I

В первый день занятий после зимних каникул, когда в седьмом классе «Б» закончился последний урок и учительница литературы Ирина Николаевна вышла из класса, к доске вдруг выбежал председатель совета отряда Толя Гагарин.

— Ребята, тише! — взволнованно крикнул он, покрывая голосом разговоры и хлопанье парт. — Потрясающая новость! В наш класс пришло письмо! — И, улыбаясь, он театральным жестом поднял голубой хрустящий конверт и потряс им в воздухе.

— А кому пришло? Тебе? — спросил с задней парты Юра Парамонов.

— Нет, это для всех. Вот здесь так и написано: «Москва, 810-я школа. Седьмому классу «Б».

Ребята мгновенно окружили Толю.

— И обратный адрес есть? — подскочив к Толе, спросил Димка Бестужев, невысокий паренек с курчавыми черными волосами.

— Обратного адреса нет.

— Странно! — сказал Димка. — Ну-ка, открывай!

Толя поднял конверт на свет и начал осторожно срывать верхний край.

— «Уважаемые мальчики! Простите за беспокойство. Это письмо вам пишут ученицы соседней с вами 739-й школы, — прочел Толя, и все ребята затаили дыхание. — Нам очень нужен от вас один человек. Убедительно просим прислать его к нам в школу в среду в 7 часов 30 минут вечера. Ждем его для важных переговоров в пионерской комнате.

По поручению 7 кл. «А» группорг Аня Семенова».

Класс с минуту молчал, потом все вдруг захохотали, запрыгали, застучали крышками парт, словно каждый только что получил удивительно радостную весть.

— Девчонки хотят с нами знакомство завести! — кричал со своей парты Юра Парамонов. — Если надо, пускай сами приходят!

— Никто туда не пойдет! — замахали руками Силкин и Маркин. — Это, наверно, подвох!

— Долой девчонок! — завопил Федя Горшков, прозванный за свой маленький рост Пипином Коротким. — Какой им человек нужен — не сказано, а раз не сказано — не пойдем!

Толя немного растерялся.

— Подождите, ребята! — сказал он. — Я так считаю: кто не хочет идти, тот не пойдет, а послать делегата нам нужно: может быть, у них там важное дело. Ну, кого пошлем?

Класс утих. Собственно говоря, каждый не прочь был бы заглянуть в женскую школу — ведь там никому не приходилось бывать, — но никто не решался первым сказать о своем желании.

А идти нужно было сейчас. Сегодня была среда, и время уже подходило к семи. Уроки окончились, и почему бы не сходить в 739-ю школу — все равно как в кино?

— Туда надо особого послать! Чтоб не подкачал! — опять крикнул Парамонов. — Девчонки все языкастые, и с ними держись! Вот Димка Бестужев пускай идет. Он по всем статьям подходит: красивый и отличник учебы!

— Эй, давай без подковырки! — сказал Димка. — А уж если кого посылать, так надо тебя. — И, обернувшись к классу, он предложил: — Ребята, а давайте Парамонова туда отправим! Пусть девчонки посмотрят, какой Геркулес у нас учится.

Это был действительно широкоплечий мальчик. Ходил он, пригнув голову и растопырив полусогнутые в локтях руки.

Федя Горшков вскочил на парту:

— Парамонова! Парамонова!

Щупленький, с оттопыренными ушами на стриженной под машинку голове, этот Горшков по неизвестным для ребят причинам обрел в классном силаче своего защитника и поэтому во всем его поддерживал.

— Нет, не подходит, — сразу отвел эту кандидатуру Толя Гагарин: — у Парамонова по физике двойка в четверти. Пускай он поменьше классической борьбой занимается!

— Никто мне этого не запретит! — ответил Парамонов. — И прошу не указывать!

— Ну и что ж, что двойка? — возразил Димка. — Мы его посылаем с педагогической целью. Девочки там его облагородят.

— Брось ты, Димка, паясничать! — сказал Толя. — Надо ведь понимать, что туда должен пойти серьезный человек.

— Значит, кого? Опять тебя посылать? И на встречу с киноартистами — тебя, и на Неделю детской книги в Колонный зал — тебя. А чего ж мы других затираем?

— Никто никого не затирает, а я не виноват, что я могу с кем хочешь разговаривать и никогда не осрамлюсь. А по существу говоря, это совсем не проблема — кого посылать в женскую школу…

— Тогда давайте пошлем Вальку Сидорова — он на балалайке играет! — воскликнул неугомонный Горшков и, выставив указательный палец правой руки, отчаянно замахал им в воздухе, будто бил по струнам балалайки.

— При чем здесь балалайка? — спросил Толя. — Я считаю, что лучше всего послать Бестужева. Димка, пойдешь?

— Бестужева! Бестужева! — закричал класс.

— Меня? — Димка удивленно поднял брови. — Мерси! Я туда и за тыщу рублей не пойду!

— Почему? — спросил Толя.

— Ну как я один пойду?

— А что там тебя, зажарят, что ли?

— Не зажарят, а все-таки.

— Хорошо. Тогда, чтобы тебе было веселее, выберем и второго человека. Ребята, у кого какие предложения?

Через пять минут решено было послать к девчонкам вместе с Димкой Бестужевым и Толю Гагарина, незаменимого участника всех заседаний, делегаций и встреч. Может быть, многие в классе и не хотели бы, чтобы Толя был делегатом, но как-то так уж повелось: предлагают Гагарина — он сам или другие, — пусть будет Гагарин. А впрочем, он действительно хорошо ораторствовал и красиво жестикулировал… Потом Толя неплохо играл на рояле и во время перемен частенько подбирал по слуху разные песенки. Это ребятам нравилось. Иной раз он исполнял и свои собственные этюды. Конечно, до настоящих композиций Толе было еще далеко, но учитель музыки, старичок Ипполит Веньяминович, который начал заниматься с Толей с девяти лет, говорил ему, что все великие композиторы творят с детства и, видимо, в Толе «божий дар». В прошлом году Ипполит Веньяминович умер, и Толя сразу же забросил музыку. Заниматься он больше ни с кем не захотел и в музыкальную школу тоже не пошел. Но о своем «божьем даре» он не забывал. А кроме всего, Толя всегда был хорошо одет. И сегодня, например, на нем были эффектная курточка с молнией, которая очень шла к его смуглому лицу и серым глазам, и отутюженные штаны кофейного цвета с задним карманом.

С Димкой дело обстояло похуже. На правом рукаве его голубоватого лыжного костюма красовалось большое чернильное пятно, и, конечно, пускать Димку к девочкам в таком виде было нельзя.

Но выручил всех Парамонов. Он отдал Димке свой пиджак. Правда, тот был изрядно помят. Один из учеников сказал, будто его троллейбусом утюжили. Но Парамонов все же настоял, чтобы Димка надел пиджак, потому что он был сшит по последней спортивной моде — с хлястиком сзади и с широкими накладными карманами. А Федя Горшков, для того чтобы Димка выглядел более солидным, воткнул ему в верхний карманчик свою малахитовую самописку и нацепил на левую руку часы.

Весь класс провожал двух делегатов до женской школы. Валили по улице веселой гурьбой, и каждый поминутно старался то ободрительно хлопнуть Толю и Димку по плечу, то дать дружеский подзатыльник и сказать, что-де как придете, то почаще говорите «пожалуйста» и «извините» и в двери вперед девочек не лезьте.

Школа находилась совсем рядом. Нужно было пройти только одну троллейбусную остановку и пересечь сквер.

На сквере ребятам повстречался пионервожатый Леня Светлаев, комсомолец из автобазы Метростроя, которая шефствовала над мужской школой. Это был круглолицый коренастый паренек в меховом полупальто и в хромовых сапогах.

В прошлом году он окончил ту же самую школу, где теперь был вожатым, и, видно оттого, что еще с седьмого класса имел права юного водителя, сразу пошел работать шофером. Одновременно он учился на первом курсе заочного автомеханического института. Он появлялся в классе раза три-четыре в месяц, проводил сборы, ходил с ребятами в кино, на каток и в лыжные походы в Останкинский парк. Ребята его любили — он был добродушным и общительным.

— Здорово, ребята! — сказал он, расставив руки. — Куда путь держите?

— У нас культпоход, — ответил Парамонов.

— А почему мне ничего не сказали?

— Это внеплановое мероприятие… Мы в женскую школу идем! Нас пригласили!

— Пригласили? Весь класс? — удивился Леня.

— Нет, звали только одного человека, — ответил Димка, — но мы все гуртом. Так веселее. А вот зачем зовут — загадочная неизвестность…

— Гм!.. Любопытно! — сказал Леня и пошел вместе с ребятами. — Да, кстати, — на ходу добавил он, — мы скоро пойдем к нам в автобазу. Я уже договорился с директором. Хорошее дело придумал, а?

— Хорошее, — сказал Горшков. — А на машине покатаешь?

— Это видно будет… — уклончиво ответил Леня. — У меня машина особенная: с хорошим грузом она плавно идет, а с пустой тарой ее бросает.

Когда дошли до входа в школу, Парамонов с шутливой угодливостью распахнул перед робеющими делегатами массивную дверь с медным кольцом вместо ручки и напутствовал:

— Ну, послы, — ни пуха вам ни пера!

II

Ребята причесались в раздевалке перед зеркалом.

В вестибюле показался лысый старик в телогрейке, в валенках с калошами из красной резины и с лопатой на плече. Димка подбежал к нему и весело сказал:

— Савелий Яковлевич, как живете?!

— А-а! Здорово, Архимед! — ответил старик. — Ты как сюда попал?

— Нежданно-негаданно. Где тут у вас пионерская?

— Пионерская? На третьем этаже. Это по коридору направо лестница будет. А я гляжу — люди стоят. Думаю: может, комиссия какая ко мне в котельную?

— Это наш сосед по квартире, — сказал Димка Толе, поднимаясь по лестнице. — Так-то он вообще ничего дядька, но иногда любит моей матери на меня жаловаться…

В коридорах стояла тишина. За дверями классов шли уроки… Блестящий паркетный пол, выложенный коричневыми ромбиками, был очень звучным, и как ни старались ребята ступать потише, шаги их были громкими и отчетливыми. На втором этаже в буфете полная женщина в белом халате делала бутерброды.

А рядом с буфетом висела большая картина. На ней был нарисован бедный длинноволосый деревенский мальчик, с завистью заглядывающий в сельский класс. Он был в лаптях, с палкой в руках, на спине — котомка. Видно, шел издалека.

На третьем этаже вдоль стены тянулся длинный ряд стенных газет: одни — с кричащими, яркими заголовками, другие — поскромнее. На многих красовались искусно нарисованные картинки и карикатуры. Это очень удивило Толю. Он совсем не предполагал, что девочки могут так хорошо рисовать.

А одна газета была на английском языке. Называлась она «The school news», что по-русски означает: «Школьные новости».

В этом же коридоре на мраморных подоконниках стояло много гераней, фикусов, пальмочек. На одном из глиняных горшков, на наклеенной бумажке, Димка прочел:

«Осока Васильевой Тани, 6 кл. «А». Другим не поливать!»

Димка вспомнил, что у них в школе осенью тоже было много цветов, но потом они почему-то завяли.

Вдруг из угловой комнаты им навстречу выбежала какая-то длинноногая девочка. Увидев Толю и Димку, она оторопело посмотрела на них, пошевелила беззвучно губами и кинулась обратно в комнату. За дверью послышался ее задыхающийся голос:

— Мальчишки идут! Мальчишки идут!

Потом все стихло, и дверь снова распахнулась.

На пороге стояла уже другая девочка, в коричневом платье с маленьким стоячим кружевным воротничком. Две тугие косы оттягивали ее голову чуть назад, и взгляд поэтому у нее был прямой и гордый.

— Скажите, пожалуйста, — улыбаясь, спросила она, — вы из восемьсот десятой школы?

— Из восемьсот десятой, — в один голос ответили Толя и Димка.

— Здравствуйте. Меня зовут Аней. — Девочка протянула руку. — Заходите сюда.

Ребята вошли в пионерскую.

Посередине просторной комнаты, увешанной плакатами, красными флажками и треугольными вымпелами, стоял рояль. Девочка, которая первая встретила ребят, придвигала к столу стулья, убирала шашки и шахматы. Дима и Толя поздоровались и назвали свои имена.

— А я Зина, — сказала девочка. — Прошу к нашему шалашу.

Аня уселась за стол и вынула из кармана записную книжечку:

— Вот видите, мальчики, мы… то-есть наш класс… решили сделать литературный монтаж…

Аня внимательно посмотрела на Димку, и Димка покраснел. Он был в помятом пиджаке, и девочка, наверно, подумала о том, что дома за ним никто не следит. Димка старался не глядеть на Аню. Он немного косил. У него были большие черные, будто бархатные глаза, и правый смотрел чуточку в сторону.

— У нас на сцене будут и врачи, и слесари, и шахтеры. А потом мы решили, что шахтера все-таки должен играть мальчик.

— Простите, и план монтажа у вас есть? — спросил Толя, а про себя отметил, что какие все-таки девчонки хитрые: присыпали загадочное письмо, а тут все дело, оказывается, в шахтере.

— Есть. Мы даже хотим на сцене и салют устроить, — ответила Аня.

— А дадут стрелять в школе? У нас даже из резинок не позволяют стрелять, а не то что порохом.

— Зачем порохом?! — Лицо у Ани вытянулось. — Мы хотим сделать салют из разноцветных лампочек… их только надо вверх подкидывать.

— Это великолепно придумано! — сказал Толя. — И даже можно в это время по радиоузлу марш транслировать.

Толя, статный и чистенький, сразу произвел на Аню хорошее впечатление. На смуглом лице его играл румянец, светлые волосы были гладко зачесаны назад и открывали широкий лоб. Из-под светлых бровей смотрели внимательные серые глаза.

— А у нас нет радиоузла, — сказала Зина, которая до сих пор молчала, — некому этим заняться. У нас была одна девочка, понимавшая в этом деле, но теперь она уехала…

— Н-да, — задумчиво произнес Толя и подмигнул Димке. — Надо, значит, теперь товарищескую помощь просить.

— А у кого?

— Ну, хотя бы у нас, — усмехнулся Толя.

— Мальчики, теперь вы попались! — вдруг захлопала в ладоши Аня. — Лучше, пока не поздно, берите свои слова обратно.

Димка хотел было толкнуть Толю — дескать, зачем ты это затеял? — но, увидев на лице у девочки неподдельную радость, подумал: «А может быть, и правда взяться за это дело?», и промолвил:

— Чего же нам отпираться? Раз сказали — значит, сможем. Только через недельку начнем. Нам ведь еще подготовиться надо.

— Дим, — вдруг обратилась к нему Аня, — а ты когда-нибудь играл на сцене?

— Нет, не играл, — ответил Димка, чувствуя какую-то странную неловкость, будто его связали по рукам и ногам.

— А как ты декламируешь?

— Да так… Не умею я.

— Но это ничего не значит! — вдруг решительно сказала Аня. — Научим… Знаешь, ты подходишь к нашей постановке! — Девочка покосилась на Толю, как бы раздумывая, куда бы и его пристроить.

Но Толя опередил ее:

— Нет, мне поручать ничего не надо. Я очень занят, — и, встав из-за стола, медленно подошел к роялю и тронул пальцами клавиши.

Родился стройный аккорд. Он был взят умелой рукой.

Разговор в пионерской умолк. Девочки насторожились.

— Вот вам кого на роль надо пригласить, — шепнул Димка. — Ох, и играет же здорово! Чего хочешь подберет! — И громко добавил: — Толь, ну-ка, знаешь, сыграй… как это: «Слышишь, в роще зазвучали трели соловья».

— Шуберта? Не хочется…

— Не ломайся, не ломайся! — сказал Димка. — Раз просят — сыграй. Только приглуши звук — уроки идут… Или давай лучше свое.

— Как свое? — спросила Аня.

— Очень просто — он может и сам сочинять музыку. Вот сейчас услышите… Это живой композитор.

Толя с минуту поколебался, потом сел за рояль. Положив пальцы на холодные белые клавиши, он на секунду задумался, затем качнул головой, и комната вдруг наполнилась тихой, мелодичной музыкой.

Девочки не сводили с Толи глаз.

Он играл минут пять. Когда в музыке слышалось напряжение, какая-то борьба, он склонялся над клавишами и бил по ним, будто хотел вмешаться в эту борьбу. А наступало просветление — он откидывался на спинку стула и поднимал глаза к потолку. Пальцы, казалось, двигались сами собой…

Толя играл ноктюрн Шуберта — единственная вещь, которую отлично знал, но всем почему-то казалось, что это «свое»…

Улицы в тот вечер после дневного снегопада были сплошь в сугробах. На Колхозной площади снегопогрузчик, похожий на пожарную машину, окруженный толпой любопытных, медленно надвигаясь на сугробы, захватывал их гребками и грузил на самосвалы. Снег на транспортере кипел, как пена в водовороте.

Садовое кольцо лежало, как широкое русло замерзшей реки…

Да, очень хорошо было вчетвером идти по заснеженным улицам и вдыхать морозный, колкий воздух. И хотелось бы всем продлить эту прогулку, но время было уже позднее, и поэтому волей-неволей надо было расставаться. Первым свернул к себе в переулок Димка, потом отделилась Зина, и вдруг оказалось, что Толе с Аней по пути.

— А что у вас, Аня, за значок такой рядом с комсомольским? — сказал Толя, когда они остались вдвоем.

— Это один французский писатель мне подарил, — сказала Аня. — Он к нам в школу приезжал. Он у меня знаете о чем спросил через переводчика? Есть ли у нас телесные наказания. Ну, я очень удивилась и говорю: «А почему вы так спрашиваете?» А он показал на свой лоб, на котором был шрам. Это, оказывается, его учитель головой о парту стукнул.

— Хм!.. Интересно! А почему это он пришел в вашу школу?

— Не знаю. Наверно, кто-нибудь порекомендовал.

— Значит, школа на хорошем счету?

— На хорошем.

— У вас двоек мало?

— Совсем нет. И двоек нет, и второгодников нет.

— Ни одного второгодника?

— Ни одного.

— Ого! Что-то не верится! А учителя отметки не натягивают?

— Очень странный вопрос! — Аня даже замедлила шаг.

— Вы не сердитесь. Тут недавно в газете одну школу ругали. Раньше ее хвалили, что, дескать, ни одной двойки! не имела, а сейчас оказалось — обман, там отметки завышали. Вот я и спросил — это не у вас?

— Нет, у нас школа не такая, — с обидой в голосе сказала Аня, — наши знания даже специальная комиссия проверяла. Все отметки оказались правильными. А это нельзя так думать — если в одной школе были люди нечестные, то, значит, и в других школах, где нет двоек, отметки завышают.

— А сколько у вас учениц?

— Полторы тысячи.

Толя неуверенно сказал:

— Конечно, к этому можно стремиться, но это уж только, наверно, при коммунизме будет так, чтоб ни одной двойки!

— Это почему же? Ведь есть же такие заводы, на которых все стахановцы? Есть. А отчего же и вся школа не может быть успевающей? Вы комсомолец?

— Пионер, — смущенно сказал Толя. — Но мы уже подготавливаемся.

По дороге Аня рассказывала о том, что ее папа работает механиком на «Шарикоподшипнике»; потом, что она очень любит цветы и у нее в аквариуме плавает тритон, которого надо кормить мясом. А летом она была в «Артеке» и там упала со скалы, но ничего себе не сломала.

С Аней было легко и просто. Толя даже немного огорчился, когда она, вдруг остановившись около высокого нового дома с красивой башенкой на крыше, сказала:

— Ну, я здесь живу. А вон мои окна, на четвертом этаже. Видите? Ближе к углу.

— Вижу, — сказал Толя.

— До свиданья! — Аня внезапно сняла перчатку, сильно пожала Толину руку и вошла в дом.

Хлопнула дверь парадного, но Толя не тронулся с места. Сквозь стекла двери он увидел освещенную поднимающуюся кабину лифта.

«Умная девчонка! — подумал он. — Только зачем она показала мне свои окна?»

Толя, как бы между прочим, взглянул на освещенный номер дома, чем-то похожий на скворечник, и запомнил его.

Домой он шел в приподнятом настроении. Гнал ногами перед собой снежные комья; разбежавшись, скользил по ледяным накатанным дорожкам, как тире расчерченным по тротуару. Было очень радостно. И, конечно, Аня совсем не случайно показала ему свои окна и была такой разговорчивой.

Толя перебирал в памяти всю сегодняшнюю встречу и об одном сожалел — мало играл на рояле. И зря сначала отпирался. И почему на него иногда находит упрямство? Ему говорят одно, а хочется, чтобы было все наоборот, по-своему. Ведь понимаешь, что потом будешь жалеть, а все-таки делаешь по-другому…

Толя почему-то решил, что об этой прогулке лучше никому не рассказывать. И оттого, что в душе появилась маленькая тайна, которой, видно, не было еще ни у Димки, ни у Парамонова, одним словом — ни у кого из приятелей, он даже почувствовал, что немного повзрослел и стал больше понимать в жизни.

Придя домой, он быстро снял пальто и, не поужинав, подсел к радиоле и стал рыться в пластинках, лежавших в ящике. Тут были старинные русские романсы Варламова и Гурилева, любимые мамой, были и Шуберт — цикл лирических песен, и Мендельсон, и самый дорогой — Чайковский!

Но сегодня Толе нужно было не то. Он нашел пластинку со второй рапсодией Листа, которую сам еще не мог играть, и положил ее на диск радиолы. В комнате зазвучали тромбоны, скрипки, трензеля, барабаны. Потом медленная, торжественная и даже мрачноватая музыка начала сменяться короткими лирическими картинками. А затем, убыстряя ритм, музыка вдруг стала необыкновенно солнечной, в ней появились танцевальные переходы. Но вот она незаметно перешла на спокойные, напевные мелодии, и сердце от них наполнилось необыкновенным восторгом…

Из кабинета вышел отец — широкоплечий, чуть сутуловатый человек в сиреневой рубашке с отстегнутым воротничком. Он присел на диван и подпер ладонью щеку.

Толин отец, Борис Ефимович, преподавал в Медицинском институте анатомию и сотрудничал в одном из медицинских журналов. Он не бывал дома с утра до вечера. Но когда он работал над какой-нибудь статьей, он не выходил из квартиры по два-три дня.

Во время войны Борис Ефимович был на передовой в медсанбате, делал операции, собирал материал для научной работы, читал лекции на курсах по усовершенствованию военных врачей. За активную работу командование Первым Белорусским фронтом наградило его орденом Красной Звезды и подарило трофейную легковую машину «Вандерер» с открывающимся верхом. Объездив на автомобиле почти всю Германию и Чехословакию, Борис Ефимович приехал на нем в Москву, запер его, видавшего виды, в маленький металлический гараж и больше никогда о нем не вспоминал. Сам он машину не водил, а нанимать шофера считал неудобным.

Задумчивый, сосредоточенный, Борис Ефимович казался необщительным и строгим. Его фразы были короткими, резкими, и тот, кто впервые с ним встречался, делал вывод, что он человек нерадушный, холодный. Но это, конечно, было не совсем так. Иногда его было просто не узнать: веселый, песни мурлычет себе под нос, сыплет латинскими изречениями. Но главное — ему не надо докучать. Толя хорошо знал характер отца. Молчит — значит, думает, а если что потребуется ему — сам спросит.

Целыми днями за дверью кабинета слышно, как отец ходит по комнате, покашливает, стучит на машинке. А иной раз по скрипучей раскладной лестнице взбирается под потолок, к книжным полкам, и часами сидит на лестнице, листая книги.

Толя знал, что отец открыл недавно в кровеносных сосудах человека какие-то новые органы чувств — нервные ответвления, которые беспрестанно анализируют протекающую кровь и посылают сигналы в головной мозг. Теперь отец подготавливал к печати работу по этой теме. Открытие, по отзывам, было важным, но Толя все как-то не удосуживался получше расспросить отца об этом. И, кстати, он никогда не бывал в Медицинском институте. А, вероятно, там было интересно. Отец в разговорах дома упоминал о каких-то распилах человеческого тела, о вскрытиях и медицинской экспертизе. На кафедре анатомии — Толя видел это на фотографиях — в стеклянных банках лежали заспиртованные желудки, сердца, печени. А однажды Толя в одном из медицинских учебников прочел, что «анатомичка» в средние века называлась театром не случайно. Для привлечения публики во время вскрытия трупов на лекциях играла музыка. И это было, собственно, все, что Толя знал об отцовской профессии. Да и сам отец ни о чем не рассказывал ему, не пытался заинтересовать своим делом и вообще все заботы о семье предоставил своей жене.

А мама у Толи была боевая. Она была занята строительством дачи и поэтому знала, сколько стоит килограмм гвоздей и мешок алебастра. Днем она ездила по складам за асфальтом, креозотом и дранкой, а вечерами — это было почти ежедневно — уходила в гости. В гостях она говорила об успехах своего мужа, которого похвалил сам министр, о том, какой у нее чудесный участок под Москвой и какой у нее способный мальчик — Толя.

И сейчас, несмотря на позднее время, мамы дома еще не было.

Толя был голоден. Он нашел на кухне две холодные котлеты и, подцепив их вилкой со сковороды, съел. Потом взял из своего книжного шкафа рассказы Чехова и, ни слова не сказав отцу, лег в постель.

III

Димка был человеком дела. Едва он попрощался с девочками, как сразу же стал обдумывать проект оборудования трансляционного узла. Радио — это была его стихия. В том, что в школе найдется помещение для аппаратуры, он был совершенно уверен. Следовательно, «дикторская» уже есть. А это самое главное.

Когда Димка уходил из женской школы, он заметил, что на этажах были установлены трансляционные точки — репродукторы. И, значит, около этих точек вместо слабых репродукторов можно будет установить мощные динамики. Любые волны со всего света будут гулять по женской школе. Здорово! Девочки, наверно, как услышат: «Говорит школьный радиоузел!» или какой-нибудь вальс, с ума все сойдут…

Димка уже отчетливо представлял себе тот день, когда он впервые включит приемник. Все девчонки прибегут к нему в дикторскую и начнут поздравлять. И Аня тут же будет. А на дикторской горит красная лампочка и висит объявление: «Внимание! Идет передача. Посторонним вход воспрещен!»

Значит, для сборки приемника нужны радиолампы, силовой трансформатор, контурные катушки, ламповые панельки. А где все это достать? Часть деталей есть дома, часть можно сделать в мастерской Дома пионеров. А как, например, быть с динамиками? Это уже придется самим девочкам купить. Сложатся всей школой копеек по пятьдесят, и тут хватит не только на динамик, а еще и на микрофон и на адаптер с моторчиком.

Димка так размечтался, что даже не слыхал, как его окликнул Юра Парамонов, который шел вместе с Горшковым по другой стороне улицы. Юра перебежал улицу и хлопнул Димку по затылку:

— Эй, делегат, не слышишь, что ли? Ты что, только от девчонок идешь? Ну как, пригодился пиджак? Зачем звали?

Широкий курносый нос и глубоко посаженные глаза придавали его скуластому лицу добродушно-плутоватое выражение.

— Ничего особенного, — равнодушно сказал Димка, снимая с себя пиджак. — Им, оказывается, шахтер нужен для какой-то постановки, вот они и написали.

Он заметил, что у Горшкова из кармана торчат две пустые бутылки, а в руках он держит маленький чемоданчик Парамонова, в котором тот всегда носил свою спортивную форму: высокие борцовские ботинки на тонкой каучуковой подошве, черную трикотажную борцовку с буквой «Д» на груди и махровое полотенце. Наверно, Парамонов возвращался со стадиона «Динамо».

— А кто шахтером будет? — спросил Парамонов.

У него в карманах Димка тоже заметил пустые бутылки.

— Я.

Парамонов захохотал:

— Ох, и дурак же ты, что связался! А трубочистом не хочешь быть? Зря ты ему, Федька, часы и самописку давал!

— Сам ты, Парамоша, дурак, — спокойно сказал Димка. — Я ни с кем не связывался, а пошел по собственной охоте. А вы что по улицам шатаетесь?

— Бутылки несем в магазин сдавать. Деньги нужны — в кино идем. Там хроника интересная. Говорят, моего отца показывают.

— Вас-то на вечерний сеанс пустят?

— Пропустят. У меня-то уж видишь… — И Парамонов, как гусар, мизинцем туда-сюда погладил пробивающиеся усики. — А Пипин Короткий уж как-нибудь на цыпочках пройдет.

— А твоя бабушка на кино денег не дает?

— Много будешь знать — скоро состаришься, — сказал Парамонов. — А с девчонками ты зря связался — ненадежный народ. Ну, бывай!

И Парамонов, вынув из кармана папиросы «Ракета», не спеша закурил и вразвалку пошел по улице. Горшков сказал ему: «Дай затянуться», и прильнул к парамоновской папироске. А потом, помахав над головой спортивным чемоданчиком — дескать, прощай, — деловито зашагал за Юрой.

Димка посмотрел им вслед. Шел он от девочек — и было такое хорошее настроение, а встретил Парамонова — все пропало. И что он за человек?

Димка и любил Парамонова и ненавидел иногда. Любил он его за силу. Тот был сильнее всех в классе.

Два раза в неделю Парамонов занимался классической борьбой на стадионе «Динамо» в детской секции, которой руководил заслуженный мастер спорта Иван Антонович Гордеев, в прошлом не раз защищавший честь Советской страны на коврах Европы.

Как-то раз после футбольного матча Димка задержался на стадионе и пошел искать под трибунами парамоновскую секцию.

В борцовском светлом зале с белоснежными матрацами на полу, со штангами, похожими на вагонные колеса, и мягкими мешками, напоминавшими диванные валики, Парамонова уже не было — там занимались взрослые. Но зато Димка увидел тренера Гордеева, которого сразу узнал по широкому шраму на лице. Иван Антонович вызывал по очереди на ковер сидевших перед ним борцов и показывал на них новые приемы.

Видно, подражая тренеру, Парамонов после очередной тренировки тоже проделывал над ребятами в классе разные штуки. Он лез со всеми бороться. То одного брал за шею и валил через себя на пол, то хватал другого за руку и, мгновенно повернувшись к нему спиной, так резко бросал его через плечо, что у того только ноги мелькали в воздухе.

Иногда, подложив под голову пальто, Парамонов становился на «мост» — на голову и ноги — и предлагал ребятам садиться к нему на живот. На него верхом влезали три человека, но он не падал. Он даже слегка покачивал всех троих.

А еще Парамонов вызывал бороться против себя весь класс. На переменах он становился к стенке, и к нему было не подступиться. Кто ни подходил, тот мигом отлетал в сторону. Но вскоре ребята выработали свою тактику. Они специально посылали к Парамонову «жертву» — его друга, маленького Федю Горшкова. Пипин Короткий осторожно подходил к Парамонову. В тот момент, когда Парамонов собирался его отбросить, он вдруг руками и ногами вцеплялся в силача. Пока Парамонов отрывал от себя Пипина Короткого, его окружали ребята и валили на пол. Тут начиналась куча мала. Это было очень смешно.

Но Димка не любил Парамонова за какую-то бесшабашность. Юра мог любого ученика оскорбить ни за что, шутя ударить, а рука у него была каменная. В последней четверти он получал то пятерку, то вдруг через день по этому же предмету двойку. К двойкам он относился спокойно и всем своим видом показывал: «Пускай другие гоняются за отметками, а мне наплевать!»

Да, с тех пор как отец с матерью уехали на «Куйбышев-гидрострой», Юра совсем разболтался. Ребят в классе не слушает, бабушку не слушает и ходит себе гоголем. И почему он сказал, что нечего связываться с девчонками?

Дома на Димку накинулась мама:

— Ты почему так поздно? Я уж и директору звонила и с Ириной Николаевной говорила — никто не знает, куда ты делся! Господи, чего я только не передумала! Уж в больницы собиралась звонить…

— Ты всегда такая! Человек занят, а она про больницы думает! — сказал Димка, садясь за стол и пододвигая к себе тарелку с борщом.

— А где ты был?

— В одном месте.

— Секрет?

— Мы с Толей в женскую школу ходили. — Димка опустил голову и быстро заработал ложкой.

— Не торопись, не торопись, ешь мама.

Положив перед собой руки на стол, она смотрела в лицо сыну и улыбалась. Она была совсем молодой. У нее были черные густые волосы, черные глаза, живые и улыбающиеся.

— Ну, и что там? — спросила она.

— Ничего. Обещали радиоузел сделать.

— Знаешь, сегодня принесли счет за электричество, так ты разложи его на всех. И обязательно сходи завтра в домоуправление. На улице всего минус два градуса, а они топят, будто сорокаградусный мороз. Я прямо дышать не могу…

Димка был в своей квартире вроде ответственного съемщика. Он раскладывал счета за электричество на всех жильцов, вызывал водопроводчика, если портился в кухне кран, составлял списки дежурных по уборке квартиры.

Мама у него работала швеей в одном из дамских ателье, отец погиб в 1942 году в боях на Харьковском направлении. Когда он погиб, Димке было всего-навсего четыре года и он его не помнил, но до мельчайших подробностей знал отцовскую биографию, потому что не было дня, чтобы он не расспрашивал у матери о нем и особенно о его боевых подвигах. До войны отец работал мастером в электромеханическом техникуме, а призвали в армию — попал в артиллерию. На его счету было два подбитых «тигра». Как-то раз на отца несся немецкий танк. Отец не растерялся — во-время нырнул под танк и, попав между гусеницами, остался жив. Но через три месяца после этого случая в Москву все равно пришло извещение:

«Командование артиллерийского полка с прискорбием сообщает Вам о том, что Ваш муж Леонид Петрович Бестужев пал смертью храбрых в боях на Харьковском направлении и похоронен в братской могиле недалеко от поселка Боровое. Высылаем Вам его орден Отечественной войны 1-й степени, которым Бестужев награжден посмертно».

Получив это извещение, мать два дня плакала. Потом прикрепила орден на отцовский пиджак в шкафу и пошла на работу. Трудно было маме во время войны. Она продавала понемногу вещи. Но папин пиджак, совсем новый, сшитый как раз за месяц до войны, она ни за что не хотела продавать. Так он и висит все время с орденом в шкафу.

Жили Димка с матерью дружно. Вечерами мама брала на дом дополнительную работу из артели — шила для кукол платьица, и Димка ей помогал — гладил их утюгом…

А техникой Димка увлекся с тех пор, как в сундуке на кухне нашел отцовские инструменты: отвертки, буравчики, микрометры, сверла, личные и бархатные напильники, фуганок, коловорот, пассатижи, ножовки. Для мальчика это было великим открытием и приобретением.

Димка сам себе сделал электробудильник. Потом провел из кухни в комнату электрический звонок и мог соединять его с любой кастрюлей, стоящей на газовой плите. Как в кастрюле или в чайнике закипает вода — в комнате звонок.

Однажды Димка «изобрел» ракетный двигатель. Он поставил медную трубку толщиной в палец на маленькую тележку из конструктора и набил в нее головки от спичек. Серы туда вошло немного, и эта затея была безопасной. Но, к Димкиному огорчению, не все получилось как следует. В тот момент, когда Димка в последний раз перед испытанием проверял свое изобретение, в пустую кухню прикурить от газового венчика зашел старый ворчун, кочегар из женской школы Савелий Яковлевич. Закурив, он с папиросой склонился над ракетным двигателем:

— Это что у тебя за гроб с музыкой?

И вдруг в кухне раздался оглушительный выстрел, и ракетный двигатель, разбив стекло, вылетел в окно.

Савелий Яковлевич часа два после этого никак не мог отдышаться.

— Вы смотрите, — говорил он потом соседям по квартире, — этот Димка еще какую-нибудь атомную бомбу изобретет — тогда все мы на кусочки распадемся.

За ракетный двигатель Димке крепко влетело от матери — ей пришлось вставлять в кухне новые стекла, — и с тех пор Димка перешел на более тихое изобретательство: взялся за радио.

Димка думал о сегодняшней встрече и, откровенно говоря, был очень доволен, что его выбрали на роль шахтера. Но вместе с тем ему было неудобно перед Толей, словно тот оказался хуже. Ему даже казалось, что Толя хмуро смотрел на него в пионерской комнате. А в общем, все это чепуха. Когда будет готов приемник, тогда не только один человек, но и весь класс сможет ходить в гости к девчонкам.

Из коридора квартиры Димка позвонил Толе:

— Толь, это я говорю. Ну как, проводил?

— Проводил.

Димка ждал, что Толя еще что-нибудь скажет, но тот молчал. А ему очень хотелось знать, о чем они говорили с Аней и условились ли о следующей встрече в школе.

— Да, Толька, — сказал Димка, — я уже думал насчет радиоузла. Его можно очень хорошо оборудовать.

— Я тоже думаю, что можно.

— Когда начнем?

— А ты себя об этом спроси.

— Почему себя? Мы ведь обещали вместе. Вместе-то вместе… А они кого выбрали на роль — тебя? Ну, вот и делай.

— Ты что, обиделся?

— Это за что?

— За то, что меня выбрали, а тебя нет…

— Я? Из-за шахтера?! — Толя засмеялся. — За кого ты меня принимаешь? А если хочешь знать по существу — нам не только радиоузел не надо делать, но и вообще в драмкружке не стоит участвовать.

— Не стоит? — опешил Димка. — Но мы же ведь им обещали! У нас уже дружба завязалась.

— Да мало ли что обещали! Чудной ты, Димка, какой-то! И вообще вся эта дружба ерунда! Будь здоров, шахтер!

Толя явно язвил. Димка хотел ему тут же ответить: «Ты трепач, Толька! Я уж давно это замечаю», но не успел: в трубке раздались тоненькие частые гудки.

«Обиделся, что его не выбрали! Везде выбирали, а тут нет. И кто его тянул за язык с этим радиоузлом? Свалил все на меня, а сам в кусты!» — рассердился Димка.

Он вздохнул и подумал, что все-таки ему трудно будет одному устраивать радиоузел, и тут же твердо решил: после этого разговора ссориться с Толей он не будет, но о радиоузле больше ни разу не заикнется. Сделает все сам.

Но почему сам? Разве нельзя с другими ребятами? Валька Сидоров и Коля Глазков — эти безусловно согласятся делать, за них можно поручиться. А с остальными надо поговорить. Человек семь наберется, и хватит. И Леня поможет — достанет у себя в гараже кое-какой инструмент.

И все-таки, несмотря на то что, по расчетам, все складывалось более или менее благополучно, Димка после Толиного отказа почему-то чувствовал себя неуверенно…

IV

ПРОТОКОЛ № 3

открытого собрания комсомольской группы 7 кл. «А» 739-й школы

Присутствовали: все девочки и классный руководитель Л. П. Ильинская.

Повестка дня

1. Отчет Ани Семеновой о работе комсомолок.

2. О радиоузле.

3. Обсуждение плохой учебы и поведения Зины Тумановой.

Что было

1. СЛУШАЛИ

По первому вопросу говорила Аня Семенова. Комсомольская группа за последнее время улучшила свою работу. Девочки ходили на балет, обсуждали рассказы из «Пионерской правды». Скоро будет сбор на тему «Кем быть?» Класс связался с мужской школой, и подготовка идет оживленно.

После Ани очень хорошо говорила наша Лариса Петровна. Она сказала, что это прекрасное дело — общественная работа, но все-таки не надо забывать, что главное для класса — это учеба. Урок — это тоже труд. Все отцы и матери идут по утрам на работу, а их дети тоже идут на работу — в школу. Это работа над собой. Недавно было новое совещание учителей нашей школы, и там они говорили: почему в нашей школе есть еще двойки? Лариса Петровна сказала, что это совещание было самым интересным. Наши учителя постановили: изучать отдельно каждого неуспевающего и к нему относиться, как к собственному заболевшему ребенку. Надо преодолевать недружелюбное отношение к неуспевающему. Теперь школа должна стать вторым домом — красивым и уютным, с цветами и коврами.

А после учительницы все заспорили. Мурка Валентинова сказала: «А вот интересно было бы дожить до такого дня, когда бы в «Правде» было объявлено: во всех школах Советского Союза после весенних экзаменов нет ни одного второгодника!» Да, это очень было бы интересно!

ПОСТАНОВИЛИ

Еще серьезней взяться за борьбу за прочные знания. О каждой отметке заботиться всем классом.

2. СЛУШАЛИ

О радио. Аня Семенова говорила с одним мальчиком из мужской школы — Димой Бестужевым. Он сказал, что радиоузел будет обязательно, но только нужны деньги.

ПОСТАНОВИЛИ

Просить у директора разрешения на сбор с каждой ученицы по 50 копеек на культурные нужды.

3. СЛУШАЛИ

Зина Туманова ведет себя плохо и учится плохо. На танцы в клуб ходить — здорова, а писать контрольную — больна! Она делает себе прически, а однажды Мура Валентинова видела у нее маникюр. У Зины плохо дело с физикой, а ведь это такой предмет; запустил — пропало.

ПОСТАНОВИЛИ

Зина должна вести себя скромнее. Считать за ложь ее слова о том, что якобы ей папа велел ходить с маникюром потому, что она ногти кусает. Вынести Зине Тумановой устный выговор и дать два месяца для исправления.

Вела протокол М. Кочетова.

V

После посещения делегацией женской школы по седьмому классу «Б» ходили самые разноречивые толки. Кое-кто говорил о том, что Димку девочки назначили руководить драмкружком, а Толю почему-то с треском выгнали и он чуть не плакал. Другие вовсе утверждали; что Толя и Димка пообещали соорудить радиолу, а сами и в ус не дуют… А на последних партах Парамонов уверял всех, что Толя выдал себя за сына композитора Дунаевского и теперь девочки будут приглашать его к себе на все вечера.

Над этими небылицами Димка от души смеялся. Он очень подробно доложил ребятам, как было дело. Ну, а если кто и прокатывался по Толиному адресу, так в этом Димка не был виноват.

С Валей Сидоровым они составили список радиобригады и договорились, что «радиоцентр» будет у Димки на дому — там у него под рукой инструменты и вообще мамаша целыми днями на работе. Если насоришь — никто ругаться не будет.

Как Димка и ожидал. Валька Сидоров, вертлявый паренек с узенькими глазами, похожий на китайца, оказался надежным человеком. В радио он ничего не понимал, но делать приемник согласился сразу.

— У-юй! — загорелся он. — А знаешь, давай и телевизор сделаем, а? Ты мне говори, что и как, а я уж все сделаю. Телевизор классический будет!

Во время большой перемены он сбегал домой и принес радиолампу, большую, с четырьмя ножками, похожую на модельку межпланетной ракеты.

— Подходит, а? — спросил он у Димки. — Она у нас в сарае лежала.

Лампа была перегоревшая, но чтобы не огорчать друга, Димка сказал:

— Подходит.

А Парамонова и Горшкова Димка не хотел к себе звать. Мороки с ними не оберешься. Известное дело, придут домой, учудят чего-нибудь, работу развалят, а потом придется перед соседями извиняться. Уж лучше с такими не связываться. А то еще папироски закурят, черти!

Пионервожатый Леня, узнав о Димкином начинании, похлопал его по плечу и сказал:

— Давай и меня запиши в вашу бригаду.

Мало-помалу с разговоров о походе в женскую школу ребята перешли на обычные разговоры: о розыгрыше первенства по хоккею с шайбой, о международном матче по боксу, который происходил в Госцирке, и что скоро будет контрольная по алгебре и как бы тут не провалиться. Но все-таки чувствовалось, что после письма из женской школы в классе началась новая жизнь, куда более интересная, чем была раньше.

Толе мешали. У отца в кабинете беспрерывно звонил телефон, и отец с кем-то говорил о двенадцатиперстной кишке…

Сегодня ночью Толе приснился какой-то легкий, хороший мотив, но когда он проснулся, этот мотив моментально вылетел из памяти. Он помнил, что в нем ясно выделялись весенние нотки. Казалось, из-за горизонта медленно поднимается солнце, где-то журчит ручей и голубая гусеница, подняв головку, ползет по березовой ветке.

И все это хотелось сейчас записать, но перед Толей на рояле как лежал, так и оставался лежать чистым лист нотной бумаги.

А придя в школу, Толя на всех уроках — и в классе и в кабинетах — садился в последнем ряду и старался быть один.

На геометрии Владимир Осипович, высокий старик в очках, раздвинув ножки циркуля, вычерчивал на доске круги и, будто портной, раскраивающий черный материал, аккуратно проводил над кругами касательные, отсекал сегменты и сектора.

Учитель физики Василий Иванович, худощавый человек с глубоко посаженными голубыми глазами, подтянув рукава пиджака, бесшумно двигался за своим длинным столом. На нем были расставлены электрофорные машины, банки с электролитом, схемы звонка и телеграфа Морзе. Учитель, будто маг и чародей, манипулировал стеклянной палочкой с никелированным шариком на конце. Дотронется палочкой — из лейденской банки вдруг вылетает молния. Прикоснется к металлической подставке — белый бумажный султан вдруг становится похожим на модель гигантских шагов.

А в зоологическом кабинете, окруженная кроликами, морскими свинками, курами и ужами, молодая учительница, недавно окончившая педагогический институт, Елена Петровна, с воодушевлением объясняла ребятам устройство скелета рыбы.

И странное дело: если дома Толю все раздражало, то теперь, несмотря на то что в классе говорил учитель, несмотря на скрип парт и шелест страниц, он быстро писал ноты на разлинованном листе.

Последним уроком была литература.

Ирина Николаевна, как всегда, стремительно вошла в класс.

Все ребята встали.

— Здравствуйте, мальчики, — сказала учительница и прошлась между партами. — А почему в классе грязно? Кто дежурный?

— Я, — ответил Горшков.

— Вот здесь, в проходе, кто-то бумагу набросал. А ну-ка, уберите!

Федя подобрал бумагу, искоса поглядев на Силкина, и бросил ее в корзину около двери.