедшій пѣшкомъ между солдатами, повидимому совершенно отказавшійся отъ того значенія и вліянія, которыя возлагались на него его званіемъ и чиномъ. Впослѣдствіи я съ удовольствіемъ читалъ, что онъ уволенъ въ отставку уже въ чинѣ генералъ-маіора. На этой гати, куда я былъ посланъ кн. Меншиковымъ [ Для наблюденія за порядкомъ и немедленнымъ уничтоженіемъ моста послѣ окончательнаго отступленія всѣхъ нашихъ войскъ. Когда я скакалъ по приказанію кн. Меншикова къ устью Черной рѣчки мимо заряднаго ящика, лошади котораго были убиты, одна изъ нихъ, пристяжная, еще не окончательно издохла и въ тотъ самый моментъ, когда я поровнялся съ нею, съ усиліемъ и глухимъ стономъ приподнялась и перевернулась на спинѣ. Это моего татарскаго скакуна до того озадачило, что онъ совсѣмъ для меня неожиданно сдѣлалъ огромный прыжекъ вправо, я съ трудомъ усидѣлъ, но не могу сказать въ сѣдле, а почти на передней лукѣ казачьяго сѣдла, къ которому не привыкъ и терпѣть не могу, и ужасно ушибся, такъ что, какъ говорятъ в простонародіи, искры изъ глазъ посыпались, но задумываться было некогда и кромѣ легкой боли въ теченіи нѣсколькихъ дней никакихъ дурныхъ послѣдствій отъ того ушиба не было. -- В. Д.] когда уже не оставалось ни малѣйшаго сомнѣнія, что мы окончательно были разбиты, я засталъ страшный безпорядокъ, объясняющійся вполнѣ безучастіемъ и совершенною пассивностью начальствовавшихъ лицъ. Генералъ Павловъ проѣхалъ съ видимымъ удовольствіемъ куря сигару, но не обращая ни малѣйшаго вниманія на поспѣшное отступленіе войскъ. Разныя повозки--лазаретные фургоны двигались медленно на измученныхъ лошадяхъ, часто останавливаясь и заграждая дорогу--отступающимъ полкамъ. Съ удовольствіемъ отдаю справедливость Селенгинскому и Якутскому полкамъ, которые хотя потерпѣли не менѣе другихъ и даже должны были отступать еще съ большею поспѣшностью, чѣмъ другіе, потому что, до послѣдней минуты составляя лѣвое крыло нашей арміи, они рисковали быть отрѣзанными французами, сильно налегавшими на нашъ лѣвый флангъ, проходили въ порядкѣ, и по моему предложенію, пройдя гать, полковникъ Лабошинскій, командиръ Селенгинскаго полка, немедленно построилъ свой полкъ въ колонны къ атакѣ для встрѣчи непріятеля, еслибы онъ вздумалъ преслѣдовать насъ за правый берегъ Черной рѣчки.

На правомъ берегу Черной рѣчки, близь дороги, у подошвы скалистаго возвышенія расположенъ былъ перевязочный пунктъ, гдѣ человѣкъ двадцать медиковъ исполняли свою трудную обязанность, дѣлая перевязки и ампутаціи, при этомъ видно было и нѣсколько священниковъ. Еще не всѣ полки спустились въ долину Черной рѣчки, когда непріятель, поставивъ два орудія на отвѣсномъ возвышеніи, составляющемъ лѣвый берегъ Черной рѣчки, открылъ огонь по нашимъ отступающимъ войскамъ. Какъ скоро первая граната упала въ долину, все бросилось бѣжать; тщетно я старался возстановить порядокъ, никто меня не слушался: пробѣгая мимо, солдаты съ удивленіемъ смотрѣли на посторонняго человѣка, старавшагося о томъ, что такъ мало занимало ихъ прямое, большею частью отсутствовавшее, начальство. Другая граната упала въ центръ перевязочнаго пункта, гдѣ находилось до 400 раненыхъ и изувѣченныхъ, въ одно мгновеніе при раненыхъ не оказалось ни одного доктора, ни одного священника: какъ и куда они такъ скоро исчезли--для меня по сіе время остается дѣломъ не разгаданнымъ. Этотъ фактъ можетъ показаться невѣроятнымъ и потому я охотно ссылаюсь на свидѣтелей, могущихъ подтвердить его, а именно на адъютанта кн. Меншикова, капитанъ-лейтенанта Веригина, присланнаго, какъ и я, для наблюденія за порядкомъ, и на капитана Алабина, старшаго адъютанта, кажется, 11 дивизіи, съ необыкновеннымъ усердіемъ и самоотверженіемъ хлопотавшаго объ успокоеніи раненыхъ и о перевозкѣ ихъ въ госпитали и лазареты. При этомъ я впервые убѣдился, что при нашей арміи для перевозки больныхъ и раненыхъ не имѣется никакихъ приспособленій. Фургоны и телѣги могутъ считаться инструментами пытки, а никакъ не удобнымъ средствомъ перевозки раненыхъ, наконецъ и тѣхъ и другихъ слишкомъ недостаточно. Отвоевавъ у подводчиковъ телѣги, нагруженныя турами, съ которыми они никакъ не хотѣли разстаться, я присутствовалъ при томъ, какъ капитанъ Алабинъ съ заботливостью, выше всѣхъ похвалъ, съ помощью нѣсколькихъ фельдшеровъ и нижнихъ чиновъ укладывалъ раненыхъ на телѣги. Но при этомъ не могу не сказать, что я никогда не забуду страданій, которыхъ я былъ свидѣтелемъ. Можно нѣтъ, кажется, невозможно себѣ представить, что долженъ испытывать раненый, когда его подымаютъ на неуклюжую высокую телѣгу--бока которой, благодаря желѣзнымъ гакамъ для прикрѣпленія брезента, не представляютъ нигдѣ ничего гладкаго. На днѣ телѣги только одинъ человѣкъ можетъ лежать на спинѣ по случаю полукруглаго дна ея, другіе должны лежать бокомъ, отчасти придавливая перваго--положить же болѣе трехъ значитъ убить первыхъ. Затѣмъ когда лошади тронули и привели въ движеніе этотъ смертоносный для больныхъ инструментъ, называемый телѣгою, по неровной каменистой крымской дорогѣ, раненые издавали такіе звуки, что я и по сіе время не могу вспомнить о нихъ не содрогаясь. Понемногу число раненыхъ перевязочнаго пункта уменьшилось, проходили уже только одиночные отсталые; послѣ нѣсколькихъ выстрѣловъ нашей телеграфной батареи, непріятельскія орудія умолкли и водворилась полная тишина.

Я уже хотѣлъ приказать ломать мостъ, но вдругъ вспомнилъ, что съ войсками не отступала артиллерія и страшное безпокойство овладѣло мной. Я бы долго оставался въ этомъ мучительномъ недоумѣніи, еслибы не пріѣхалъ молодой артиллерійскій офицеръ сказать мнѣ, что вся полевая артиллерія отступила въ Севастополь. Капитанъ Алабинъ объявилъ мнѣ, что имъ замѣчено большое скопленіе раненыхъ по ту сторону Черной рѣчки, и что было бы безчеловѣчно оставить ихъ, прибавляя, что они понемногу приползутъ къ Черной. На это мичманъ съ парохода "Херсонесъ" предложилъ оставить два барказа въ устьѣ рѣки Черной и доставить на нихъ всѣхъ раненыхъ, которые будутъ приходить прямо въ Севастополь.

Уже смеркалось, было, кажется, семь часовъ вечера, мостъ мигомъ разобрали; можно было думать и о себѣ,--ѣсть страшно хотѣлось, лошадка моя была измучена, а до моей палатки считали не менѣе шести верстъ. Константинъ Михайловичъ Веригинъ вывелъ меня изъ этого раздумья превосходнымъ предложеніемъ, а именно отправить лошадей домой съ казаками, а самимъ попросить шлюпки съ "Херсонеса" и отправиться на этотъ пароходъ попросить чаю у капитана Руднева, знакомаго Веригина и потомъ шлюпки для возвращенія домой водой. Само собой разумѣется, что я съ восторгомъ принялъ это предложеніе и чрезъ четверть часа любезный и гостепріимный капитанъ "Херсонеса" угощалъ насъ яйцами въ смятку и чаемъ, о чемъ я по сіе время вспоминаю съ живѣйшею благодарностью. Уже былъ 11-й часъ, когда я возвратился къ Севастополю и явился главнокомандующему, чтобы ему доложить объ исполненіи порученія. Онъ мнѣ показался совершенно разстроеннымъ, убитымъ, тѣмъ не менѣе приготовлялъ донесеніе государю о несчастныхъ событіяхъ дня. Получивъ лаконическую благодарность, я отправился домой, гдѣ былъ радостно встрѣченъ не только товарищами, но и великими князьями, потому что до нихъ дошелъ какой-то слухъ, что я раненъ или даже убитъ. Въ тотъ же вечеръ кн. Меншиковъ потребовалъ Левашева и объявилъ ему, чтобы онъ приготовился немедленно ѣхать с донесеніемъ въ Петербургъ, прибавляя -- "ce serait le tour de Dehn, mais il a une si étrange manière de voir--que je préfère, que cela soit vous" (по настоящему--очередь Дена, но у него такіе странные взгляды, что я предпочитаю послать васъ).

Напрасно кн. Меншиковъ давалъ себѣ трудъ говорить о моемъ образѣ мыслей. Гр. Н. В. Левашевъ раньше меня прибылъ въ главную квартиру, слѣдовательно не мнѣ, а ему слѣдовало считаться на первой очереди для отправленія съ донесеніемъ.

VII.

Послѣ Инкерманскаго сраженія.

Неудовлетворительность медицинской помощи.--Главная квартира.--Мародерство.--Буря и наше неумѣніе ею воспользоваться.--Госпитальная часть.--Новый начальникъ Севастопольскаго гарнизона.

Ноябрь и декабрь 1861 г.

Не могу сказать, чтобы намъ было весело послѣ Инкерманскаго дѣла, не смотря на всевозможныя удобства, которыя доставляло намъ присутствіе великихъ князей. Меня помѣстили въ одной комнатѣ дома, занимаемаго великими князьями, съ Краснокутскимъ и Павломъ Шуваловымъ, адъютантами в. кн. Николая Николаевича; для чая, завтрака, обѣда и вечерняго чая собирались всѣ въ большой палаткѣ великихъ князей, разбитой на дворѣ занимаемаго нами домика. Погода стояла пасмурная, дождливая, великіе князья безпрестанно посѣщали госпиталя, дома и казармы, въ которыхъ помѣщались раненые. Видъ сихъ послѣднихъ наводилъ на меня грусть неописанную; казалось, что кн. Меншиковъ, давая сраженіе, не допускалъ и мысли, что будетъ много раненыхъ; такъ мало было замѣтно, чтобы что либо было приготовлено для успокоенія страдальцевъ, которые лежали въ грязныхъ комнатахъ на грязныхъ нарахъ, а многіе даже на постоянно сыромъ полу безъ всякой подстилки, кромѣ собственныхъ штановъ. Медицинскаго пособія было также недостаточно, перевязки дѣлались рѣдко,--тифъ распространялся съ неимовѣрною быстротой--смертность даже между легко ранеными была очень значительная. Ежедневно до насъ доходили звуки музыки, съ которою хоронили офицеровъ, между тѣмъ незамѣтно было, чтобы принимались какія либо мѣры для устраненія всѣхъ недостатковъ нашихъ лазаретовъ; кн. Меншиковъ относился ко всему очень равнодушно, и тѣмъ возмущалъ меня противъ себя.

Не знаю, было-ли то уступка, сдѣланная общественному мнѣнію или просьбамъ великихъ князей, но вскорѣ послѣ Инкерманскаго сраженія полковникъ Вуншъ снизошелъ до скромной должности старшаго адъютанта или дежурнаго штабъ-офицера, а начальникомъ главнаго штаба былъ назначенъ ген.-м. Шемякинъ, командиръ 1 бригады 12 пѣхотной дивизіи. Это былъ хитрый хохолъ, ужасный говорунъ и балагуръ, приводившій въ отчаяніе добрѣйшаго Алексѣя Илларіоновича Философова, которому онъ рѣшительно не давалъ слова вымолвить, когда обѣдалъ у великихъ князей. Однако, упражненіе языка было настоятельною потребностью для Алексѣя Илларіоновича. Онъ уже всѣмъ изъ насъ поочередно, а потомъ и всѣмъ вмѣстѣ неоднократно разсказалъ, какъ онъ былъ раненъ подъ Силистріею, Карсомъ или Ахалцыхомъ--не помню; его разговоры съ разными значительными лицами, разные анекдоты и т. п., такъ что бывало, когда онъ начнетъ разсказъ, то слушатель, перебивая его и дѣлаясь въ свою очередь разскащикомъ, досказывалъ начатый имъ разсказъ или анекдотъ. Это показалось невыносимымъ Алексѣю Илларіоновичу, и мы замѣтили, что онъ сталъ удаляться немедленно послѣ обѣда. Въ это время пріѣзжалъ въ Севастополь адъютантъ военнаго-министра гр. Петръ Шувалов. Онъ между прочимъ хотѣлъ удостовѣриться, хорошо-ли содержатся раненые, взятые въ плѣнъ французы и англичане и потому ходилъ въ отведенное для нихъ помѣщеніе въ укрѣпленіе No4, въ двухъ шагахъ отъ домика, занимаемаго нами. Одинъ изъ плѣнныхъ французовъ, отвѣтивъ на вопросы Шувалова о его содержаніи и леченіи, сказалъ ему, что не только заботятся объ ихъ леченіи, но и объ ихъ удовольствіи, что ежедневно, послѣ обѣда, приходитъ какой-то старый плѣшивый farceur, по его словамъ, qui nous blague, que c'est une bénédiction. L'autre jour il nous assurait qu'il était grand-officier de la légion d'honneur (чудакъ, по его словамъ смѣшившій ихъ до слезъ. На дняхъ онъ увѣрялъ насъ, что онъ имѣетъ большой крестъ почетнаго легіона).... Послѣднее обстоятельство разъяснило намъ дѣло: оказалось, что Философовъ нашелъ между ранеными французами пріятныхъ и покорныхъ слушателей и предпочиталъ ихъ общество нашему.

Нѣсколько дней послѣ Инкерманскаго сраженія, пріѣхалъ къ намъ князь Ѳедоръ Ивановичъ Паскевичъ изь Кишинева, любознательности ради. Онъ поселился на яхтѣ кн. Виктора Ивановича Барятинскаго, стоявшей на рейдѣ, но ежедневно приходилъ съ нами обѣдать, а потомъ играть въ карты.... это было единственно возможное развлеченіе. Какъ пріѣзжаго, я его сопровождалъ на южную сторону Севастополя, гдѣ мы объѣхали вмѣстѣ всѣ бастіоны на лошадкахъ, обязательно мнѣ доставленныхъ милымъ Шестаковымъ. Этотъ Шестаковъ былъ адъютантомъ Корнилова, считался прекраснымъ офицеромъ, я его зналъ какъ пріятнаго и образованнаго собесѣдника и съ искреннимъ сожалѣніемъ узналъ впослѣдствіи, что онъ погибъ во время ночнаго нападенія непріятеля на Волынскій редутъ, но не помню, было-ли это во время перваго штурма этого укрѣпленія, блистательно отбитаго храбрымъ Хрущевымъ, или при окончательномъ взятіи этого редута непріятелемъ.

Между тѣмъ,--въ особенности это стало замѣтнымъ послѣ Инкерманскаго сраженія,--значительно начало развиваться у насъ мародерство; во всѣхъ селеніяхъ, отдѣльныхъ домахъ, дачахъ, садахъ и виноградникахъ стали показываться праздношатающіеся солдаты, которыхъ не досчитывались въ полкахъ и показывали, кого убитыми, кого безъ вѣсти пропавшими. Въ одномъ Бахчисараѣ, по свѣдѣніямъ, дошедшимъ до главнокомандующаго, такихъ мародеровъ скопилось больше тысячи. Это доказываетъ, какой порядокъ соблюдался въ арміи кн. Меншикова и какъ исправно исполняли свою обязанность корпусные и дивизіонные гевальдигеры. Донесеніе о разныхъ безпорядкахъ, насильствахъ и даже грабежахъ побудили, наконецъ, кн. Меншикова командировать меня въ Бахчисарай съ порученіемъ, посредствомъ мѣстной и военной полиціи, переловить солдатъ, укрывающихся въ Бахчисараѣ и окрестностяхъ и, составляя изъ нихъ правильныя команды, направлять въ части, которымъ онѣ принадлежали. Въ трое сутокъ удалось мнѣ составить 17 такихъ командъ, благодаря усердному содѣйствію подполковника Шостака, бахчисарайскаго полиціймейстера, и возвратить въ полки болѣе двухъ тысячъ человѣкъ; къ сожалѣнію, должно сознаться, что въ этомъ числѣ были и офицеры....

Возвратившись въ главную квартиру, я засталъ тамъ вновь прибывшаго товарища Даню Гербеля, еще совершенно измученнаго дорогой, т.е. ужаснымъ, но уже слишкомъ мнѣ знакомымъ способомъ путешествія на перекладной. Для Гербеля же, постоянно страдавшаго мигренями, тряская телѣга была совершенно невыносима и онъ 400 верстъ проѣхалъ въ телѣгѣ стоя. Это кажется невѣроятнымъ, но Гербель еще живъ (1863 г.), слава Богу, и можетъ подтвердить мои слова. Уже прошло нѣсколько дней послѣ пріѣзда Гербеля и я съ удивленіемъ видѣлъ, что онъ и не помышляетъ объѣхать бастіоны. Я ему намекнулъ на это, говоря: "помилуй, каждаго изъ насъ главнокомандующій можетъ ежеминутно отправить къ государю съ донесеніемъ. Государь непремѣнно будетъ каждаго разспрашивать, вникая даже въ подробности.... если ты будешь отвѣчать: не знаю, не видѣлъ--государь непремѣнно скажетъ"....

Гербель поспѣшилъ перебить меня и сказалъ: "дуракъ!"

На другой же день онъ перебывалъ на всѣхъ бастіонахъ и благодарилъ меня за то, что я надоумилъ его это сдѣлать.

2-го ноября была необыкновенно сильная буря, до того сильная и опасная въ Черномъ морѣ для судовъ--заблаговременно не успѣвшихъ удалиться отъ береговъ Крыма, что мы имѣли основаніе ожидать совершенной гибели, если не всѣхъ судовъ, то, по крайней мѣрѣ, большей части непріятельскаго флота. Волненіе было такъ сильно, вѣтеръ такъ порывистъ, что много купеческихъ судовъ выбросило на берегъ и разбило о камни. Пароходы непріятельскіе лишь съ большими усиліями избѣгали этой участи, на всѣхъ парахъ съ трудомъ удерживаясь на мѣстѣ. Большія непріятельскія суда, стоявшія противъ устьевъ рѣки Качи, закрыли свои люки и не были въ состояніи наносить намъ ни малѣйшаго вреда, даже если бы приведенная къ этому мѣсту наша полевая артиллерія открыла по нимъ огонь. Для меня осталось не разъясненнымъ, почему начальство не разсудило полезнымъ содѣйствовать разъяреннымъ стихіямъ и увеличить бѣдствія непріятеля. Я убѣжденъ, что можно было заставить нѣсколько военныхъ кораблей спустить флаги. Увы, и этотъ случай имѣть какой-нибудь успѣхъ былъ упущенъ. На другой день буря стала утихать, вѣтеръ перемѣнился и всякая опасность для непріятельскаго флота миновала. Генералъ Данненбергъ двигалъ свои войска къ устьямъ рѣки Качи безъ всякой пользы,--главнокомандующій, сколько мнѣ извѣстно, посылалъ приказаніе жечь суда, подошедшія на выстрѣлъ... результатовъ не оказалось никакихъ.

Въ началѣ ноября общество, постоянно собиравшееся у великихъ князей, значительно уменьшилось: Альбединскій и Грейгъ, контуженные оба однимъ ядромъ, отправлены для леченія въ Симферополь; Владиміръ Меншиковъ, также контуженный, еще ранѣе переѣхалъ въ гостинницу "Золотаго якоря", зато пріѣхали къ намъ Henri Крейцъ и Анатолій Барятинскій. Сей послѣдній состоялъ въ то время адъютантомъ военнаго министра и постоянно разъѣзжалъ для ускоренія доставки въ Севастополь пороха, потребленіе котораго, въ особенности въ первое время обороны Севастополя, производилось въ огромныхъ размѣрахъ и не соотвѣтствовало имѣвшимся запасамъ, -- и въ особенности медленной доставки изъ заводовъ. Переписка и пререканія объ этомъ между военнымъ министромъ и главнокомандующимъ велись самыя дѣятельныя; кн. Меншиковъ безпрестанно объ этомъ говорилъ и не затруднялся громогласно и при всѣхъ порицать бездѣйствіе, безпечность и несообразительность кн. Долгорукова. Разъ, повидимому, выведенный изъ терпѣнія какой-то бумагой, полученной имъ отъ военнаго министра, кн. Меншиковъ разсказывалъ, какъ мало у него пороху, какъ доставка его ежедневно дѣлается затруднительнѣе, по случаю портившихся дорогъ по времени года и въ заключеніе сказалъ про кн. В. А. Долгорукова: "J'ai beau lui écrire, lui qui ne l'a pas inventée, qui ne l'a jamais tentée--ne sait pas même, comment s'y prendre pour m'en envoyer". (Напрасно я пишу ему объ этомъ; не выдумавъ пороха, никогда не пробовавъ это, онъ не знаетъ даже, какъ мнѣ его доставить).

Гербель былъ командированъ въ Симферополь для устройства госпиталей и для наблюденія за отправкою всѣхъ раненыхъ и больныхъ, которые въ состояніи перенести перевозку въ дальніе госпитали, Перекопъ, Херсонъ, Николаевъ, Бериславъ и Екатеринославъ. Къ несчастію, и въ этихъ отдаленныхъ мѣстахъ нигдѣ ничего не было приготовлено для успокоенія большаго числа больныхъ; отсутствіе заботливости и предусмотрительности военнаго министерства--меня поражали и приводили въ негодованіе.

Въ это время кн. Меншиковъ далъ мнѣ порученіе, которое меня удивило, по своей очевидной несвоевременности и безполезности, и явно указывало на то, что мое присутствіе при великихъ князьяхъ не нравилось главнокомандующему, который придумывалъ предлоги для удаленія меня изъ главной квартиры; онъ мнѣ поручилъ отыскать удобное мѣсто на Салгирѣ за Симферополемъ, для устройства обширнаго ретраншемента для обозовъ всей арміи, и просилъ сдѣлать соображеніе и проектъ для укрѣпленнаго вагенбурга. Я очень хорошо понялъ настоящую цѣль кн. Меншикова и первый разъ въ жизни приступилъ къ исполненію возложеннаго на меня порученія безъ энергіи и усердія, однако немедленно отправился въ Симферополь, откуда предполагалъ дѣлать поиски для выбора удобнаго мѣста для вагенбурга на рѣкѣ Салгирѣ.

Въ теченіи трехъ дней я по утрамъ ѣздилъ на развѣдки, но возвращался ежедневно въ Симферополь, гдѣ мы всѣ собирались для обѣда. Я говорю всѣ, подразумѣвая всѣхъ изгнанниковъ по разнымъ причинамъ изъ главной квартиры, т.е. Альбединскаго , Грейга, Меншикова, пользовавшихся отъ контузіи, Гербеля, съ ранняго утра хлопотавшаго о больныхъ и часто разсказывавшаго намъ разные ужасы, какъ о положеніи раненыхъ, о недостаткѣ госпитальной прислуги, бѣлья, медицинскаго пособія и т. п. Окончивъ мое порученіе, т.е. выборъ мѣста для вагенбурга, и написавши черновое предположеніе съ отвратительнымъ чертежемъ (я никогда, даже въ молодости, не умѣлъ чертить), прежде чѣмъ возвратиться въ Севастополь--я хотѣлъ собрать нѣкоторыя свѣдѣнія по госпитальной части и потому разговорился съ полковникомъ Кинбурнскаго драгунскаго полка, барономъ Кюстеромъ [Постоянныя посѣщенія госпиталей не прошли для него безнаказанно: на 3-мъ мѣсяцѣ его дѣятельности онъ скончался отъ тифозной горячки. -- В. Д.], служившимъ прежде въ гвардейскомъ конно-піонерномъ эскадронѣ, а тогда назначеннымъ завѣдывать всѣми госпиталями въ Симферополѣ. Онъ мнѣ сообщилъ много неутѣшительнаго, но въ особенности меня поразило слѣдующее обстоятельство: когда баронъ Кюстеръ былъ назначенъ на его настоящую должность, онъ уже засталъ нѣсколько тысячъ раненыхъ и больныхъ, размѣщенныхъ во многихъ частныхъ домахъ Симферополя, и при первомъ его посѣщеніи этихъ домовъ, называвшихся госпиталями только потому, что въ нихъ помѣщались больные, безъ всякихъ госпитальныхъ приспособленій, ему всѣ раненые жаловались, что они не видятъ лекарей и что, по неимѣнію прислуги, больнымъ некому даже воды подать, не говоря уже о томъ, чтобы перемѣнить бѣлье, поправить постель и т. д.

Вслѣдствіе этихъ заявленій, онъ дѣлалъ представленія по командѣ и, дѣйствительно, въ непродолжительномъ времени (но я увѣренъ, что раненымъ и больнымъ оно показалось безконечнымъ), прибыло нѣсколько лекарей и 400 человѣкъ изъ разныхъ полковъ, для ухода за больными. По приходѣ этой импровизированной госпитальной прислуги, возникъ вопросъ, какимъ порядкомъ, на какія средства и кому именно слѣдуетъ продовольствовать этотъ маленькій батальонъ въ 400 человѣкъ? Между тѣмъ эти несчастные голодали. Чтобы не дать имъ умереть голодною смертью, баронъ Кюстеръ обратился въ Симферопольскую провіантскую компанію, которая, въ отвѣтъ, потребовала аттестатовъ на провіантъ. Оказалось, что таковые не высланы изъ полковъ и людямъ на руки выдаваемы не были. Все это происходило въ теченіи нѣсколькихъ дней, а когда, вслѣдствіе сношенія съ полками, были получены аттестаты на провіантъ, съ объясненіемъ, что по случаю поспѣшности, съ которою требовались нижніе чины въ Симферополь для прислуги въ госпиталяхъ, не успѣли имъ выдать аттестатовъ, вся эта прислуга, отъ изнуренія и госпитальнаго уже заразительнаго воздуха, сама собой превратилась въ больныхъ; эти несчастные валялись на грязныхъ, сырыхъ полахъ, никто ихъ не пользовалъ, не кормилъ, а госпитальное начальство сдѣлало вновь представленіе о недостаткѣ госпитальной прислуги.

Подъ тяжелымъ впечатлѣніемъ этихъ ужасныхъ результатовъ страшной неурядицы, безтолковія, безпечности и равнодушія, которыя составляли отличительную черту и характеристику Меншиковской военной администраціи, я поскакалъ къ главнокомандующему и съ негодованіемъ доложилъ ему о всемъ, что происходило въ Симферополѣ. Я воображалъ, что будетъ назначено строжайшее слѣдствіе и что всѣ виновные, а по моему мнѣнію ихъ было много, получатъ должное возмездіе за ихъ тяжелыя прегрѣшенія. Князь Меншиковъ сказалъ мнѣ очень спокойнымъ, тихимъ голосомъ:

--"Pouvais-je soupГonner, que la stupidité humaine pouvait aller jusque-là!" (Могъ-ли я думать, чтобы людская глупость доходила до такой степени).

Затѣмъ потребовалъ отъ меня отчета въ исполненіи даннаго мнѣ порученія и съ большимъ вниманіемъ прослушалъ мои предположенія для устройства совершенно безполезнаго вагенбурга, къ укрѣпленію котораго нельзя было приступить, не отвлекая рабочихъ силъ отъ Севастополя, гдѣ ихъ было недостаточно. Это происходило вечеромъ; на другой день я отправился къ начальнику главнаго штаба, чтобы узнать, что приказано главнокомандующимъ вслѣдствіе моего вчерашняго доклада. Семякинъ мнѣ отвѣчалъ, что кн. Меншиковъ ничего ему не говорилъ.

Тогда я вспомнилъ Константина Ивановича Истомина, называвшаго всегда кн. Меншикова "аспидомъ".

--Повѣрьте, повторялъ онъ,--это аспидъ, а не человѣкъ.

Послѣ этого, мнѣ оставалось только возложить всю надежду на генерала Семякина; я ему сообщилъ все, что зналъ о симферопольскихъ госпиталяхъ и упрашивалъ его немедленно принять рѣшительныя мѣры для исправленія ихъ отчаяннаго положенія. Еще до Инкерманскаго сраженія носились слухи, что Ѳедоръ Ѳедоровичъ Миллеръ, уже достаточно доказавшій свою полную, никѣмъ не оспариваемую, неспособность командовать Севастопольскимъ гарнизономъ, будетъ смѣненъ въ непродолжительномъ времени, но не были слышно, кѣмъ онъ будетъ замѣненъ. Когда я ѣхалъ въ Симферополь, между станціею Дувалкой и Симферополемъ, встрѣтилъ я, къ моему большому удивленію, бар. Дмитрія ЕроѲеевича Сакена, съ его адъютантомъ Гротгусомъ; Дмитріи ЕроѲеевичъ, увидѣвъ меня, приказалъ остановиться, вышелъ изъ своего грузнаго тарантаса, шагомъ тащившагося по глубокой и вязкой грязи и, послѣ обычныхъ объятій и цѣлованій, жадно сталъ распрашивать меня о положеніи Севастополя;--затѣмъ объявилъ мнѣ, что онъ назначенъ начальникомъ Севастопольскаго гарнизона, а фл.-адъют. кн. Викторъ Илларіоновичъ Васильчиковъ его начальникомъ штаба.

Я искренне обрадовался этой новости, въ убѣжденіи, что эти двѣ благородныя личности съумѣютъ поднять духъ гарнизона, придать желанное и совершенно отсутствующее единство распоряженіямъ и дѣятельности начальствующихъ лицъ, которыя, по сіе время, хотя съ самоотверженіемъ и усердіемъ выше всякой похвалы, исполняли свои обязанности, но безъ того согласія и желанія помогать другъ другу, которое не можетъ существовать безъ сильнаго всесосредоточивающаго начала. Взявъ съ меня обѣщаніе посѣщать его, какъ скоро возвращусь въ Севастополь, бар. Сакенъ продолжалъ свой путь.

День спустя послѣ моего возвращенія въ главную квартиру, я отправился къ бар. Сакену, думая спокойно побесѣдовать съ нимъ за чашкою чая. Какъ оказалось, я совершенно ошибался: не смотря на поздній часъ (уже было 8 ч. вечера) и страшную темноту, которая заставляетъ жителей Крыма даже въ деревняхъ не ходить безъ фонарей, Дмитрій ЕроѲеевичъ куда-то собирался... Почти въ одно время со мной, пришелъ и кн. Васильчиковъ. Оказалось, что въ 9 ч. должны были дѣлать вылазку съ 4-го бастіона и бар. Сакенъ желалъ при этомъ присутствовать. Осѣдланныя лошади стояли у подъѣзда, мнѣ оставалось только сопутствовать начальнику гарнизона, и потому я попросилъ лошади и позволенія присоединиться къ этой ночной экспедиціи, которой не могъ себѣ объяснить. Спускаясь по лѣстницѣ, кн. Васильчиковъ просилъ меня уговорить бар. Сакена не ѣхать, говоря очень основательно, что присутствіе главнаго начальника совсѣмъ не нужно при маленькой вылазкѣ, разсчитанной для уничтоженія непріятельскихъ траншейныхъ работъ. Я, конечно, совершенно раздѣлялъ это мнѣніе, но пока мы говорили, Дмитрій ЕроѲеевичъ уже сѣлъ на лошадь и мы должны были послѣдовать его примѣру. Съ нами ѣхалъ адъютантъ барона, Гротгусъ, и два жандарма. Когда мы выѣхали въ сады, отдѣлявшіе городъ отъ 4-го бастіона, лошадь бар. Сакена стала сильно спотыкаться и, наконецъ, чуть-чуть не упала. Онъ приказалъ двумъ жандармамъ ѣхать какъ можно ближе, по обѣ его стороны, а кн. Васильчиковъ еще разъ просилъ меня уговорить барона не ѣхать далѣе, говоря:

--Помилуй, у него куриная слѣпота, онъ въ потьмахъ ничего не видитъ.

Послѣ этого я рѣшился употребить свое жалкое краснорѣчіе, чтобы убѣдить Дмитрія ЕроѲеевича возвратиться; я его убѣждалъ, что онъ ничего не увидитъ, что войска не узнаютъ, что онъ между ними, а что если, чего Боже упаси, одна изъ бомбъ, которыя поминутно, но только на мгновенье, освѣщали мѣстность, убьетъ его, то это будетъ для него смерть безславная, для защиты Севастополя безполезная, и для довершенія прибавилъ:

--А меня въ какое положеніе вы ставите предъ Анною Ивановной [ Его жена, которую онъ страстно любилъ. -- В. Д. ]; она мнѣ никогда не проститъ, что я не съумѣлъ отговорить васъ безъ пользы подвергать себя опасности.

Эти послѣднія слова подѣйствовали; подозвавъ Гротгуса, онъ приказалъ ему ѣхать на четвертый бастіонъ и, по окончаніи вылазки, доложить ему о результатѣ ея. По возвращеніи домой, бар. Сакенъ обнялъ меня, благодарилъ за Анну Ивановну и прибавилъ:

--Vous m'avez empêché de faire une bêtise (вы помѣшали мнѣ сдѣлать глупость).

Все, что я только что разсказалъ, произвело на меня непріятное впечатлѣніе. Мнѣ показалось, что между начальникомъ и его начальникомъ штаба нѣтъ полнаго довѣрія, и въ особенности кн. Васильчиковъ, не привыкшій къ странностямъ барона Сакена и подъ впечатлѣніемъ ихъ, не отдавалъ справедливости дѣйствительно рѣдкимъ качествамъ Дмитрія ЕроѲеевича.

Въ концѣ ноября мнѣ пришлось еще разъ побывать на севастопольскихъ бастіонахъ, для сопровожденія полковника Гангардта, моего стараго одесскаго знакомаго--прибывшаго въ Крымъ съ какимъ-то порученіемъ отъ новороссійскаго генералъ-губернатора. Въ то время до насъ ежедневно доходили слухи о бѣдствіяхъ, претерпѣваемыхъ непріятельскими войсками, о недостаткѣ пищи, теплой одежды, которыя при изнурительныхъ осадныхъ работахъ порождали болѣзни и распространяли деморализацію,--въ особенности въ рядахъ англичанъ. Эти слухи подтверждались большимъ числомъ перебѣжчиковъ. Кромѣ того я былъ увѣренъ, что мы воспользуемся жалкимъ состояніемъ непріятельскихъ войскъ, чтобы въ теченіи зимы дѣйствовать наступательно, и потому очень понятно, что въ разговорахъ съ полковникомъ Гангардтомъ я не допускалъ и мысли, чтобы Севастополь могъ быть взятъ непріятелемъ или оставленъ нами. Впослѣдствіи, къ моему неописанному удивленію, Н. Н. Набоковъ, служившій въ то время въ военномъ министерствѣ, разсказывалъ мнѣ, что онъ самъ читалъ всеподданнѣйшее донесеніе генералъ-адъютанта Анненкова, въ которомъ сей послѣдній писалъ, между прочимъ: "флигель-адъютантъ Денъ полагаетъ, что Севастополь не будетъ взятъ". [ Вероятно, опечатка. По смыслу должно быть "Севастополь будет взят". -- Примѣчаніе редактора Викитеки ]

VIII.

Послѣдніе дни царствованія и кончина Николая Павловича.

Вѣсть о болѣзни императрицы.--Обѣдъ у кн. Барятинскаго.--Отправленіе курьеромъ въ Петербургъ.--Утомительный переѣздъ.--Отношеніе ко мнѣ двора.--Награды.--Болѣзнь государя.--Его кончина.--Слухи, ходившіе въ Петербургѣ.--Рѣчь молодаго государя.--Дежурство въ первый день новаго царствованія.--Командировки флигель-адъютантовъ.--Похороны императора Николая Павловича.

ноябрь 1851 г.--февраль 1855 г.

Въ послѣднихъ числахъ ноября, великіе князья получили извѣстіе объ опасной болѣзни императрицы и вмѣстѣ съ тѣмъ приказаніе немедленно возвратиться въ Петербургъ; не помню 1-го, 2-го или 3-го декабря они отправились въ путь. Мы ихъ провожали до десятой версты верхомъ и тогда уже окончательно простились. Мнѣ и въ голову не приходило--что я съ ними разстаюсь только на нѣсколько дней. У насъ никакихъ замѣчательныхъ событій не было и потому нельзя было предвидѣть отправленія кого либо изъ насъ курьеромъ. Не прошло и часу послѣ нашихъ проводовъ великихъ князей, какъ какой-то писарь пришелъ меня звать къ главнокомандующему. Кн. Александръ Сергѣевичъ, подергивая ртомъ (привычка, которая у него обнаруживалась въ особенности когда ему что-нибудь было непріятно), спросилъ меня--готовъ-ли я ѣхать съ донесеніемъ въ Петербургъ. На мой утвердительный отвѣтъ, онъ приказалъ зайти къ нему за депешами на другое утро въ 6 ч. и потомъ, по французски, взялся дѣлать мнѣ топографическое описаніе южной части Крыма, доказывать непроходимость дорогъ и совершенно упуская изъ виду, что онъ самъ себя, какъ главнокомандующаго, жестоко обвиняетъ, рѣшительно совѣтовалъ мнѣ ѣхать до Симферополя верхомъ. По свойственной мнѣ глупости я только гораздо позже догадался, что въ разсчеты князя входило, чтобы поѣздка въ Петербургъ курьеромъ изнурила меня до одуренія и чтобы я не былъ въ состояніи передать своихъ впечатлѣній государю. Послѣ этого милаго разговора съ главнокомандующимъ, я отправился на импровизированный пиръ къ кн. Анатолію Ивановичу Барятинскому. Я говорю "импровизированный", потому что, послѣ неожиданнаго отъѣзда великихъ князей, мы еще не поспѣли и подумать объ устройствѣ какого-либо хозяйства, т.е. артели. Барятинскій жилъ въ одномъ домѣ съ Крейцомъ, въ такъ называемой, вѣроятно въ насмѣшку, сухой балкѣ, ибо когда я шелъ обѣдать, я совершенно завязъ и, послѣ большихъ усилій, хотя мнѣ и удалось дойти до назначенія, но безъ сапога на лѣвой ногѣ. Тутъ меня ожидалъ самый пріятный сюрпризъ; Барятинскій, узнавъ отъ меня, что я на другой день долженъ ѣхать, объявилъ мнѣ, что онъ также уѣзжаетъ въ Черниговскую губернію и предложилъ мнѣ въ коляскѣ довести меня до Перекопа. Не будь этого благопріятнаго обстоятельства, я бы, можетъ быть, послушался совѣтовъ Александра Сергѣевича и, проѣхавъ верхомъ до Симферополя, не выдержалъ бы пытки ѣзды на перекладной и Богъ вѣсть когда доставилъ бы свои депеши, впрочемъ, какъ оказалось, важныя только по ихъ адресу.