(литературная обработка генерала А.П. Чеботарева)

Содержание
:

Предисловие

Происхождение Войска Донского. - Первые поселения казаков, их занятия и обычаи

Происхождение фамилии Денисовых. - Денис-Батырь. - Граф Федор Денисов и его походы. - Карп Денисов, его братья и другие родственники из этой фамилии

III

Рождение и воспитание А.К. Денисова. - Поездка его в Москву и Рязань. - Поход в Крым, на турецкую границу и в Петербург. - Женитьба

Формирование полков для второй турецкой войны. - Смотр полка Денисова кн. Потемкиным. - Участие кн. Юрия Долгорукова и Ивана Горича в положении Денисова. Поиск Денисова к Бендерам. - Болезнь. - Укомплектование полка

Участие Денисова в действиях русской армии в нынешней Бессарабии. - Взятие Бендер. - Прибытие к армии Суворова. - Штурм Измаила. - Сражение при Мачине. - Ясский мир. 1789-1791

Вступление русских войск в Польшу. - Сражение при Шпичинцах и Городице. - Пребывание в Варшаве. - Накануне восстания. - Игелъстром и Апраксин. 1792- 1794

VII

Революция 1794 года. - Мадалинский и Костюшко. - Отступление русских войск. - Подвиги казаков. - Поражение и плен польского полковника Добика у Липового поля. - Стоянка русских и прусских войск под Варшавой. - Стычки с поляками. - Опасное положение Денисова и избавление его майором Грузиновым. 1794

VIII

Прусские войска отделяются от русских. - Ферзен. - Переправа на правый берег Вислы. - Сражение при Мациовицах. - Плен Костюшки. 1794

Движение русских войск к Праге. - Штурм Праги. - Уничтожение польской кавалерии. - Взятие в план польского генерала Вавржецкого. 1794

Денисов в Варшаве. - Поездка в Петербург. - Отзыв Императрицы Екатерины. II. - Поездка на Дон. - Заботы о воспитании дочери. - Поездка волонтером, в армию на Кавказ. - Бура на Каспии. - В Баку. - Платов. - Охота на кабанов и на барса. 1795-1796

Поездка в Петербург депутатом к Императору Павлу. - Разговор с Императором. - Высылка из Петербурга. - Сборы к походу в Италию. - Смотр войска Аракчеевым. 1797-1798

XII

Поход через Германию в Италию. - Смотр русской армии римским Императором. - Наездничество казаков. - Вена. - Гостинцы. - Казаки - предмет любопытства иностранцев. 1799

XIII

Суворов. - Казачий способ определять местность. - Занятие Бергамо. - Сражение при Адде. - Австрийские генералы совершенно отказываются от командования казаками. - Занятие Милана. - Разговор с Суворовым

XIV

В виду крепости Тортона. - Вызов на дуэль. - Сражение при Маренго. - Бездействие кн. Багратиона. - Ужин Суворова. - Попытка его узнать истину о действиях кн. Багратиона

Ночной поход Суворова на Турин. - Опасение за фельдмаршала. - Разговор у фонтана. - Денисов выносит главнокомандующего из-под выстрелов в безопасное место. - Занятие Турина. - Бомбардировка. 1799

XVI

Вступление в Турин Суворова с союзными войсками. - Денисов у города Пинъероль. - Волонтеры. - Сражение при Нови. - Ссора с Повало-Швейковским. - Дерфелъден.- Прибытие на казачьи аванпосты Суворова. - Отдых. 1799

XVII

Движение русских войск и с ними казачьих полков из Италии в Швейцарию. - Переходы через Альпы. - Болезнь Денисова. - Выход из гор, зимние квартиры и обратный поход на Дон. 1799

XVIII

Занятия с дочерью. - Забота о средствах к жизни. - Вызов в войсковую канцелярию. - Генералы Репин, Кожин и князь Горчаков. - Увольнение от должности. - Формирование полков для экспедиции в Индию. - поход с ними за Волгу и возвращение. - Назначение депутатом в Петербург. - Поездка в Москву. - Беклешов, Архаров, Баклановский, Татищев и Любочанинов. - Назначение войсковым наказным атаманом. - Свадьба дочери. 1800-1806

XIX

В Пруссии. - Участие в войне с французами. - Беннигсен и Платов. - Дело при Гутштадте. - Свидание с Платовым после Гутштадского дела. - Граф Строганов. - Дело при Пассарге, Земерсфелъде, Аренсдорфе и Гейлъсберге. - Отступление к Тилъзиту. 1807

Знамя и похвальная грамота Войску Донскому. - Предложение Платова Денисову. - Просьба Иловайского. - Поход казаков на турецкую границу. - Рымник. - Действия русских войск за Дунаем. - Платов. - Багратион. - Милорадович. - Ланжерон и Сергей Каменский. - Отъезд Денисова из армии в Петербург. - Барклай-де-Толли. 1808-1811

XXI

Возвращение на Дон. - Назначение наказным атаманом. - Действия Денисова в 1812 г. - Назначение войсковым атаманом после смерти гр. Платова. - Предположение Денисова об улучшении законоположений Войска Донского. - Несогласия с Чернышевым. - Отставка от должности войскового атамана. 1811-1821

Предисловие

Андриян Карпович Денисов был одним из замечательных генералов Донского войска. После блистательной суворовской войны в Италии, в которой, начальствуя над казачьими полками, заслужил своим мужеством и распорядительностью высокое о нем мнение славного князя Италийского, Денисов сделался соперником Платова, и потому в Отечественную войну 1812 года оставлен им на Дону наказным атаманом*. Беспрерывно получая более и более тревожные вести о нашествии громадных полчищ Наполеона, о их губительных движениях вовнутрь России, о распространяемых ими по пути пожарах и грабежах, Денисов энергически действовал на высылку к нашим армиям подмог с Дона и успел представить в Тарутинский лагерь 26 новых полков донских казаков, составленных поголовно и из поседевших в боях дедов, и из юных внуков их; а между тем, сам он страдал душевно, что не может лично участвовать в защите отечества, и в донесениях своих горько жаловался, что его одного забыли в тяжкую годину и обрекли на бездействие. По смерти Платова, в 1818 году, облеченный в звание войскового атамана, Денисов сделался полным хозяином края, - и честный воин не мог далее оставаться пассивным свидетелем нужд своей родины; а нужды эти были велики: на Дону развилось вредное для массы аристократическое самовластие, общественные войсковые земли произвольно раздавались в частную собственность сильных людей, в ущерб станичных юртов; финансовая часть войска велась беспорядочно и не выходила из крайне скудного состояния; часть военная в очередных нарядах, льготах и отставках от службы представляла позорище торгового рынка. Все это было следствие того, что Войско Донское не имело для своего управления определенных законов, а должно было или соображаться с общими государственными узаконениями, или ограничиваться местными правилами и обычаями. Денисов решился на благородный подвиг - пожертвовать самовластием общему благу и дать войсковому управлению новую организацию, сообразно требованиям времени: он, в 1819 году, испросил высочайшее повеление на учреждение комитета для составления "Положения об устройстве Войска Донского".

______________________

* Так назывался в то время заступающий место войскового атамана. Прим. А.П. Чеботарева, далее - А.Ч.

______________________

В комитет этот, под председательством самого Денисова, назначены членами: генерал-адъютант Чернышев, со стороны министерства юстиции - действ, ст. сов. Болгарский, и от войска - ген.-лейт. Карпов, ген.-майор Черевков, полковник Андриянов и подполковник Шамшев.

Учреждение комитета возбудило против Денисова страшное негодование всего донского аристократизма, прозревавшего в новом "Положении" уничтожение всех своих преимуществ; все недовольные начали группироваться вокруг Чернышева, с порицанием правительственных распоряжений Денисова и даже с фальшивым толкованием его поступков и слов; в комитете мнения Денисова и Чернышева стали более и более расходиться, прения их друг с другом приняли враждебный тон и, наконец, разразились падением Денисова. Во главу обвинений Денисова положена введенная им система питейной продажи на землях войска посредством откупа; но в этом обвинении Денисов - невинная жертва. Вступивши в звание войскового атамана, он увидел совершенную скудость войсковой казны, на средства которой содержится все управление краем. Изыскивая источники устранить это пагубное для войска состояние и видя, что в войсковой казне нет денег на покупку вина для распродажи его в крае распоряжением войскового правительства, он решился допустить прежде существовавшую уже на войсковой территории откупную систему, но с тою разницею, что прежде откуп имел право продажи только в казачьих станицах, а Денисов распространил это право откупа и на имения донских помещиков, что, конечно, и восстановило последних против Денисова, посягнувшего на уменьшение доходов их, - хотя, по справедливости, войсковой атаман имел основание на это посягновение по случая бедственного состояния войскового казначейства и потому, что донские помещики владели тогда не собственными землями, а войсковыми, которые через двадцать шесть лет уже после того державною волею Императора Николая I дарованы им в потомственную собственность.

Отставка Денисова последовала неожиданно*. Высочайшее повеление о том (от 31-го января 1821 г.) и о назначении вместо Денисова генерал-майора Алексея Васильевича Иловайского получено из Лайбаха, где тогда находился Император Александр I и при нем был виновник падения Денисова - Чернышев.

______________________

* Донские старожилы рассказывают: "Утром 16-го февраля 1821 г. проходящие жители гор. Новочеркасска заметили, что у атаманского дома нет обычных будок и часовых. Недоумение и любопытство собрало большую толпу народа. Тогда вышел на крыльцо сам Денисов и объявил, что он, по воле государя, сменен с атаманства. Народ пожалел доброго начальника и разошелся. Через четыре года потом, во время проезда императора через Новочеркасск в Таганрог, Денисов, отрастивший уже бороду, страдающий душевно и телесно, желал представиться государю, чтобы оправдаться, но не получил аудиенции". А.Ч.

______________________

Так, один из замечательных атаманов Войска Донского сошел со служебного поприща, на котором он проявил много опытов высокой честности и замечательной деятельности по всем отраслям управления обширным и своеобычным краем. Он был вполне попечительный начальник и решался даже на цивилизаторство патриархальной родины своей. Приведем в доказательство последнего хоть два примера, сохранившиеся в памяти донцов: Денисов, в видах развития их в правилах общественной жизни, приглашал всех приезжающих в Новочеркасск по делам своим офицеров к себе на обед и, заметив, что многие из них употребляют салфетку вместо носового платка, объяснил в приказе по войску исключительное назначение салфетки; а заметив распространяющуюся в нарядах казачек непомерную роскошь, объявил о том также в приказе по войску и потребовал, чтобы драгоценные украшения и шелковые одежды (кубелеки) присвоены были только семействам дворян.

А.Ч.

Записки Денисова писаны им в конце двадцатых или в начале тридцатых годов текущего столетия. Писаны на простой, серой бумаге, связным почерком, малограмотною писарскою рукою, под диктовку самого Андрияна Карповича, и в некоторых местах поправлены собственною его рукою. Они состоят из 24-х тетрадей серой, грубой бумаги, в лист, 576 страниц. Записки эти сохранены для отечественной истории и сообщены на страницы "Русской Старины" Войска Донского генерал-лейтенантом Адамом Петровичем Чеботаревым, а ему достались, в 1852 году, от внука Денисова, отставного майора Атаманского Его Высочества Наследника Цесаревича полка, Андрияна Ивановича Егорова, предоставившего их г. Чеботареву в полное его распоряжение.

Приступая к печатанию "Записок атамана Денисова", редакция "Русской Старины" считает необходимым заметить, что они разделены ею, для удобства чтения, на главы и что все наиболее важные в историческом отношении части этих Записок печатаются с дословною точностью; затем те места рассказа Андрияна Карповича Денисова, в которых приведены им мелочные, для него лишь имевшие интерес подробности, изложены нами вкратце; таковы: переезды с места на место, подробности маршрутов, заметки о самых мелких стычках с неприятелем и т.п.

Ред. "Русской Старины"

I

Происхождение Войска Донского. - Первые поселения казаков, их занятия и обычаи

Прежде, нежели начну я писать историю жизни моей, долгом моим почитаю сказать то, что я слышал по изустному преданию от старых людей, относительно действительного происхождения всего Войска Донского.

Донское войско, по словесному преданию, дознанному мною еще в 1781 г. от самых старых жителей Дона, которые сказали по нарочитому моему розысканию так: первые донские казаки пришли на Дон из-за реки Терека, но были не татары и не имели сходства ни в лицах, ни в обычаях с азиятскими народами, а в сем сообразны были с великороссиянами. Поселились они от Голубинской станицы или Пятиизбянской вниз по реке Дону, с правой стороны, малыми отделениями, как бы полагать надо, что одно семейство составляло целое селение. Сии селения, вниз реки Дона, не были далее устья реки Донца. Некоторые (из жителей) доказывали мне, что (поселения) кончались Цимлянскою, а другие - Каргальскою станицею, которые прежде назывались городками и все были укреплены земляным валом. Каждое селение имело своего начальника под именем "Станишной атаман"; а всех тех селений был ли общий начальник - никто не показал. Сии начальники были выбираемы обществом каждого селения также по их усмотрению; непременных начальников и чиновников не имели, и положение всех городков было - никогда не иметь оных. Все дела общественные решались в собрании всего селения; одно селение не мешалось в дела другого. Они другой войны сначала не имели, кроме оборонительной, или мстили за обиду, и тогда сговаривались одно селение с другими по доброй воле, а не по наряду или приказу. Веру исповедовали христианскую. Любили семейственную жизнь и почти все были женаты, но в разводах имели обычай такой, что ежели кто не захочет жену свою иметь при себе и в доме своем, таковой выводил ее пред собрание своего селения и объявлял - что он не хочет более жить со своею женою, то не хочет ли кто взять ее себе в жену, - и желающему отдавал, чем развод и кончался. В одно время никто не имел двух жен, даже и не было примера. Строго наказывали тех, которые хотя малое что украдут у земляков своих, даже иногда и смертию. Слово "трус" весьма бесчестно было, и обиженный сим словом имел право - обидчика своего при собрании бить по голеням палкою, пока не докажет или не испросит прощения.

Все сии обитатели городков считали себя одно-земляками, охотно одни других защищали от внешних врагов; но каждый городок имел отдельный удел земли, и межевались или границы полагали только в луговых местах, то есть, при самой реке Дон и которые весняною водою покрывались; в степях же, или как они называли, в нагорных полях (которое слово и доныне некоторые употребляют), не имели границ, но считали их общественными, и вольно было, где хотел, заводить хутора-зимовники, но таковых долго совсем не было, и уже гораздо позже оные начались. Сии первые жители упражнялись в земледелии, да и скотоводства не имели большого, а более любили звериную охоту и рыболовство - чем и снискивали свое пропитание и довольствие. Они не искали богатства и малым оставались довольны. Общие их, сколько мне сделалось известно, права или законы были: считать себя за один народ, одному селению другого не обижать, за межу одни к другим - для сенокошения, распашей, пастьбы скота, рыболовства и ловли диких зверей - не переходить, но хищных зверей вольно было (бить), где кто увидит и пожелает.

Сии жители Дона, как некоторые старики объяснили мне, недолго оставались покойны в своих первых жилищах, но принуждены, по известным им обстоятельствам, удалиться и при реке Дон же поселились; после, как они же полагали, опять часть малая из них возвратились с многолюдным товариществом посторонних из великороссиян же, принятых ими, и заняли те же прежние места и выше по Дону и речкам Хопру и Медведице и оставались долго при тех же правах. А когда приняли общее название донских казаков и Войска Донского - ясно не могли показать; также, когда учреждено было иметь всего войска войскового атамана и, кажется, что последнее восставилось с существованием города Черкасска*.

______________________

* Во время атаманства Денисова Войско Донское не имело еще исторического описания своего происхождения и на Дону ходили разные легендарные толки о нем, одни другим противоречащие, одни других нелепее. Еще до открытия испрошенного Андрияном Карповичем комитета о составлении "Войского Положения", и именно в 1817 г., начата была войсковыми землемерами съемка земель и собрание статистических сведений о Донском крае, а в 1821 г. явилась мысль и о составлении "Военной истории Донских казаков". Для осуществления этой мысли тогда же командировано несколько образованных донских офицеров для рассмотрения архивов всех войсковых округов, а также крепости св. Димитрия (ныне Ростов-на-Дону), крепости Аннинской (близ стан. Старочеркасской), Таганрогского, Азовского, Царицынского, Дубовского, Астраханского, Новохоперского, Казанского и Московского государственного. Таким образом составилось богатое собрание исторических материалов, - и в 1826 г. написанное даровитым донцом, В.Д. Сухоруковым: "Историческое и статистическое описание Войска Донского" было представлено высшему правительству; но потом нигде не было розыскано, и донское начальство должно было распорядиться о новом пересмотре собранных исторических материалов и о составлении из них нового "Исторического описания Войска Донского". Из хранящейся в донском статистическом комитете рукописи этого, оконченного в 1834 г. труда, видно, что нынешняя территория Донской области издревле именовалась "Полем"; что на ней попеременно обитали козары (хозары), печенеги и половцы; что с 1237 г. на ней стали кочевать батыевские, тамерлановские и крымские татары; что "Поле" сделалось потом приютом отважных храбрецов различных народностей, которых манили пролегавшие через эту пустыню торговые пути и добыча; что в начале XVI столетия буйные разноплеменные толпы и производимые ими грабежи умножились на "Поле" до невозможности уже проходить через него и послам нашим, и турецким; что в тот период времени эти буйные толпы составлялись из казанских, азовских, крымских, и, наконец, всех наших украинских "казаков"; что общество "Донских" казаков составилось первоначально из людей беглых разных Российских и более всего Украинских городов, искавших дикой вольности и добыч в опустевших улусах татарских орд: одни укрывались здесь от притеснений своих владельцев, другие - увлекались своевольством и алчностью к корысти, третьи - мстить татарам и их единоверцам - туркам за раны отечества. Ведя холостую жизнь и не имея постоянных жилищ, они переходили с одного места на другое - от пределов Крымских на берега Дона и от украинских городов России к улусам татар заволжских; все, что могли, грабили - и людей, и имущество; сильным иногда предлагали свои услуги из корысти, а на слабых нападали неожиданно; жалобы на донских казаков турецкого султана, владетелей Крыма и князей нагайских и отрицательство от них двора российского показывают, что до 1550 г. они не были еще в зависимости от России и еще менее от неприязненных им турок и татар; но в 1551 г. донские казаки уже служат государю русскому; можно полагать, что Россия, бывши тогда в непрерывной борьбе с нагайцами и крымцами и защищаясь от набегов их пограничными острогами, была довольна, что беглые люди ее сами собою сделались страшными для врагов ее, и вероятно, что двор наш объявил им прощение, покровительство, предложил деньги и свободу жить в избранных ими местах, с условием: вредить неприятелю, удерживать его от набегов и подавать о нем вести. С этого именно времени "донские казаки" стали служить России твердым оплотом южных пределов ее, недремлемою стражею и верными вестниками о замыслах и предприятиях хищных соседей. Молва об удалых подвигах и о привольной жизни их распространилась по всей России, на Запорожье и в Польше; общество их быстро умножалось выходцами со всех упомянутых сторон, - тогда они участвуют в покорении царств Астраханского и Казанского, приобретают России Сибирь, берут Азов, громят Крым, образуют из своих товарищей новые общества казачьи на берегах Урала и Терека и, вообще, делаются верными слугами царя православного. Соединясь в одно общество из разноплеменной вольницы, донские казаки начали распоряжать свои общественные дела общим советом. Предметы таковых совещаний были просты и почти одинаковы: идти на войну или поиск, разделить добычу, наказать изменника. Главное народное собрание называлось "Войсковым кругом"; главный начальник- "Войсковым атаманом". Войсковой атаман избирался на год, лично не имел особенной власти, а был только блюститель порядка и исполнитель приговора народа. Подобно этому общему войсковому управлению, образовались в конце XVI века и частные управления городков казачьих (теперь станицы). Тогдашние походы донских казаков были сухопутные и на судах по морям Азовскому, Черному и Каспийскому; быстроте сухопутных походов много способствовали степные казачьи лошади, которых каждый казак брал с собою по две, чтобы на больших переходах переменять их; в морских походах казаки употребляли суда малые, помещавшие от 30 до 50 чел. каждое; на них пускались они даже через все Черное море, громили приморские области и нападали на корабли. Религиозность их не могла быть твердою, по отсутствию в крае до XVII столетия духовенства и церквей; через это происходили и браки по предъявлении их в Войсковом или Городковом кругу: через это принимались на Дону и расстриженные священники, и беглые монахи, распространявшие в крае лжетолкования о вере. Самая нравственность тогдашних донцов представляла смесь добродетелей и пороков, свойственных людям, живущим войною. Трусов в своем обществе они не терпели и вообще поставляли первейшими добродетелями - храбрость и целомудрие. В наказаниях за преступления были жестоки: "в куль, да в воду" - была главная казнь за измену, трусость, убийство и воровство: это - утопление в реке человека, завязанного в мешок.

А.Ч.

______________________

II

Я происхожу от самой по донскому войску древней фамилии Денисовых, отрасли которой почти все и доныне живут в Пятиизбянской, при самой реке Дон, на небольшой равнине, окруженной довольно высокими горами, поселенной станице. Фамилия сия начало свое получила от прадеда моего, по имени Дениса, который в сражениях против крымских татар весьма отличался, а храбростию - особо в одном случае, где татарин, прикрытый сверх платья панцирем, искал поединщика. Прадед мой, сразясь с ним, убил его, почему с того времени был всегда называем: "Денис-Батырь". Отец же его был полководцем в донском войске, по фамилии Ильин. Он, или еще отец его, от блаженной памяти Императрицы Елисаветы Петровны, в написанной в честь Войска Донского грамоте, с похвалою упоминается; брат же его родной - Антон, оставя прежнюю фамилию, по простоте ли тогдашней, или по гордости его, каков он и был, переменил также свою фамилию и принял от своего имени: Антонов, которых род и доныне существует, и почти все две сии фамилии сопричисляются к древнему положению сказанной станицы Пятиизбянской.

Сын Дениса-Батыря, Петр Денисович Денисов, не потерял славу отца своего, был полководцем, но не имел случая столько прославить себя, а может, как мне кажется, был несчастлив, как один случай и доказывает. Он, узнав, что блаженной памяти государь Император Петр Великий, возвращаясь из Персии, терпит недостаток в провианте, собрал, сколько мог, своих людей, навьючил несколько верблюдов хлебом и, взяв довольное число скота, спешил навстречу его величеству; но недалеко от Царицына был атакован калмыками, которые все запасы у него отняли, - и он со своими людьми, пеший, единою храбростию избег предстоящей смерти и дошел до города Царицына.

Сын Петра Денисовича - Федор Петрович, впоследствии был генералом от кавалерии и заслужил графское достоинство. Почему, описывая Денисову фамилию, долгом считаю упомянуть и о нем под именем графа Денисова. Он был воспитан родителем своим в сказанной станице и научен несколько грамоте, как то: читать часовник и псалтырь и писать сообразно сказанному учению, что тогда полагалось за вышнее учение, особо ежели кто мог и петь в церкви Божией на клиросе, и читать апостол; но ему внушали, что он должен отличиться храбростию и военными действиями. На восемнадцатом году он женился; после записан был в число военных казаков и причислен в Атаманский, как отличный, полк; когда же потребованы были казаки в армию, действующую против турок под командою фельдмаршала Румянцева, он охотно, испросясь из Атаманского, поступил в один полк, наряженный в сказанную армию, и в кругу полка выбран в чин есаула. При первом сражении весьма себя отличил и убил семь турок, что сделалось известным и фельдмаршалу, который, заметив его по оному случаю, начал употреблять в важные партии. Тут, имея частые случаи, прославил себя более и более. Видев главнокомандующий, что храбрость в нем не изменяется, произвел в чин старшины донского войска и вверил ему полк; ободрясь чем, он по храбрости своей сделался известен и неприятелю. Особо знал о нем один храбрый турецкий начальник, Черкес-паша, который и старался во многих случаях его, графа Денисова, разбить, но более - пленить или убить, что через пленных и граф узнал, а потому взаимно искал случаев ему вредить. В одной схватке казаков с турками врассыпную, что казакам более свойственно, Черкес-паша сам был и несколько раз возвышая голос, кричал: "Денис-паша", как бы вызывал его. Тогда граф, заметив, что это Черкес-паша должен быть, предпринял с ним сразиться; но пашу отличные турки на лучших лошадях прикрывали, что, приметя, граф Денисов, тем более, что и цветное платье их отличало, почему, скрывая свои намерения, приказал казакам занимать пространнее поле, дабы неприятеля растянуть. Когда увидел, что Черкес-паша себя довольно открыл, пустил на него и наехав отрубил у него повода, - верно, от излишней запальчивости сделал промах, - тотчас воротился. В другом сражении он наскакал на Черкес-пашу так, что принудил его бежать, где, понуждая свою лошадь, паша бил ее саблею, которую и уронил и которая взята была казаком и хранилась у графа как знак его доблести. В другом случае, когда граф находился в той же войне турецкой, которая несколько лет сряду тогда продолжалась, быв под командою генерала графа Каменского и пользуясь его милостию, и уже зная, что Черкес-паша вспыльчивого нрава, испросил позволение и с двумя или тремя донскими полками пошел скрыто к турецким войскам, где командовал Черкес-паша; через легкие команды осмотрел близь их лагеря места и, найдя одну довольно глубокую лощину, в одну ночь скрылся с отборными казаками, распорядя наперед так, чтоб некоторые офицеры с лучшими казаками, по утру рано, в которое время всегда турецкие чиновники пьют шербет, атаковали бы передовые пикеты, а полки, что оставались на назначенном месте, стояли, дабы в случае нужды могли ему сикурсировать. Офицеры, назначенные атаковать, исполнили свою обязанность весьма хорошо, и когда подоспевшие из лагеря турки атаковали наших взаимно, тогда казаки начали - с намерением и по распоряжению - уходить, оставляя Денисова в лощине, бывшей в стороне; который дождав, что турки его минули, несколько быстро в бок ударил, опрокинул и взял в плен до десяти их чиновников, в числе которых находились приближенные к паше, как то: его казначей, секретарь, кафедар и ключник. После сего сделалось известно, что Черкес-паша часто говаривал, что он когда-либо, а Дениса-брата достанет. Граф во всю оную войну весьма отличался храбростию и пред-приимчивостию и в последних пред миром сражениях жестоко, выше колена, в ногу пулею ранен с перебитием кости, отчего вечно хромал. В сию войну произведен в премьер-майоры и получил золотую, с портретом великой монархини Екатерины и с надписью за что, медаль. По выздоровлении от сей раны и при занятии полуострова Крыма, он опять явился на поле славы. В одном случае, когда он имел три донских казаков полка, атаковала его отборная толпа татар ханской гвардии в презосходном числе, и сильным ударом опрокинула казаков и сильно преследовала. Денисов весьма старался наших остановить, но когда увидел, что все способы оставались недействительными, тогда остался в задних (рядах) и уговаривал храбрейших, отступая, защищаться, подвергая себя всем опасностям. Видя, что некоторые из отважнейших ему помогали, и при сем случае офицер Никита Астахов дал ему заметить, что один из татар, мулла, как видно было по одеянию, целит удар нанесть в него дротиком, на что он отвечал, что видит. Астахов погнал свою лошадь вперед, как уже был раненный и ослабевал в силах. Не оставляя из виду Денисова, мулла заскакал несколько вперед и пустился на него. Тогда Денисов, отпарировал дротик саблею, снизу поднял несколько выше себя и одним замахом в смерть срубил татарина, почему передние татары все кинулись к упавшему с лошади мулле и перестали гнаться за казаками.

В шведскую войну, где он был уже генералом, в одном сражении, где он получил пулею рану близ самого локтя, - несколько ниже онаго, - которая прошла по всей руке вниз, не повредя кости, остановилась по-за кожей, на поверхности кисти, которую он, отъехавши несколько взад, приказал, стоя на ногах, вынуть лекарю, и как наши проигрывали сие сражение, то тут же распоряжал устроить батарею. Всех же ран, от пуль полученных им, было восемнадцать, из которых одна, попавшая между плечми, прошла так далеко, что не могли оную найти; почему, излечась, пуля осталась в нем, и уже через долгое время, лет через пятнадцать, оказалась гораздо ниже колена, в ноге, которую без большой боли тот же час и вынули.

После всех понесенных им самых трудных и опасных, сопряженных от полученных ран жестоких болезней, он был, в 1794 году, в войне против поляков, в которой бодрствовал почти без отдохновения, особо когда под командою его бывший генерал-майор Тормасов был польскими войсками, под командою начальника их Костюшки, разбит; которое несчастие наших многие заключают, что будто произошло от некоторых упущений генерала Денисова. Это мнение совершенно несправедливо, в чем я, как самовидец, свидетельствую по всей истине и ссылаюсь в справедливости моего показания на сенатора Михаила Алексеевича Обрескова. А сие было так.

"Генерал Денисов, по прибытии к корпусу российских войск, недалеко от Кракова, преследовал неприятеля и, узнав, что начальник их, Костюшка, верстах в десяти от Кракова с корпусом войск находится в укрепленном лагере, решил атаковать его. Он разделил свой корпус, который составлял не более 3500 человек регулярного и два полка (Орлов и мой, под именем Денисов) донских, на две части. С одною сам пошел в обход, влево; другую часть вверил генералу Тормасову, где и я с моим полком остался. Исполняя должность мою, я приказал легким казачьим партиям скрыто наблюдать неприятельские движения. В последнюю ночь, когда уже генерал Денисов оставил генерала Тормасова, я долго не получал от тех партий донесения, чем быв стороплен, докладывал о том его превосходительству. На заре же утренней, когда войска становились в порядок и готовились к маршу, я, не имея донесения от моих партий, доложил о том в другой раз моему генералу и, считая важным знать о неприятеле сколь можно поверней, просил позволения: самому - с малым числом казаков - ехать вперед, а полк чтоб оставался при нем, на что он и согласился. Взяв человек шесть, я поскакал, а отъехав версты четыре или пять, увидел в правой стороне, напротив меня, во многом числе кавалерию, пехоту и артиллерию. Я тотчас доразумел, что это Костюшка тянется к Варшаве или желает нас атаковать; донести тот же час обо всем моему генералу и просил о присылке моего полка. С прибытием ко мне полка я получил приказание употребить всевозможные средства неприятеля остановить; исполняя это, пустился я с моим полком к переду неприятельскому, имея в намерении достать хотя одного в плен и узнать о предположениях неприятеля, но везде встречал сильнейших, осторожных и предпринимавших меня атаковать. Быв в таком положении, я увидел из лощин вышедших несколько эскадронов, удаленных от своих; я в тот же момент наскакал с полком на оные, ударил, но был от них принят мужественно. Они ни на шаг не попятились и сильною пальбою ранили несколько казаков, из которых через несколько дней трое умерло, и под одним офицером убили лошадь, которая, упав, придавила его так, что несколько человек едва могли вынуть и с большою трудностию увесть офицера. В самое это время генерал Тормасов был уже недалеко от меня, поспешая с войсками к неприятельскому переду и, подойдя к одной большой лощине, остановился на высоте, а я поставил несколько отдельно свой - на той же высоте - полк, приказав, где нужно, делать за неприятелем наблюдения, а особо - замечать наездников и из них стараться хотя одного схватить, что и выполнено скоро. Пленный очень тяжело ранен и весьма был пьян, почему и надо было сомневаться в его показании. Впрочем, он сказал, что Костюшка с намерением шел на это место, полагая за выгодное, и тут хочет дать сражение, что я генералу Тормасову сам и пересказал. Тогда он позвал полковника Муромцева, Михаила Алексеевича Обрескова, что ныне сенатор, и меня; пошел в сторону и, отделясь, спрашивал порознь, что кто полагает: атаковать ли ему неприятеля, или иначе? Муромцев предложил атаковать; Обресков сказал, что нужно посмотреть его превосходительству назад; как бы объяснял с чем, либо генерал стоял задом к своим войскам и к неприятелю; я же, быв родной племянник Денисову и много почитая генерала Тормасова, под командою которого и прежде находился, видя без крайней нужды желание его - превосходного неприятеля в весьма выгодной позиции атаковать, - ибо неприятель расположен на высоте, примкнув левый фланг к большому и густому лесу, а нашим войскам должно было переходить через большую долину под ядрами, и, подымаясь в гору, атаковать, - был в большом затруднении сказать, что это сверх сил. А чтобы генерал не подумал, что я прочу, дабы и генерал Денисов, - о котором в то время никакого не имел я сведения, - участвовал в победе, почему, найдя средину, доложил, что я полагаю за лучшее сблизиться к неприятелю, сойти вниз, а когда Денисов появится с другой стороны, как и должно быть, и сделает большую неприятелю диверсию, тогда, не дожидаясь Денисова, скорым маршем наступить на неприятеля. На это генерал отвечал, "что он не хочет стоять под ядрами", а Муромцев сказал: "зачем трусить".

- Дело покажет, кто трус; но я не люблю бить неприятеля, ежели не принужден наверное победить, - возразил я.

Тут генерал приказал мне с полком спуститься вниз, в лежащую против нас деревню, близ которой разъезжало несколько человек из неприятельской кавалерии. Исполняя что, и пройдя деревню, я приказал казакам ударить на рассыпанного неприятеля, и за охотниками пустился на рысях и с остальными. Неприятель, не дожидаясь, бежал к своим войскам, и я остановился, дожидаясь дальнейшего приказания. Тут прискакал ко мне дежурный майор и объявил, что генерал приказал мне идти прямо через лес, оставя главного неприятеля влево, и что за мной вслед пойдет подполковник Пустовалов с батальоном егерей. Я, дойдя до леса по дороге, начал оной проходить и увидел, что дорога прикрыта небольшим отрядом кавалерии, которую скоро и опрокинул; а вышедши из лесу, увидел в стороне неприятельского центра несколько эскадронов, готовых меня атаковать. В это время и подполковник Пустовалов недалеко от меня с батальоном был; посему, не давая времени к размышлению неприятелю, я тот же час их атаковал и опрокинул, - и быв доволен тем, я остановил казаков и явился к г. подполковнику, как к старшему, ибо я имел чин премьер-майора. Он, похваля мои действия, открыл план намерений своих и приказал быть с полком близ его батальона; тут, устроивши в линию, потянулся к неприятелю. Тут наскакала на нас в превосходных силах кавалерия. Я, видя по действию ее намерение, чтоб оторвать казаков от пехоты, просил позволения примкнуть к своей пехоте флангом, стать лавою против неприятеля, на что он и согласился, поставя одно орудие в помощь казакам, обратил часть и егерей, а сам наблюдал пехоту, которая грозила и его атаковать. В таком положении нашем неприятельская кавалерия ударила в мой полк; напротив чего и я с полком пустился в атаку, и как был слаб силами, то менее половины захватил с левого флангу, опрокинул и погнал, а остальные, остановясь, стояли твердо на месте. Увидя, что я сколько мог остановил часть своих и, обскакав спереди, атаковал и сих и весьма по упорному сражению опрокинул. Тут я получил три саблями раны и очень жестоко в правую руку, от которой и саблю уронил, а лошадь, бывшая подо мною, четыре раны в голову и одну в крестец, отчего и неприятель не был преследуем. Перевязав раны и подвязав руку платком, явился у г. подполковника, который мне сказал, что он послал к генералу Тормасову просить помочи, и тут же указал на одну часть кавалерии, превосходящую прежнюю, сказал, что, точно, оная предполагает его атаковать. В самую эту минуту получаю я повеление от генерала: половину моего полка прислать к нему; почему и с позволения г. подполковника я послал часть, а у меня осталось менее ста человек. В это время и кавалерия, прежде замеченная, сближалась; но в момент атаки является к нам полковник Муромцев с кавалерией, атаковал неприятеля и опрокинул, и оставил при егерях майора с двумя, не более ста человек имеющими, эскадронами, а сам возвратился. После его скоро атаковала в три раза сильнее нас пехота и скорым маршем шла, как бы хотела ударить в штыки; но сильным действием артиллерии и пальбою от пехоты в самой близкой дистанции остановлена. Я, взяв в команду свою сказанные эскадроны, как старший, приказал сикурсировать казаков, с которыми быстро ударил во фланг пехоты; а подполковник Пустовалов с егерями - в штыки. Неприятель был опрокинут: большая часть осталась на месте убитыми, и пехота наша заняла первую позицию.

В это время сильная слышна была пальба у генерала Тормасова и в главном собрании неприятеля. Я говорю, что слышна потому, что мы лесом были так разделены, что никак одни других не могли видеть, потому что лес был большой, густой и высокий; но гора, с которой мы пошли в атаку, была видна. После того, и весьма скоро, мы увидели, что наши опрокинуты и уже бегут на оную гору. Тогда ж видно было с противной стороны вдали скачущую кавалерию к месту сражения, и хотя мы догадывались, что это должен быть казачий Орлова полк, но соединиться с ним нельзя было через неприятеля, да и не было времени, потому что весьма сильная пехота тотчас опять атаковала нас, а конница - обскакивала. Тут скоро подполковник Пустовалов был убит, с чем вместе и храбрые егеря почти все были побиты, а остальные бежали в лес. Я, с малым числом казаков, трафя на прежнюю дорогу, то ж сделал. Сражение совершенно было проиграно, артиллерия вся досталась неприятелю, а генерал Денисов ее не видел. При сем случае за долг поставляю сказать, что весьма жаль подполковника, который, отменный по храбрости и любезному обращению, достоин был лучшей участи. Я хотя прежде его и не знал, но в таком критическом положении довольно того времени заметить свойства человека. Неприятель гнался за нами через весь лес, но темная ночь разделила нас тогда. Я распорядился так, чтоб мог более собрать рассыпанных казаков; почему послал в две стороны человек по пяти команды, приказал легким свистом скликаться и направлять всех на гору, где прежде стояли. Сам поспешил вперед, дабы скорей соединиться с генералом, которого и нашел с небольшим числом войск. Тут же я увидел полку моего майора Грузинова с казаками, и тотчас отправил другие команды для собрания оставшихся в живых и, ежели где будет можно, забрать раненых; я же явился к генералу Тормасову и обо всем донес, который мне сказал, что имеет повеление присоединиться к. генералу Денисову, который от нас недалеко. Как уже заря начала показываться, мы скоро пошли и соединились, и на прежнем месте, где положено было раздельно атаковать неприятеля, остановились. На другой (день) отступили и простояли, не помню сколько дней. В третий или четвертый, по разбитии нашем, день приехал я к генералу Денисову и донес о положении передовых пикетов и что знал о неприятеле. Тогда оба казачьи полка были уже в моей команде. Я нашел генерала в малом домике, в довольно чистой горнице, на старой, кожею обитой канапе лежащего, одного, весьма бледного и как бы изнеможенного или изнуренного. Он меня спросил:

- "Что?" - как бы хотел знать, что я думаю. Очень худо, - отвечал я.

- "Почему?".

- Потому, что мы разбиты, потеряли много людей и половину артиллерии, а остальные настращены. Стоит Костюшке, который имеет вдвое более войска и все способы в скорости столько же набрать вновь, нас атаковать.

Генерал Денисов привстал с канапе и, возвыся голос, сказал:

- "Кого? меня? Нет, он не посмеет атаковать меня, или я его в пух разобью. Он только смело атакует таких, как ты, трусов!"

К тому ж сделал очень вероятные доводы, что неприятель легко бы был разбит, ежели б генерал Тормасов, став на удобном месте, его дождался, и что Костюшко, ежели его атакует, что стоит, при храбрости Россиян, не обмануться в выборе места - и Костюшко остальными войсками будет разбит, ежели только его осмелится атаковать.

- В поле один не воин, - заметил я. - Почему вы, быв так опытны и при своей бодрственной душе, столько имеете надежды, что не боитесь вторичного поражения, и полагаете держать в опасении самого неприятеля, а оставили нас в унынии?

- "Войска наши оробели,- возразил на это генерал Денисов, тем более, что нет надежды получить помочь, - и все нижние чины знают о том".

Тогда он приказал мне спешить к своему месту и так распорядиться, дабы он, в случае нападения, непременно за час времени бы знал. С сим я поскакал к своим полкам, которые были впереди; отправил две легкие партии дознать, где неприятель, и при захождении солнца возвратился к нему. Подъезжая к лагерю, услышал в разных местах веселые песни и музыку; сближась к одному из сих веселых собраний и видя друзей моих, весьма веселых, сошел с лошади и просил, чтобы сказали о причине их радости. Тогда пересказали так:

"Серебряная голова - твой дядюшка", как его солдаты всегда и называли, "ходил по всему лагерю и, говоря со многими и солдатами, доказывал, что он еще не то, что не боится Костюшки, но надеется его разбить, взять в плен и доставить в Петербург".

- "Сверкал-де глазами, как бы уже это и сделал, чему мы-де поверили и, смеясь один другому, что унывали, сделались веселы, пьем и играем".

Описав несколько деяний сего почтенного моего дяди, скажу не к умножению его славы, как ближнего родственника, но по сущей справедливости, что был герой неустрашимый, деятельности чудной и такой домостроитель, что хорошим хозяевам быть мог мудрым наставником. В доказательство сего могу поставить на вид, что он от отца получил не более пяти семей крестьян и хорошие стада лошадей, скота и овец, а наследникам своим оставил 7000 крестьян, в лучшем состоянии. Многие разумели его скупым, но весьма ошибались; он был только расчетлив, и сему причина была та, что крестьян своих старался обогатить и заслужить их любовь, в чем и успел. Я видел многих посторонних крестьян, приходивших к нему с просьбою, чтоб он их купил, потому, что они слышат о нем, как о добром господине, от его крестьян; - они дали ему сами 60 тысяч рублей для того, чтоб их купил, что он и сделал. Супруга его (казачка Марина Чернозубова) была весьма набожная и столько для добра раздавала денег, что он весьма мало из экономии получал, а в конце родному брату, отцу моему, которого он очень уважал, с жалобою сказал, что он отдал жене своей 12 или 15 тысяч червонных, а она не отдает ему оных и не хочет сказать, где они или куда употребила. По смерти ее денег сих не оказалось. Впрочем, она была отменно воздержна, вела себя тихо и мирно и всю жизнь провела в Пятиизбянской станице, где и он окончил дни свои натуральною смертию и тело его доныне покоится там. В чине генерала от кавалерии имел ордена св. Александра Невского, второй степени св. Георгия и св. Владимира, прусского Красного Орла, польского Станислава, графское достоинство, две богато украшенные алмазами сабли; получил от великой монархини Екатерины 1700 душ крестьян и богатое бриллиантовое украшение для жены его.

Он имел трех братьев; из них один полковником, а два генералами были. Я происхожу от одного из последних. Отец мой, также быв воспитан, в такие же годы женился, а поступя в число военных, был помещен в Атаманской полк, был ближним к атаманам - отцу и сыну Ефремовым; но все милости их не более значили, как что имели его близь и по надобностям часто посылали за курьера в Москву и в Петербург. С первым Ефремовым он был в Семилетнюю Прусскую войну, часто в походах выбираем был в кругу от казаков в чине есаула, а по возвращении оставался казаком, по тогдашнему в Донском войске положению, и уже в 1763 или 1764 г. пожалован в чин войскового старшины. Он был с трехсотенною командою против крымских татар и с полком против Пугача, при преследовании его и до искоренения всех его приверженцев и изловления самого Пугача, за что произведен в премьер-майоры. После был с полком в Петербурге, для разъездов и преследования разбойников, где получил чин подполковника; был в турецкой войне под командою фельдмаршала кн. Потемкина-Таврического и на Кубани и во многих сражениях. Часто употреблялся по внутренности Войска Донского по судебным делам, был членом войсковой канцелярии, достиг до генерал-майорского чина и имел орден первой степени св. Анны. В бытность войскового атамана в походе командовал войском донским в достоинстве наказного атамана Войска Донского и уже в глубокой старости, по прошению, был отставлен тем же чином. Отец мой, по воле Ефремова, перешел на жительство из Пятиизбянской в Нижнюю Чирскую станицу, где и дни свои окончил.

Из сей Денисовой фамилии, во время, когда немного из донских армейские имели чины, двоюродный дядя мой был в чине бригадира и 3-й степени св. Владимира имел орден; многие чиновники фамилии Денисовой имели разные отличия, как то: золотые сабли и медали с надписью: "за храбрость", а по другим отличиям жалованные ковши. В исходе прошедшего (XVIII) столетия, сей фамилии в одно время живых было восемь генералов. Сей фамилии (члены) столь любили славу героев, что всегда считали лучшим умирать, не быв в отставке, и даже пренебрегали богатство, не искали удельной земли, а оставались довольными размножением конских заводов на общих землях и таковом же праве.

И так, описав историю моей фамилии, сколько мне совершенно можно было дознать, не прибавляя ни одного слова, а все то, что есть верно и справедливо, не решился даже объяснить и того, что мой род гораздо далее, нежели я описываю, существовал в Донском войске и был в большом у казаков уважении, так как не нашел письменных документов.

Предложу благосклонному читателю собственно мою историю, по всей справедливости, как старик, отставленный от всякой службы, удаленный случаем и слабостию здоровья от всего блестящего; живущий в имении, собственно мною приобретенном, населенном на дикой степи и устроенном, и оставивший уже все честолюбивые помыслы, так что ничто уже не прельщает меня, кроме попечения о воспитании двух внучек и одного внука.

Прежде чем продолжать рассказ о жизни, походах и административной деятельности Андрияна Карповича Денисова, представляем здесь родословие его фамилии.

Ред.

III

"Я родился, как в начале истории сей видно, в Пятиизбянской станице, в 1763 г.* По седьмому году перевезен был в Нижнюю Чирскую, в которой с родителями моими и остался на всегда. Меня еще в прежней станице начали учить азбуке, после - часовнику и псалтырю; но, не выуча последнего всего, а посему писать еще и не начинал, как, на двенадцатом году, отцом моим, по случаю с полком похода, взят был в Петербург. Малый успех в моем учении - не знаю к чему приписать, но помню, что в это время жизни моей я страдал близ четырех годов сряду сильною лихорадкой и долго не имел полного здоровья. Мы выступили с Дона осенью и захватили часть зимы; холода были жестокие, но мне велено было ехать на лошади верхом, и я до С.-Петербурга на семь экипаже достиг. Следуя к С.-Петербургу, начал в полковой канцелярии учиться писать под смотрением благоразумного офицера, что ныне генерал-майор, Черевкова. По прибытии в С.-Петербург, по нескольких месяцев, отдан был в Невский монастырь к учителю (который в семинарии учил не помню чему), чтоб он обучал меня немецкому языку и по-российски; у которого в доме я пробыл небольшое время, был взят и отдан в пансион, бывший на Садовой улице, в доме г. Турчанинова, к учителю Иосифу Жоли, где я пробыл, как могу припомнить, с небольшим год. По вспыльчивому характеру учителя и по совету приятелей отца моего, переведен в таковой же пансион, находящийся на Петербургской стороне, к содержателю онаго г. Масону, где я также с год или несколько более учился. И весьма благодарным остаюсь сему почтенному наставнику: его мудрые внушения остались в памяти моей вечно. Тут я много успел в арифметике и, пройдя кубы и квадраты, просил у родителя моего позволения начать геометрию; на что сказал - как он не знает сей науки, то спросит у приятелей своих. После сего я скоро был взят из пансиона и остался при отце своем, научась несколько французскому языку и не более, как переводил вакабулы, главные части географии, вкратце священную историю, умел изрядно по-русски читать и писать, а по-французски не более, как писать, с копировки, и читать не умея. Я был произведен уже в чин поручика, за который князя Потемкина благодарил письмом по-французски, мною самим написанным"**.

______________________

* Пред этим годом в Записках поставлена запятая, а после слова "году" никакого знака нет и по начинается с маленькой буквы, так что можно полагать, что Денисов в этом году переехал в Чирскую станицу семи лет, а родился раньше. Между тем в формулярном его списке за 1818 г, ему показано 54 г., следовательно, 1763 г. нужно принять за год его рождения. Ред.

** В формулярном списке А.К. Денисова за 1818 г. значится: "российской грамоте, по-французски читать и писать и часть математики знает". Ред.

______________________

"Родитель, мой, взяв меня из пансиона, не переставал иметь попечение о моем образовании, не отлучал меня с глаз своих и наблюдал, дабы я занимался всегда чтением книг и писанием. Но, к несчастию, не знавши наук и не имея собственной библиотеки, он находил книги через офицеров своих, по городу С.-Петербургу с командами стоявших; а сии, меньше того разумея достоинство книг, присылали ко мне большею частью романы, наполненные негодными прелестьми, которые тем охотнее я читал. Но хорошая жизнь отца моего, с благородною строгостию, и истинное богопочитание, были весьма полезны мне и вселили в сердце мое сии правила столь крепко, что оные всегда остались законом моим. Я всегда должен был с отцом моим являться к его начальникам и во дворце; и очень редко в театре; других же собраний вовсе я не видел"*.

______________________

* Из формулярного списка оказывается, что Денисов поступил на службу казаком 13-ти лет, 1 августа 1776 г.; пожалован есаулом 14-ти лет, 12 апреля 1777 г.; произведен в поручики 17-ти лет, 2 мая 1780 г. Ред.

______________________

В исходе 1780 г. отец с сыном возвратились на Дон, где последний занимался охотою, рыбною ловлею и хозяйством. Имение отца составителя Записок, Карпа Петровича, заключалось в рогатом скоте, конских табунах и водяных мельницах; крестьян всего было до 200 душ.

"Тут должен сказать истину", говорит Андриян Карпович Денисов, "что я имел всю свободу действовать самопроизвольно, но благодарю Всевышнего - внушенные мне родителем правила не оставляли путеводительствовать меня, а строгость отца моего, который не переставал наблюдать мои шаги, подкрепляла оные. Я должен был всегда доносить ему подробно о всех моих действиях".

От скуки молодой Денисов съездил посмотреть на житье калмыков. По возвращении родители начали ему советовать жениться, но он, "не зная обязанности мужа и жизни супругов", просил времени на размышление. Про это узнал дядя, гр. Федор Петрович Денисов, и дал совет искать невесту "в России"*, с чем согласились и родители Андрияна Карповича. С письмами первого и родительским благословением отправился молодой Денисов в Москву в сопровождении казака Кочетовской станицы, Игната Харламова, известного отцу своим благоразумием и добрым поведением и заслужившего от сына доверенность и уважение.

______________________

* Т.е., вне пределов Донской земли, в губерниях. Ред.

______________________

"По приезде в Москву, я нашел одного, довольно богатого и очень хорошо живущего господина, к которому имел письмо, почему и явился к нему с оным. Я весьма ласково был принят и, сколь помню, на другой день прошен на обед, что я и выполнил. Тут был я рекомендован г-же дома и трем их дочерям, которые все меня довольно обласкали, а девицы хотя со всею вежливостию, говоря по-французски, довольно надо мной подшучивали: верно не знали, что я могу их разуметь. Ободрясь сим и как вторая дочь весьма мне полюбилась, то и осмелился ее сватать через письмо, но не знаю точно резона, только отказа недолго дожидался. Тогда я, соображая и состояние, и место моего жилища, рассудил, что так и в Москве свататься не есть мудрое дело, возвратился и поехал в Рязань, где должно было мне найти прежде отцом моим купленных крестьян и отправить на Дон".

"В Москве я был два или три раза в театре, где (были) знатные господа, как я заключаю по высоким орденам, которые на них видны были. Узнав, что я Денисов, весьма меня обласкали, а некоторые просили, чтоб я был у них - и даже на обедах".

"Был я у графа Петра Ивановича Панина с почтением, которому прежде я был отцом моим отрекомендован лично. Сей великий муж также обласкал меня и дал наставленье искать счастия в военном ремесле по примеру моих предков".

"Приехав в Рязань, я остановился на несколько дней, и в один, ходя вечером по городу, увидел в низком деревянном, довольно изрядном доме, много лиц, смотрящих в окна; спросил - чей дом этот, на что отвечали, что это трактир, в который вошел и нашел в одной просторной горнице играющих на бильярде. И как я сию игру мало видел и совершенно не знал играть на оном, крайне удивился ловкости играющих, особо одного высокого роста, прекрасной талии и хорошего лицом, почему смотрел на них с большим любопытством. Сыгравши партию, тот, который казался мне отличным, подошел ко мне и довольно учтиво спросил: "не Донских ли я казаков?" и как я ему отвечал, что он не обманулся, он начал себя рекомендовать, и что он удовольствием поставит, буде найдет моей дружбы, называя себя князем, не помню чьей фамилии. Тут же рекомендовал мне родного своего брата, который походил на него видом, но казался гораздо скромней. Я, по молодости и неопытности, отвечал со всею учтивостию, что с большим удовольствием буду стараться заслужить их расположенность. Он предложил тут же сыграть с ним партию, но я просто и прямо отвечал, что не умею. Но как сильно был упрашиваем на первый случай, хотя мазом сделать ему удовольствие на небольшой партии, то я и решился. Он начал швырять во все стороны шары, а меня хотя многие учили, но совсем тем я едва двигать мог шары, но выиграл партию и дюжину бутылок аглицкого пива, которое трактирщик со многими поклонами тотчас и представил ко мне. Видя сие, я начал понимать, что надо тут быть поосторожнее, и как совершенно не пил крепких напитков, то и просил все именитое собрание выпить за здоровье его сиятельства, который так скоро выучил меня играть на бильярде. Просьбу мою с удовольствием приняли, и очень скоро бутылки остались порожними. На другую партию я с твердостью отказался. Тогда мой знакомый князь просил меня на чай в особую горницу и как я не переставал искать его дружбы, то и согласился; но вместо чая меня начали потчевать грентвейном, уверяя, что в оном нет крепких напитков. Отведавши, нашел оный очень приятным, и, помнится, два стакана выпил, и, не разумея причины, сделался нечувствительно веселый. Мне пришло в голову, что должно взаимно его и брата, который с нами тут же был, да еще один из друзей, потчевать, почему и при сих, однако ж только трех, я предварил, чтоб он более друзей своих не приглашал, ставя в резон, что у меня квартира в одной и очень малой горнице. Они охотно согласились, а я приказал трактирщику бутылки две или три прислать шампанского. Пошли. Нам скоро казак приготовил чай. Они назвались на пунш, что также было сделано. По рекомендации и просьбе гостей выпил и я одну чашу, которую услужливые гости сами составляли. Гостей начало умножаться под именем друзей и родственников князей; дошла очередь и до шампанского. Надо было требовать сикурсу, и я сделался так пьян, что лишился памяти. Дорогой мой князь просит в эту минуту у меня денег тысячу или две рублей взаймы, на несколько часов, которые я ему и обещал; но ключ от сундука, по счастью, был у храброго моего путеводителя, который, видя меня в таком положении, начал прятаться. И как не нашли его скоро, то я, потеряв память и силы, упал на мою кровать и уснул. Казак, притаившись, неотлучно был в боковой горнице, за стеной, а когда услышал стук, то вошел в горницу мою и видит, что стараются у сундука сломать замок и что я сплю. Он показал себя, что хозяин и герой неустрашимый, стал грозить, что он сделает тревогу, и тем разогнал досужих моих гостей. Проснувшись на другой день и узнав более от моего наставника обо всем, весьма был опечален и с истинным раскаянием просил у него извинения. Тогда он представил мне всю опасность, ежели бы я дал взаймы чужие деньги, ибо у меня было пять или шесть тысяч рублей, данных из вотчин графа Денисова для доставления к нему".

Дело это тем еще не кончилось: вскоре прибыли к Денисову полицейские офицеры с приказанием - немедленно явиться в полицию. Оказалось, что ночью, по выходе от Денисова, князья и прочие гости возвратились к трактиру и требовали впустить их; но когда трактирщик не исполнил их требования, то они именем Денисова перебили все окна. Молодой человек рассказал всю историю прошедшей ночи, уверяя, что не выходил из квартиры, и просил защиты. Опасаясь, чтобы дело не дошло до наместника, Михаила Федотовича Каменского, у которого, по приезде в Рязань, Денисов был "с почтением, обласкан им и приглашен к обеду", он немедленно нанял ямщика и ускакал в Аренбург (Раненбург, уездный город), где принял несколько крестьянских семейств, купленных его отцом.

"Из шести или семи семей, следуемых отцу моему, рассказывает Денисов: "следуемых по законной купчей, получил я две и то очень старых: мужика с сыном, другого - с женою и дочерью, третьего - малоумного, у которого жена с двумя взрослыми дочерьми, а другие (семьи) будто бежали неизвестно куда. Я хотел их отыскивать, но один из тамошних дворян открыл мне, что издержки и труды мои будут напрасны; что наши люди тут же, но скрыты родственниками продавщицы и что "вам, как постороннему человеку, никто о том не скажет".

По возвращении на Дон Денисов отправился в Черкасск, навестить больную сестру.

"Я в городе Ческасске прежде был только один раз и то на короткое время. В теперешний случай являлся с почтением у г. атамана Иловайского и был им обласкан и приглашен к обеду; познакомился со многими фамилиями, имел случай быть в больших собраниях. Мне странно показалось, что наши девицы прекрасно танцевали и любезны в обхождении при их натуральной красоте. Столько был я удивлен, что сам чувствовал мою застенчивость".

В 1783 году наряжались четыре казачьи полка для отправления в Крым. Андриян Карпович с родным братом попали в полк родного своего дяди, майора Тимофея Петровича Денисова. Отец снабдил их прекрасными лошадьми и всем нужным; "денег пожаловал по 30 только рублей, и ни одного не дал слуги, сказав, что он, начав служить, от отца своего и сего не получал". Отправляя детей, мать лишилась чувств, "но отец мужественно скрыл скорбь в своей груди и никогда незабвенные, благословляя, сказал слова: "Будьте храбры и честны всегда; тогда в счастии или в несчастии приму вас в дом свой и все с вами разделю, а в противном случае - не пущу и во двор и с поношением от онаго прогоню".

Из Черкасска казачий отряд тронулся в Крым под начальством походного атамана полковника Денисова (Федора Петровича). У Конских вод Андриян Карпович послан был в Карасу-Базар, к дяде с депешами; скакал более суток, переменяя лишь на почте лошадей и не взяв своего седла. "Вошед в палатку к нему, подал бумаги, и как весьма ослабел и чувствовал в груди большую боль, то прислонился к дереву. Галстук у меня развязался, и половина его висела, а у сабли переломились ножны, и большая часть оных была потеряна, чего, быв в таком положении, не осмотрел. Но мой дядюшка тотчас увидел и за все сделал мне выговор. Потребовал лошадь и поехал к князю".

По возвращении от князя Потемкина, атаман Денисов не дал племяннику отдохнуть и немедленно отправил его к полкам с депешами, с тем, чтобы он "приехал к полкам прежде князя, который на тот же день полагал в Брест выехать". Признаюсь откровенно, что я заплакал и выговорил слова псалмиста к престоящим: "не надейтесь на князи, ни на сыны человеческие", положил бумаги в сумку, булку в карман, сел на почтовую лошадь и поскакал".

"В Бреславле князь Потемкин сделал распоряжение о направлении трех казачьих полков, под начальством назначенного им походным атаманом Тимофея Денисова, в корпус графа Ивана Петровича Салтыкова, стоявшего на турецкой границе, в Немирове. Денисов отправлен вперед. "Я был милостиво принят кн. Потемкиным и велено мне было быть за общим с ним столом. После, на другой или на третий день, был по воле его, в большом собрании у него же. В один случай сказал лично, что назначаюсь я, ежели откроется война, в число партизан, чем был очень обрадован".

С турками никаких действий не происходило. "Весною (1784 г.) вся армия Российская возвратилась, и нам велено было следовать в дома. Мы дошли до Днепра и у Кайдан готовились переправляться. Тогда получили повеление от князя Потемкина следовать к Петербургу. Летом не положено казачьим лошадям фуража, то и довольствовали оных подножным кормом. И до того лошади были доведены, что едва могли ходить, и самые казаки достойны были великого сожаления, потому что, жалея лошадей, издержали все деньги, а другие у богатейших занимали, и многие продали серебряные патронницы".

Из Старой Руссы Денисов послан был в Петербург к кн. Потемкину, с донесением и ходатайством о выдаче фуража. В Гатчине казачьи полки получили известие, "что ее величество жалует каждому казаку зеленого солдатского сукна на чекмень по образцу казачьему". С квартир под Пулковым полк Тимофея Денисова вызван был в С.-Петербург для разъездов по окрестностям столицы*, а молодой Денисов назначен в ординарцы к князю Потемкину, чем очень тяготился и выпросил увольнение от этой обязанности.

______________________

* Полк прибыл в столицу 14 сентября 1784 г. Ред.

______________________

"Декабря 31-го (1784 г.) получил я чин Войска Донского старшины, а как сей чин не имел места в донском казачьем полку, где уже есть полковой командир, и служить на 50 рублевом жалованье, каковое тогда мы получали, совершенно невозможно было, почему и просился в дом, и скоро, получив увольнение, отправился на почтовых и приехал к моим родителям благополучно".

"Скоро после сего узнал я от родителей моих, что в казачьем городке Дубовке, при Волге реке стоящем, есть хорошая у одного войскового казачьего чиновника Персидского, довольно богатого, дочь; что она единственная его наследница. И как с большою похвалою мои родители об ней относились, но лично ее не знали, а только по слуху, так разумели и советовали мне ехать и свататься. Таких резонов довольно для того было, чтоб я решился. Согласясь на сие, они отправили меня к одному родственнику, прося его письмом, чтоб он поехал со мною и был бы моим путеводителем. На что он охотно и согласился".

"Приехали в сказанный городок, где жил небогатый другой близкий нам родственник, у которого мы и остановились. А когда открыли ему свое намерение, то он с женою своею наговорили кучу отличий о сей девице, а богатство увеличили вдесятеро, чем более меня, не видящего ее, ускорили свататься".

"На другой и третий день я был с почтением у тамошних господ, которые почти все одной фамилии - Персидсковы и ближние родственники. Также был и в доме моего предмета. Я видел и девицу с подругою и близкою родственницею, которая была мила и ловка, но не богата. Предмет же мой совсем противных показался мне свойств, но богатство кружило мою голову!".

"Я ее еще видел и не больше прежнего влюбился. Зачали мы с моим ментором советоваться. Он сказал, что с человеком вечно жить, а не с богатством; но я, как уже сказал выше, хотел богатства, решился свататься, а потому покорнейше просил моего дядюшку идти и сватать".

"Он уважил мое настояние и исполнил. А по возвращении сказал, что был очень ласково принят и что просил отец невесты дня на два или на три отсрочки. Дело кончено, и я сделался совершенным женихом. Нас обручили в присутствии священника, который и благословил при свидетелях - многих ее родственниках. Совершение свадьбы отложили на несколько недель".

"Погостя у милой моей немного, поехал с донесением к моим родителям. Они очень были обрадованы, а я стал что-то задумываться; иногда приходило в мысль, что я моею будущею женою не буду счастлив. И как невеста моя не далее ста пятидесяти верст от моего дома находилась, то я, взяв от родителей позволение, ездил к ней и возвратился с тем же унынием. И верно по молодости и не знаючи супружеских удовольствий и несчастий, молчал".

"Срок окончанию дела приближался. Родители мои собирались сколько могли лучше, что меня несколько утешило, и мы с ближайшими родственниками отправились".

"Такое собрание и как делалось все сие для меня, к тому же родители мои наставляли часто меня будущей жизни, а молодые шутками совершенно удалили меня от задумчивости. По приезде в Дубовку городок, сперва визиты нас занимали, а после обеды, и с тем настал день совершения свадьбы. Невеста моя не сделалась розою в моих глазах, да что-то показывалась не с лучшею веселостью. В назначенный день к церкви Божией и по окончании венчания, мы ехали, для тамошнего края, великолепно: экипажей шесть или восемь составляли наш поезд. В тот же день был у родителей моих большой обед. Пирования продолжались дней шесть сряду. Мы пробыли дней десять или двенадцать и затем поехали с моею супругою к себе, распростясь с новыми родственниками дружелюбно. Я с женою получили от ее отца умиленное благословение, но ничего того, чего я желал, как только уверение, что все его имение достанется нам. Признаюсь, что это меня ни огорчило, ни опечалило.

"Мы благополучно до дома доехали, кроме малого происшествия, которое показало мне, неопытному, великую догадливость казаков. Замужняя сестра моя была с двумя дочерьми с нами и имела прекрасную четвероместную карету, под которой, среди обширной степе, вдребезги изломалось заднее колесо. В столь пустых местах все судили оставить карету и как-нибудь разместиться. Отец мой поехал, по повелению войскового атамана, в другие станицы, совсем в противную сторону; два казака, бывшие с нами прежде, за несколько часов испросясь, поехали на один в стороне находящийся, хутор повидаться с родственниками. Мы должны были их дождаться, дабы одного с нашими людьми при карете оставить. По возвращении казаков один из них тотчас вспомнил, что на этой степи часто бывает стадо овец нашего одного родственника и при них татарская, с большими колесами, арба или телега. Тогда я просил их ехать, найти и, конечно, доставить оную к нам. Они пустились в разные стороны и колеса прежде ночи были у нас. Надо было переменить оба задние колеса, потому что доставленные гораздо были выше; но все это не остановило казаков: во всех местах дали им крепость, вместо железа, веревками, так что верст семьдесят без нужды проехали".

"Когда мы прибыли в дом, посетили нас родственники и несколько дней мы попировали с ними. После стали думать жить по-прежнему. Бывшие с нами родственники поехали по домам, а я с моею молодою супругою остался при почтеннейшей, любезнейшей и благоразумной матери и с двенадцатилетней сестрою".

"Я увидел, хотя не все, но что я несчастлив. Жена моя сделалась угрюма и невесела, редко оставляла постель и всегда жаловалась на озноб, как бы признаки лихорадки. Она открылась, что несколько годов страдает одним женщинам свойственною болезнью, которую и теперь она чувствует. Докторов у нас нет, и мне осталось горевать; тем более что она так была упряма, что едва что-либо можно из положения ее переменить. Она не переменилась к лучшему и, по рождению дочери, продолжала быть упрямою, ничем не занималась, кроме дитяти, и то не по-людски; кое-как одевалась, но более лежала и ела, и даже сделалась неупросимою ехать к близко живущему лекарю. Тогда вспоминал я часто, как надо бы было быть осмотрительно в выборе невесты, но поздно".

"Я решился редко бывать в ее горницах, что она скоро заметила и мне напоминала о том. Я не скрыл, что ее жизнь меня огорчает, и ежели не переменится, то и совсем будет забыта. Она часто плакала, но оставалась при своем, да и я сделался, кажется, поневоле тверд. Неудовольствия делались весьма часты, и только имел я надежду, что скоро буду командирован на службу, что и последовало".

IV

Формирование полков для второй турецкой войны. - Смотр полка Денисова кн. Потемкиным. - Участие кн. Юрия Долгорукова и Ивана Горича в положении Денисова. Поиск " Денисова к Бендерам. - Болезнь. - Укомплектование полка

В 1787 году "получен от войскового атамана ордер, что, по воле князя Потемкина, явился бы я в Новодонское казачье войско под команду полковника Платова, который впоследствии Войска Донского атаманом был в чине генерала от кавалерии и графское достоинство получил. С большою радостию читал я оный ордер несколько раз, но когда вспомнил, что должен оставить почтеннейшую мать, которая горячо любила меня и малютку мою дочь, - то утешение мое превратилось в горесть, тем более, что отец мой и брат близко году находились в отсутствии, на службе - на границе турецкой; и хотя разлука моя с милыми особами была очень горестна, но я скоро убрался и уехал к назначенному посту".

Денисов примкнул к полку войскового старшины Мартынова, следовавшего в команду Платова.

"Мы прибыли в селение Альбевское, где ожидали Платова, который скоро туда и приехал. Он очень меня обласкал и скоро предписал, означа селения, составить из мужиков казачий полк из 1400 человек, для чего прислал ко мне несколько мундиров и на все число людей сукна, голых седельных щеп, кож, ремней и других нужных казакам вещей; прислал и 120 человек донских казаков для научения новых, но ни одного офицера. Приступя к делу, должен сознаться, я увидел, что это превосходит мое познание и даже не мог скоро доразуметь, - чем начать; однако, не остановился в нерешимости. Прежде всего, потребовал: нет ли из них хорошо знающих писать, каковые и нашлись - и довольно благоразумные. Составив из них канцелярию, приступил к описанию годных к службе, после рассмотрев, дабы семейства имели хотя по одному надежному работнику. Составя комплект полка, разделил на сотни, произвел в каждой сотне по два начальника из них же, написал инструкцию о должности каждого, приступил мундировать, раздавать седла, недостающие вещи делать. Пригнали лошадей, большею частью неуков и очень злых, к чему новые казаки совсем не имели ловкости, чтоб их усмирить; донские же хотя очень хорошо с ними управлялись, но не умели научать и пояснять им. Как и во всех других вещах, был я в таких же затруднениях, но трудился до изнеможения. Начальник наш Платов имел свой полк и находился недалеко от меня; посему распорядился я так, что обо всех важных по полку его действиях меня извещали, и я всегда при оных сам был, дабы то же и мой полк сделал. Но я начал чувствовать слабость в здоровье, нашел лекаря, который, кажется, стоил не более посредственного цирюльника: он в два случая и не более как через месяц пускал мне кровь".

"Наконец, в начале 1788 г., весною, полк весь был обмундирован, укомплектован лошадьми; казаки новые могли управляться с ними сами, артельные повозки были готовы. Я испросил у Платова одного донского войска офицера, но он был молод, богатого отца сын, единый наследник, мало узнал службу и не принимался за должность свою, как следовало. Я несколько раз собирал весь полк в одно место, дал, сколько мог, оному оборотов в экзерцициях и, находя изрядно, доложил Платову о том и просил, чтоб удостоил лично его осмотреть. Он не замедлил пожаловать ко мне, смотрел полк. Несколько казаков, стоя ногами на седлах, скакали в присутствии Платова и многие через рвы, нарочито для того вырытые. Платов столько был всем и во всех частях доволен, что уверял меня в получении чина и ордена св. Владимира, да даже и при многих поздравлял с оными; он принял представление о трех из новых казаков, которые трудились в канцелярии и которые были произведены в хорунжие, с чем и возвратился".

"Как скоро подножный корм вырос, то немедленно выступили к Елисаветграду. Я всякий день учил полк мой, по частям, атаке, врассыпную, а иногда и весь полк. Казаки были всегда бодры, ездили порядочно и хорошо владели оружием. В день прихода к Елисаветграду, кн. Потемкин смотрел наши полки с валу крепости. На другой день велено было полкам показывать примеры военных действий врассыпную и атаки всеми полками. Тогда я заметил, что войсковой старшина или уже имевший чин премьер-майорский, Павел Иловайский, части подъезжал к моему полку и был очень весел, с которым хотя и очень был знаком, но я от сего задумался и, как бы предчувствуя, сделался невесел. Полки возвратились на лагерное свое место и пустили лошадей в поле. Я был у Платова, которого нашел невеселым и занятым делами, и он ничего мне не сказал. На вечере уведомила меня благодетельная особа, что князь предписал Платову полк мой отдать в команду Павла Иловайского, а меня из онаго исключить. Смутясь таковым известием, тем более, что ни с какой стороны того не заслуживал, решился ехать к Платову и сказать ему (о том), скрыв от кого я знаю. Коль скоро явился к нему, он, конечно приметив мое сокрушение, подтвердил слышанное мною, свидетельствуясь всем священным, что он не знает причины и не виноват".

"Я поехал в полк и, как помнится, в тот же день получил повеление сдать оный Иловайскому. Все дела были в порядке, люди состояли все налицо, почему на другой день все и передал моему преемнику, а сам остался с тремя, четырьмя собственными моими людьми".

"Г. Платов объявил мне волю князя, чтоб я шел в армию волонтером".

- Полк можно у меня взять, но принудить благородного человека влачиться по степям - не думаю, чтоб захотели, а потому я еду домой и буду учиться пахать и жить своими трудами".

"Тут же я просил Платова пересказать эти слова кн. Потемкину. Поступок таковой князя с таким малым офицером, каким я тогда был, меня самого удивлял, но я не знал причин и уже по смерти его открылось, что он был сердит на дядю моего, графа Денисова, а потому и со мной так сделал. И почти это на правду похоже, ибо отец мой несколько месяцев сильно был обижаем и был принужден оставить полк, им командуемый, и удалиться в свой дом".

"Платов с ново-донскими полками на другой или третий день пошел далее. В Елисаветграде находились князь Юрий Владимирович Долгоруков и большой Иван Петрович Горич, к которым я явился... Они хорошо знали отца моего, - и меня кн. Юрий Владимирович весьма милостиво принял и обещал ходатайствовать. Иван Петрович также обещал, очень обласкал меня и тем много утешил. Я им несколько разов еще свидетельствовал мое почтение и много обязанным остаюсь доныне: они всегда ободряли меня и милостивое отношение ко мне не переменяли. Я сделался болен грудью; болезнь до того увеличилась, что с трудом мог говорить; но лежать в поле, в палатке - не лучшее дело, и я с последними силами бывал иногда в передней кн. Потемкина".

"В один день, рано, прискакал ко мне из дежурства князя (Потемкина) ординарец с приказанием, чтоб сейчас я явился у его светлости. Не надо было сего повторять, и я предстал в его передней. Меня все видели, но ни один не беспокоил вопросами, хотя я всем кланялся, кто войдет небывалый. Василий Степанович Попов часто через оную горницу проходил и даже я видел, что иногда взглядывал на меня, как бы с каким-то любопытством. Я иногда оставался даже и один. В такую-то минуту входит молодой офицер, как после я узнал, по фамилии Хамутинин; он, посмотрев на меня, подошел и сказал:

- Не печальтесь; вы скоро узнаете, что получите полк".

"Я его чувствительнейше благодарил и просил даже, ежели он может, чтоб помог мне в таком деле. Но со всем тем, что сильно я обижался и столько же желал получить полк, я так от болезни изнемог, что едва мог стоять, почему и убрался в свой лагерь. Но скоро другой ординарец грозно мне сказал, чтоб явился у князя. Я с таковою же скоростью, как и прежде, то исполнил. Меня позвал г. Попов и объявил, что его светлость вверяет мне бывший донского войска Иловайского полк, и чтоб я сей же час к оному отправился, и отвез бы генералу Нащокину, в Херсон, более 100 тысяч рублей ассигнациями. Я был сим чрезвычайно образован, благодарил его препокорнейше и просил, дабы скорей было сие окончено".

В ту же ночь Денисов отправился с деньгами в Херсон к Нащокину, сдал деньги, явился гр. Суворову, стоявшему у Кинбурнской крепости, а потом к полковнику Орлову, в палатке коего лечился от своей болезни*; этот самый Орлов был впоследствии Войска Донского войсковым атаманом, в чине генерала от кавалерии. Оказалось, что Орлов и Иловайский взяли из полка Денисова в свои полки почти всех лучших офицеров и казаков до 160 человек, "а на место их перевели такое же число худших. К счастию моему, один офицер, есаул, остался; старик, не знающий светской модной жизни, Сергей Варламович Варламов, и еще двое (офицеров), которые могли ему помогать. Они хотя не могли быть мне совершенными наставниками, но, рассказывая прежние свои счастливые и несчастные случаи, дали мне понятие о превратностях войны и нужности изобретать способы к побеждению неприятеля. Приметя сие, приласкал их и сделал так, что они и без дела являлись ко мне и часто рассказывали бывшие военные действия; нехороших же постарался я удалить из полку. И признаюсь откровенно, что в первую кампанию увидел, - не знаю почему, ибо и в сражениях не имел случая быть, кроме малых перепалок, - особое уважение (ко мне) моего начальника, Орлова, и некоторых генералов, да даже не однажды слышал милостивые вопросы от корпусного генерала Суворова, что весьма меня ободряло. Здоровье мое совершенно исправилось. Мы стояли на Кинбурнской косе совершенно без действия; видел только, как российская армия сближалась к Очаковской крепости, и в лимане Днепра сражался российский флот с турецким и последнего истребление".

______________________

* Денисов прибыл в Крым, как показано в формуляре его, 28 марта 1788 г. Ред.

______________________

Летом казачьи полки перешли на очаковские степи, близ крепости. Отсюда они сделали, под начальством генерала Петра Алексеевича Палена, экспедицию под Хаджибей (Одесса)*. Остальное время стояли у Очакова до взятия крепости".

______________________

* 20 августа 1788 г. Ред.

______________________

"По наступлении зимы, выпали снега преглубокие, стужа была большая и метели чрезвычайные. Мы вырыли землянки, обделали их камышом и наготовили дров из камыша и большой травы. Лошади казачьи ходили по степям и гибли; нельзя было подвозить и людям провианту за слабостию лошадей и глубоким снегом. В таком-то положении я сделался болен сыпью по всему (телу) и столь жестокою, что по ногам были небольшие раны. В сие время, декабря 4-го, полковник Орлов получил от корпусного начальника повеление послать большую команду казаков к Бендерам с тем, чтоб непременно достали пленного, в котором повелении изволил его превосходительство своею рукою приписал, что "полковой командир Денисов на сие более других пригодится".

- Я готов, - сказал я Орлову; где-либо умирать надо".

Команда из 200 лучших казаков, с отличными офицерами, "в числе которых и славный капитан Краснов находился, который в 1812 году генерал-майором недалеко Москвы ядром был убит", отправилась под начальством Денисова к Бендерам. "Мы не ехали, а брели по глубоким снегам; на высотах, где снег сдуло ветром, шли пешие от великого холода". Казаки напали на селение Варницы, схватили пленного и увели скота более 100 штук*. В этом деле особенно отличился хорунжий Ажогин, за что и был награжден от князя Потемкина чином сотника.

______________________

* 6 декабря 1788 г. Ред.

______________________

После этой экспедиции вскоре получено известие, что Очаков взят и русская армия пошла на квартиры. Родной брат Денисова был ранен на штурме в голову. Сам Андриян Денисов заболел горячкою. "Я пришел в память на р. Буге, в одном селении, где и остался несколько дней, а полки пошли далее. Меня, очень еще больного, перевезли в Елисаветград; тут мне сделалось хуже и несколько дней оставался я без всякой надежды; но, благодарю Всевышнего, опасность миновала. И я, слабый, приказал везти себя в полк, который нашли в небольшом заштатном городе Лукомне". По выздоровлении, Денисов занялся укомплектованием лошадей. Он отнесся в главную провиантскую комиссию, находившуюся в Кременчуке, которая за прошедшее время не додала полку несколько тысяч рублей, требовал денег на покупку лошадей и писал корпусному начальнику, - "но ничего не дано, а только сказано на словах, что донесением или жалобою корпусному начальнику все дело я испортил".

Денисов обратился к отцу, который и прислал до 100 лошадей. Андриян Карпович снабдил ими казаков в долг и потом года собирал свои деньги. "Я выступил с квартир, командуя двумя, Орловым и своим, полками; пришли к Бугу, где находился кн. Потемкин. Скоро пошел я с полком к Днестру, в корпусе генерал-майора Кутузова, для принятия нескольких сот пленных турок, взятых генералом Дерфельденом, близ Дуная, недалеко Галаца, которых мы ветрели близ Днестра и в тот же день возвратились. По прибытии корпуса нашего к Бугу, узнал я, что три войсковые старшины, младшие, произведены в премьер-майоры, минуя меня, о чем я жаловался генералу Кутузову и другим, и которые обещали предстательствовать у князя обо мне, но я остался при своем чине".

V

"Армия наша скоро потянулась за Днестр; я с полком находился в корпусе, в команде полковника Орлова. Остановились при местечке Текучь, а после перешли на речку Бычок*, недалеко Бендер. Часто посылали к оной крепости партии, которые иногда схватывались с турками; но важного ничего не было при мне (кроме того), что в два случая схватили мои казаки несколько бывших в разъездах турок. После переведены наши полки были к селению Фальчи, где собрался большой корпус под командою генерал-поручика графа Меллина. Скоро потом прибыл к оному корпусу генерал Кречетников, который над оным принял команду, а другой корпус собирался при Пруте под командою генерала-аншефа кн. Репнина. Потом скоро наш корпус при Пруте соединился под команду кн. Репнина, и все вместе двинулись вперед к Дунаю".

______________________

* 5 августа 1789 г. Ред.

______________________

"Кн. Репнин с малым отрядом ездил вперед рекогносцировать местоположение и неприятеля. Армия турецкая стояла недалеко от нашей, при речке Сальче; казаки прикрывали кн. Репнина; встретились с турками, схватились, взяли в плен несколько турок и возвратились с потерянием убитых и раненых своих, но ни одного не взяли турки в плен. Тут двоюродный мой брат капитан Денисов был жестоко, ниже колена в ногу пулею ранен, с повреждением кости. Излечась, он продолжал с отменною храбростию служить и, уже по получении нескольких других ран и с ослаблением сил, отстал генерал-майором".

"Через несколько дней, 7-го сентября 1789 г., кн. Репнин, построя в боевой порядок российскую армию, пошел атаковать турецкую, бывшую под командою известного храбростию и предприимчивостию Гассан-паши. Турки, увидевши наши войска, торопливо выезжали из лагеря, что очень было приметно; наша армия, сближась к туркам верст на семь, стала: пехота в разных каре, а конница регулярная в назначенных местах; казачьи же полки, под командою полковника Орлова, были посланы вперед версты на две, отделениями, между которыми большое оставалось дефиле, и лавою стали. Турецкая конница шла на нас с большою смелостию, также в две толпы; наездники их, на прекрасных лошадях и в убранстве, показывали проворство свое и ловкость, а громким криком наносили большой страх, - особо я сие чувствовал, как небывалый в больших сражениях. А подъехав к нам на ружейный выстрел, произвели сильную стрельбу и с криком пустились во все ноги в атаку. Я до сего еще, при виде неприятеля, говорил полка моего казакам при распущенных знаменах и просил убедительно их, чтоб храбро атаковали неприятеля и не устыдили бы молодого своего начальника, уверив, что я во всех опасных случаях буду неотлучно с ними. Они в один голос отвечали, что умрут или составят мне славу, что в точности и выполнили. Весь полк, с отменною храбростию, лавою ударил в скачущего неприятеля, опрокинул и погнал; я неразлучно был с ними и, в глазах многих, убил дротиком одного турчина. После того, другой скакал прямо на меня; я не оробел, ударил его дротиком, но сделал промах; трафил только в толстое его одеяние, сквозь которое дротик пролетел, а турчин остановил свою лошадь и крепко кричал "Алла!". Я также, не помню почему, задержал свою лошадь, и как дротик мой был воткнут в его платье, то не имея возможности оным управлять, хотел вынуть саблю, но в замешательстве не нашел оную, и так оттого оробел, а более еще оттого, что видел, как турок хватался за кинжал, а саблю у него я не видал, что свет у меня помрачился. Пришед в память, увидел, что полка моего, Быстрянской станицы казак, по фамилии Поляков, воткнул в моего противника дротик и силится свалить с лошади. Турок, забыв меня, кричит хотя сильным, но умирающим голосом. Тогда я, оставя мой дротик, отскакал прочь и громко, как помню, воскликнул:

- Владыко великий! Спаси меня и всех христиан от войны".

"Мне подали дротик, и я поскакал вперед. Турки оправились, погнали нас, а после опять казаки их опрокинули. Счастие переменялось раза три. За дефиле, где полковник Орлов с полками был, то же было; наша армия во все сие время стояла на месте. Я убил еще двух турок, из которых видел одного в сильных конвульсиях, боровшегося со смертию. С сего времени (я) весьма возненавидел дротик и уже никогда не имел его во время сражений. Ночь нас разлучила. Мы примкнули к армии и ожидали повеления. На заре велено мне с полком спешить к неприятелю. Я нашел лагерь пустой, поскакал вперед, догнал несколько повозок с сарачинским пшеном и маслом, которые заворотя, погнался за командою турок. Орлов скакал со всеми казачьими полками сзади - в виду. Армия наша также шла вперед. Тут я получил повеление остановиться, а после скоро и возвратиться; из повозок, мною взятых, волов взяли в армию, а вещи все расхватали, кто был посмелей".

"Армия наша остановилась в лагере и в тот же день, или на другой, не упомню, перешла речку Табак, расположилась при большом озере - Ялтусковском лимане, и скоро пошла к Измайлову. Подошед на пушечный выстрел к крепости, стали в ордер-баталии; открылась с обеих сторон канонада, и наши несколько были побиты во фронте*. Конница турецкая выезжала из крепости, но наши полки не имели приказания сражаться и оставались посему в бездействии; в левой же стороне, куда пошел с особым корпусом генерал Кутузов, казаки, под командою Платова, весьма наездничали. Конечно, Платов, пользуясь случаем, приучал новых казаков. Пробыв в таком положении несколько часов, возвратилась армия наша в прежний при Ялтухе лагерь. За сии дела того же года, декабря 29-го, произведен я в премьер-майоры".

______________________

* 12 сентября 1789 г. Ред.

______________________

"Армия наша, постояв, не помню сколько дней, пошла к Бендерам, где я во время рекогносцировки был в сильной с неприятелем схватке врассыпную и где турки удивляли меня проворностью лошадей. Крепость сдалась*, и мы расположены были в Молдавии по квартирам".

______________________

* 30 октября 1789 г. Ред.

______________________

По взятии Бендер Денисов съездил на несколько дней домой, где и "был весьма утешен со стороны родителей и милой малютки (дочери), но жену оставил с оскорбленным сердцем".

"По возвращении, мы скоро выступили, но уже весною и при хорошем подножном корме, вниз по Пруту. Корпус под командою генерала Потемкина, в виду Рябой-Могилы, долго тут стоял, удаленный от реки, и воду доставали из вырытых войсками колодцев, отчего, вероятно, сделалось чрезвычайно много больных. Перенесли лагерь к Пруту; тут нечувствительно больные начали выздоравливать".

"В продолжении сего 1790 года, по сделании некоторых движений, остановился сей корпус, где и я с бригадиром Орловым находился - при Ялтуском лимане, простоял до осени и два раза подходил к Измайлову, но без всяких важных действий возвращался. Я был несколько раз в партиях и очень близко подъезжал к крепости, но ничего не успел. Наконец, когда корпуса, ниш и генерала Кутузова, облегли Измаилов и черноморский флот сблизился, прибыл к нам граф Суворов-Рымникский, с приездом которого начались приготовления - конечно, взять город. И так все были окуражены, что везде слышны были уверения, что город будет непременно взят".

"Под 11-е число декабря 1790 г. назначено было штурмовать крепость; все войска готовили лестницы и фашины. Казачьим полкам тоже приказано быть готовым пешим с короткими дротиками. Разделили их на две колонны: одна - под командою Платова, другая - под командою бригадира Орлова, в которой и я с полком был, обе - под начальством графа Ильи Андреевича Безбородко. По изготовлении всего, мы, в полночь или еще раньше, устроились в колонну; охотники стали впереди с фашинами; за ними, как мне помнится, после двинулись и мы в глубоком молчании, подошли ближе и остановились, дожидаясь сигнала. И когда были пущены ракеты, наша колонна скорым шагом побежала ко рву, не доходя которого была встречена картечными выстрелами, чем многие были убиты и ранены. Близ меня идущий полка моего храбрый сотник, по фамилии Черкесов, упадая от жестокой раны, с каким-то невнятным хрипением, схватил меня за галстук, преклонил до земли и тут же умер. Колонна наша несколько поколебалась, но скоро оправилась, достигла рва, и близ бендерских ворот многие казаки, я, войсковой старшина Иван Иванович Греков, по лестнице полезли на батарею, скоро взошли на оную, но никак не могли прорваться через туры, из которых устроены были амбразуры. Большая часть из нас были побиты, и хотя все почти полковые начальники к нам подоспевали, но не могли взять батарей и были почти сброшены с оной, избитые и раненые. Я был оглушен из рук брошенным ядром, которое ударило между плечьми, два раза ткнули меня дротиком в платье и банником получил несколько ударов в голову. Первый удар весьма сильно во мне от ядра подействовал: я сполз с батареи, и все другие оную оставили. Немного опомнившись, старался я взойти еще на оную, но все усилия мои были не действительны; я взошел на первый порог или бруствер, звал, но никто ко мне не шел. Тогда я спустился и тут же услышал, что мы отрезаны сзади и неприятель всех режет и убивает. Я видел, что находящиеся во рву бегут в левую сторону; в недоумении - что делать, увидел в одном месте, что один казак вылез изо рва, а два другие, держась за его платье, силятся то же сделать. Непременно решился я сим воспользоваться, впрыгнул на одного, ухватил за мундир первого, выскочил изо рва и пошел, не зная куда, - или, лучше сказать, от робости не умел о том и мыслить. Пули меня сопровождали. Пройдя несколько, увидел во рву, довольно глубоком, как помнится, натурою произведенном, много казаков, к которым и примкнул. После скоро увидел тут же моего начальника бригадира Орлова и секунд-майора Краснова; мне сказали, что родной брат мой, бывший уже войсковым старшиною, убит и два двоюродных брата тоже; полка моего ни офицеров, ни казаков тут не нашел, из которых, бывши во рву, еще видел многих убитых. Бригадир Орлов подошел ко мне и в большом сокрушении сказал, "что он весьма сожалеет, что слава донских казаков сим случаем погибнет", и спрашивал: "нельзя ли исправить?" на что отвечал я, что ежели он хочет, то стоит с сими остатками храбро наступить - и батарея наша, и что я готов еще действовать. Тогда он очень меня просил, чтоб неудачу нашу исправить, на что отвечал я: - Командуй казаками, а я иду вперед". "С сим словом я вышел изо рва и, обнажа саблю, вскричал: "Друзья, вперед!" и пошел к крепости. Казаки многие меня опередили и со стремлением полетели; но мы, хотя уже и видно было, по ошибке, шли против бендерских ворот, где весьма много находилось турок, и сильною из ружей стрельбою многих моих казаков побили. Тут подоспел ко мне казак моего полка, Киселев, схватил за руки, и меня, с помощью других, отнесли в сторону и показали мою ошибку. Тогда, рассмотрев лучше, я повел казаков на батарею, на которую прежде всходили. Казаки вскарабкались на оную с геройским духом и сколько нашли турок - побили; правда, что оных не более 20-ти было. Сделавшись победителем батареи, я несколько утешился, но смерть братьев моих и многих офицеров весьма меня сокрушала. Тут через посланных узнал я, что родной брат мой жив, но весьма опасно ранен. В крепости на обеих сторонах я видел ужасный бой, и в самой близости меня Мекнабова колонна еще не взяла своей (батареи?), к которой из нутра города подоспели на помощь с пушками. Тогда я увидел Кутузова и Платова в городе, к которому послал сказать, что сделал и где я. В самое это время от бендерских ворот турки, до 300 ч., с противной стороны, меня атаковали, но были усмотрены и, все почти раненые, в ров казаками сброшены, где от подоспевших казаков и побиты"*.

______________________

* За штурм Измаила Денисов получил орден св. Георгия 4-й степени. Ред.

______________________

По окончании штурма Денисов заботился о раненых своих братьях, офицерах и казаках. Он сам отыскал лекаря и заплатил ему из своих денег.

"Брата я нашел почти неживого, у него рука выше локтя, вся кость была раздроблена; в ноге пуля прошла через всю лапу и остановилась в большом пальце, которую при мне лекарь и вынул. В той же палатке лежал генерал Мекнаб, двоюродный мой брат, двумя пулями тяжело раненый, и несколько наших полковых начальников и офицеров".

Из Измаила казаки выступили на прежние квартиры, а в начале 1791 года стояли при Пруте и Берлате. В июне месяце армия, под начальством князя Репнина, двинулась на Мачин, близь коего "открылась вся турецкая армия, превосходящая нашу втрое или вчетверо и занимающая великое пространство. Началось сражение в разных пунктах. Конница турецкая с большою отважностью бросалась и иногда брала над нашею кавалерею поверхность; казаки также, быв разделены, дрались. Бригадир Орлов с четырьмя полками, где и мой был, сильно ударил на левом фланге, турок опрокинул, но турки исправились, погнали нас. И таким образом дрались до самой ночи. Пехота наша наступала и двигалась вперед, как твердая стена. Неприятель ретировался. Подо мною убили лошадь. На месте баталии армия наша стала. В начале ночи сделалась в армии нашей фальшивая тревога, от чего и пробыли все под ружьем всю ночь"*.

______________________

* 28 июня 1791 г. Ред.

______________________

На другой день князь Репнин послал Денисова по следам неприятеля. Отъехав 15 верст, Денисов послал вперед сотника Никулина, сам двигался за ним, а остальную команду оставил на месте. Никулин наткнулся на отсталых турок, взял брошенную на дороге пушку и волов и, вместе с Денисовым, возвратились к месту расположения остальной команды. Денисов явился к князю Репнину во время обеда, представил пленных и пушку; князь благодарил его. За последние дела Андриян Карпович получил золотую медаль с портретом Императрицы Екатерины II и с надписью - за что оная пожалована и кому, для ношения на шее на георгиевской ленте. Между тем русская армия перешла Дунай и здесь расположилась; полк Денисова прибыл в Яссы; туда же приехал граф Александр Андреевич Безбородко и турецкие уполномоченные, здесь и заключен был мир.

VI

Вступление русских войск в Польшу. - Сражение при Шпичинцах и Городице. - Пребывание в Варшаве. - Накануне восстания. - Игельстром и Апраксин. 1792-1794

В 1792 г., в командование армией вступил генерал-аншеф Михаил Васильевич Каховской, который повел войска в Польшу. Авангардом командовал бригадир Орлов; в числе полков его был и полк Ан.К. Денисова. Орлов поручил ему занять местечко Мурафу. Денисов вступил в переговоры об уступке местечка. Какой-то польский поручик с бранными словами кричал на посланного Денисовым казачьего офицера, чтоб тотчас отступили или он прогонит их. Денисов, вместе с премьер-майором Никитою Астаховым, решились сделать нападение, несмотря на то, что в двух полках их было не более 400 человек. "Такова участь казачьих полков", - пишет Денисов, - "всегда казаки столько употребляются по дежурствам, к волонтерам, по провиантским, комиссариатским комиссиям и разным транспортам, что всегда на половину остается при полку, а иногда и того менее. Так даже случается, что чиновники, отпросясь в отпуск, увозят казаков в свои дома, и уже оттуда дают им способ возвратиться на Дон, а полк о всем оном не имеет сведения. При сем долгом поставляю сказать: когда я дознал, что один пехотного полку поручик, находясь без должности в одном селении, имеет полка моего казака, то послал к нему сказать, чтоб немедленно казака отпустил; но он того не сделал и отозвался, что его никогда не отпустит, почему я принужден был послать команду силою взять".

Между тем, обе стороны сходились; поляки кричали с бранью, чтоб выходили с земли польской, и начали стрелять. Казаки напали на неприятеля с криком, расстроили его и долго гнали; почти все были побиты или взяты в плен (15-го мая 1792 г.). "Более 400 лошадей досталось победителям, но ими не одни наши полки воспользовались. Бригадир Орлов со всеми полками спешил к нам и послал с храбрым секунд-майором Красновым наперед охотников, которые и подоспели к мостику, где скоро храбрый Краснов в ногу пулею жестоко ранен".

31-го мая Денисов догнал поляков при Шпичинцах, куда вскоре прибыли Орлов и прочие войска. Казаки пустились в атаку на польскую кавалерию.

"Главнокомандующий все действия сам видел и в честь мою несколько раз прокричал ура, и когда я к нему явился, тут же в скорости, весьма милостиво благодарил". Скоро подоспела наша пехота и полковник князь Голицын послан был с частью оной выбить неприятеля из леса; в помощь ему придан полк Денисова. "Въехав в лес, увидел я, что весь полк не может действовать за густотою онаго, а потому послал в две стороны небольшие для осмотра неприятеля команды, а сам взял десять казаков, оставя на месте полк, и поскакал искать князя Голицына".

Найдя князя в сильной перестрелке с неприятелем, Денисов сдал ему собранных по лесу до полутораста русских пехотинцев и, оставя при нем четырех казаков, поехал, по просьбе князя Голицына, собирать еще разбревшихся в лесу пехотинцев.

"Я оставил при себе двух казаков, остальных послал в сторону осмотреть лес, приказав им, ежели найдут своих, (то) посылали бы к князю, сам поехал в другую (сторону). Слышу шум, пробираюсь сквозь лес, без дороги; мне встретились два или три из пехоты нашей, которые все несли в горстях по несколько червонных; на вопрос они отвечали, что отбили с золотыми деньгами целый ящик, при котором много наших, и до того ссорятся, что у многих изрезаны руки. Зная, что таковые случаи весьма опасны, поворотил я в сторону, наехал, и весьма близко, на пробегающих человек до 10-ти пеших солдат, закричал на них, чтоб спешили к князю Голицыну, которые в тот же момент по мне все выстрелили из ружей. Казаки, при мне бывшие, закричали, что это неприятель; мы пустились в сторону, сами не зная куда, и выскочили на поляну с исцарапанными о сучья лицами".

Поляков прогнали. Затем происходили стычки: 3-го июня при селении Воловке, 4-го - при Любаре, 7-го - при Зеленцах. Отсюда часть войск, под командою гр. Ираклия Ивановича Маркова, была послана по дороге на Заславль. Граф Марков, считая неприятеля сильным, решился принудить его к сдаче, но оказалось, что главные силы его были за лесом, на который шел Денисов со своим полком.

"Получа повеление и как мне далее других было обходить, то я и потянулся прежде. Проходя поле, вышел я на неширокое, но длинное, болото, через которое редкая лошадь перешла с седоком, но я оное перешел, ссадив казаков с лошадей, пеший. Тут прискакал ко мне подполковник Николай Николаевич Раевский и объявил, что ему велено быть со мной.

- Командуйте полком, а я не останусь, - сказал я". "Мы были друг другу очень знакомы, почему он меня просил дружески, чтоб я остался, на что я согласился и рассказал ему мой план. Пошли вперед и наехали на другое более топкое и широкое болото, осмотрев которое, положили: полк переправить через болото и выстроить а самим ехать ближе к неприятелю и лучше его осмотреть. Полк опять пеший перешел, но несколько лошадей загрязли. Мы поехали и увидели, что густая колонна кавалерии выходила из-за леса особо от тех войск, которые стояли прежде; рассматривая внимательно, по некоторым отличиям приметили, что третий полк выходит, а конца не было видно. Тогда Раевский приказал, чтоб полк переправился за болото, назад. Не успел посланный прискакать к полку, как погнались за нами и препроводили через болото нас весьма неучтиво: у многих лошади завязли в грязи и едва всех спасли. Видя таковую разницу в неприятеле, Раевский за долг счел сам видеться с генералом Марковым и ему донесть, с чем и поехал, а я послал, как помню, две партии во фланг неприятеля с тем, чтобы пленить хотя одного, дабы дознать, что значат прибылые войска. Одна партия ударила на небольшую команду и, потеряв, к сожалению всего полка, прежде упоминаемого храброго сотника Никулина, возвратилась; другая - схватила товарища (т.е. поляка), который сказал, что вся польская армия подоспела. В сей момент наша пехота уже к неприятелю сближалась и артиллерия с обеих сторон действовала. Я с офицером к графу Маркову послал пленного; офицер нашел его в таком месте, где картечь и пули сыпались на него и пехоту как густой град, и обо всем доложил; на что получил от Маркова ответ - что уже знает обо всем".

"Я получил приказание примкнуть с полком к правому флангу Екатеринославских гренадер, которые сражались как львы и уподоблялись твердой каменной стене. Полковая музыка играла и тихо подавалась вперед; раненые ползли назад, держа свое оружие; убитые, как бы с намерением, покойно лежали. Полк мой стал близ оных, как сказал я, во фланге, несколько уступя назад, и частью был прикрыт малым возвышением. К нам швыряли поминутно ядра, от которых казаки мои не могли стоять покойно и часто просили, чтоб их весть в атаку, но сего не позволено. Лошадей в полку моем убито более тридцати. Я известился, что на левом фланге нашем все казачьи и гусарские полки опрокинуты и прогнаны через мельничный став. Быв в таком положении и рассматривая движения неприятеля, который первую пехотную линию свою заменил свежею, я предвидел, что кавалерия скоро атакует меня, и послал к Маркову сказать о сем. Скоро прискакал ко мне, как помню, Смоленского драгунского полку секунд-майор, прекрасной фигуры, большого росту, немецкой фамилии, и сказал, что он отряжен с 3-м и 4-м эскадронами под мою команду и спрашивал приказания. Я показал место, где должно встать эскадронам, которые скакали уже близко. В это время артиллерия, как гром, гремела. Я осмотрел казаков и неприятелей, и когда оглянулся на майора, только что командовавшего эскадронами, вижу, что храбрый и прекрасный майор на земле лежит без головы, которую ядром оторвало. Екатеринославские гренадеры, ни на момент не изменили своей твердости, сбили вторую неприятельскую линию, но подоспела третья. Наших много было убито и ранено; музыканты, в свою очередь, претерпели и замолчали. Конница неприятельская подступила к правому флангу атаковать мой полк, но болото ей препятствовало произвесть то; орудия наши, поставленные против неприятеля, сильно оную разили, а спешившиеся казачьи стрелки также оную били. В этот момент, когда солнце близко закату было, увидели мы сзади нас и по нашей дороге большую пыль. Неприятель скорым маршем начал отступать и скрылся. Нам преследовать и на ум не всходило, а от радости, что Всевышний избавил от неминуемой смерти, были все в удивлении. Пыль подлинно послал к нашему избавлению Бог".

"Храбрый Донского войска майор Краснов, излечась от раны, полученной при Мурафе, ехал к своему полку еще слабый. Приезжает и видит критическое наше положение и брошенный без всякого прикрытия наш вагенбург, из генеральских колясок, нескольких лазаретных фур, повозок и казачьих вьюков составленный. Краснов увидел, что стоит прискакать одному эскадрону и (вагенбург будет) взят. Краснов уговорил людей примкнуть к войскам; те послушались и поскакали, подняв пыль, принятую поляками за войско, спешившее к нам в сикурс".

"При сем еще за долг поставляю упомянуть, да даже и не имею сил умолчать, что гренадеры Екатеринославского полка столько при сем случае показали храбрости и твердости, что подобной, хотя был я во многих сильных и генеральных сражениях, нигде не видел; даже действия штурма Измайловского не могу сравнить: там больше было убийства, но управляла храбрыми запальчивость и какая-то забывчивость; тут же сражались, удерживали место, двигались по повелению, видели, как товарищи умирали и девит без малейшего отдохновения выдержали. И тут же видели переменяющегося неприятеля и поражение нашей кавалерии".

"Я за это дело получил св. Владимира 4-й ст. с бантом*. Затем, в том же году, я был в сражениях 13-го июня при местечке Острага, 16-го - при Верховой, 21-го - при Дубпах, 26-го - при Владимирже, июля 7-го - при Дубенке и 15-го - при Маркушеве. О сих действиях нужно мне расспросить бывших со мной".

______________________

* Дело происходило при Городнице 7 июня 1792 г. Ред.

______________________

"После сего сражения (при Маркушеве?) велено поступать с польскими войсками благосклонно, но быть в осторожности. Скоро за сим генерал Каховской, с 10-тысячным корпусом и казачьим моим полком, потянулся к Варшаве и остановился в лагере близ города, на Висле. Русские ездили в город".

Денисову понравилась Варшава, он часто бывал в ней, жил по неделям, и начал, как сам выражается, "учиться щеголять, сделал некоторое знакомство, но, должен сознаться, все делал без уменья и без выбору, и как сказал в начале моей истории, что я небогатого отца сын, увидел скоро, что щегольство мне не пристало, но вместо того, чтоб хозяйством и бережливостью исправиться, вздумал умножить мои доходы карточного игрою, или, прямее сказать, знакомство с таковыми завлекло в оную игру, отчего и более себя расстроил, даже до того, что хороших продал лошадей, дабы иметь чем себя содержать. Но за всем тем, я себя нигде не замарал; всегда, когда только был здоров, являлся к моим начальникам, к разводам, у графов Зубовых, у которых всегда россияне и даже польские иногда господа бывали в театре, в больших вечерних собраниях у главнокомандующего и у вельмож польских. Многие знатные госпожи меня знали, а у некоторых из сего же класса я бывал с визитными почтениями".

"Между тем, граф (?) Каховской заменен бароном Игельштромом. Полк мой получил приказание расположиться на квартирах в земле добржанской и пользоваться провиантом и фуражом от жителей. Игельштром почтил меня доверенностью и дал секретное повеление о наблюдении за жителями. В течение нескольких месяцев стоянки (я) успел приобрести почтение и уважение местных дворян, делившихся на две партии и одна другую ненавидевших".

"Я нашел в обеих партиях таких особ, которые охотно рассказывали мне свои действия, но вообще оные были пустые, доказывавшие их горделивое свойство и местничество, почему и оставлял их в покое". Дворяне были очень довольны постояльцами; секретно от Денисова послали они к Игельштрому депутатов из лучших особ, благодарить его за спокойных квартирантов и уверяли его, что казаки обходятся с жителями, как с друзьями; "за что главнокомандующий в самых лестных выражениях, при большом собрании, благодарил меня лично. А после он же представил меня к награждению чином; почему, как я партикулярно дознал, и был я произведен в подполковники"*.

______________________

* 28 июня 1794 года. Ред.

______________________

"В 1793 г. полк мой переведен из квартир близ Варшавы в лагерь. И здесь я приобрел расположение соседей: они приглашали меня на обеды и вечеринки". Раз несколько дам, без кавалеров, уговорились и посетили казака; он угощал их кофеем, уговорил остаться на казацкий ужин, послал в Варшаву за припасами, обратился к содействию местной помещицы Дочуминской, - "и на ужин было желе и пирожное". Гостьи были веселы, шутили с казаками и жаловались, что в военное время они очень их боятся.

Тем не менее, в исходе 1793 и в начале 1794 года все предвещало войну. "Я получил секретное наставление, что делать, если нечаянно вспыхнет революция. Вскоре, в проезд мой в карете по Варшаве, слышу, что какой-то фрачник, стоя на улице, громко ругает меня, и убежал в один дом, хозяин коего с клятвою уверял, что такого человека в доме нет. В другое время в мою карету кидали с бранью каменья и кричали, что "Денисова надо убить!". О таком настроении жителей я донес корпусному начальнику, генерал-поручику Степану Степановичу Апраксину, который повез меня к Игельштрому. Тогда барон Игельштром, расспрося обо всем, сказал, что такие случаи надо пренебрегать; а я отвечал, что готов сие исполнить и сам так мыслил, но не ручаюсь, чтоб всегда наблюл такое умное равнодушие, и тут же доложил, что секретное его повеление о случае нападения на нас, я с полком не буду иметь возможности выполнить и все пункты занять, и даже осмелился сказать, что все наши войска сильно претерпят и не исполнят предписанного. Тогда спросил он меня, что же я лучшим нахожу? На что я отвечал, найти его высокопревосходительству выгодную квартиру на краю города и все войско поставить к самому краю, вокруг оной - пусть же нас достанут. На что он сказал, что он это бы сделал, ежели бы он был только военный генерал, но он и министр".

VII

"Весною 1794 года, не помню которого месяца, бригадный начальник польских войск Мадалинский, не предупредив начальство, выступил со своею бригадою с квартир и, войдя в прусские границы, направился к Кракову. Это принято было за начало революции. Мне велено спешно с полком двинуться к Варшаве и через партии, не входя в Пруссию, наблюдать движение Мадалинского. Генерал Тормасов, с частью регулярной пехоты, выступил в лагерь; я присоединился к нему. Мои партии по некотором времени донесли, что Мадалинского бригада, милях в пятнадцати от Варшавы, вошла в польские границы. Мне велено было с одним моим полком, в котором было не более 150 человек налицо, под ружьем, догнать Мадалинского и, конечно, разбить. Слыша таковое приказание, я объяснил Апраксину, что такое число людей не может меня обнадежить в исполнении его приказания и еще прибавил, что я не Илья-Муромец, да и он в нынешнее время не мог бы своих чудес выкинуть".

"Мне не вняли, и увеличили команду только 40 казаками.

С этими двумя сотнями казаков я пустился в погоню за Мадалинским; на дороге схватил, ехавшего из Кракова, курьера Костюшки с воззваниями, чтоб поляки, с оружием, спешили к нему, что война открылась и он главнокомандующий. Курьера с бумагами я отправил к Игельштрому, а сам двинулся вперед. Помнится, в Каневе я узнал, что Мадалинский соединился с пехотою и артиллерией и составил корпус до 3-х тысяч. Один, захваченный казаками, шляхтич передал, "что он послан ко мне от Мадалинского сказать, чтобы я его оставил в покое и, что он никакого военного действия против россиян не начнет", Мадалинский рассказал шляхтичу, что он знает, когда я выступил от Варшавы, с каким числом казаков и где, для доставления моих донесений, оставил оных, с точностью - как и было". Отослав шляхтича к Мадалинскому с угрозою, что как скоро его догоню, то, конечно, разобью, - я, однако, не пошел далее, а, опасаясь нечаянного нападения значительнейших сил неприятеля, остался против Мадалинского, раза три переменив места; Мадалинский потянулся к Кракову, а я занял оставленное им местечко. Прибыл генерал Тормасов с небольшим числом пехоты, сразился с Мадалинским, но как был слаб, то ничего важного не мог предпринять с выгодою, а остался малым доволен"*.

______________________

* 20 марта 1794 г., при Скальмироне. Ред.

______________________

"После сего скоро явился к нам дядя мой, граф Денисов, соединил некоторые войска, отдельно бывшие недалеко, и составил из всех оных тот корпус, о котором я в начале моей истории, под статьею его (т.е. о нем, о графе Денисове), описал". (См. "Русскую Старину", т. X, стр. 12-18).

Войска польские усиливались, и граф Денисов отступал, останавливаясь по временам для удержания неприятелей*. Так, 16-го апреля дрались при реке Нидице, 29-го апреля и 1-го и 6-го мая - под Полонцом, 7-го - при Сташеве. Здесь, к войскам графа Денисова, присоединился отряд генерал-майора Хрущова. Граф Денисов имел в виду дать сражение при Сташеве, но как в это время другой неприятельский корпус переправлялся через Вислу, с целью соединиться с Костюшко, и бригадир Фролов-Багреев не мог предупредить переправы, то казацкий генерал потянулся к границам Пруссии. "Храбрый премьер-майор Краснов за полученные раны произведен был в подполковники и находился с полком Яновым, в отряде Хрущова, почему и сделался, как старший, моим и всех Донских полков начальником; но, по несчастию, при Сташеве был опять тяжело ранен, выехал из корпуса, для лечения, в австрийский кордон, а казаки и были все подчинены мне, с которыми прикрывал наш корпус".

______________________

* 24 марта при Сломнике Тормасов был разбит, о чем упомянуто в 1-й главе этих Записок. ("Рус. Стар.", т. X, стр. 13). Ред.

______________________

При отступлении казаки Денисова имели с неприятелем сшибки: 13-го мая при Зогае, 16-го - при Слуне, 19-го и 20-го - при Тернове. У Костюшки было от 25 до 30-ти тысяч войск; у графа Денисова - не более семи тысяч. Польский генерал упустил время напасть на русских у дефиле, за Терновым, и дал возможность свободно отступить к Щикочину. "Здесь я получил приказание полковника графа Апраксина - пленить во что бы то ни стало одного из неприятелей и доставить в главную квартиру, и когда это не удалось и разъезд казаков возвратился из поиска с несколькими своими ранеными, то мне прислали выговор.

"Я написал в рапорте, что у меня нет поляков в команде и что не могу их схватывать как и когда хочу, а только беру когда могу". С тем вместе вызывался, буде генерал позволит, самому идти в партию. Приказал этот рапорт переписывать, а сам вышел из палатки и увидел близ себя, полка моего, храброго казака Быкодорова. Он сделал мне почтение и спросил, почему я не весел.

"Зная его, как очень храброго, рассказал ему обо всем. Тогда вызвался он охотою испытать свое счастие, ежели я позволю. Я велел ему выбрать каких он хочет и сколько (хочет) казаков, но он не взял более, как двух своих всегдашних товарищей. При сем не могу умолчать о странном дружелюбии храбрых людей.

"Быкодоров свойства был горячего и горд до грубости; иногда позволял себе выпить излишнюю рюмку, временно и довольно редко, но всегда пред сражением и во время сражения был трезв. Казак Черников, уже весьма не молодых лет, совершенно трезвый, тихой до того, что никто не слышал бранных от него слов, услужливый и богобоязливый, но стойкий в случае несправедливой обиды, третий - пьяница, дерзкой и буян. Они были разных станиц и артелей, но во время боя - рады умереть друг за друга, и ежели один из них скачет, - что при экзерцициях врассыпную, часто случалось, - на неприятеля, или находится в опасности, тогда другие, забывая себя, стремятся к своему товарищу. С сими-то Быкодоров пустился без всякого другого наставления, как только достать хотя одного (поляка) в плен.

"Отъехав от полку, Быкодоров приказал своим товарищам ехать сзади себя за ним, на таком расстоянии, что могли видеть все его действия".

"По уговору с Быкодоровым они должны были помогать ему в случае возможности; если же он будет отрезан сильным неприятелем, то его оставить и спасать себя. В одном селении два неприятельские кавалериста заметили Быкодорова, пустились уходить к своей цепи и к лагерю, а Быкодоров за ними. Дело было днем, пред полуднем. Проскакав (польскую) цепь, кавалеристы предупредили о погоне за ними, но часовой принял казака, в синем мундире, каковые и в их войске есть, за одного из своих. Быкодоров подскочил к нему, выхватил у него за эфес саблю и пистолеты и бросил их в сторону. Подскакали двое товарищей казаки, окружили часового, схватили за повода его лошадь и опрометью поскакали назад. Часовой, как сам потом рассказывал Быкодорову, не успел опомниться, и сознался, что не может себе представить, что сие с ним было".

"Того же мая 24-го дня (1794 г.) неприятельские небольшие отряды, пехота и кавалерия, подходили к казачьим полкам; в таком случае хотя я и не велел полкам вступать в сильное сражение, но некоторыми, быть может нам только известными, оборотами взяли несколько в плен и побили; но войсковой старшина Попов, командуя Яновым полком и, по запальчивой храбрости ударив в редколесье (на прогалинах, между лесами) на пехоту, потерял убитыми четыре и до десяти ранеными".

"25-го мая, когда казачьи полки были вокруг наших войск порознь, а мой полк оставался на прежнем месте, рано поутру, получил я донесение, что неприятельская армия одною колонною, скорым маршем, идет к нашему корпуск. Я дал знать моему генералу; послал казачьим полкам повеление, чтоб спешили со мной соединиться, и с полком моим потянулся против неприятеля. Я скоро увидел, что мои партии, соединенно с пикетными, сильно преследуемы неприятелем, а потому приказал храброму войсковому старшине Грузинову взять охотников и скрыться в стороне, в лесок, и ежели неприятельские передовые несколько его проскачут, чтоб храбро в них ударил; сам же я поскакал к тем, которых гнали, и направил их отступать к приготовленной засаде. Неприятель, видя малое число наших, без обороны уходящих, гнался без всякой осторожности. Майор Грузинов, вылетев из лесу, ударил с большою отважностью в бок; бегущие спереди опрокинули неприятеля; при этом многих убили, до 20-ти человек взяли в плен, и вскачь отступили перед их армией. На сем месте остановился неприятель на короткое время, усилил отряд передовой кавалерии, и уже, не нападая на казаков, польская армия шла прямо вперед по дороге, через лес лежащей; а я с полком - в обход онаго; тут прискакал ко мне Янов полк. Когда войска польские прошли лес и вышли на поле, а я с полками успел обойти и впереди стать, явился и Орлова полк, под командою премьер-майора Николая Васильевича Иловайского".

"Неприятельская армия остановилась в ордер-баталии фронтом, лагерем; кавалерия сошла с лошадей в виду нашего корпуса, не далее пяти верст расстоянием. Я обо всем часто доносил моему начальнику. Казаки стояли, рассыпавшись, по полю, дабы не потерпеть от выстрелов ядрами; неприятель стоял покойно; отряд кавалерии, от трех до четырех сот человек, выступил вперед и, пройдя версты полторы, остановился и был на лошадях; я решился оный разбить и, дабы удалиться от большого дела, решился произвести то малым числом. Подъехав близко, осмотрел и возвратился с мыслями, что это можно. Тут подъезжает ко мне премьер-майор Иловайской и спрашивает, о чем я думаю? Но я ему не сказал намерения своего, а отвечал довольно сердито за нескорый его с полком приход. Он оправдывался, что не он виною, а генерал Рахманов, который не скоро его отпустил, и что он угадывает мое намерение и берет на себя произвесть оное. Я благодарил за ревность к службе и геройский дух, и открыл ему мою мысль; при этом сказал, что ежели сие исполнится малым числом, то вся армия неприятельская будет зрительницею (нашего подвига; мы вселим) страх в каждого и даже облегчим себя тем, что неприятель вперед уже не осмелится отважно на нас наступать".

"Я решился взять из Орлова полка сто человек, да из Янова полка человек 50, с капитаном Красновым, очень храбрым. А как полки были вместе и готовы, то в момент сия команда составилась".

"Майор Иловайской поставил оную лавою, отдал нужный офицерам пред казаками приказ, взял в руки дротик и воскликнув: "Любезные друзья, вперед!", пошел прямо на неприятеля шагом, а сам на удалом коне впереди. Неприятельская застава, видя сие, начала устраиваться и обнажила палаши. Иловайский, подошед на ружейный выстрел, пустился рысью и ударил с такою храбростию, что в минуту опрокинул всех, и прогнав несколько войск, ретировался и гнал перед собой человек 50 пленных, за убитыми осталось на месте, по крайней мере, столько же. При отступлении увидели сзади нас скачущих человек с десять прусских офицеров, которые явились ко мне, сказывая, что они скачут из своей армии, которую сам король ведет и очень уже близко, и просили, чтоб я им пересказал последнее действие, которое они частью видели. Я удовлетворил, хотя с нуждою, их желание, потому что надо было объясняться по-французски, каковой язык худо я умею. Они откровенно сознались, что ежели бы не были самовидцы, то бы не поверили".

"После сего неприятельская вся кавалерия села на конь и выступила линией против казаков. Я приказал, не делая ни одного выстрела, отступать спокойно; неприятель, пройдя версты три, остановился и через полчаса возвратился в лагерь к своим, когда солнце уже закатилось".

"26-го мая (1794 г.), рано услышали мы подтверждение, что король Прусский тот же день соединится с нами. Граф Денисов поскакал к нему навстречу и скоро с его величеством возвратился. Прусские войска показались и, по малом отдохновении, все устроились и пошли в атаку. Правый фланг составляли прусские, а левый - российские войска; казаки находились в самом конце левого фланга и примыкали справа к Смоленскому драгунскому полку".

"Сражение начато в средине пехотою. Наши шли, как стена, не останавливаясь и не подаваясь назад; неприятель скоро был потревожен, но держался; начальники их скакали во все стороны с приметною торопливостью. Гром пушек, стрельба ружей и военные крики заглушали уши".

"В это время вся неприятельская кавалерия гордо и отважно двинулась на нашу кавалерию и казаков. Я приказал казачьим полкам равняться с нашею регулярною кавалериею. Все наши полки двинулись и полетели в атаку; неприятель то же сделал; слетелись, остановились в дистанции такой, что лишь саблями не могли рубиться, но наши скоро ободрились, крикнули, пустились вперед, неприятель был опрокинут и вогнан в средину бегущей уже польской пехоты, от которой казаки многие были убиты и ранены. Польские войска в беспорядке бежали, но осыпали нас пулями, и вся наша кавалерия принуждена была отскакать в сторону, чтобы устроиться".

"Неприятели вбежали в лес и скрылись в оный; король приказал всем российским и прусским войскам остановиться и не пошел преследовать бегущих".

"Простояв несколько, пошли российские и прусские войска по дороге к Варшаве, куда и неприятель бежал. Я с полками казачьими двинулся июня 9-го. В сие время прибыл к российским войскам генерал-поручик Ферзен и над оными принял начальство. Я с полками подвинулся к большим лесам, называемым и Липово-поле и открыл, что в оном тысячи полторы пехоты с пушками и часть кавалерии, под командою полковника Добика, скрываются. Через посланные партии уверился в том и донес куда следовало, на что получил повеление разбить оный неприятельский отряд. Два раза я пытался войти с полками, Орлова и моим, в оный лес, но открывалось, что все дороги были заняты неприятелем; при том же так как казаки совсем не могут действовать в лесу, то принужден был воротиться, о чем и рапортовал. Граф Денисов 15-го того же июня с двумя пехотными полками и частью кавалерии пришел ко мне, приказал вести донские полки на неприятеля; сам шел с пехотою за мной. Я нашел, что большая дорога завалена засекою и наблюдаема пехотою; приказал несколько спешить казачьих стрелков, сбить неприятеля и очистить дорогу. Застава неприятельская долго держалась, производя сильную пальбу, но казаки зашли во фланги. Неприятель бежал; я с полками приблизился к главному их отряду и остановился скрытно за лесом. Пехота наша туда же пришла, сделала привал и скоро двинулась вперед. Между тем посланный старшина Миллеров (Миллер), с командою казаков для наблюдения неприятеля, нечаянно был атакован, опрокинут и прогнан, но, к счастию, мало было убито. Польские войска стояли в средине леса, на довольно просторной поляне, на небольшом возвышении. Граф Денисов распорядился их тут же атаковать, но поляки скорым маршем побежали по одной дороге. Граф Денисов, осмотрев все нужное и не упуская времени, приказал мне с казачьими полками зайти спереди, остановить и непременно разбить и доставить к нему полковника Добика".

"Видя себя в таком затруднительном положении, я приказал майору Грузинову, с малою командою догнать неприятеля и стрельбою делать сигналы, дабы я знал куда направление иметь; пустился с полками врассыпную бездорожно по лесу и, следуя сигналам, на одной обширной поляне встрелся с поляками, которые, увидя казаков, построились в густую линию. Я казакам велел стать лавою и в тот же момент ударить. Неприятель долго держался на месте; подо мной лошадь пулею смертельно ранена и косиньер несколько дал ей ран в грудь своим оружием; три офицера и несколько казаков, убитые и раненые, пали, но казаки от сего не оробели и силились прорваться в средину. Наконец врезались, разорвали ряды, многих убили, остальные сдались, которых нашлось более семи сот. Кавалерия бежала, вслед за нею и начальник их, полковник Добик, с двумя или тремя рядовыми, и встрелся с моими фланкерами, которые по-казачьему называются крылышками. Хотя они не знали, что это полковник Добик, но, как неприятелю, отрезали ему путь, почему он и сдался им пленным и скоро ко мне доставлен".

"Я приказал храброму майору Иловайскому взять малую команду казаков и, под ее охраною, доставить пленных к графу Денисову, а сам пустился догонять конницу. При сем скажу по сущей справедливости, только чтоб поставить на вид храбрость Донских казаков: в обоих полках, Орловом и моем, было на лицо, под ружьем, с чем-то 600 человек; неприятельской же пехоты было около 1500 человек. Правда, что регулярной с ружьями только третья часть, а другие с пиками и косами, которые назывались пикионеры и косиньеры, да от 300 до 400 конницы и 6 малых пушек*. Я гнался до ночи, и как стало темно, остановился при одной деревне, где был неприятельский магазин с провиантом. В это время вся польская армия тянулась к Варшаве в самой близости от казаков. Несмотря на это, я всю ночь очищал магазин и отправил к армии провиант более нежели на 400 подводах, собранных у жителей окрестных деревень. На третий день я присоединился к армии".

______________________

* Сражение на Липовом-поле происходило 15 июня 1794 г. Ред.

______________________

"За все эти дела я получил от Прусского короля орден Пур-ле-мерит, но никто из моих подчиненных не был награжден".

"Генерал-поручик Ферзен преследовал бегущего неприятеля, прусские войска гнались с левой стороны...".

"22-го июня при местечке Белобреге майор Грузинов донес мне, что в соседнем лесу скрывается неприятель. Поручик Кармынин послан был осмотреть лес, а я, оставив Белобреги вправо, перешел реку Пилицу и остановился в виду неприятеля".

"Быв молод и окружен таковыми же и моложе еще чиновниками, мы довольно забавлялись на счет неприятеля, и сделали упущение. Не далее пяти верст от нас стоял лагерем на поляне неприятельский корпус, в числе 5.000, с двух сторон примыкая к лесу, к которому и мы близки были, почему и наблюдали оный; но что неприятель, пройдя лесом, обойдет нас и с тылу нападет - о том не хотели и думать. В это-то время раздались выстрелы в тылу нас по дороге, по которой мы пришли. Оставя шутки, казаки бросились в реку, и хотя вода переливалась через спины лошадей, перебрались на другой берег благополучно. Неприятель в густой колонне стоял на улице Белобрега. Казаки ударили, смешали поляков, опрокинули и погнали; на площади наскакали (они) на 400 чел. конницы, но и тех прогнали из местечка. Лес и песок не позволили продолжать наступление, так как по глубокому песку не могли прытко скакать*; в ту минуту, когда казаки врезались в средину, увидал я, что один моего полка пятидесятник в большой опасности. Я полетел к нему и, заскакав с боку того, который уже его рубил палашом, ударил поляка саблею в плечо; полагаю, что трафил в бляху перевязи; мой клинок был лучшего турецкого железа, весьма крепкий, поэтому он и переломился; при эфесе остался небольшой кусок, а весь клинок полетел вперед моего противника; поляк, заметив это, остановил свою лошадь, круто повернул и взмахнулся уже рубануть меня; но я, предупреждая удар, сильным взмахом пустил в лицо ему остаток моей сабли, отчего он несколько угнулся в сторону, а я пустился в другую. В замешательстве подскакал я под большое дерево, ветвью которого был сброшен с лошади. Тут подскакал ко мне майор Грузинов и спросил, не ранен ли я?".

______________________

* 22 июня 1794 г. при Белобрегах. Ред.

______________________

"На пути отступления поляки наткнулись на засаду Кармынина и были почти все либо перебиты, либо раненые взяты в плен".

"Казаки опять перешли р. Пилицу и стали на прежнем месте, сохраняя осторожность: во время стоянки представился мне случай не забывать, что в военное время следовать правилам добродетели не всегда годится: в два часа дня жители ближайшего селения со слезами просили у меня позволения выгнать скот за пикеты, в поле, чего им не позволялось в прошедших сутках и даже людям куда-либо отлучаться, дабы ими неприятелю, как одноземцам, не было объяснено о числе нас. Полагая, что через сие не может быть зла, я согласился на просьбу крестьян, к чему и другие начальники не находили препятствия. Вдруг на многих пикетах раздались выстрелы. Я послал с резервом храброго Иловайского узнать, в чем дело, а сам остался на месте, дабы не впасть в другую стратагему (военная хитрость). Иловайской, подкрепленный охотниками, наткнулся в пять раз на сильнейшего против себя неприятеля, опрокинул его, гнал версты две и захватил пленных*. Оказалось, что поляки, увидя скот, провели через лес 300 человек конницы, которые слезли с лошадей, смешались со скотом и, нагнув головы, шли, сгустили скот и так себя скрыли, что скот хотя шел как бы к водопою, близ пикетных, но не все умели просмотреть; первый, который увидел, дал сигнал выстрелом; еще тогда и другие заметили. И единое счастие нас спасло, что польская пехота не подоспела, хотя была послана и уже сближалась, но, видя поражение своих, воротилась...".

______________________

* 23 июня у Просиной. Ред.

______________________

"На другой день неприятель потянулся на местечко Гуры, по дороге к Варшаве. Я, соединясь с полком Янова, нагнал поляков 27-го июня. Здесь неприятель разделился: часть направилась на Варшаву, другая - перешла Вислу. Казаки заняли Гуры и Песочное*. Вскоре прибыли Ферзен с русскими и король Прусский со своими войсками. Ферзен стал лагерем у самого города, заняв казачьими пикетами пространство от Вислы; левее расположились пруссаки, оставя между русскими большой интервал, так что одни других не могли видеть, поляки стояли под самыми стенами города и укрепились шанцами. Между шанцами и линиею пикетов пасся скот в довольно большом количестве и без должного прикрытия". По приказанию Денисова, несколько офицеров, "казачьим манером"**, подкрались к стаду и захватили более 200 голов.

______________________

* 27, 28 и 29 июня 1794 г. были стычки при Гурах, на Голковском поле и при Песочном. Ред.

** В подлиннике: "козьим манером", вероятно описка. Ред.

______________________

"Июля 2 и 10-го (1794 г.) происходили "небольшие шармицы" (маневры) с одними казаками; в последний из этих дней поляки, в числе 2000 конницы, обозревали союзный лагерь, и когда часть их, около 300 человек, отделилась, заняла одно возвышение и наблюдала с него союзников в зрительные трубки, я напал на поляков, многих казаки положили на месте и до сорока неприятелей взяли в плен. Когда подоспела к нам кавалерия с генералом Тормасовым, то все дело уже было кончено. Тормасов благодарил меня и, уезжая, сказал:

- Береги свою голову более, нежели как доныне берег".

"Когда парламентер просил позволения взять тела убитых и похоронить, то Ферзен послал его ко мне, сказав: "Это сделал Денисов, и в его воле состоит дать тела, или нет"".

"Я позволил, и неприятель исполнил свою обязанность с совершенною тихостью".

"Июля 20-го (1794 г.) неприятельская кавалерия сделала нападение на только что устроенную русскими и еще не вооруженную батарею, но была прогнана. В пылу преследования моя лошадь, до того послушная, сделалась неудержимою, неповоротною и совершенно непослушною; она понесла меня прямо в неприятельскую сторону. Будучи в смешанном (смущенном?) положении, вижу, что один неприятельский всадник скачет прямо на меня. Я решился с ним сразиться и с бодрым духом пустил мою лошадь свободно скакать, держа саблю в готовности. Слетелись. Неприятель оробел, поворотил в сторону; моя лошадь приняла прямо за ним. Я хотел его рубнуть, но поляк, положа пистолет под мышку, выстрелил и ранил меня выше локтя, больно, в левую руку. Я уронил повода; лошадь моя подскакала к нему. Я ранил его саблею, отчего он, согнувшись, понесся в сторону, а моя - продолжала скакать прямо. Тут я, осмотревшись, заметил, что кость руки не повреждена и имеет свою силу; взял повода, но никак не мог удержать и поворотить лошадь. Прискакал я к трем или четырем неприятельским эскадронам. Я сильно испужался, так что видимые предметы едва мог различать; слышал какой-то шум, ружейные выстрелы, и даже послышался свист пуль. Очнувшись, я увидел себя среди неприятельского каре, решился сдаться и уже вынимал правую ногу из стремени, дабы соскочить с лошади, полагая, что пешего не будут рубить; но в этот самый момент весьма знакомый шляхтич Шымановский, с которым я в мирное время довольно часто водился в компаниях, бывал с ним на охоте, и который прежде иногда у меня ночевывал, выскакивает из рядов и начинает бранить меня самыми грубыми словами".

"Сим столько я ободрился, что с бодростию закричал, чтобы он с подобными словами выехал ко мне и разделался. В сей же момент слышу многих голоса, беспрестанно повторяемые:

- Батюшка! Не бойся! Мы здесь!"

"Я оглянулся в ту сторону, откуда слышались эти крики, и увидав, что неприятель сделал в фасе каре большой интервал, круто поворотил мою лошадь, дал ей шпоры, полетел и тут же был встречен полку моего до двадцати человек казаками, с которыми поскакал во все ноги и прямо на нашу бывшую в атаке батарею. Но она встретила нас картечью, сочтя нас за поляков; к счастью, картечь пронеслась высоко и никого не убила, и не ранила. Я, скинув шапку, стал махать и кричать: "свои! свои!" и тем спасся от другого выстрела, который хотели уже по нас пустить".

"В тот момент, когда я выскочил из каре, поляки также осыпали нас пулями, но видно Всевышнему было так угодно, что никто из казаков и ни одна даже лошадь не были ранены ".

"Избавившись от бедствия, я увидал, что вся передовая цепь наша прогнана; оставшись впереди, (я) приказал оную ставить и послал за лекарем перевязать и осмотреть мою рану, из которой текла кровь".

"При перевязке раны пожаловал ко мне наследник прусского престола, что ныне (1822 г.?) королем, с братом своим, и оба изъявили мне милостивое приветствие".

Записки

Содержание:

Предисловие

I

II

III

IV

V

VI

VII

Содержание
: