(Переводъ съ англійскаго).

I.

Отъѣздъ.

Я никогда не забуду того комическаго и отчасти серьезнаго удивленія, съ которымъ утромъ въ январѣ тысяча восемь-сотъ сорокъ втораго года я отворилъ дверь и просунулъ голову въ каюту британскаго пакетбота (тысяча двѣсти тоннъ груза по реэстру), отправлявшагося въ Галифаксъ и Бостонъ и везшаго почту ея величества.

Что эта каюта, была спеціально занята для "Чарльза Диккенса, эсквайра, и лэди", было выражено достаточно ясно даже и для моего ограниченнаго ума, посредствомъ билетика, пришпиленнаго къ весьма жиденькому стеганому одѣялу, покрывавшему очень тонкій матрацъ, который былъ разостланъ, словно лѣкарскій пластырь, на самой неприступной полкѣ. Но неужели-жь это и есть та самая комнатка, о которой Чарльзъ Диккенсъ, эсквайръ, и его лэди денно и нощно вели совѣщанія чуть не цѣлыхъ четыре мѣсяца? Неужели это та воображаемая уютная комнатка, въ которой будетъ по крайней мѣрѣ маленькая кушеточка, какъ предсказывалъ Чарльзъ Диккенсъ пророческимъ духомъ, ему особенно присущимъ? Неужели это та комнатка, о которой его лэди съ самаго начала рѣшила, что въ нее, конечно, не взойдетъ болѣе двухъ большихъ чемодановъ, помѣщенныхъ гдѣ-нибудь въ углу, не на виду (а чемоданы-то эти, оказывалось, и пустые не проходили въ дверь, не только-что нагруженные)? Неужели этотъ невозможный, вполнѣ безнадежный и глубоко-нелѣпый ящикъ могъ имѣть что-либо общаго съ тѣми миленькими, чтобы не сказать прелестными, маленькими клѣточками, нарисованными мастерскою рукой пылкаго артиста на сильно-прикрашенномъ планѣ, висящемъ въ конторѣ агента въ городѣ Лондонѣ? Неужели это веселая шутка, созданная повидимому фантазіей капитана и приведенная въ исполненіе нарочно для того, чтобы лучше дать почувствовать всю прелесть настоящей каюты, которую такъ и ждешь, что вотъ-вотъ сейчасъ отопрутъ? Неужели-жь это и есть наша каюта?!-- Вотъ вопросы, на которыхъ я не могъ тотчасъ сосредоточиться и сразу понять ихъ. Я опустился на какое-то очень жесткое сидѣнье не то изъ конскаго волоса, не то изъ палокъ, а вѣрнѣе изъ того и другаго вмѣстѣ, и съ самымъ несчастнымъ, потеряннымъ видомъ, тупо и безсознательно, смотрѣлъ на нѣсколькихъ пріѣхавшихъ съ нами на корабль друзей, которые теперь на всякій ладъ протискивали свои головы въ узкое дверное отверстіе.

Еще прежде, чѣмъ спуститься внизъ, мы испытали довольно сильный толчокъ,; который приготовилъ бы насъ ко всему худшему, не будь мы люди самаго сангвиническаго темперамента. Пылкій артистъ, о которомъ я уже упоминалъ, изобразилъ въ томъ же своемъ великомъ произведеніи комнату съ безконечною перспективой, убранную, какъ сказалъ бы мистеръ Робинсъ, "во вкусѣ болѣе чѣмъ восточной роскоши" и наполненную группами лэди и джентльменовъ въ высшей степени веселыхъ и оживленныхъ. Сначала мы прошли съ палубы въ длинное и узкое отдѣленіе, не лишенное сходства съ гигантскимъ катафалкомъ, съ окнами по ту и другую сторону и съ меланхолическою печкой на дальнемъ концѣ, около которой трое или четверо зябкихъ служителей грѣли свои руки. Вдоль стѣнъ тянулись во всю свою скучную длину длинные, длинные столы, надъ каждымъ изъ которыхъ висѣла, привинченная къ низкому потолку, полка съ дырочками для посуды; вся она была переполнена рюмками и судками и всякому путешественнику угрюмо напоминала о волнующемся морѣ и дурной погодѣ. Эта комната, которая впослѣдствіи такъ удовлетворяла меня, въ данную минуту далеко не казалась мнѣ прекрасной, и я замѣтилъ, какъ одинъ изъ нашихъ друзей, дѣлавшій распоряженія насчетъ отъѣзда, войдя сюда, поблѣднѣлъ, попятился на друга, шедшаго позади, невольно потеръ себѣ лобъ рукой и, задыхаясь, прошепталъ: "Невозможно! Это не можетъ быть!" -- или нѣчто подобное. Однако, сдѣлавъ надъ собой усиліе, онъ оправился и, предварительно кашлянувъ раза два, окинулъ каюту еще однимъ взглядомъ и съ мертвенной улыбкой, которую я какъ теперь вижу передъ собой, воскликнулъ:

-- Это вѣрно столовая, г. управляющій, не такъ ли?

Мы всѣ предвидѣли, каковъ будетъ отвѣтъ; мы понимали мученія, которыя онъ испытываетъ. Онъ часто говорилъ намъ о "салонѣ", свыкся и сжился съ этой идеей. Обыкновенно онъ давалъ намъ понять, что для того, чтобы составить себѣ вѣрное понятіе объ этомъ "салонѣ", слѣдуетъ увеличить объемъ и убранство обыкновенной гостиной разъ въ семь -- и тогда только будетъ возможно нѣсколько приблизиться къ дѣйствительности. Человѣкъ, къ которому онъ обратился съ вопросомъ, обнаружилъ наконецъ истину -- прямую, немилосердную, голую истину.

-- Это салонъ, сэръ,-- отвѣтилъ онъ, и отъ такого удара бѣдный другъ нашъ положительно зашатался.

Въ людяхъ, которымъ предстояло скоро разстаться, между ежедневными сношеніями съ которыми должно было лечь бурное пространство многихъ тысячъ миль и которые, вслѣдствіе этого, старались отогнать отъ себя всякую тучку или даже проходящую тѣнь минутнаго горя и безпокойства на короткій срокъ, остававшійся еще имъ для откровенной, дружеской бесѣды,-- въ людяхъ, находящихся въ такомъ положеніи, естественно было послѣ перваго удивленія разразиться отъ души звонкимъ смѣхомъ, и я могу сообщить о себѣ лично, что, уже сидя на упомянутой мною доскѣ, я громко расхохотался и хохоталъ до тѣхъ поръ, пока снова не подали съ корабля звонокъ. Итакъ, менѣе чѣмъ черезъ двѣ минуты послѣ нашего пріѣзда мы всѣ съ общаго согласія порѣшили, что каюта наша наипріятнѣйшая, наисмѣхотворнѣйшая и самая наилучшая выдумка въ мірѣ, такъ что будь она хоть на одинъ дюймъ еще больше, то такое положеніе вещей было бы самымъ нестерпимымъ и самымъ плачевнымъ. Съ довершенію удовольствія, мы любовались, какъ каждый изъ насъ словно змѣя проскальзывалъ въ почти притворенную дверь, радовались на нашъ маленькій умывальный столикъ, принимая его за цѣлую уборную, и наконецъ достигли того, что даже вчетверомъ и всѣ заразъ помѣстились въ нашей каютѣ. Теперь мы приглашали другъ друга замѣтить, какой тутъ чистый воздухъ, какая тутъ прекрасная амбразурка, которая могла быть открыта въ продолженіе всего дня (если только позволитъ погода) и какое тутъ славное кругленькое окошечко, какъ разъ подъ зеркаломъ, передъ которымъ бриться будетъ и легко, и пріятно (не во время сильной качки, разумѣется). Затѣмъ мало-по-малу мы дошли наконецъ до единодушнаго заключенія, что каюта наша положительно просторна, хотя я и теперь убѣжденъ, что еслибы даже поставить двѣ такихъ каюты одну надъ другой, то и тогда врядъ ли могло существовать что-либо менѣе удобное для спанья, за исключеніемъ только однихъ гробовъ. Каюта эта, однимъ словомъ, была не больше тѣхъ наемныхъ кабріолетовъ съ дверью позади, которые разсыпаютъ по мостовой своихъ сѣдоковъ, какъ мѣшки съ углемъ.

Рѣшивъ эти пункты ко всеобщему удовольствію, мы всѣ, участвующіе и неучаствующіе, ради опыта, усѣлись вокругъ огня въ дамской каютѣ. Скорѣй было темно, но кто-то замѣтилъ: "На морѣ, разумѣется, будетъ свѣтлѣе",-- предположеніе, которое мы всѣ, трудно сказать почему, подтвердили, дружно откликнувшись: "Разумѣется, разумѣется!" Мнѣ помнится также, что когда мы истощили новый предметъ утѣшенія, заключавшійся въ смежной съ нами дамской каютѣ, гдѣ можно будетъ сидѣть всегда, когда только захочется, и затѣмъ впали въ минутное молчаніе, кто-то изъ нашей компаніи сказалъ съ видомъ человѣка, сдѣлавшаго новое и пріятное открытіе:

-- А какой вкусный, кипящій кларэтъ будетъ у насъ здѣсь!...

Это, повидимому, сильно обрадовало всѣхъ насъ, какъ будто наша каюта могла придать кларэту особенное благовоніе и существенно улучшить его приготовленіе, рѣшительно невозможное гдѣ бы то ни было въ другомъ мѣстѣ.

Тутъ познакомились мы съ управительницей, дѣятельно занятой предъявленіемъ чистыхъ простынь и скатертей. Она доставала ихъ изъ самыхъ нѣдръ дивановъ и изъ вовсе неожиданныхъ ящиковъ такого замысловатаго устройства, что просто голова шла кругомъ при видѣ того, какъ она ихъ открывала одинъ за другимъ. Можно было дойти до окончательнаго сумасшествія, слѣдя за ея дѣйствіями: оказывалось, что каждый уголокъ, каждая штука мебели въ отдѣльности была кромѣ того еще чѣмъ-то другимъ,-- чистая ловушка и обманъ, просто мѣсто скрытаго склада. Такимъ образомъ диванъ ли, кресло ли -- они были прежде всего хорошими ящиками; видимое же ихъ назначеніе -- быть мебелью -- оказывалось совершенно безполезнымъ.

Да благословитъ Богъ эту управительницу за ея полный вымысла разсказъ о январскихъ путешествіяхъ! Да благословитъ ее Богъ за ея картинное воспоминаніе о поѣздкѣ прошлаго года, когда никто не былъ боленъ и когда всѣ танцовали съ утра до ночи, такъ что этотъ двѣнадцатидневный переѣздъ былъ обращикомъ чистой шалости, постояннаго восторга и веселой бодрости! Дай ей Богъ счастья за ея веселое личико и пріятный шотландскій языкъ, въ которомъ слышались родные, домашніе звуки для одного моего спутника! Пошли ей Господь всего хорошаго за ея предсказанія попутнаго вѣтра и хорошей погоды и за тысячи другихъ мелочей, свойственныхъ женской тонкости и хитрости, благодаря которымъ она такъ убѣдительно доказывала, что всѣ молодыя матери по сю сторону Атлантическаго океана, оставившія своихъ дѣтей по ту сторону его, были вѣдь очень близко отъ нихъ и даже просто имѣли ихъ подъ рукой!... Вѣдь только тѣмъ, кто не былъ посвященъ въ тайну морскаго переѣзда, онъ могъ казаться труднымъ и страшнымъ, для посвященныхъ же переѣздъ океана былъ совершенною шуткой, не стоящею ни малѣйшаго вниманія.

Каюта между тѣмъ сдѣлалась весьма благообразной, превратилась въ нѣчто обширное и вдобавокъ могла похвастать еще выпуклымъ окномъ, изъ котораго можно было любоваться моремъ. И вотъ мы пошли на палубу въ самомъ веселомъ расположеніи духа. Тутъ происходила такая суматоха, при видѣ которой сама кровь ускоряла свое движеніе и текла въ жилахъ какъ-то особенно весело въ это ясное морозное утро. Величавые корабли тихо разъѣзжали то внизъ, то вверхъ по рѣкѣ; маленькія лодочки шумливо плескались въ водѣ; множество народа стояло на пристани, глядя съ чѣмъ-то въ родѣ "страшнаго восторга" на легкое, всѣми прославленное, американское судно. Одна группа людей была занята "запасомъ молока", или, другими словами, на корабль вводили корову; другіе до самаго верха набивали погреба свѣжими припасами: мясомъ и овощами, поросятами, телячьими головами, говядиной, бараниной, телятиной и птицей разнаго вида и величины; третьи свертывали веревки и спускали тяжелые тюки внизъ и проч. и проч. Голова провіантмейстера, едва виднѣвшаяся изъ чудовищной груды поклажи пассажировъ, находилась въ высшей степени смущенія. Казалось, что всюду и всѣ были воодушевлены однимъ только дѣломъ -- приготовленіемъ къ этой великой поѣздкѣ. Вся эта оживленность, ясное солнце, свѣжій крѣпительный воздухъ, пѣнящееся море и тонкая бѣлая кора утренняго льда, рѣзко и весело хрустѣвшая подъ самою легкой поступью -- все это было неотразимо хорошо. И когда мы снова очутились на берегу и увидѣли на главной мачтѣ имя корабля, украшенное флагами яркихъ цвѣтовъ, а рядомъ съ ними развѣвающееся великолѣпное американское знамя съ его звѣздами и полосами,-- долгія три тысячи миль и еще болѣе долгіе шесть мѣсяцевъ отсутствія до того умалились и поблекли, что казалось, будто корабль ушелъ и снова вернулся, и настала ясная весна въ Кобургъ-докѣ въ Ливерпулѣ.

Я не справлялся у моихъ знакомыхъ медиковъ, что полезнѣе для морскаго плаванія: черепаха ли и холодный пуншъ съ шампанскимъ, кларэтомъ и всѣми другими легкими принадлежностями, находящимися обыкновенно въ неограниченномъ количествѣ при хорошемъ обѣдѣ, (особенно если завѣдываніе обѣдомъ предоставлено моему безкорыстному другу, мистеру Редлею, изъ гостиницы Адольфи),-- или же просто ломтики баранины со стаканомъ или двумя хереса; обо всемъ этомъ, повторяю, я не справлялся у медиковъ. Но вотъ мое собственное мнѣніе: благоразуменъ или неблагоразуменъ бываешь наканунѣ морскаго путешествія въ этихъ подробностяхъ, это -- предметъ не имѣющій никакой важности, такъ какъ, выражаясь общими словами, "все это приходитъ вѣдь къ одному и тому же концу". Будь это однако такъ или иначе, я знаю, во-первыхъ, что въ этотъ день обѣдъ былъ безспорно, хорошъ и даже превосходенъ: онъ заключалъ въ себѣ всѣ упомянутыя да еще и многія другія статьи, и мы отдали ему полную и должную справедливость; а во-вторыхъ -- то, что, за исключеніемъ безмолвныхъ намековъ на "завтра", мы проводили время очень пріятно и, соображая все, были довольно веселы.

Но вотъ настало и утро. Всѣ мы собрались за завтракомъ. Забавно было наблюдать, какъ всѣ усердно стремились предупреждать минуты молчанія и какъ удивительно старались казаться веселыми; но принужденная веселость каждаго члена нашего кружка такъ же мало походила на обычную веселость, какъ тепличный горошекъ (пять гиней за четверть) мало походитъ вкусомъ на тотъ, который выросъ на волѣ, подъ вліяніемъ росы, воздуха и дождя. Когда же часъ по полудни, часъ нашего отъѣзда, сталъ приближаться, эта говорливость начала стихать, несмотря на самыя отчаянныя усилія съ нашей стороны сдѣлать противное. Наконецъ мы сбросили съ себя всякую личину и открыто говорили о томъ, гдѣ мы будемъ въ этотъ самый часъ завтра, послѣ-завтра, на слѣдующій день и т. д.; тѣмъ лицамъ, которыя собирались вернуться въ этотъ вечеръ въ городъ, мы давали множество порученій и домой, и въ другія мѣста, и всюду,-- порученія, которыя непремѣнно должны быть исполнены какъ можно скорѣе, тотчасъ по приходѣ поѣзда въ Эстонъ-сквэръ. Порученія и воспоминанія до того набѣгаютъ въ минуту отъѣзда, что мы, все еще будучи заняты ими, совершенно незамѣтно оказались втиснутыми въ густую массу пассажировъ, друзей пассажировъ и поклажи пассажировъ. Одновременно всѣ прыгнули на палубу маленькаго пароходца, который, пыхтя и кряхтя, направился къ пакетботу, выбравшемуся еще вчера послѣ полудня съ верфи и теперь стоявшему на якорѣ въ рѣкѣ.

Но вотъ и пакетботъ. Всѣ взоры устремлены въ ту сторону, гдѣ онъ находится, едва видимый сквозь туманъ ранняго, зимняго, послѣобѣденнаго времени. Всѣ пальцы указываютъ одно и то же направленіе; шепотъ любопытства и восторженныя восклицанія: "какъ онъ красивъ, какъ великолѣпенъ!" -- слышатся со всѣхъ сторонъ. Даже лѣнивый джентльменъ съ шапкой на бекрень и руками въ карманахъ, такъ много утѣшившій насъ вопросомъ, обращеннымъ къ другому джентльмену: "и вы на ту сторону?" (какъ будто это перевозъ),-- даже и онъ снисходитъ до того, чтобы взглянуть на пакетботъ и одобрительно кивнуть головой, какъ бы говоря: "въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія". И самъ мудрый лордъ Бёрней не выражаетъ въ своемъ кивкѣ такъ много могущества, какъ этотъ чудакъ. Онъ совершилъ этотъ переѣздъ (что мы всѣ знали Богъ знаетъ почему) тринадцать разъ и безъ малѣйшаго приключенія. Есть еще тутъ закутанный съ ногъ до головы пассажиръ, на котораго всѣ мы покосились и нравственно попрали и затоптали его ногами за то, что онъ осмѣлился съ робкимъ любопытствомъ спросить: "давно ли бѣдный "Президентъ" {Имя корабля.} пошелъ ко дну?" Этотъ пассажиръ вступаетъ въ разговоръ съ лѣнивымъ джентльменомъ, съ слабою улыбкой замѣчая ему, что "вѣрно это очень крѣпкій корабль"; но тотъ, окинувъ его небрежнымъ взглядомъ, неожиданно и зловѣще отвѣчаетъ на вѣтеръ: "ему бы слѣдовало быть таковымъ". Послѣ такой фразы лѣнивый джентльменъ моментально падаетъ во всеобщемъ уваженіи и пассажиры, недовѣрчиво поглядывая на него, шепчутъ другъ другу, что онъ -- лжецъ и оселъ, однако никто ничего яснаго объ этомъ не знаетъ.

Но вотъ насъ быстро проводятъ вдоль пакетбота, огромная красная труба котораго бодро дымится, подавая пассажирамъ богатые обѣты серьезныхъ намѣреній. Ящики, чемоданы, мѣшки и шкатулки уже переданы съ рукъ на руки и съ неимовѣрною быстротой втащены на корабль. Щегольски одѣтые офицеры помогаютъ пассажирамъ входить на лѣсенку и торопятъ рабочихъ. Черезъ пять минутъ маленькій пароходецъ совершенно опустѣлъ, а пакетботъ осажденъ и переполненъ его бывшимъ грузомъ, который тотчасъ же проникаетъ во всѣ части корабля и цѣлыми дюжинами встрѣчается въ каждомъ углу и закоулкѣ: одни носятся съ своимъ багажомъ, въ то же время спотыкаясь за чужой; другіе покойно устраиваются въ чужой каютѣ, принимая ее за свою собственную, и затѣмъ производятъ страшную суматоху, когда приходится убираться изъ нея; третьи безумно стремятся отворить запертыя двери, или вламываются въ мѣста, откуда нѣтъ выхода; четвертые гоняютъ мѣшковатыхъ, съ всклокоченными волосами, слугъ туда и сюда, и на вѣтеръ, и на палубу, съ безтолковыми порученіями, невозможными для выполненія. Однимъ словомъ, всѣ производятъ самую неимовѣрную, самую необычайную кутерьму. Среди этой суматохи лѣнивый джентльменъ, у котораго повидимому нѣтъ не только багажа, но даже и друга, покуривая сигару, хладнокровно шагаетъ вдоль обуреваемой вѣтромъ палубы; а такъ какъ это беззаботное поведеніе снова возвышаетъ его въ мнѣніи интересующихся имъ лицъ, то всякій разъ, какъ онъ взглядываетъ на мачты, или за бортъ, или на палубу, всѣ они также смотрятъ туда, думая, не находитъ ли онъ чего-либо въ безпорядкѣ, и надѣясь въ то же время, что если дѣйствительно такъ, то, разумѣется, онъ потрудится сообщить объ этомъ.

Что это тамъ вдали? Лодка капитана?... А вотъ и самъ капитанъ, и, ко всеобщей радости и утѣшенію, именно такой человѣкъ, каковымъ онъ и долженъ быть: хорошо сложенный, плотный, маленькій человѣкъ съ румянымъ лицомъ (которое васъ такъ и приглашаетъ пожать ему обѣ руки заразъ) и съ честными свѣтло-голубыми глазами, въ которыхъ какъ-то отрадно видѣть свое собственное блестящее отраженіе.

-- Подайте звонокъ!

"Динь-динь-динь-динь..." Самый звонокъ -- и тотъ спѣшитъ.

-- Ну-съ, теперь на берегъ! Кто ѣдетъ на берегъ?

-- Кажется, эти господа.

Каковы, уѣхали не простившись?!... А, вотъ они кричатъ и машутъ намъ съ лодки.

-- Прощайте, прощайте!

Три восклицанія отъ нихъ, три отъ насъ, еще три отъ нихъ и -- они скрылись.

Пароходъ качается на мѣстѣ туда и сюда, туда и сюда, сто разъ туда и сюда!... Ничего нѣтъ несноснѣе ожиданія послѣднихъ почтовыхъ сумокъ. Еслибы только можно уѣхать среди этой суматохи, мы были бы совершенно счастливы; но сидѣть тутъ цѣлыхъ два часа, а можетъ-быть и долѣе: не то дома, не то въ дорогѣ -- просто невыносимо; это постепенно навѣваетъ грусть и мало-по-малу погружаетъ васъ въ самое печальное состояніе духа. Вотъ наконецъ въ туманѣ виднѣется точка. Что бы это такое было? Не та ли это лодка, которую мы ждемъ?-- Такъ и есть, она. Капитанъ показывается съ своимъ рупоромъ на верху, офицеры становятся по мѣстамъ, всѣ руки въ дѣлѣ; развѣянныя мечты пассажировъ снова оживаютъ и даже повара останавливаются въ своемъ аппетитномъ занятіи и выглядываютъ съ лицами полными любопытства. Лодка подъѣзжаетъ, мѣшки наскоро втащены и пока кое-какъ гдѣ-то брошены. Еще три восклицанія и въ то время, какъ первое поражаетъ нашъ слухъ, корабль вздрагиваетъ какъ могучій великанъ, въ котораго только-что вдохнули жизнь; два большія колеса тяжело повертываются въ первый разъ и величественный корабль при попутномъ вѣтрѣ горделиво разсѣкаетъ волнующуюся и лѣнящуюся воду.

II.

Переѣздъ.

Въ этотъ день мы обѣдали всѣ вмѣстѣ веселымъ обществомъ, человѣкъ въ восемьдесятъ. Со всѣмъ своимъ грузомъ и пассажирами корабль сидѣлъ глубоко въ водѣ, погода была тихая и пріятная, качка небольшая, такъ что къ половинѣ обѣда даже наименѣе храбрые пассажиры удивительно оживились. Когда же предлагался вопросъ: "хорошо ли вы переносите море",-- то отвѣтъ давался самый уклончивый: "я полагаю, что не хуже другихъ". Нѣкоторые же храбро отвѣчали "да" и даже съ нѣкоторымъ раздраженіемъ, какъ бы присовокупляя: "я бы желалъ знать, сэръ, что нашли вы во мнѣ такого, что-могло бы оправдать ваши подозрѣнія".

Несмотря, однако, на этотъ тонъ отважности и увѣренности въ себѣ, я замѣтилъ, что очень немногіе оставались долго за своимъ виномъ, что у всѣхъ проявилась особенная любовь къ свѣжему воздуху и что самыми излюбленными мѣстами были непремѣнно мѣста поближе къ двери. Однако за чайнымъ столомъ общество далеко не было такъ оживленно, какъ за обѣдомъ, и игроковъ въ вистъ вечеромъ было менѣе, чѣмъ можно было ожидать. Но, какъ бы то ни было, больныхъ на кораблѣ еще не было, за исключеніемъ только одной дамы, которая поспѣшно удалилась изъ-за стола въ то время, какъ ей подавали баранью ножку съ очень зелеными капорцами. Гулянье, куренье и питье водки съ водой (но все на открытомъ воздухѣ) шло съ одинаковымъ оживленіемъ часовъ до одиннадцати, когда отдано было приказаніе "вернуться внизъ" (никто, пробывъ хоть нѣсколько часовъ на морѣ, не скажетъ "ложиться спать"). Постоянное топанье ногъ на палубѣ уступило мѣсто тяжелой тишинѣ: вся человѣческая кладь была уложена внизу, за исключеніемъ очень немногихъ (не считая матросовъ), подобныхъ мнѣ, которые, вѣроятно, подобно мнѣ же боялись опуститься туда. Это время на кораблѣ очень поражаетъ человѣка непривычнаго. Даже впослѣдствіи, переставъ быть новизной, оно тѣмъ не менѣе имѣло для меня особенный интересъ и особенную прелесть. Большая мачта прямо и рѣзко поднимается въ воздухѣ; клубящаяся вода ясно слышна, но едва видна; широкій, блестящій, бѣлый слѣдъ бѣжитъ за кораблемъ; люди, высматривающіе дорогу, едва видны на темномъ фонѣ неба; рулевой съ освѣщенной передъ нимъ морскою картой рѣзко выдѣляется изъ окружающей темноты; вѣтеръ грустно шевелитъ снасти и веревки; въ каждомъ окошечкѣ, въ каждомъ отверстіи корабля видѣнъ яркій свѣтъ, какъ будто весь онъ полонъ огнемъ, готовымъ при первой возможности вырваться наружу съ непреодолимой, всеразрушающею силой. Вначалѣ и даже тогда, когда я уже освоился съ окружающими предметами, въ темнотѣ, одиночествѣ и задумчивости трудно мнѣ было принимать предметы за то, чѣмъ они были въ дѣйствительности. Они измѣняются вмѣстѣ съ прихотливымъ воображеніемъ, принимаютъ сходство съ предметами далеко покинутыми, облекаются въ хорошо знакомыя формы горячо любимыхъ мѣстъ и воображеніе даже населяетъ эти мѣста дорогими сердцу тѣнями. И эти улицы, дома, комнаты, тѣни были такъ живы, что я былъ пораженъ ихъ кажущеюся дѣйствительностью. Предметы меня окружающіе въ этотъ поздній ночной часъ казались мнѣ близкими, знакомыми предметами, знакомыми какъ мои пять пальцевъ.

Между тѣмъ руки и ноги у меня до того озябли, что въ полночь, оставивъ палубу, я тихонько прокрался внизъ. Тамъ было не совсѣмъ удобно, но особенно заставлялъ чувствовать себя удивительно странный запахъ, исключительно свойственный кораблямъ. Жены двухъ пассажировъ (одна изъ нихъ моя собственная супруга) уже лежали въ безмолвныхъ мученіяхъ на диванѣ, а горничная одной лэди (моей), лежа въ видѣ какого-то узла на полу, проклинала свою злосчастную судьбу. Всѣ предметы уже стронулись съ мѣста и положеніе становилось невыносимымъ. Войдя въ каюту, я оставилъ дверь полуотворенной, а когда я обернулся, чтобы затворить ее, она была уже настежъ. Половицы скрипѣли, корабль трещалъ и мнѣ оставалось только лечь въ койку, что я и сдѣлалъ.

Въ слѣдующіе затѣмъ два дня продолжалось все то же самое: дулъ сильный вѣтеръ, погода стояла сухая. Я читалъ въ постелѣ, и читалъ довольно много, но до сихъ поръ не знаю что,-- шатался по палубѣ, пилъ, съ невыразимымъ отвращеніемъ, холодную водку съ водой и усердно грызъ жесткіе сухари. Я былъ еще не больной, но уже дѣлавшійся больнымъ.

Третье утро. Я разбуженъ ужаснымъ крикомъ моей жены, которая желаетъ знать, есть ли опасность. Я просыпаюсь и выглядываю изъ койки. Волны вздымаются и опускаются какъ живые; всѣ предметы меньшей величины на полу, кромѣ моихъ ботинокъ, которые твердо стоятъ на ковровомъ мѣшкѣ. Вдругъ я вижу, что они поднимаются на воздухъ, смотрятся въ висящее на стѣнѣ зеркало и затѣмъ прилипаютъ къ потолку. Въ то же время дверь совершенно исчезаетъ, но открывается какая-то новая дверь въ полу. Тогда я начинаю догадываться, что каюта повернулась вверхъ дномъ. Прежде нежели возможно сдѣлать распоряженія, сообразныя этому новому положенію вещей, корабль принимаетъ надлежащее положеніе. Не успѣешь сказать "слава Богу", а ужь онъ снова кувыркается; не успѣешь крикнуть: "онъ кувыркнулся", какъ онъ стремительно бросается впередъ и, вообще, какъ вполнѣ самостоятельное существо двигается куда вздумалъ и какъ ему угодно. Не успѣешь еще этому подивиться, какъ ужь онъ дѣлаетъ прыжокъ на воздухъ, затѣмъ ныряетъ въ воду. Только-что принялъ надлежащее положеніе, онъ тотчасъ же кидается назадъ. Онъ кувыркается, ныряетъ, прыгаетъ, бросается туда и сюда, трясется, качается и производитъ всѣ эти движенія то поочередно, то всѣ заразъ. Экипажъ весь начинаетъ громко молить и вопить о пощадѣ.

Слуга проходитъ мимо.

-- Послушайте, что это такое?... Какъ вы это называете?

-- Довольно бурное море, сэръ, и встрѣчный вѣтеръ.

Встрѣчный вѣтеръ!... Вообразите себѣ этотъ вѣтеръ, который со всею силой дуетъ на встрѣчу кораблю, а корабль со всѣми фибрами и нервами своего огромнаго тѣла, напряженными отъ усилій, поклялся скорѣе погибнуть, чѣмъ уступить. Представьте себѣ завыванье бури, ревъ моря, потоки дождя, которые всѣ находятся въ заговорѣ противъ несчастнаго корабля. Нарисуйте себѣ темное небо и ужасныя тучи, которыя, какъ бы сочувствуя волнамъ, образуютъ въ воздухѣ такой же океанъ. Прибавьте ко всему этому стукъ на палубѣ и внизу, топотъ торопливыхъ ногъ, громкіе, хриплые крики матросовъ, клокотанье воды и снаружи, и внутри, тяжелые удары волнъ въ бортъ корабля, слышные внизу какъ раскаты грома: вотъ вамъ встрѣчный вѣтеръ этого памятнаго намъ январскаго утра.

Я уже ничего не говорю о томъ шумѣ, который обыкновенно происходитъ въ такое время на кораблѣ, какъ-то: битье стекла и глиняной посуды, паданье кувыркомъ служителей, прыжки черезъ головы раскрывшихся бочонковъ и праздношатающихся бутылокъ и, наконецъ, очень замѣчательные и далеко не веселые звуки, испускаемые въ различныхъ каютахъ восемьюдесятью пассажирами, которые даже не въ силахъ подняться, чтобъ идти завтракать. Я ничего не говорю о всемъ этомъ, ибо хотя я и лежу, прислушиваясь къ этому дикому концерту въ продолженіе трехъ или четырехъ дней, тѣмъ не менѣе я не думаю, чтобъ я слышалъ его долѣе четверти минуты, по истеченіи которой я впалъ уже въ совершенно безсознательное состояніе.

Но у меня была морская болѣзнь не въ обыкновенномъ смыслѣ этого термина,-- я желалъ бы, чтобъ это было такъ,-- но у меня она проявлялась въ такой формѣ, которой я никогда не видалъ и описанія которой никогда не слыхалъ, хотя я не сомнѣваюсь въ томъ, что форма эта весьма обыкновенна. Я лежалъ въ теченіе вещь дня совершенно хладнокровно, безъ сознанія усталости, безъ желанія встать или выздоровѣть, или подышать воздухомъ, безъ любопытства, заботы или сожалѣнія какого-либо рода. За исключеніемъ всего этого я могу только вспомнить, что у меня было нѣчто въ родѣ "злодѣйскаго восторга" (если только такъ можно выразиться) отъ того, что жена моя была слишкомъ больна, чтобы со мною разговаривать. Я былъ въ состояніи, при которомъ ничѣмъ нельзя было удивить меня. Еслибы въ минуту полнаго сознанія, среди бѣлаго дня, передо мной явился знакомый почтальонъ въ красной одеждѣ и шапкѣ и, извиняясь въ томъ, что онъ вымокъ, идя по морю, подалъ мнѣ письмо, адресованное на мое имя знакомымъ почеркомъ, я увѣренъ, что и тогда не почувствовалъ бы ни малѣйшаго удивленія,-- я былъ бы вполнѣ доволенъ. Еслибы ко мнѣ въ каюту вошелъ самъ Нептунъ съ поджаренной акулой на своемъ трезубцѣ, я посмотрѣлъ бы и на это явленіе какъ на нѣчто самое обыденное.

Одинъ разъ, одинъ только разъ, очутился я на палубѣ. Не знаю ни какъ, ни за чѣмъ я попалъ сюда, но я находился на палубѣ, и даже совершенно одѣтый, въ широкомъ, гороховаго цвѣта, плащѣ и какихъ-то сапогахъ. Лучъ сознанія блеснулъ у меня въ головѣ и я увидѣлъ, что стою на палубѣ, держась за что-то, а за что именно -- не знаю; было ли это что-то шкиперомъ, или насосомъ, или коровой -- не помню. Не могу сказать навѣрное, сколько времени я тамъ пробылъ -- цѣлый ли день, одну ли минуту. Я старался о чемъ-то думать, но безъ малѣйшаго успѣха. Я даже не могъ разобрать -- что море, что небо, а горизонтъ, казалось мнѣ, леталъ по всѣмъ направленіямъ. Даже въ этомъ безпомощномъ состояніи я узналъ лѣниваго джентльмена, стоявшаго передо мной въ синемъ мохнатомъ морскомъ платьѣ. Я не былъ способенъ отдѣлить его отъ его платья и попробовалъ назвать его "лоцманомъ". Здѣсь я снова потерялъ сознаніе, а очнувшись увидалъ передъ собой на его мѣстѣ другую фигуру. Она, казалось, колыхалась и волновалась передо мною, какъ будто я глядѣлъ на ея отраженіе въ невѣрномъ зеркалѣ; но я зналъ, что это -- капитанъ, и даже (таково вліяніе его веселаго лица) пробовалъ улыбнуться. Изъ его жестовъ я видѣлъ, что онъ обращается ко мнѣ, но я долго не могъ догадаться, что онъ совѣтовалъ мнѣ не стоять тутъ по колѣна въ водѣ, какъ я стоялъ,-- разумѣется, не зная, зачѣмъ и почему. Я пробовалъ благодарить его, но не могъ. Я могъ только показать пальцемъ на сапоги и сказать жалостнымъ голосомъ: "Пробковыя подошвы",-- и въ то же время, какъ мнѣ сказали послѣ, усѣлся въ лужу. Найдя, что я нахожусь въ совершенно безчувственномъ состояніи и въ то же время вполнѣ лишился разсудка, капитанъ человѣколюбиво свелъ меня внизъ.

Я оставался такъ, пока мнѣ не стало лучше; по временамъ я соглашался съѣсть что-нибудь, чувствуя при этомъ приливъ тоски, которую, говорятъ, испытываетъ утопленникъ, возвращаясь къ жизни. Одинъ джентльменъ на кораблѣ имѣлъ ко мнѣ рекомендательное письмо отъ одного нашего общаго лондонскаго друга. Онъ прислалъ его вмѣстѣ съ своей визитною карточкой ко мнѣ внизъ въ достопамятное утро встрѣчнаго вѣтра. Я долго мучился мыслью, что можетъ-быть онъ на ногахъ, даже здоровъ и сто разъ въ день ждетъ, что я приду въ салонъ, чтобы повидаться съ нимъ. Я воображалъ себѣ его однимъ изъ тѣхъ желѣзныхъ лицъ (я не назову ихъ людьми) съ румянцемъ во всю щеку, которые веселымъ голосомъ спрашиваютъ, что такое морская болѣзнь и въ самомъ ли дѣлѣ она такъ непріятна, какъ ее описываютъ. Это было такъ мучительно, что я не думаю, чтобы когда-либо въ жизни я испытывалъ такое удовольствіе и такую радость, какъ въ тотъ моментъ, когда корабельный докторъ сообщилъ мнѣ, что онъ былъ принужденъ поставить огромный горчичникъ на животъ этому самому джентльмену. Я считаю начало моего выздоровленія съ полученія этого извѣстія.

Я не сомнѣваюсь, что большую помощь оказалъ мнѣ вѣтеръ, начавшійся на десятый день нашего путешествія вечеромъ и не останавливавшійся до самаго утра, за исключеніемъ короткаго часоваго перерыва передъ полуночью. Было нѣчто томительное въ этомъ неестественномъ спокойствіи, а ожиданіе сбиравшейся буря -- просто невыносимо; когда буря разразилась, можно сказать, что это было утѣшительно послѣ тяжелаго чувства, которое испытывалось при ея наступленіи.

Качку корабля и взволнованное море этой ночи я никогда не забуду. "Будетъ ли еще хуже этого?" -- вотъ вопросъ, который всего чаще предлагался въ эту ночь, когда все скользило и прыгало вокругъ. Трудно и почти невозможно представить себѣ что-либо безотраднѣе состоянія нашего корабля въ эту ужасную ночь. Но что бываетъ во время сильной зимней бури ночью на дикомъ Атлантическомъ океанѣ и что испытываетъ въ такую ночь пароходъ, этого и самое живое воображеніе не въ силахъ себѣ представить, слова не могутъ этого выразить, мысли не въ состояніи передать этого. Только сонъ одинъ можетъ воспроизвести бурю эту во всемъ ея неистовствѣ, во всей ея ярости, свирѣпости и страсти.

И все-таки среди этихъ ужасовъ я былъ поставленъ въ положеніе до того комическое, что даже и тогда не могъ удержаться отъ смѣха. Около полуночи чрезъ западный люкъ море ворвалось къ намъ на корабль, распахнуло двери и, свирѣпствуя и грохоча, бросилось въ дамскую каюту, къ ужасу и смятенію моей жены и маленькой шотландской лэди, которая только-что послала попросить капитана прикрѣпить ко всѣмъ мачтамъ и трубѣ громоотводы, чтобы молнія не ударила въ корабль. Обѣ лэди и горничная (вышеупомянутая) были отъ страха въ такомъ волненіи, что я едва зналъ, что съ ними дѣлать. Естественно, что я вспомнилъ о какомъ-нибудь сердцекрѣпительномъ средствѣ и за неимѣніемъ лучшаго поспѣшилъ достать стаканъ водки съ горячею водой. Не имѣя возможности стоять или сидѣть, не придерживаясь за что-нибудь, онѣ всѣ три лежали въ кучѣ въ концѣ дивана (предметъ, тянувшійся какъ разъ во всю длину каюты); тамъ онѣ боязливо жались одна къ другой, ежеминутно ожидая быть потопленными. Когда я подошелъ къ нимъ съ своимъ снадобьемъ и готовился предложить его съ словами утѣшенія ближайшей изъ страдалицъ, то каково должно было быть мое удивленіе, когда онѣ всѣ три тихонько покатились отъ меня на другой конецъ дивана! Но каково же было мое смущеніе, когда я приблизился къ тому концу и снова было протянулъ къ нимъ руки и когда онѣ снова покатились назадъ! Я полагаю, что я ловилъ ихъ такимъ образомъ, и совершенно безуспѣшно, по крайней мѣрѣ минутъ пятнадцать; кромѣ того, въ то время, какъ я ихъ ловилъ, снадобье мое почти окончательно исчезло отъ постояннаго плесканья. Чтобы дополнить эту занимательную картину, должно представить себѣ въ разстроенномъ зрителѣ очень блѣднаго человѣка, послѣдній разъ брившаго бороду и чесавшаго голову въ Ливерпулѣ и единственнымъ одѣяніемъ котораго (не считая бѣлья) была пара несчастныхъ невыразимыхъ и синяя жакетка, нѣкогда пользовавшаяся большимъ уваженіемъ въ Ричмондѣ, ноги были безъ чулокъ и всего объ одной туфлѣ.

О неистовыхъ дурачествахъ корабля на слѣдующее утро я не говорю ничего. Но что-либо подобное тому, что я увидалъ на палубѣ (упавъ туда буквально кувыркомъ), я никогда ничего не видалъ: и небо, и океанъ были одного скучнаго, тяжелаго, однообразно-свинцоваго цвѣта; море вздымалось высоко и ничего вокругъ не было видно,-- горизонтъ окружалъ насъ будто огромнымъ чернымъ кольцомъ. Еслибы глядѣть съ облаковъ или съ высокаго холма на берегу, это было бы, безъ сомнѣнія, внушительное и удивительное зрѣлище; но съ мокрой и скользкой палубы оно производило на зрителя весьма грустное впечатлѣніе. Вѣтеръ прошедшей ночи сорвалъ и, словно орѣховую скорлупу, бросилъ въ море спасительную лодку, и вотъ она болталась теперь въ воздухѣ, точно простая охапка ломаныхъ досокъ. Доски верхней палубы были окончательно оторваны, колеса обнажены, и когда они вертѣлись, то брызги отъ нихъ безпрепятственно летѣли на палубу. Труба была совершенно бѣла отъ покрывавшей ее засохшей соли, а главная мачта сломана. Порванныя мокрыя снасти повисли. Однимъ словомъ, картину болѣе мрачную трудно себѣ представить.

Мы съ женой теперь удобно устроились въ дамской каютѣ, гдѣ кромѣ насъ было еще нѣсколько пассажировъ. Во-первыхъ, маленькая шотландская лэди, ѣхавшая въ Нью-Йоркъ къ своему мужу, который поселился тамъ три года тому назадъ. Во-вторыхъ и въ-третьихъ, честный молодой йоркширецъ, находящійся въ компаніи съ однимъ американскимъ торговымъ домомъ и теперь ѣхавшій туда съ своей очаровательной молодою женой, съ которою онъ обвѣнчался всего двѣ недѣли. Въ-четвертыхъ, въ-пятыхъ и въ-послѣднихъ, была еще чета, также недавно повѣнчавшаяся, насколько можно судить по нѣжностямъ, которыми супруги очень часто обмѣнивались; они казались мнѣ таинственными, спасающимися бѣгствомъ, личностями. Лэди была очень мила и привлекательна. На джентльменѣ была охотничья жакетка и онъ везъ съ собой множество ружей и двухъ собакъ, которыя были тутъ же на кораблѣ. По дальнѣйшимъ соображеніямъ, я вспоминаю, что онъ употреблялъ горячую жареную свинину съ элемъ, какъ средство противъ морской болѣзни; лѣкарство это онъ принималъ весьма настойчиво каждый день и обыкновенно въ постелѣ. Для удовлетворенія любопытныхъ я могу прибавить, что средства эти рѣшительно не помогали ему.

Погода продолжала быть безпримѣрно дурною. Въ дамскую каюту мы всѣ, болѣе или менѣе слабые и несчастные, забирались обыкновенно за часъ до полудня, чтобы полежать на диванахъ и немного очувствоваться. Къ намъ заглянетъ капитанъ и сообщитъ намъ о положеніи вѣтра и о возможности его перемѣны на-завтра (погода всегда на морѣ сбирается быть лучше на-завтра), скажетъ намъ о скорости хода корабля и т. д. Описанія одного дня достаточно, чтобы дать понятіе о всѣхъ остальныхъ. Вотъ оно.

По уходѣ капитана мы сбираемся читать, если достаточно свѣтло; если же нѣтъ, мы поперемѣнно то дремлемъ, то разговариваемъ. Въ часъ раздается звонокъ и служанка сходитъ внизъ съ блюдомъ печенаго картофеля и поджареныхъ яблокъ и тарелками холодной говядины и баранины, а то такъ съ дымящеюся миской супа. Мы накидываемся на эти лакомыя блюда и ѣдимъ, сколько только можемъ (у насъ теперь отличный аппетитъ, между прочимъ). Если топится каминъ (а онъ иногда топится), мы довольны и веселы; если же нѣтъ, мы всѣ другъ другу замѣчаемъ, что очень холодно, тремъ себѣ руки, покрываемся плащами и плэдами и снова ложимся дремать, болтать и читать (точно такъ же, какъ сказано выше) до самаго обѣда. Въ пять часовъ раздается опять звонокъ и снова появляется служанка съ новымъ блюдомъ картофеля, но варенаго на этотъ разъ, и съ бездной горячаго мяса, весьма разнообразнаго; не забываетъ она захватить съ собой и жареную свинину, употребляемую въ видѣ лѣкарства. Мы садимся снова за столъ (веселѣе даже, чѣмъ прежде) и продолжаемъ нашъ обѣдъ десертомъ, состоящимъ изъ яблокъ, винограда и апельсиновъ; не забываемъ выпить и вина. Послѣ обѣда, по спеціальному приглашенію на вечерній роберъ, сходитъ къ намъ внизъ докторъ и мы тотчасъ же составляемъ партію въ вистъ; а такъ какъ ночь бурная и карты смирно не лежатъ на столѣ, то взятки мы прячемъ въ карманъ. За вистомъ мы сидимъ съ примѣрною степенностью (не считая времени, употребляемаго на истребленіе чая и поджареннаго хлѣба) часовъ до одиннадцати, когда снова является внизъ капитанъ въ шапкѣ, подвязанной подъ подбородокъ, и въ вымокшемъ морскомъ платьѣ. Къ этому времени картежная игра кончена, а бутылки и стаканы снова на столѣ. Черезъ часъ пріятнаго разговора о кораблѣ, пассажирахъ и о всемъ вообще, капитанъ, который никогда не ложится спать и никогда не бываетъ "не въ духѣ", поднимаетъ свой воротникъ, чтобы снова идти на палубу; затѣмъ онъ пожимаетъ намъ всѣмъ руки и смѣясь выходитъ на непогоду такъ же весело, какъ бы отправляясь на веселый праздникъ.

Что касается до новостей, то и въ нихъ у насъ нѣтъ недостатка. Вотъ такой -то пассажиръ вчера въ салонѣ проигралъ въ vingt-et-un четырнадцать фунтовъ; а вотъ такой-то пассажиръ ежедневно пьетъ шампанское и какъ у него хватаетъ на это средствъ (онъ простой клэркъ), того никто не знаетъ. Главный инженеръ сказалъ, что онъ не запомнитъ такой погоды. Четверо матросовъ больны. Нѣсколько каютъ наполнилось водой и вообще всѣ каюты текутъ. Корабельный поваръ, потихоньку напившійся виски, былъ найденъ пьянымъ и его обливали водой до тѣхъ поръ, пока онъ совершенно не протрезвился. Всѣ слуги въ различныя времена попадали съ лѣстницъ и теперь ходятъ съ пластырями на различныхъ мѣстахъ. Хлѣбникъ боленъ, а также и пирожникъ. Совершенно новый человѣкъ, и даже больной, былъ поставленъ на мѣсто младшаго офицера; на палубѣ онъ былъ припертъ къ стѣнкѣ пустыми бочками, а затѣмъ скатился по лѣстницѣ внизъ головой.

Новости!... Да дюжина убійствъ на берегу не сравняется занимательностью съ этими мелкими случаями на кораблѣ.

Проводя время между картами и пріятными разговорами, мы добрались до гавани Галифакса на пятнадцатую ночь (какъ намъ казалось) безъ сильнаго вѣтра и при свѣтлой лунѣ. Рулевому было приказано исправлять свою обязанность, какъ вдругъ корабль ударился о песчаную банку. Разумѣется, тотчасъ же произошло поспѣшное стремленіе всего экипажа на палубу и она моментально была покрыта зрителями; нѣсколько минутъ мы были въ состояніи такой суматохи, при видѣ которой самый большой любитель безпорядка былъ бы въ полномъ восторгѣ. Пассажиры, ружья, бочки съ водой и другіе тяжелые предметы были скучены всѣ вмѣстѣ, чтобъ облегчить верхній конецъ корабля, который и двинулся скоро съ мѣста. Послѣ ускореннаго хода по направленію линіи какихъ-то предметовъ, возвѣщенныхъ громкимъ крикомъ, и послѣ киданья свинца въ постоянно уменьшавшуюся глубину мы бросили якорь въ странно-выглядѣвшемъ заливѣ, котораго никто изъ находившихся на кораблѣ не могъ узнать, хотя берегъ былъ видѣнъ и такъ близко, что мы ясно могли различать на немъ колыхавшіяся вѣтви деревьевъ.

Было что-то странное въ полуночномъ безмолвіи и мертвой тишинѣ, наступившихъ тотчасъ, какъ только остановили машину, которая прогрѣмѣла и прошумѣла намъ всѣ уши въ продолженіе столькихъ дней пути. Странно было и нѣмое изумленіе, написанное на всѣхъ лицахъ, начиная съ офицеровъ и кончая послѣднимъ истопникомъ. Пустивъ нѣсколько выстрѣловъ въ надеждѣ на отвѣтъ съ берега, котораго однако не послѣдовало, рѣшили послать туда лодку. Забавно было видѣть, какъ многіе пассажиры предлагали свои услуги также отправиться на берегъ,-- разумѣется, для общаго блага, а никакъ не потому, чтобъ они думали, что корабль въ опасности, или усматривали возможность его паденія на бокъ въ случаѣ отлива. Не менѣе забавно было видѣть, какъ всѣ накинулись на несчастнаго рулеваго. Рулевой былъ въ продолженіе всей дороги замѣчательнымъ человѣкомъ: все время онъ не переставалъ разсказывать анекдокты и выкидывать забавныя шутки. Теперь же люди наиболѣе забавлявшіеся его шутками замахивались на него кулаками, награждали его угрозами и проклятіями и совершенно отрекались отъ него.

Лодка съ фонаремъ и синими огнями скоро отчалила и не болѣе какъ черезъ часъ вернулась къ кораблю. Командовавшій ею офицеръ привезъ съ собою вырванное съ корнями молодое деревце для удостовѣренія нѣкоторыхъ недовѣрчивыхъ людей, ожидавшихъ обмана или кораблекрушенія. Капитанъ нашъ заранѣе предвидѣлъ, что мы должны находиться въ мѣстности, называемой "Восточный-Проѣздъ", что и оказалось на самомъ дѣлѣ. Это было послѣднее мѣсто въ свѣтѣ, куда онъ намѣревался ѣхать; внезапный тумань и ошибка рулеваго были всему причиной. Мы были окружены мелями и утесами всякаго рода, но, по счастью, попали, казалось, въ единственное безопасное мѣсто, которое можно было тутъ найти. Успокоенные даннымъ намъ отчетомъ о положеніи корабля, мы улеглись спать около трехъ часовъ утра.

Я одѣвался около половины десятаго на слѣдующее утро, когда услыхалъ необыкновенное движеніе на палубѣ и поторопился туда. Когда я ушелъ съ нея вчера ночью, было темно, туманно, сыро, а вокругъ торчали голые утесы; теперь же мы слѣдовали по широкому ровному теченію и дѣлали миль одиннадцать въ часъ; флаги наши весело развѣвались, матросы были въ своихъ лучшихъ платьяхъ, офицеры снова въ мундирахъ; солнце ярко свѣтило, земля съ виднѣющимся кое-гдѣ снѣгомъ тянулась по обѣимъ сторонамъ. Дома, гавани, корабли, пристань полная народу, отдаленный шумъ, крики -- все казалось и свѣтлѣе, и живѣе для нашихъ непривычныхъ глазъ. Мы вошли въ пристань при сотнѣ любопытныхъ глазъ, устремленныхъ на насъ. Пассажиры во множествѣ устремились къ мостику, брошенному съ берега, прежде даже, чѣмъ онъ успѣлъ достичь корабля, и наконецъ мы снова ступили на твердую землю.

Я полагаю, что этотъ Галифаксъ показался намъ всѣмъ чѣмъ-то восхитительнымъ, хотя на самомъ дѣлѣ былъ рѣдкостью безобразія и скуки. Но я увезъ съ собою очень пріятное воспоминаніе о городѣ и его жителяхъ и отъ души сожалѣю, что мнѣ не удалось еще разъ побывать тамъ и пожать руки тѣмъ друзьямъ, которыхъ я тамъ нашелъ.

Случилось, что въ этотъ день было открытіе законодательнаго совѣта и главнаго собранія. Въ церемоніяхъ можно было ясно замѣтить подраженіе новому засѣданію парламента въ Англіи и все было такъ точно представлено въ миніатюрномъ видѣ, что казалось, будто смотришь въ обратную сторону телескопа на Вестминстеръ. Губернаторъ, какъ представитель ея величества, произнесъ рѣчь. Все, что онъ долженъ былъ сказать, онъ сказалъ хорошо. Войска на площади заиграли англійскій національный гимнъ съ большой энергіей и даже прежде, чѣмъ его превосходительство успѣлъ кончить; народъ кричалъ; находившіеся въ совѣтѣ потирали руки, а находившіеся на площади качали головами. Партія правительства заявила, что никогда еще не было сказано такой прекрасной рѣчи, а партія оппозиціонная, напротивъ, высказалась, что никогда еще не было слыхано такой плохой рѣчи. Предсѣдатель и члены собранія удалились, чтобы поговорить между собою много и сдѣлать мало... Короче, все шло и обѣщало идти своимъ чередомъ, какъ идетъ и у насъ въ такихъ случаяхъ.

Самый городъ построенъ на вершинѣ горы, высшій пунктъ которой занятъ крѣпостью, но еще недостроенною. Нѣсколько довольно порядочныхъ и широкихъ улицъ спускаются къ рѣкѣ; ихъ пересѣкаютъ нѣсколько другихъ параллельныхъ рѣкѣ улицъ. Рынокъ въ городѣ хорошій и жизненные припасы необыкновенно дешевы. Такъ какъ погода стояла теплая, то санной ѣзды не было, за то виднѣлось множество разукрашенныхъ повозокъ, которыя по своему убранству могли бы сойти за тріумфальныя колесницы въ какой-нибудь мелодрамѣ. День былъ необыкновенно хорошъ, воздухъ чистъ и здоровъ; весь видъ города веселъ и дѣятеленъ. Мы простояли здѣсь семь часовъ для того, чтобъ обмѣнить почту. Наконецъ, собравъ всѣ наши мѣшки и всѣхъ пассажировъ (включая и двухъ-трехъ весельчаковъ, употребившихъ слишкомъ много устрицъ и шампанскаго, которыхъ подобрали пьяными въ какой-то отдаленной улицѣ), машина снова была пущена въ ходъ и мы тронулись къ Бостону.

Повстрѣчавшись снова съ дурною погодой, мы по обыкновенію катались и кувыркались всю ночь и затѣмъ весь слѣдующій день. Но на другой день, въ субботу 22 января, въ полдень, мы подошли, послѣ восемнадцатидневнаго путешествія, къ Бостону.

Съ неописаннымъ любопытствомъ устремилъ я глаза впередъ, лишь только показались первые признаки американской почвы, перешедшіе скоро въ сплошную линію берега. Пронзительный вѣтеръ дулъ намъ прямо въ лицо, на берегу было холодно и морозило.

Я не стану распространяться въ этой главѣ о томъ, какъ, стоя на палубѣ, я жадно и напряженно слѣдилъ за всѣмъ, что было передо мною,-- все было для меня ново. Точно также я не буду говорить о моихъ ошибкахъ, свойственныхъ иностранцу. Напримѣръ, въ то время, какъ мы подходили, къ Бостону, на корабль къ намъ стали карабкаться, съ опасностью жизни, множество людей, которыхъ я принялъ за продавцовъ газетъ, тѣмъ болѣе, что черезъ плечо у нихъ были сумки, а въ рукахъ они держали листы. Оказалось, что это были издатели, которые влѣзали на корабль собственной своею персоной (какъ объяснилъ мнѣ одинъ джентльменъ въ ворсовомъ пальто), "потому что они любили волненіе, соединенное съ подобнымъ путешествіемъ". Достаточно здѣсь будетъ сказать, что одинъ изъ этихъ осаждающихъ съ любезностью, за которую я ему очень благодаренъ, отправился впередъ, чтобы взять намъ нумера въ гостиницѣ, куда скоро я за нимъ и послѣдовалъ.

Прежде всего въ гостиницѣ у меня вышло недоразумѣніе со слугой и я рисковалъ остаться безъ обѣда. Къ счастію, кто-то разрѣшилъ наше недоумѣніе, объяснивъ слугѣ, что говорилъ я, а мнѣ -- что говорилъ онъ. Оказалось, что, говоря оба по-англійски, мы не понимали другъ друга. Однако, какъ бы то ни было, обѣдъ мнѣ подали, и обѣдъ былъ превосходный.

Гостиница оказалась очень хорошей и такой обширной, что я не могу вспомнить, а читатель не можетъ повѣрить, сколько въ ней было разныхъ галлерей, залъ и переходовъ,-- развѣ только крошечку поменьше Бедфордъ-сквэра была она.

III.

Бостонъ.

Въ общественныхъ заведеніяхъ Америки преобладаетъ самая изысканная вѣжливость. Большей части нашихъ учрежденій, въ этомъ отношеніи, а таможнѣ болѣе всѣхъ другихъ -- не мѣшало бы брать примѣръ въ этомъ случаѣ съ Соединенныхъ Штатовъ, чтобы сдѣлаться менѣе ненавистными и оскорбительными для иностранцевъ. Въ этомъ случаѣ предупредительность французовъ довольно сносна, но мужиковатая невѣжливость, существующая у насъ, одинаково отвратительна для всѣхъ тѣхъ, кто имѣетъ съ нами дѣло.

Пріѣхавъ въ Америку, я не могъ не быть пораженъ противоположностью, представляемой ихъ таможней, вниманіемъ, вѣжливостью и добродушіемъ, съ которыми служащіе здѣсь исполняли свою обязанность.

Такъ какъ мы не выходили въ Бостонѣ до самаго вечера, то первыя впечатлѣнія города я получилъ, пройдя въ таможню, въ утро нашего пріѣзда, который случился въ воскресенье. Я боюсь сказать, сколько мѣстъ намъ предлагали въ церквахъ формальными пригласительными записками прежде, нежели мы успѣли окончить нашъ первый обѣдъ въ Америкѣ; но если мнѣ будетъ дозволено сдѣлать маленькое сравненіе, не входя въ подробное исчисленіе, то я бы сказалъ, что намъ было предложено столько мѣстъ, сколько было бы совершенно достаточно заразъ для двухъ многочисленныхъ семействъ. Число вѣроисповѣданій и обрядовъ, судя по приглашеніямъ, было изрядное.

Не бывъ въ состояніи, за отсутствіемъ перемѣны платья, идти въ этотъ день въ церковь, мы были принуждены отклонить всѣ эти приглашенія, и я неохотно долженъ былъ лишиться удовольствія слышать доктора Чаннинга, который служилъ въ тотъ день въ первый разъ послѣ долгаго перерыва. Я упоминаю имя этого знаменитаго и образованнаго человѣка, съ которымъ вскорѣ я имѣлъ удовольствіе познакомиться лично,-- чтобъ имѣть случай воздать и свою скромную дань уваженія и восхищенія его великимъ способностямъ и его истинному человѣколюбію, которое всегда ратовало противъ отвратительнаго пятна и гнусной язвы -- рабства.

Возвращаюсь къ Бостону. Когда я въ это воскресное утро дошелъ до улицъ, воздухъ былъ такъ чистъ, дома глядѣли такъ свѣтло и весело, вывѣски казались разрисованными такими пестрыми цвѣтами красокъ, золоченыя буквы были такъ блестящи, кирпичи такъ красны, камни такъ бѣлы, звонки и дощечки на дверяхъ такъ удивительно свѣтлы, жалюзи и перила такъ зелены и все на видъ такъ легко и воздушно, что каждый проѣздъ въ городѣ походилъ рѣшительно на картину изъ панорамы. Рѣдко случается на торговыхъ улицахъ, чтобы торгашъ, если я смѣю назвать торгашомъ кого-либо въ странѣ, гдѣ всѣ -- купцы, жилъ надъ своею лавочкой, обыкновенно же нѣсколько лавокъ помѣщаются въ одномъ и томъ же домѣ, покрывая всю его лицевую сторону различными вывѣсками и надписями. Въ то время, какъ я бродилъ по улицамъ, я не переставалъ глядѣть на эти вывѣски, ожидая непремѣнно какого-нибудь превращенія, и не проходилъ мимо ни одного угла безъ того, чтобы не заглянуть впередъ, не увижу ли я панталонъ, или самого клоуна, безъ сомнѣнія притаившагося за какою-нибудь дверью, или загородкой, какъ разъ тутъ же. Что же касается до Арлекина и Колумбины, то я тотчасъ же открылъ, что они квартировали (вѣдь они постоянно ищутъ квартиръ въ балаганѣ) у мелкаго, незначительнаго часовщика, во второмъ этажѣ, близъ гостиницы, у которой, въ прибавку къ различнымъ символамъ и девизамъ, покрывавшимъ весь фасадъ ея, висѣли огромные солнечные часы, чтобы черезъ нихъ прыгать, разумѣется.

Предмѣстья, если только возможно, выглядываютъ еще воздушнѣе города. Бѣлые деревянные дома (и до того бѣлые, что не мигая нельзя смотрѣть на нихъ) съ своими зелеными жалузи разбросаны по всѣмъ направленіямъ и какъ бы висятъ въ воздухѣ, чуть-чуть касаясь земли; а маленькія часовни и церкви такъ свѣтлы и разукрашены, что мнѣ казалось, что всѣ онѣ безъ исключенія могутъ быть собраны, какъ дѣтскія игрушки, и уложены въ одинъ маленькій ящикъ.

Городъ-великолѣпенъ и не можетъ не произвести благопріятнаго впечатлѣнія на иностранца. Частные дома большею частью велики и изящны; лавки чрезвычайно хороши; общественныя зданія красивы; State-house {Домъ засѣданій правительства.} построенъ на вершинѣ горы, которая сперва отлого, а потомъ круто спускается къ рѣкѣ. Онъ обнесенъ зеленою рѣшеткой, называемой common {Общая.}. Мѣстоположеніе его великолѣпно, а съ самой вершины открывается чудный видъ на весь городъ и его окрестности. Въ придачу ко множеству канцелярій, онъ содержитъ въ себѣ двѣ великолѣпныхъ залы: одна предназначена для палаты депутатовъ и ихъ митинговъ, а другая для сената. Собранія, здѣсь происходившія, видѣнныя мною, могли внушать лишь уваженіе къ себѣ. Безъ сомнѣнія, своимъ умственнымъ образованіемъ и своимъ превосходствомъ Бостонъ обязанъ большому вліянію Кэмбриджскаго университета, лежащаго въ четырехъ миляхъ отъ города. Профессора этого университета -- все люди весьма ученые и достойные, которые всѣ безъ исключенія, если мнѣ не измѣняетъ память, могли бы украсить и сдѣлать честь любому обществу цивилизованнаго міра. Многіе изъ аристократіи Бостона и его окрестностей,-- и я думаю, что не ошибусь, сказавъ, что большая часть ея,-- получили образованіе въ этомъ же самомъ университетѣ. Каковы бы тамъ ни были недостатки американскихъ университетовъ, но они не распространяютъ предразсудковъ, не образуютъ изувѣровъ, не поднимаютъ старыхъ суевѣрій, никогда не становятся между народомъ и его развитіемъ и не исключаютъ людей за ихъ религіозныя убѣжденія; выше всего въ дѣлѣ науки и знанія ставятъ они міръ, и міръ обширный, лежащій за стѣнами университета.

Источникомъ неописаннаго удовольствія для меня было наблюдать за едва замѣтнымъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ положительнымъ вліяніемъ этого учрежденія на бостонское общество, примѣчать на каждомъ шагу гуманные вкусы и желанія, имъ посѣянныя,-- чувствительную дружбу, которую онъ вызвалъ въ обществѣ,-- массу тщеславія и предразсудковъ, которую онъ разсѣялъ. Золотой телецъ, которому покланяется Бостонъ, пигмей въ сравненіи съ тѣми гигантскими его изображеніями, которыя воздвигнуты въ различныхъ частяхъ обширнаго торговаго дома по ту сторону Атлантическаго океана, а всемогущій долларъ падаетъ до сравнительнаго ничтожества передъ цѣлымъ пантеономъ подобныхъ нашихъ боговъ.

Кромѣ всего этого я чистосердечно думаю, что общественныя учрежденія и богоугодныя заведенія этого главнаго города штата Массачусетса почти совершенны, насколько только мудрость, благотворительность и человѣколюбіе могутъ сдѣлать ихъ таковыми. Никогда я не былъ такъ тронутъ созерцаніемъ счастья при многихъ лишеніяхъ, какъ во время моего посѣщенія здѣсь этихъ заведеній.

Самая великая и лучшая черта этихъ учрежденій въ Америкѣ та, что правительство или даетъ имъ содержаніе, оказываетъ имъ помощь, или же, въ случаѣ если они не нуждаются въ его помощи, дѣйствуетъ за-одно съ ними. Я думаю, что общественная благотворительность несравненно лучше частной, несмотря на то, какъ бы щедро послѣдняя ни проявлялась. Въ нашей собственной странѣ, гдѣ до послѣдняго времени не было въ обычаяхъ правительства обращать вниманіе на народъ и на улучшеніе его существованія, только недавно стали заботиться о распространеніи благосостоянія между неимущими и несчастными. Но правительство страны, не имѣя доли въ этихъ благодѣяніяхъ, не имѣетъ права на благодарность народа и, не устраивая ничего, кромѣ рабочихъ домовъ и тюремъ, мало представляющихъ помощи и облегченія, дошло до того, что на него бѣдные стали смотрѣть скорѣе какъ на строгаго господина, скораго на исправленіе и наказаніе, чѣмъ на добраго покровителя, милостиваго, и бдительнаго въ годину несчастія и нужды.

Пословица, что нѣтъ худа безъ добра, сильно подтверждается этими учрежденіями у насъ. Возьмемъ, напримѣръ, какого-нибудь джентльмена богача, или старуху лэди богачку, окруженныхъ нуждающимися родственниками и дѣлающихъ на законномъ основаніи завѣщаніе на самый короткій срокъ. Старые джентльменъ и лэди, никогда не отличавшіеся хорошимъ нравомъ, дѣлаются подъ старость болѣзненными съ головы до ногъ; у нихъ являются разныя фантазіи и капризы, сплинъ, недовѣріе, подозрительность и отвращеніе ко всему. Отмѣнять старыя духовныя завѣщанія и выдумывать новыя дѣлается наконецъ единственнымъ занятіемъ въ жизни подобныхъ завѣщателей; и родственники, и друзья (изъ коихъ нѣкоторые воспитаны съ постоянною мыслью получить большое наслѣдство и съ колыбели лишены возможности предаться какой-либо полезной дѣятельности по этой самой причинѣ) такъ часто и такъ неожиданно бываютъ вычеркнуты изъ завѣщанія, затѣмъ снова вписаны и опять вычеркнуты, что все родство до самыхъ отдаленныхъ его членовъ находится въ постоянномъ возбужденіи. Наконецъ дѣлается извѣстнымъ, что джентльмену или лэди жить остается не долго, и чѣмъ яснѣе это становится, тѣмъ яснѣе дѣлается для старыхъ джентльмена или лэди, что всѣ злоумышляютъ противъ нихъ; вслѣдствіе чего старый джентльменъ или лэди дѣлаютъ новое, послѣднее, завѣщаніе, на этотъ разъ дѣйствительно послѣднее, прячутъ его въ какую-нибудь китайскую чашку и затѣмъ испускаютъ духъ на слѣдующій день. Послѣ оказывается, что все его, или ея состояніе раздѣлено на полдюжины благотворительныхъ дѣлъ и что умершій завѣщатель чисто на зло родственникамъ дѣлаетъ много добра цѣною безконечнаго количества несчастія и горя.

Перкинское учрежденіе и массачусетскій пріютъ для слѣпыхъ въ Бостонѣ находятся подъ надзоромъ общества попечителей, дающихъ годовой отчетъ о нихъ. Неимущіе слѣпые этого штата принимаются безплатно. Изъ сосѣднихъ же штатовъ -- Коннектикута, Мэна, Вермона, Нью-Гампшира -- принимаются съ денежною помощью того штата, къ которому они принадлежатъ; если же имъ не удается поступить такимъ образомъ, то они должны искать пособія у друзей, чтобы заплатить за свое воспитаніе и содержаніе -- первый годъ около двадцати фунтовъ стерлинговъ, а за второй только десять.

"Послѣ перваго года,-- говорилъ попечитель,-- будетъ данъ отчетъ о каждомъ ученикѣ; онъ самъ долженъ будетъ зарабатывать на свое воспитаніе деньги, излишекъ которыхъ будетъ идти въ его пользу, такъ что заработокъ свыше одного доллара въ недѣлю будетъ принадлежать ему. На третій годъ будетъ уже извѣстно, могутъ ли его заработки окупать содержаніе; если да, то ему самому будетъ предоставленъ выборъ оставаться и получать заработки, или же нѣтъ. Тѣ, которые окажутся неспособными зарабатывать что-либо, не будутъ тутъ удерживаемы, ибо не было бы желательно обращать этотъ пріютъ въ домъ милосердія, т. е. будутъ задерживать въ домѣ только трудящихся пчелъ. Тѣ, которые по причинѣ физическихъ и умственныхъ недостатковъ неспособны къ работѣ, также исключаются изъ членовъ трудолюбиваго общества и могутъ лучше быть помѣщены въ заведенія для убогихъ".

Въ одно прекрасное зимнее утро я отправился, чтобъ осмотрѣть это учрежденіе. Надо мной было настоящее итальянское небо и воздухъ такъ чистъ и ясенъ, что даже мои глаза, которые не изъ лучшихъ, могли различать малѣйшія линіи и черточки на отдаленныхъ строеніяхъ. Подобно многимъ того же рода общественнымъ учрежденіямъ въ Америкѣ, оно расположено на разстояніи миль двухъ отъ города, въ веселомъ и здоровомъ мѣстечкѣ: это -- просторное, красивое зданіе, построенное на холмѣ, съ котораго видна гавань. Остановившись на минуту у двери, я замѣтилъ, какъ тутъ было свѣжо и свободно, какъ волны красиво были покрыты блестящими пузырями, которые каждую минуту выступали на поверхность, какъ будто подводный міръ былъ такъ же свѣжъ и лучезаренъ, какъ здѣшній. Когда я переходилъ глазами отъ одной мачты на морѣ къ другой, далеко на горизонтѣ показалось маленькое бѣлое пятнышко, единственное облачко на тихомъ, глубокомъ, далекомъ, синемъ морѣ. Обернувшись, я увидалъ слѣпаго мальчика; его лицо было обращено въ ту же сторону, какъ будто и въ немъ было сознаніе того великолѣпія, которое было передъ его слѣпыми глазами; мнѣ стало какъ-то жаль, что окружающая мѣстность такъ свѣтла, и мнѣ пришло странное желаніе, чтобы ради него она была темнѣе. Разумѣется, это была мимолетная фантазія, но тѣмъ не менѣе въ ту минуту оно было моимъ самымъ искреннимъ желаніемъ.

Дѣти были за своими ежедневными занятіями по разнымъ комнатамъ, за исключеніемъ немногихъ, которыя ужь окончили ихъ и теперь играли. Я увѣренъ, что только безсмысленный обычай и недостатокъ мышленія могли примирить насъ съ ливреями и форменными платьями, которыя такъ любятъ у насъ. Отсутствіе этихъ предметовъ представляетъ посѣтителю ребенка въ его настоящемъ, индивидуальномъ видѣ, обыкновенно сглаженнаго въ однообразномъ повтореніи того же безсмысленнаго форменнаго платья, которое на самомъ дѣлѣ значитъ очень много. Мудрость поощренія небольшой и совершенно безвредной гордости въ заботѣ о наружности даже между слѣпыми, или причудливая безсмыслица, дѣлающая изъ милосердія и кожаныхъ штановъ нѣчто нераздѣльное, какъ это существуетъ у насъ, не требуютъ поясненія.

Хорошій порядокъ, чистота и удобство были видны въ каждомъ углу зданія.

Дѣти изъ различныхъ классовъ, собранныя вокругъ своихъ учителей, отвѣчали на предложенные имъ вопросы съ готовностью, со смысломъ и съ веселымъ состязаніемъ за первенство отвѣтовъ, что мнѣ очень понравилось. Тѣ, которые играли, были веселы и шумливы, какъ и всѣ дѣти. Между ними было видно болѣе духовнаго и дружескаго общенія, чѣмъ это бываетъ между дѣтьми, которыя не страдаютъ потерей какого-либо чувства; но я ожидалъ это. Въ этомъ видно проявленіе великой Божеской заботливости о несчастныхъ.

Въ части зданія, нѣсколько отдѣльной, именно съ этою цѣлью устроены рабочія лавки для слѣпыхъ, окончившихъ свое образованіе и начавшихъ торговлю, но изъ-за своего увѣчья не могшихъ продолжать вести ее обыкновеннымъ путемъ. Много человѣческихъ рукъ занимались здѣсь изготовленіемъ щетокъ, матрацовъ и т. п., и веселость, трудолюбіе и порядокъ, замѣченные мною въ другихъ частяхъ зданія, простирались и на эту.

Послѣ звонка воспитанники пошли безъ всякой посторонней помощи въ просторную музыкальную залу, гдѣ они заняли въ устроенномъ нарочно оркестрѣ свои мѣста и слушали съ явнымъ восторгомъ фантазію, исполненную на органѣ однимъ изъ нихъ же. Кончивъ ее, мальчикъ лѣтъ 19-ти уступилъ свое мѣсто дѣвушкѣ, и подъ ея аккомпаниментъ всѣ дѣти пропѣли гимнъ, а потомъ какой-то хоръ. Было очень грустно глядѣть на нихъ и слушать ихъ, хотя положеніе ихъ сравнительно было счастливо; и я замѣтилъ, что одна слѣпая дѣвочка (въ то же время лишенная употребленія всѣхъ членовъ), сидѣвшая рядомъ со мной и обращенная лицомъ къ исполнителямъ, безмолвно плакала всё время, пока слушала.

Странное чувство испытываешь, слѣдя за выраженіемъ лицъ слѣпыхъ и видя, какъ они свободны въ выраженіи того, что происходитъ въ ихъ мысляхъ; замѣтивъ это, человѣкъ съ глазами зрячими краснѣетъ, вспомнивъ о личинѣ, которую онъ постоянно носитъ. У нихъ никогда не сходитъ съ лица выраженія напряженности, являющейся и у насъ, когда мы идемъ ощупью, но каждая зарождающаяся мысль выражается у нихъ на лицѣ съ быстротой молніи и съ полною правдивостью. Еслибъ общество, собравшееся на раутѣ, или въ придворной гостиной, могло хотя бы на минуту такъ беззаботно отнестись ко взглядамъ, на него устремленнымъ, какъ слѣпые, то какимъ бы источникомъ лицемѣрія оказалось это зрѣніе, потерю котораго мы такъ сожалѣемъ!

Мысль эта пришла мнѣ въ голову въ то время, какъ я сидѣлъ въ другой комнатѣ противъ слѣпой, глухо-нѣмой и лишенной обонянія дѣвочки, прекраснаго существа, полнаго всѣхъ человѣческихъ способностей, заключенныхъ въ этомъ нѣжномъ тѣльцѣ, владѣющемъ только однимъ изъ пяти чувствъ -- чувствомъ осязанія. Вотъ она передо мной какъ мраморная статуя, недоступная ни свѣту, ни звуку, съ маленькой блѣдною ручкой, протянутою за подаяніемъ въ отверстіе, продѣланное нарочно для того въ стѣнѣ.

Пока я такъ смотрѣлъ на нее, ей подали что-то. Лицо ея освѣтилось удовольствіемъ. Волосы ея собственною рукой были заплетены и заложены вокругъ головы, развитіе и мыслительныя способности которой ясно выражались изящными линіями черепа и высокимъ, открытымъ лбомъ; платье ея, сшитое ею самой, могло служить образчикомъ опрятности и простоты; работа ея, вязанье, лежала близъ нея, а тетрадка ея лежала на столѣ, на который она облокотилась. Изъ среды лишеній поднялось это кроткое, нѣжное, непорочное, благодарное существо.

Подобно всѣмъ другимъ, на глазахъ у нея была надѣта зеленая повязка. Кукла, одѣтая ею, лежала тутъ же на полу. Я поднялъ ее и увидѣлъ, что дѣвочка и ей надѣла на глаза такую же повязку. Дѣвочка эта сидѣла въ небольшомъ углубленіи и писала свой дневникъ. Наскоро окончивъ это занятіе, она дѣятельно принялась дѣлать разныя сообщенія насчетъ чего-то сидѣвшей рядомъ съ ней учительницѣ. Это была любимая учительница несчастной воспитанницы, и я увѣренъ, что еслибъ эта послѣдняя могла увидать прекрасное лицо своей наставницы, она бы не стала любить ее меньше.

Я сдѣлалъ извлеченія изъ нѣсколькихъ несвязныхъ отрывковъ ея исторіи, разсказанныхъ мнѣ тѣмъ единственнымъ человѣкомъ, который сдѣлалъ ее тѣмъ, чѣмъ она была теперь. Это -- прекрасное и трогательное повѣствованіе, и я желалъ бы воспроизвести его цѣликомъ.

Имя ея Лора Бридгманъ. Родилась она въ Ганноверѣ (Нью-Гампширъ) 21-го декабря 1829 года. Описывается она очень живымъ, красивымъ ребенкомъ, съ ясными голубыми глазами. Но она была такъ слаба до полутора года, что родители отчаявались въ ея жизни. Она была подвержена сильнымъ припадкамъ, которые такъ потрясали ея маленькій организмъ, что, казалось, она не перенесетъ ихъ, и жизнь ея висѣла, повидимому, на волоскѣ. Но въ полтора года эти припадки прошли, а къ году и десяти мѣсяцамъ она совсѣмъ выздоровѣла.

Теперь умственныя силы ея, до сихъ поръ дремавшія, стали быстро развиваться, и въ теченіе четырехъ мѣсяцевъ, которые она была здорова (по разсказамъ ея любящей матери), очень развилась и уже доказала довольно высокую степень пониманія.

Но вдругъ она снова занемогла; болѣзнь продолжалась пять недѣль, глаза и уши были воспалены, гноились, и наконецъ внутренность ихъ была уничтожена. Хотя зрѣніе и слухъ пропали навсегда, тѣмъ не менѣе страданія бѣднаго ребенка еще не кончились. Лихорадка продолжалась семь недѣль; пять мѣсяцевъ ее продержали въ постелѣ въ темной комнатѣ; цѣлый годъ не могла она ходить безъ посторонней помощи, и два года прошло до тѣхъ поръ, когда она была въ состояніи провести цѣлый день на ногахъ, не ложась въ постель. Тутъ только замѣтили, что она почти лишилась обонянія и вкуса.

Только черезъ четыре года окрѣпла она совершенно и начала жить своей новой, отъ всего отчужденною, жизнью.

Но каково было ея положеніе! Темнота и безмолвіе могилы окружали ее; улыбка матери не вызывала у нея въ отвѣтъ улыбки, голосъ отца ни разу не поразилъ ея слуха; сестры и братья были для нея предметы, доступные только осязанію,-- предметы, ничѣмъ не отличающіеся отъ неодушевленныхъ предметовъ, развѣ только теплотою и способностью произвольнаго передвиженія, но и въ этомъ отношеніи они для нея не имѣли отличія отъ кошки и собаки.

Но безсмертная душа ея не могла умереть, не могла быть изувѣчена, или искажена; и хотя многіе проводники ея сообщенія съ внѣшнимъ міромъ и были уничтожены, тѣмъ не менѣе внутренняя жизнь стала проявляться посредствомъ другихъ.

Какъ только она могла ходить, она стала изучать сначала комнату, а потомъ и весь домъ; она ознакомилась съ формой, величиной, вѣсомъ и теплотой каждаго предмета, который она могла ощупать руками. Она слѣдовала за матерью, трогала ея руки и занималась кое-чѣмъ по дому; склонность къ подражанію заставляла ее повторять тѣ движенія, которыя она въ состояніи была только услѣдить. Она даже выучилась нѣсколько вязать и шить.

Читателю лишнее будетъ говорить, что способы сообщенія съ ней были ограниченны и что вскорѣ ея несчастное состояніе подѣйствовало и на ея нравственную сторону. На тѣхъ, которыхъ нельзя убѣдить словомъ, можно только дѣйствовать силою, и это-то въ соединеніи съ великими лишеніями должно было быстро довести ее до положенія худшаго, чѣмъ животное, которое погибло бы безъ поданной во-ѣремя помощи.

Въ это время мнѣ пришлось случайно услыхать о несчастномъ ребенкѣ, и я тотчасъ же поторопился поѣхать туда къ ея родителямъ. Я нашелъ ее съ хорошо сформировавшимся лицомъ, съ рѣзко обозначеннымъ нервносангвиническимъ темпераментомъ и всю жизненную систему въ правильномъ обращеніи. Родители ея легко согласились отпустить дочь въ Бостонъ и въ октябрѣ 1837 года они привезли ее въ наше заведеніе. Сперва она была очень изумлена; ей дали время ознакомиться съ домомъ и его обитателями, по прошествіи же двухъ недѣль, которыя она употребила на это, была сдѣлана первая попытка познакомить ее съ внѣшними знаками, посредствомъ которыхъ она могла бы обмѣниваться мыслями съ другими.

Было два способа: или построить для нея языкъ знаковъ на основаніи того языка, на которомъ она нѣкогда начинала говорить, или же обучать ее осязательному языку знаковъ, общему глухо-нѣмымъ, а это значитъ, что для обозначенія каждаго отдѣльнаго предмета дать ей какой-либо знакъ, или научить ее буквамъ, которыми бы она могла объяснять свою мысль объ условіяхъ существованія предмета. Первый способъ былъ бы легче, но мало бы имѣлъ слѣдствій; второй же хоть труднѣе, но за то дѣйствительнѣе, и я рѣшился попробовать второй.

Первые опыты были произведены слѣдующимъ образомъ. Брались предметы обыденнаго употребленія, какъ-то: ножи, вилки, ложки, книги и и т. д., и на нихъ выпуклыми буквами наклеивались ихъ названія. Ощупывая внимательно, она скоро дошла до того, что поняла, что надпись ложка столько же отличается отъ надписи ключъ, какъ и самая ложка отъ ключа по своей формѣ.

Затѣмъ отдѣльные ярлычки съ тѣми же выпуклыми буквами были даны ей въ руки, и она скоро замѣтила, что они тождественны тѣмъ, которые наклеены на предметахъ. Это она доказала тѣмъ, что ярлыкъ съ надписью ключъ положила на ключъ, а ярлыкъ съ надписью ложка -- на ложку. Ее поощряли обыкновеннымъ здѣсь знакомъ одобренія: гладили по головѣ.

То же дѣйствіе было повторено со всякимъ предметомъ, доступнымъ ея осязанію, и она скоро научилась накладывать на нихъ соотвѣтственные ярлыки. Было однако очевидно, что единственное упражненіе мышленія заключалось здѣсь въ подражаніи и памяти. Она помнитъ, что ярлыкъ со словомъ книга клался на книгу, и повторяла сначала дѣйствіе изъ подражанія, затѣмъ по памяти, только изъ желанія получить одобреніе, но повидимому безъ всякаго сознательнаго усмотрѣнія связи между предметами.

Спустя нѣкоторое время вмѣсто ярлыковъ ей дали отдѣльныя буквы, положенныя рядомъ въ такомъ порядкѣ, чтобы сложилось слово книга, ключъ и т. д.; затѣмъ онѣ были всѣ смѣшаны и ей былъ сдѣланъ знакъ, чтобъ она сама подобрала буквы и сложила слова -- книга, ключъ и т. д., и она такъ сдѣлала.

Доселѣ процессъ былъ чисто-механическій, какъ еслибъ учили собаку разнымъ фокусамъ. Бѣдный ребенокъ сидѣлъ въ безмолвномъ смущеніи и терпѣливо подражалъ всѣмъ дѣйствіемъ своего учителя; но теперь истина начала проникать въ ея сознаніе, мышленіе ея начинало работать; она замѣтила, что это былъ способъ, благодаря которому она сама могла выражать свои мысли и передавать ихъ другимъ, и вдругъ ея наружность освѣтилась человѣческимъ сознаніемъ, она уже не была собакой, или попугаемъ: это былъ безсмертный духъ, ревностно хватающійся за новое звѣно, которое связало бы его съ другими духами. Я услѣдилъ даже тотъ моментъ, когда истина ей открылась и разлила свѣтъ на всю ея наружность. Я видѣлъ, что всякое затрудненіе было побѣждено и что съ этой минуты не терпѣніемъ и настойчивостью, а прямыми, ведущими къ цѣли, усиліями надо дѣйствовать. Слѣдствія эти скоро разсказывать, но самый процессъ тянулся долго,-- много недѣль, повидимому безполезной, работы прошло прежде, нежели получились ея результаты.

Когда вамъ было сказано, что подавался знакъ, то это означаетъ, что дѣйствіе было произведено учителемъ въ то время, какъ она ощупывала его руки, а затѣмъ повторяла тѣ же движенія.

Слѣдующимъ шагомъ впередъ было представленіе множества металлическихъ печатокъ съ изображеніемъ на нихъ отдѣльныхъ буквъ азбуки и затѣмъ доска съ дырочками, въ которыя могли вставляться печатки такъ, что на поверхности оставались лишь самыя буквы. Потомъ ей подавался какой-нибудь знакомый предметъ, и она изъ данныхъ буквъ составляла его названіе на этой доскѣ и съ шумнымъ удовольствіемъ прочитывала его.

Нѣсколько недѣль она упражнялась такимъ образомъ, пока ея словарь не сдѣлался достаточно обширнымъ, и тогда уже былъ сдѣланъ важный шагъ: ей показали, какъ различнымъ положеніемъ пальцевъ должно изображать разныя буквы вмѣсто того, чтобы возиться со сложнымъ аппаратомъ, состоящимъ изъ доски и печатокъ. Этому она выучилась и скоро, и легко, благодаря тому, что мышленіе ея уже начало работать при помощи ея учителя и успѣхи ея были быстры.

Это было мѣсяца три спустя послѣ того, какъ она начала учиться, и теперь былъ представленъ первый отчетъ о ея состояніи, гдѣ сказано, что она только-что начала азбуку, употребляемую глухо-нѣмыми, и что, слѣдя за ея быстрыми успѣхами въ занятіяхъ, приходишь въ восторгъ. Учитель подаетъ ей новый предметъ, напримѣръ карандашъ; прежде дастъ ей ощупать его хорошенько, затѣмъ учитъ его названію, изображая составляющія его буквы собственными пальцами; дитя схватываетъ свою руку и ощупываетъ каждое движеніе при составленіи буквъ; она поворачиваетъ голову немного въ сторону, какъ бы внимательно прислушиваясь; ея губы раскрыты; она едва дышетъ и ея наружность, сперва напряженная, постепенно переходитъ въ улыбку, по мѣрѣ того, какъ она понимаетъ урокъ. Затѣмъ она поднимаетъ свои тоненькіе, пальчики и повторяетъ слово; послѣ этого складываетъ его изъ своихъ печатокъ и наконецъ уже сложенное слово прилагаетъ къ данному предмету, чтобъ увѣриться, что она не ошибается.

Весь слѣдующій годъ прошелъ въ томъ, что ее учили названію всѣхъ предметовъ для нея доступныхъ и упражняли въ ручной азбукѣ, по возможности расширяя ея понятіе о внѣшнемъ физическомъ соотношеніи вещей, и въ заботѣ о ея здоровья.

Въ концѣ года былъ сдѣланъ о ней новый докладъ, изъ котораго я привожу слѣдующее извлеченіе:

Дошли до несомнѣннаго убѣжденія въ томъ, что она не видитъ ни малѣйшаго свѣта, не слышитъ ни единаго звука и никогда не упражняетъ чувство обонянія, если оно только еще у нея существуетъ. Итакъ, ее окружаютъ темнота и тишина могильныя. О красивыхъ видахъ, пріятныхъ звукахъ и запахѣ у нея нѣтъ никакого понятія, тѣмъ не менѣе она счастлива и весела, какъ Божья птичка, и упражненіе ея умственныхъ способностей, или пріобрѣтеніе новой мысли доставляютъ ей живое удовольствіе. Она никогда не ропщетъ, но весела и легкомысленна, какъ всякій ребенокъ. Она любитъ повеселиться, порѣзвиться, посмѣяться и пошалить, и когда она играетъ съ другими дѣтьми, то ея рѣзкій смѣхъ раздается всѣхъ громче.

Если она одна, то, повидимому, очень счастлива, когда съ нею ея вязанье, или шитье, и такъ можетъ проводить цѣлые часы; когда у ней нѣтъ никакого занятія, то она очевидно занимается воображаемымъ разговоромъ, или воспоминаніемъ полученныхъ впечатлѣній, считаетъ по пальцамъ или повторяетъ ручной азбукой заученное названіе новыхъ предметовъ. Въ одиночествѣ она повидимому размышляетъ, разсуждаетъ сама съ собой и доказываетъ себѣ разныя вещи; если она невѣрно изобразитъ слово своей правою рукой, то плутовское выраженіе на минуту пробѣжитъ по ея лицу, она засмѣется и лѣвою рукой легонько ударитъ правую, какъ бы поправляя ее. Въ продолженіе года она достигла большаго проворства въ употребленіи азбуки глухонѣмыхъ и изображаетъ слова и сужденія, которыя знаетъ, такъ быстро и ловко, что только люди привыкшіе къ этому языку могутъ услѣдить за ея пальцами.

Но какъ ни удивительна быстрота, съ которою она пишетъ свои мысли на воздухѣ, еще болѣе удивительна точность, съ которою она читаетъ написанное другими. Взявъ руки говорящаго въ свои собственныя, она слѣдитъ за каждой новою буквой, за мыслью. Этимъ путемъ разговариваетъ она со своими слѣпыми товарищами, и ничто не можетъ яснѣе доказать силы ихъ мышленія, какъ встрѣчи между ними. Ибо если большой талантъ и искусство нужны для двухъ разговаривающихъ знаками -- для изображенія ихъ мыслей и чувствъ -- движеніями, тѣла и выраженіемъ лица, то какъ безъ сравненія представляется больше трудности, когда мракъ окружаетъ ихъ обоихъ и они оба не могутъ слышать ни единаго звука.

Когда Лора проходитъ по корридору съ протянутыми впередъ руками, то она узнаетъ всякаго, кого только встрѣчаетъ, и проходитъ мимо, сдѣлавъ знакъ, что она узнала; если же она встрѣчаетъ дѣвочку своихъ лѣтъ, въ особенности одну изъ своихъ любимицъ, то на ея личикѣ тотчасъ же появляется свѣтлая улыбка, начинается сплетеніе рукъ, ихъ ощупыванье и быстрый обмѣнъ мыслей крошечными пальчиками, скорое движеніе которыхъ точно передаетъ самыя сокровенныя мысли одного существа другому. И вопросы, и отвѣты, обмѣнъ радости и печали, поцѣлуи при разставаньи совершенно такіе, какъ и у другихъ дѣтей, обладающихъ всѣми пятью чувствами.

Черезъ полтора года послѣ ея отъѣзда изъ дому мать пришла навѣстить ее, и встрѣча ихъ была очень любопытна. Мать стояла нѣсколько времени съ глазами полными слезъ и глядѣла на свое несчастное дитя, которое, не зная о ея присутствіи, беззаботно играло въ комнатѣ. Вдругъ Лора подбѣжала къ ней, начала ощупывать ея руки, платье, стараясь угадать, знакома ли она ей; но, не достигнувъ этого, она отвернулась отъ незнакомки, и бѣдная женщина не могла скрыть боли, которую почувствовала, видя, что собственное дитя не узнаетъ ее.

Она снова подозвала Лору и дала ей нитку бусъ, которыя она носила дома; дитя узнало нитку тотчасъ и съ большою радостью надѣла ее на шею и сказала мнѣ, что она поняла, что нитка привезена изъ дому.

Мать попробовала приласкать ее, но Лора оттолкнула ее, предпочитая ей общество своихъ знакомыхъ дѣтей.

Другой предметъ, привезенный изъ дома, дали ей, и она повидимому очень заинтересовалась имъ; она еще разъ ощупала незнакомку и дала мнѣ понять, что знаетъ, что она изъ Ганновера. Она переносила теперь ея ласки, но готова была удалиться при первомъ поданномъ знакѣ. Жаль было смотрѣть на отчаяніе матери: хотя она и готова была къ тому, что ребенокъ не узнаетъ ее, но тяжелая дѣйствительность холоднаго равнодушія горячо любимаго ребенка слишкомъ больно подѣйствовала на сердце матери.

Немного погодя она опять приблизилась къ Лорѣ, въ умѣ которой должно-быть промелькнуло смутное сознаніе, что это не постороннее для нея лице; она еще разъ, теперь очень внимательно, ощупала руки матери, поблѣднѣла, потомъ покраснѣла, надежда повидимому боролась съ сомнѣніемъ, и никогда волненіе не выражалось такъ сильно на человѣческомъ лицѣ; въ эту минуту тяжелой неизвѣстности мать привлекла ее къ себѣ и нѣжно поцѣловала, и вдругъ истина освѣтила умъ ребенка, недовѣріе и безпокойство исчезли съ лица и съ выраженіемъ неописанной радости бросилась она на грудь матери и горячо обняла ее.

Послѣ этого бусы были забыты, игрушки оставлены безъ вниманія, товарищи ея игръ, для которыхъ, минуту назадъ, она равнодушно покинула незнакомку, теперь напрасно старались оторвать ее отъ матери, и когда по данному мною знаку она, по привычкѣ повиновенія, послѣдовала за мной, то видно было, что это ей тяжело. Она прижалась ко мнѣ, какъ будто испуганная и удивленная, а когда черезъ минуту я снова подвелъ ее къ матери, то она прыгнула въ ея объятія и съ горячею радостью прижалась къ ней.

При разставаньи одинаково выказались и любовь, и пониманіе, и рѣшительность ребенка.

Лора проводила свою мать до двери, все время плотно къ ней прижавшись, пока онѣ не дошли до порога, гдѣ она остановилась и пощупала вокругъ себя, чтобъ узнать, кто находится около нея. Замѣтивъ сидѣлку, которую она очень любитъ, она схватила ее рукой, протягивая въ то же время другую руку къ матери, и такъ она простояла съ минуту; потомъ выпустила руку матери, поднесла платокъ къ глазамъ и, отвернувшись, рыдая, прижалась къ сидѣлкѣ.

Въ предыдущихъ отчетахъ было замѣчено, что она распознаетъ разныя степени мышленія въ другихъ, и что она почти съ презрѣніемъ относится къ новичкамъ, если по истеченіи нѣсколькихъ дней замѣчаетъ слабость ихъ развитія. Эта черта характера особенно развилась въ ней за послѣдній годъ.

Она выбираетъ для себя друзей и товарищей между дѣтьми, которыя умѣютъ и могутъ лучше говорить съ ней; она видимо не любитъ быть съ глуповатыми, развѣ только если они могутъ оказаться полезными ея цѣлямъ, чѣмъ она видимо склонна пользоваться. Она беретъ надъ ними преимущество и заставляетъ ихъ прислуживать себѣ такъ, какъ она не можетъ заставить другихъ, и еще разными другими путями обнаруживаетъ она свое саксонское происхожденіе.

Она любитъ, чтобъ учителя обращали вниманіе и ласкали другихъ дѣтей, но не слишкомъ, а то она начинаетъ завидовать имъ и ревновать ихъ. Она желала бы имѣть свою долю -- хотя не львиную, но все-таки большую; если же ей не даютъ этой доли, то она говоритъ: "мать моя будетъ меня любить".

Наклонность къ подражанію до того у нея сильна, что она часто дѣлаетъ вещи вовсе для нея непонятныя и которыя не могутъ доставить ей другаго удовольствія кромѣ удовлетворенія страсти къ подражанію. Замѣчательно, что она иногда просиживаетъ цѣлые полчаса съ книгой передъ своими слѣпыми глазами, шевеля въ то же время губами, какъ это, она замѣчала, дѣлаютъ другіе.

Однажды она вообразила, что кукла ея больна, и продѣлала надъ ней все, что дѣлаютъ при уходѣ за больными: давала ей лѣкарство, уложила ее въ постель и приставила бутылку съ горячей водой къ ея ногамъ, отъ души смѣясь все время. Когда я возвратился домой, она настояла на томъ, чтобъ я пошелъ посмотрѣть ея больную и пощупалъ бы у нея пульсъ; а когда я сказалъ, что куклѣ надо поставить на спину горчичникъ, то она чуть не закричала отъ восторга.

Ея чувства общительности и пріязни очень сильны; когда она сидитъ за работой или урокомъ рядомъ съ своими маленькими подругами, то она часто вскакиваетъ съ мѣста, чтобы поцѣловать ихъ съ нѣжностью, которую трогательно видѣть.

Когда она одна, то занимается и утѣшается, и выглядитъ совершенно довольной. Люди такъ склонны выражать свои мысли словами, что и Лора, сидя одна, часто выражаетъ свои мысли движеніемъ пальцевъ. Но только въ одиночествѣ она и бываетъ смирна, а какъ только догадается о присутствіи кого-либо въ комнатѣ, то не успокоится до тѣхъ поръ, пока не сядетъ возлѣ находящагося въ комнатѣ, чтобы держать его руки и разговаривать съ нимъ знаками.

Въ ней пріятно видѣть неустанную жажду знанія и быстрое соображеніе соотношенія предметовъ между собой, а въ нравственномъ ея характерѣ -- постоянное довольство жизнью, ея ко всѣмъ довѣріе, сочувствіе къ страждущимъ, ея совѣстливость, правдивость и твердость.

Вотъ отрывки изъ простой, но интересной и нравоучительной исторіи Лоры Бридгманъ. Имя ея великаго друга и благодѣтеля, который написалъ это, докторъ Гоуэ. Не думаю, чтобы многіе, прочитавъ эту исторію, могли равнодушно относиться къ этому имени.

Дальнѣйшій разсказъ былъ напечатанъ докторомъ Гоуэ, начиная со времени того отчета, который я уже передалъ. Въ немъ описывается быстрота ея умственнаго развитія и ея успѣховъ въ продолженіе еще 12 мѣсяцевъ, и исторія ея доводится до конца прошлаго сорокъ перваго года.

Очень замѣчательно, что подобно тому, какъ мы часто разговариваемъ во снѣ, точно также и она часто разговариваетъ во снѣ, только не звуками, а письменно. И было замѣчено также, что когда ея сонъ не спокоенъ, то и жесты бываютъ неспокойны, неясны и слитны, подобно тому, какъ и мы въ такихъ случаяхъ неясно бормочемъ и шепчемъ слова.

Я открылъ ея дневникъ и увидалъ, что листы исписаны красивымъ круглымъ почеркомъ, но смыслъ написаннаго безъ толкованія былъ для меня непонятенъ.

Я сказалъ, что мнѣ хотѣлось бы видѣть ее пишущей, и учительница, сидѣвшая возлѣ нея, на ихъ языкѣ велѣла ей подписать свое имя два или три раза.

Я замѣтилъ, что во время писанія она все слѣдила лѣвою рукой за правой, которою, разумѣется, держала перо. Ни у одной буквы не было ничего лишняго; она писала свободно и прямо.

Она еще не знала о присутствіи постороннихъ; но когда господинъ, бывшій со мною, взялъ ее за руку, то она тотчасъ же написала его имя на ладони своей учительницы. Чувство осязанія у нея теперь такъ хорошо развито, что разъ познакомившись съ кѣмъ-либо, она узнаетъ это лицо даже спустя нѣкоторое время. Господинъ этотъ бывалъ здѣсь очень рѣдко и не видалъ Лору нѣсколько мѣсяцевъ. Мою руку она тотчасъ же оттолкнула, какъ всегда дѣлаетъ съ незнакомыми, но руку моей жены она удержала съ видимымъ удовольствіемъ, поцѣловала ее и ощупала ея платье съ женскимъ любопытствомъ.

Она была весела и выказала много невинной игривости въ разговорѣ съ своей учительницей. Было невыразимо-пріятно видѣть ея восторгъ, когда она узнала, въ сѣвшей возлѣ нея слѣпой дѣвочкѣ, одну изъ своихъ подругъ. Лора производила какой-то грустный звукъ, который было больно слышать; но когда ея учительница дотронулась ей до губъ, то она сейчасъ же перестала, улыбнулась и нѣжно ее поцѣловала.

Передъ этимъ я былъ въ другой комнатѣ, гдѣ множество слѣпыхъ мальчиковъ качалось, лазило и играло. Всѣ они закричали, какъ только-что мы вошли: "Посмотрите на меня, мистеръ Гартъ! Пожалуйста поглядите на меня!" -- выражая этими восклицаніями заботу, особенно присущую слѣпымъ, чтобы глядѣли на ихъ маленькія быстрыя ножки.

Между ними находился улыбающійся мальчуганъ, который стоялъ отдѣльно отъ другихъ и занимался гимнастическими упражненіями рукъ. Занятіе это доставляло ему большое удовольствіе, особенно когда, размахивая правою рукой, онъ задѣвалъ какого-нибудь другаго мальчика.

Подобно Лорѣ Бридгманъ, онъ былъ слѣпъ, глухъ и нѣмъ.

Разсказъ доктора Гоуэ о первоначальномъ образованіи этого мальчика до того поразителенъ и имѣетъ такую связь съ Лорой Бридгманъ, что я не могу удержаться, чтобы не сообщить читателю краткаго извлеченія изъ этого разсказа.

-----

Имя его Оливеръ Казуэлль. Ему 13 лѣтъ. До трехъ лѣтъ и четырехъ мѣсяцевъ онъ обладалъ всѣми чувствами. Около четырехъ лѣтъ у него сдѣлалась скарлатина; мѣсяцъ спустя онъ оглохъ, потомъ ослѣпъ, а черезъ шесть мѣсяцевъ сдѣлался нѣмъ. Что онъ страдалъ отъ потери языка, очевидно было изъ того, что первое время онъ часто рукой трогалъ губы говорившихъ, а затѣмъ дотрогивался и до своихъ, какъ бы желая убѣдиться въ томъ, точно ли онѣ у него есть.

Его жажда знанія,-- говорилъ докторъ Гоуэ,-- проявилась тотчасъ же по его вступленіи въ заведеніе, во внимательномъ изслѣдованіи каждаго предмета, который онъ могъ или ощупать, или понюхать, въ своемъ новомъ помѣщеніи. Жесты его были выразительны и строго подходящи къ естественному языку, на которомъ онъ нѣкогда говорилъ. Онъ умѣлъ подобно каждому человѣку смѣяться, плакать, вздыхать, цѣловаться. Благодаря его способности подражанія, были понятны нѣкоторые аналогическіе жесты: напримѣръ,для обозначенія движенія лодки онъ дѣлалъ рукой плавные жесты туда и сюда; для обозначенія движенія колесъ онъ вертѣлъ рукой и т. д. Прежде всего его слѣдовало отучить отъ этихъ движеній и научить только правильнымъ знакамъ глухо-нѣмыхъ. Пользуясь опытностью, полученною мною въ другихъ подобныхъ же этому случаяхъ, я пропустилъ нѣсколько первоначальныхъ степеней, которые до сихъ поръ употреблялъ, и началъ прямо съ ручной азбуки. Для этого, взявъ нѣсколько предметовъ съ короткими названіями, какъ ключь, чашка и другіе, и Лору въ свидѣтели, я сѣлъ и взялъ обѣ его руки; въ одну изъ нихъ я далъ ему ключь и своей собственною рукой изобразилъ данное слово. Онъ внимательно ощупалъ мои руки и потомъ старался перенять мои дѣйствія. Черезъ нѣсколько минутъ онъ сталъ одною рукой слѣдить за движеніями моихъ пальцевъ, а другою старался изобразить ихъ движенія, весело смѣясь всякій разъ, какъ онъ успѣвалъ въ своихъ попыткахъ. Лора была тутъ же, заинтересованная до волненія. Оба они представляли странное зрѣлище: лицо ея пылало и было полно напряженія, пальцы ея внимательно слѣдили за нами, однако настолько легко, что не могли мѣшать намъ; а Оливеръ стоялъ, внимательно наклонивъ голову немного на бокъ, лѣвою рукой держась за мою руку и протянувъ правую. При каждомъ моемъ движеніи на лицѣ его выражалось напряженное вниманіе. Подражая мнѣ, онъ улыбался, когда думалъ, что понялъ, въ чемъ дѣло, и наконецъ улыбка переходила въ радостный смѣхъ въ минуту окончательнаго достиженія цѣли; тогда я гладилъ его по головѣ, а Лора ласково хлопала его по плечу, радостно прыгая на мѣстѣ. Въ полчаса онъ выучилъ болѣе полдюжины буквъ и повидимому былъ въ восторгѣ отъ своего успѣха; но потомъ его вниманіе стало ослабѣвать, и я отпустилъ его играть. Было очевидно однако, что онъ просто подражалъ движеніямъ моихъ пальцевъ и клалъ руку на ключь и чашку, какъ на части этого механическаго почти занятія; онъ не понималъ связи между буквами и названіями предметовъ. Когда онъ довольно наигрался, я снова взялъ его къ столу и онъ снова бодро принялся за дѣло. Скоро выучился онъ дѣлать буквы къ слову ключь, перо, и такъ какъ я нѣсколько разъ давалъ ему предметъ въ руки, то онъ наконецъ понялъ связь буквъ и словъ. Это было ясно видно изъ того, что когда я складывалъ слово перо, чашка, ключь, то онъ подавалъ мнѣ эти самые предметы. Усмотрѣніе связи у него не сопровождалось тѣмъ яркимъ лучомъ сознанія и тою радостью, какъ это было съ Лорой. Затѣмъ я поставилъ всѣ предметы на столъ и самъ нѣсколько отошелъ отъ него съ дѣтьми; пальцами Оливера я изобразилъ слово ключъ, на что Лора пошла и принесла его со стола; потомъ пальцами же Оливера я изобразилъ слово хлѣбъ и черезъ минуту Лора принесла ему кусокъ хлѣба: онъ понюхалъ его, поднесъ къ губамъ и, тряхнувъ головой съ самымъ знающимъ видомъ, подумалъ съ минуту, а затѣмъ расхохотался, какъ бы говоря: "ага! Я понимаю, что изъ этого можетъ что-нибудь и выйти". Теперь стало ясно, что у него были и способности, и наклонности къ ученію, что онъ могъ получить образованіе, но только нуждался въ тщательномъ, постоянномъ наблюденіи. Вслѣдствіе этого, не сомнѣваясь больше въ его быстрыхъ успѣхахъ, я и сдалъ его на руки опытному учителю.

-----

Правъ этотъ джентльменъ, называя восхитительною минуту, въ которую показался первый проблескъ теперешняго состоянія Лоры, разумъ которой до тѣхъ поръ былъ погруженъ въ полный мракъ. Въ продолженіе всей жизни эта минута будетъ для него источникомъ чистаго, неувядаемаго счастья и утѣшенія.

Привязанность, существующая между обоими -- учителемъ и воспитанницей, такъ же далека отъ обыкновенныхъ привязанностей, какъ и обстоятельства, при которыхъ она развилась, далеки отъ обыденныхъ случаевъ жизни. Онъ занятъ теперь изобрѣтеніемъ новыхъ средствъ для сообщенія Лорѣ дальнѣйшихъ знаній и мысли о Великомъ Творцѣ вселенной, гдѣ для нея хотя темно и безмолвно, но гдѣ она тѣмъ не менѣе находитъ счастье и веселье.

Вы, которые имѣете очи и -- не видите, имѣете уши и -- не слышите, вы, какъ лицемѣры и фарисеи, принимающіе на себя видъ постящихся, учитесь веселости и тихому довольству у глухихъ, нѣмыхъ и незрячихъ! Самозванцы-святые, съ мрачнымъ челомъ! это, лишенное очей, ушей и голоса, дитя можетъ дать вамъ урокъ, которымъ вамъ не мѣшало бы воспользоваться.

Дайте ея бѣдной ручкѣ прикоснуться къ ранамъ вашего сердца, ибо въ ея цѣлебномъ прикосновеніи есть нѣчто общее съ Великимъ Господомъ, заповѣди котораго вы толкуете ложно, слова котораго вы искажаете!

Въ то время, какъ я вставалъ, чтобы выйти изъ комнаты, хорошенькій маленькій ребенокъ, одного изъ служащихъ здѣсь, бросился на встрѣчу своему отцу. Въ эту минуту ребенокъ зрячій такъ же больно на меня подѣйствовалъ, какъ два часа тому назадъ подѣйствовалъ на меня видъ слѣпаго мальчика. Ахъ, какую противоположность представляла свѣтлая, блестящая картина природы съ тою темнотой, въ которую заключено столько молодыхъ существъ!

-----

Въ Южномъ Бостонѣ, какъ эта часть города называется, въ мѣстности нарочно для этого отведенной, построено нѣсколько благотворительныхъ заведеній. Одно изъ нихъ -- больница для умалишенныхъ, прекрасно содержимая на основаніи просвѣщенныхъ правилъ милосердія, которыя 20 лѣтъ назадъ были бы названы болѣе чѣмъ еретичными и которыя съ такимъ успѣхомъ были приложены къ дѣлу въ нашемъ пріютѣ для убогихъ въ Гонуэллѣ.

"Выказывайте довѣріе даже и умалишеннымъ", сказалъ тамошній докторъ въ то время, какъ мы шли по корридорамъ, окруженные гуляющими на свободѣ сумасшедшими. О тѣхъ, которые сомнѣваются въ этомъ правилѣ, если только существуютъ такіе люди, я скажу, что они не болѣе какъ помѣшанные.

Каждое отдѣленіе этого заведенія имѣетъ форму длинной залы, или галлереи, съ расположенными по обѣимъ ея сторонамъ спальнями паціентовъ. Въ этой залѣ они работаютъ, читаютъ, играютъ въ кегли и разныя другія игры, а когда погода не позволяетъ идти гулять, то проводятъ день всѣ вмѣстѣ. Въ одной изъ этихъ комнатъ, какъ будто это такъ и слѣдовало, среди множества помѣшанныхъ женщинъ, брюнетокъ и блондинокъ, тихо сидѣли жена доктора и еще одна лэди съ двумя дѣтьми. Не трудно было видѣть, что присутствіе ихъ здѣсь имѣло благодѣтельное вліяніе на паціентовъ, столпившихся вокругъ нихъ.

Прислонясь головой къ камину, съ необыкновеннымъ выраженіемъ достоинства, сидѣла тутъ пожилая дама, разряженная до нельзя. Особенно много украшеній было у нея на головѣ; волосы были усѣяны кусочками газа, полотна, лоскутками бумаги, обрывками лентъ и бантиками до того, что голова ея походила на птичье гнѣздо. Она вся сіяла поддѣльными брилліантами, носила золотые очки и при нашемъ входѣ въ комнату опустила на колѣни старую испачканную газету, гдѣ, я думаю, читала о своемъ собственномъ представленіи къ какому-нибудь иностранному двору.

Взявъ меня за руку и приблизившись къ этому фантастическому существу, которому всякое слово, сказанное тихо, казалось подозрительнымъ, докторъ сказалъ громко: "Эта лэди -- хозяйка этого замка, сэръ! Онъ принадлежитъ ей и никому другому не можетъ быть до него дѣла. Это большое помѣщеніе, какъ вы видите, и нуждается въ большомъ количествѣ слугъ. Вы понимаете, что лэди живетъ очень роскошно. Она такъ добра, что принимаетъ меня, а моей женѣ и семьѣ позволила даже здѣсь поселиться, за что мы ей несказанно благодарны. Она очень любезна, какъ видите (на это сумасшедшая снисходительно кивнула головой) и доставляетъ мнѣ удовольствіе, позволивъ представить ей васъ: -- Джентльменъ изъ Англіи, мадамъ, только-что пріѣхавшій изъ Англіи послѣ очень бурнаго переѣзда, мистеръ Диккенсъ!... Хозяйка дома, сэръ!"

Мы обмѣнялись самыми важными поклонами, а затѣмъ я и докторъ пошли дальше. Остальныя сумасшедшія женщины, казалось, поняли шутку и очень забавлялись ею. Родъ сумасшествія каждой былъ мнѣ объясненъ тѣмъ же путемъ, и мы оставили ихъ въ очень веселомъ настроеніи.

Такимъ образомъ дѣйствій устанавливается между докторомъ и паціентами не только полное довѣріе касательно рода и объема ихъ галлюцинацій, но представляется также и возможность уловить минуту полнаго сознанія паціента и тогда выказать ему пунктикъ его помѣшательства въ самомъ нескладномъ и смѣшномъ видѣ.

Въ этомъ пріютѣ, за обѣдомъ, передъ приборомъ каждаго паціента кладутся и вилки и ножи, и посреди стола сидитъ съ ними джентльменъ, образъ дѣйствія котораго я только-что описалъ. За обѣдомъ только его нравственное вліяніе мѣшаетъ самымъ буйнымъ изъ нихъ зарѣзать другъ друга и это нравственное вліяніе весьма сильно и сдерживаетъ умалишенныхъ гораздо болѣе, чѣмъ горячечная рубашка, разныя путы и оковы, изобрѣтенныя невѣжествомъ, предразсудками и жестокостью.

Въ рабочемъ отдѣленіи каждый паціентъ снабженъ всѣмъ нужнымъ для своего мастерства, какъ и вполнѣ здоровый человѣкъ. Въ саду и на фермѣ они работаютъ заступомъ, граблями и кирками.

Для доставленія себѣ развлеченія они гуляютъ, бѣгаютъ, удятъ рыбу, читаютъ и катаются въ нарочно для того заведенныхъ экипажахъ. Они устроили у себя общество шитья платьевъ для бѣдныхъ и у этого общества бываютъ свои засѣданія и собранія, которыя ведутся весьма чинно и никогда не оканчиваются дракой, какъ это случается у людей въ полномъ разсудкѣ.

Всѣ эти занятія разсѣяваютъ ихъ раздражительность, которая въ противномъ случаѣ выразилась бы на нихъ самихъ, на ихъ платьяхъ и мебели. Они веселы, тихи и здоровы.

Разъ въ недѣлю у нихъ бываетъ балъ; докторъ, его семья и всѣ служащіе при заведеніи принимаютъ въ немъ дѣятельное участіе.

Танцы и марши исполняются подъ веселые звуки фортепіано, а для доставленія публикѣ еще большаго удовольствія какой-нибудь джентльменъ, или лэди поютъ пѣсню, которая не переходитъ въ крики и вопли, какъ можно бы было ожидать.

Для этихъ празднествъ они сходятся очень рано: въ восемь часовъ подаютъ имъ прохладительный напитокъ, а въ девять уже все кончается. Во всемъ, что они дѣлаютъ, видны изысканная вѣжливость и хорошее воспитаніе,-- берутъ примѣръ съ доктора.

Какъ и всякія другія собранія, эти балы даютъ дамамъ на нѣсколько дней много темъ для разговоровъ; а мужчины такъ заботятся о томъ, чтобъ отличиться на балѣ, что многіе изъ нихъ стараются пріобрѣсти граціозную походку и часто упражняются въ танцахъ.

Одна изъ главныхъ чертъ этой системы обращенія съ умалишенными заключается въ поощреніи, даже между этими несчастными, благопристойнаго самоуваженія. Эта черта преобладаетъ и во всѣхъ другихъ учрежденіяхъ Южнаго Бостона.

Вотъ, что наприм., написано на стѣнахъ того отдѣленія дома трудолюбія, куда принимаются безпомощные нищіе: "Самообладаніе, спокойствіе и миръ душевный суть блаженство". Не предполагается и не считается за нѣчто рѣшенное, что всѣ поступающіе сюда люди непремѣнно порочны, передъ глазами которыхъ необходимо выставить угрозы и строгія ограниченія. Внутри... какъ и слѣдуетъ, все очень просто, но удобно устроено. Заведеніе это даетъ кровъ и пристанище несчастнымъ и этимъ благодѣяніемъ сразу обезпечиваетъ ихъ признательность и хорошее поведеніе. Вмѣсто длинныхъ залъ, въ которыхъ бы томилось, дрожало и притуплялось множество людей, зданіе раздѣлено на отдѣльныя, свѣтлыя и съ чистымъ воздухомъ комнаты; въ нихъ и живутъ бѣдняки. У нихъ является возможность и побужденіе устроить эти комнаты какъ можно покойнѣе и пристойнѣе. Я не помню здѣсь ни одной комнаты, которая бы не была чиста и прибрана, съ цвѣтами на окнѣ, съ какими-нибудь украшеніями на полкѣ, съ картинками на стѣнѣ, или даже съ деревянными часами за дверью.

Сироты и маленькія дѣти находятся въ отдѣльномъ зданіи отъ перваго, но которое составляетъ часть того же учрежденія. Нѣкоторыя дѣти до того малы, что ступеньки лѣстницы сдѣланы самыхъ крошечныхъ размѣровъ для ихъ маленькихъ шажковъ. Стульчики и столики ихъ очень любопытны и имѣютъ видъ мебели сдѣланной для куколъ.

Мнѣ также понравились здѣсь надписи на стѣнахъ. Смыслъ ихъ легкопонимался и запоминался: "Любите другъ друга", "Богъ помнитъ самое ничтожное изъ своихъ твореній" -- и другія нравоученія въ этомъ родѣ. Книги и занятія маленькихъ воспитанниковъ были приспособлены къ ихъ возрасту и пониманію. Когда мы прослушали ихъ уроки, нѣсколько дѣвочекъ спѣли намъ миленькую пѣсенку.

Затѣмъ мы осмотрѣли ихъ спальни, гдѣ все было и удобно, и хорошо. Должно прибавить, что всѣ наставники какъ нельзя болѣе подходили къ духу заведенія.

При домѣ трудолюбія находится больница, содержимая въ большомъ порядкѣ. Въ зданіи была лишь одна ошибка, свойственная всѣмъ домамъ Америки, а именно -- огромная пылающая печь, способная испортить самый чистый воздухъ.

По сосѣдству находятся еще два заведенія для мальчиковъ. Одно называется "Бостонская школа". Она предназначена для бѣдныхъ мальчиковъ, которыми некому заняться; ихъ берутъ просто съ улицъ и отсылаютъ сюда. Другое называется "Исправительное заведеніе для юныхъ преступниковъ". Оба заведенія помѣщаются въ одномъ и томъ же домѣ, но мальчики никогда не встрѣчаются другъ съ другомъ.

Когда я взошелъ въ школу, мальчики были въ классѣ и бойко и правильно отвѣчали на вопросы подобные слѣдующимъ: "гдѣ Англія, далеко ли она, какъ велико ея населеніе, какой въ ней образъ правленія?" и т. д. Они спѣли намъ пѣсню съ соотвѣтствующими движеніями при выраженіяхъ: "вотъ какъ онъ сѣетъ", "вотъ какъ онъ хлопаетъ въ ладоши". Это было для нихъ занимательно и въ то же время пріучало ихъ дѣйствовать дружно, всѣмъ за-разъ. Имъ преподавали повидимому прекрасно, а кормили ихъ еще лучше, ибо болѣе краснощекихъ и сытыхъ мальчиковъ я никогда не видалъ.

У юныхъ преступниковъ не было такихъ пріятныхъ лицъ и между ними было много цвѣтныхъ {Краснокожихъ, негровъ, мулатовъ.}. Сперва я видѣлъ ихъ за работой (плетенье корзинъ и шляпъ изъ пальмовыхъ листьевъ), потомъ въ школѣ, гдѣ они спѣли гимнъ въ честь свободы, но мнѣ кажется, что это слишкомъ грустное и странное пѣніе для заключенныхъ. Эти мальчики раздѣлены на четыре класса и каждый классъ отмѣченъ особой повязкой на рукѣ. При вступленіи новичка его помѣщаютъ въ низшій классъ, откуда хорошимъ поведеніемъ и стараніемъ онъ можетъ достигнуть и перваго, старшаго класса. Цѣль этого учрежденія -- исправлять преступниковъ твердыми, но кроткими мѣрами. Въ нихъ развиваютъ трудолюбіе, которое одно только можетъ доставить имъ счастье и вернуть ихъ на истинный путь, если они уже успѣли свернуться, ибо только трудолюбіе можетъ вырвать ихъ изъ разврата и сдѣлать этихъ кающихся грѣшниковъ полезными членами общества.

Со всѣхъ точекъ зрѣнія, по всѣмъ правиламъ человѣколюбія и благоразумія, важность этого заведенія не можетъ подлежать сомнѣнію.

Еще одно заведеніе завершаетъ собою число благотворительныхъ заведеній въ Южномъ Бостонѣ: это -- домъ исправленія преступниковъ, гдѣ на всѣхъ, въ немъ заключенныхъ, налагается строгое молчаніе, но гдѣ они пользуются тѣмъ не менѣе всѣми удобствами и имѣютъ утѣшеніе въ томъ, что видятъ другъ друга и работаютъ вмѣстѣ. Эта улучшенная система тюремной дисциплины, введенная въ Англіи, оказалась успѣшной и въ Америкѣ.

Америка, какъ молодое и не черезчуръ густо населенное государство, имѣетъ во всѣхъ своихъ тюрьмахъ то преимущество, что можетъ найдти полезную работу для своихъ арестантовъ, тогда какъ у насъ, въ Англіи, предубѣжденіе противъ работы арестантовъ очень сильно и почти непреодолимо.

Но уже и въ Соединенныхъ Штатахъ принципъ соревнованія труда арестанта съ трудомъ свободнымъ нашелъ себѣ противниковъ, число которыхъ, повидимому, уменьшаться съ годами не будетъ.

Работа идетъ въ полномъ молчаніи,-- бдительный присмотръ дѣлаетъ невозможнымъ разговоръ между заключенными. Только шумъ и стукъ станковъ, молотковъ и топоровъ даютъ имъ возможность обмѣняться изрѣдка двумя-тремя словами, такъ какъ они работаютъ на близкомъ разстояніи другъ отъ друга. Посѣтитель не можетъ сразу распознать, что это тюрьма, видя работу, исполняемую какъ и во всякомъ другомъ мѣстѣ.

Осматривая американскія тюрьмы и исправительныя заведенія, я никакъ не могъ повѣрить, что это дѣйствительно тюрьмы и мѣста наказаній, и до сихъ поръ еще предлагаю себѣ вопросъ: въ самомъ ли дѣлѣ такой образъ дѣйствія имѣетъ мудрое основаніе. Надѣюсь, не будетъ недоразумѣнія въ томъ, что я говорю и въ чемъ я принимаю горячее участіе. Я такъ же мало склоненъ къ болѣзненному чувству, заставляющему всякаго лицемѣрить, лгать, или по газетамъ сочувствовать знаменитымъ преступникамъ, какъ и къ оправданію старыхъ англійскихъ обычаевъ относительно уголовныхъ преступленій и тюрьмы, существовавшихъ у насъ даже въ царствованіе третьяго короля, Георга III, и дѣлавшихъ Англію одной изъ самыхъ жестокихъ и кровожадныхъ странъ свѣта. Въ то же время я знаю, какъ и всѣ люди знаютъ, или должны бы были знать, что тюремная дисциплина составляетъ предметъ большой важности для всякаго государства и что въ данномъ случаѣ Америка выказала много мудрости въ выработкѣ своихъ системъ. Однако, я не могу не сказать, что наша система, несмотря на нѣкоторые недостатки, имѣетъ и преимущества надъ американскою системой {Въ Лондонѣ есть двѣ тюрьмы, устроенныя на началахъ еще болѣе гуманныхъ, чѣмъ въ Америкѣ; одна изъ нихъ называется Tothill Fields Bridewell, другая Middlesex-House of Correction.}.

Исправительный домъ, вовлекшій меня въ это замѣчаніе, не окруженъ стѣной, подобно другимъ тюрьмамъ, но огороженъ частоколомъ, на подобіе устроенныхъ для слоновъ, которые мы видимъ на картинкахъ. Платье у арестантовъ опредѣленнаго цвѣта. Тѣ изъ нихъ, которые присуждены къ тяжкимъ работамъ, занимаются дѣланіемъ гвоздей и рѣзкой камня. Когда я былъ тамъ, то низшій разрядъ арестантовъ трудился надъ отдѣлкой камня для постройки новой таможни. Они разрѣзывали его ловко и проворно, несмотря на то, что мало кто изъ нихъ зналъ это ремесло до своего поступленія туда.

Женщины были заняты шитьемъ платьевъ для Нью-Орлеана и южныхъ штатовъ. Онѣ исполняли свою работу молча, какъ и мужчины, и, какъ у послѣднихъ, у нихъ были особые надзиратели; кромѣ того, къ нимъ часто входятъ, нарочно назначенные для этого, тюремные офицеры.

Приспособленіе къ кухнѣ, къ стиркѣ и одеждѣ то же, что и у насъ, но спальни американскихъ арестантовъ отличаются отъ спаленъ нашихъ.

Въ центрѣ обширной площади, освѣщенной со всѣхъ четырехъ сторонъ окнами, находятся пять ярусовъ каморокъ, помѣщенныхъ одна надъ другой; передъ каждымъ ярусомъ сдѣланы легкія желѣзныя галлереи, на которыя входятъ по такимъ же желѣзнымъ лѣстницамъ, за исключеніемъ перваго этажа, къ которому нѣтъ лѣстницы.

Сзади нихъ находятся, обращенные къ противоположной стѣнѣ, пять соотвѣтственныхъ этажей, такъ что если предположить, что арестанты заперты въ каморкахъ, то офицеръ, стоящій спиной къ стѣнѣ, сразу видитъ половину изъ нихъ, между тѣмъ какъ другую половину точно такъ же другой офицеръ наблюдаетъ съ другой стороны. Бѣгство для арестанта изъ такой каморки положительно невозможно.

Обѣдъ свой арестанты ежедневно получаютъ черезъ кухонное окно, и затѣмъ каждый изъ нихъ несетъ свою порцію, къ себѣ въ каморку, гдѣ ихъ запираютъ на цѣлый часъ съ тою цѣлью, чтобъ арестантъ ѣлъ въ одиночествѣ.

Вообще устройство тюрьмъ, какъ очень хорошее, поразило меня, и я надѣюсь, что новая тюрьма въ Англіи будетъ построена по этому плану.

Въ этой тюрьмѣ не держатъ оружія, такъ какъ, благодаря прекрасному веденію дѣла, въ немъ не представляется надобности.

Таковы благотворительныя учрежденія въ Южномъ Бостонѣ, гдѣ несчастныхъ или развращенныхъ гражданъ заботливо учатъ обязанностямъ къ Богу и ближнему и окружаютъ всѣми разумными средствами для удобства и счастія, какія только доступны въ ихъ положеніи; къ нимъ относятся какъ къ членамъ одной человѣческой семьи, какъ бы убоги и несчастны они ни были; на нихъ дѣйствуютъ не силой, а преимущественно обращаются къ ихъ чувству.

Я описалъ эти учрежденія довольно пространно во-первыхъ потому, что они стоили подробнаго описанія, а во-вторыхъ потому, что, за неимѣніемъ у себя подобныхъ, мнѣ остается лишь восхищаться чужими, въ надеждѣ, что они послужатъ примѣромъ для нашихъ. Отчетомъ этимъ, сдѣланнымъ съ хорошимъ намѣреніемъ, я желалъ передать читателямъ хотя одну сотую долю того удовольствія, которое я испытывалъ, когда осматривалъ все мною здѣсь описанное.

-----

Англичанину, привыкшему къ обычаямъ Вестминстера Галла, американское судопроизводство покажется страннымъ. За исключеніемъ верховнаго суда въ Вашингтонѣ, гдѣ судьи носятъ особую черную одежду, нѣтъ нигдѣ ничего подобнаго парику и мантіи, соединеннымъ съ англійскимъ правосудіемъ. Юристы и судьи (здѣсь нѣтъ мелкихъ подраздѣленій, какъ въ Англіи) не отдѣлены ничѣмъ отъ своихъ кліентовъ и устраиваются въ судѣ настолько удобно, насколько это позволяютъ обстоятельства. Свидѣтели сидятъ почти-что въ публикѣ и, войдя во время засѣданій, трудно бываетъ отличить ихъ отъ зрителей. Точно также трудно отыскать глазами преступника, ибо этотъ джентльменъ, находясь между лучшими украшеніями суда, или шепчется съ своимъ адвокатомъ, или же перочиннымъ ножомъ передѣлываетъ старое перо на новую зубочистку.

При моемъ посѣщеніи суда въ Бостонѣ я не могъ не замѣтить его особенностей. Меня удивило также, что адвокатъ спрашивалъ свидѣтелей сидя. Но замѣтивъ, что онъ одинъ, безъ помощника, вслѣдствіе чего самъ записываетъ отвѣты, я сообразилъ, что отсутствіемъ этихъ формальностей сокращаются расходы по веденію дѣла. Здѣсь ясно и полно выражено право народа присутствовать и принимать участіе въ дѣлахъ всякаго общественнаго учрежденія. Нѣтъ здѣсь угрюмыхъ привратниковъ, предлагающихъ свои услуги за шести-пенсовую монету; нѣтъ здѣсь, я въ этомъ вполнѣ увѣренъ, и разнаго рода невѣжливыхъ слугъ. Ничего національнаго не выставляется за деньги и ни одинъ общественный дѣятель не показывается какъ рѣдкость. За послѣднее время мы стали подражать въ этихъ отношеніяхъ американцамъ,-- надѣюсь, что мы и будемъ продолжать такъ.

Въ гражданскомъ судѣ разбиралось дѣло о какихъ-то поврежденіяхъ и несчастномъ случаѣ на желѣзной дорогѣ. Свидѣтели были спрошены и адвокатъ обратился къ судьямъ. Этотъ ученый господинъ (подобно многимъ своимъ англійскимъ собратьямъ) былъ очень многорѣчивъ и имѣлъ замѣчательную способность повторять сто разъ одно и то же. Я слушалъ его съ четверть часа, послѣ чего вышелъ изъ суда безъ малѣйшаго пониманія сути дѣла, и вдругъ я почувствовалъ какъ будто я дома.

Въ каморкѣ преступника, въ ожиданіи допроса по дѣлу кражи, сидѣлъ мальчикъ. Вмѣсто того, чтобы посадить его въ общую тюрьму, его отошлютъ въ Южный Бостонъ, гдѣ его научатъ какому-нибудь полезному ремеслу, а co-временемъ помѣстятъ подмастерьемъ къ какому-нибудь хозяину. Итакъ, онъ можетъ еще исправиться и сдѣлаться достойнымъ членомъ общества.

Я вовсе не поклонникъ нашихъ судебныхъ формальностей и нѣкоторыя изъ нихъ кажутся мнѣ просто смѣшными; но тѣмъ не менѣе я думаю, что Америка зашла слишкомъ далеко въ своемъ желаніи отбросить всѣ нелѣпости и злоупотребленія старой системы, и что было бы не лишнимъ, особенно въ такомъ городкѣ, гдѣ всѣ другъ друга знаютъ, отдѣлить публику отъ самаго суда барьеромъ. Судопроизводство должно всѣмъ, и высшимъ и низшимъ, внушать къ себѣ извѣстное уваженіе. Здѣшнія же положенія были, вѣроятно, основаны на томъ, что кто такъ сильно участвуетъ въ самомъ составленіи законовъ, разумѣется, долженъ бы былъ и уважать ихъ; но на дѣлѣ вышло не такъ, ибо никто лучше американскихъ судей не знаетъ, что въ случаяхъ большаго народнаго волненія законъ оказывается совершенно безсильнымъ.

Бостонское общество чрезвычайно вѣжливо, любезно и отличается хорошимъ воспитаніемъ. Дамы удивительно красивы. Воспитаны онѣ такъ же, какъ и наши, не лучше и не хуже. Мнѣ разсказывали о нихъ удивительныя исторіи, но я имъ не довѣряю. Синіе чулки между бостонскими дамами также есть, и такія дамы стараются казаться учеными болѣе, чѣмъ это на самомъ дѣлѣ. Есть здѣсь и евангелическія дамы, привязанность которыхъ къ обрядамъ религіи и отвращеніе къ театру примѣрны. Женщинъ съ страстью посѣщать лекціи можно найти здѣсь во всѣхъ сословіяхъ и положеніяхъ. Каѳедра имѣетъ большое значеніе въ городѣ, въ которомъ, подобно Бостону, преобладаетъ провинціальная жизнь. Виды развлеченій, существующихъ въ Бостонѣ, слѣдующіе: зала для чтенія лекцій, церковь и часовня. Въ церковь, часовню и залу чтенія лекцій дамы стекаются во множествѣ.

Гдѣ религія составляетъ убѣжище, куда всегда можно удалиться отъ скучнаго однообразія домашней жизни, тамъ скорѣе придутся по нраву паствѣ тѣ пастыри, которые строже. Тамъ будутъ болѣе уважать и цѣнить тѣхъ пастырей, которые всего болѣе устилаютъ путь терніемъ, а тѣхъ, которые всего болѣе говорятъ о трудности достиженія небеснаго блаженства, будутъ непремѣнно считать предназначенными для этого блаженства; хотя трудно сказать, какимъ путемъ разсужденія приходятъ люди всегда и вездѣ къ такому рѣшенію вопросовъ. Что касается до другаго источника удовольствій -- лекцій, то онѣ имѣютъ преимущество быть всегда чѣмъ-то новымъ. Лекціи такъ поспѣшно читаются одна за другой, что вовсе не запоминаются, и курсъ ихъ одного мѣсяца можетъ быть смѣло повторенъ въ слѣдующемъ мѣсяцѣ съ тою же прелестью новизны и занимательности для слушателей.

Изъ всего существующаго въ Бостонѣ, вмѣстѣ взятаго, выросла секта философовъ, называемыхъ трансценденталистами. Спросивъ, что означало это названіе, я узналъ, что все непонятное могло быть названо трансцендентальнымъ. Не найдя утѣшенія въ такомъ объясненіи, я опятъ сталъ распрашивать и наконецъ узналъ, что трансценденталистами зовутся послѣдователи моего друга, мистера Карлейля, или, лучше сказать, послѣдователи его послѣдователя, мистера Ральфа Уальдо Эмерсона. Этотъ джентльменъ написалъ книгу "Опытовъ", въ которой между многимъ воображаемымъ и фиктивнымъ (если онъ извинитъ меня за выраженіе) есть много правдиваго и мужественнаго, честнаго и смѣлаго. Трансцендентализмъ имѣетъ много причудъ (а какая школа ихъ не имѣетъ?), но у него, несмотря на эти причуды, есть много и достоинствъ, и еслибъ я былъ бостонецъ, то, думаю, былъ бы трансценденталистомъ.

Единственный проповѣдникъ, котораго я слышалъ въ Бостонѣ, былъ мистеръ Тэдоръ; обращался онъ большею частью къ матросамъ,-- самъ нѣкогда былъ морякомъ. Въ одной изъ узкихъ, старыхъ приморскихъ улицъ я отыскалъ его часовню съ синимъ, весело развѣвающимся, флагомъ на крышѣ.

Въ галлереѣ противъ каѳедры были віолончель, скрипка и маленькій хоръ, составленный изъ мальчиковъ и дѣвочекъ. Проповѣдникъ былъ уже на возвышенной каѳедрѣ, украшенной нѣсколько театрально. Это былъ человѣкъ лѣтъ пятидесяти, съ рѣзкими чертами лица, изборожденнаго глубокими морщинами, съ темными волосами и съ строгими, проницательными глазами.

Служба началась гимномъ, за которымъ послѣдовала тутъ же сложенная молитва. Недостатокъ ея заключался въ частыхъ повтореніяхъ, всегда случающихся въ такихъ молитвахъ; но она была проста и понятна, дышала любовью къ ближнему и милосердіемъ, что не всегда составляетъ отличительную черту подобныхъ обращеній къ Богу. Послѣ этого священникъ на текстъ изъ Священнаго Писанія сказалъ проповѣдь. Онъ повертывалъ текстъ во всѣ стороны, но всегда остроумно, съ грубымъ краснорѣчіемъ, хорошо подходившимъ къ пониманію его слушателей. Если я не ошибаюсь только, онъ изучилъ ихъ вкусы и пониманіе гораздо лучше, чѣмъ изложеніе своихъ доводовъ. Изображенія его были картинны и иногда замѣчательно хороши; море и моряки преимущественно составляли ихъ содержаніе. Онъ говорилъ имъ объ этомъ "славномъ человѣкѣ, лордѣ Нельсонѣ", и о Коллингвудѣ. Иногда, подобно Джону Бёньяну, онъ бралъ свою большую Библію подмышку и ходилъ взадъ и впередъ по своей каѳедрѣ, пристально глядя въ то же время на все собраніе. Проповѣдь его преимущественно состояла изъ разныхъ отрывковъ, сильныхъ выраженій, шаганій по каѳедрѣ, размахиванья рукъ, пониженія и повышенія голоса.

Несмотря на странности проповѣди, мысль ея мнѣ понравилась. Онъ вселялъ въ своихъ слушателей мысль о томъ, что религія состоитъ не въ однихъ только обрядахъ, и предостерегалъ ихъ, чтобъ они не очень надѣялись на милосердіе Божіе, а старались бы и сами о спасеніи своей души.

Передавъ читателю все, что я видѣлъ въ Бостонѣ, мнѣ остается лишь сказать нѣсколько словъ объ обычаяхъ жителей.

Обыкновенный часъ обѣда -- два часа, званый обѣдъ бываетъ въ пять часовъ, а ужинаютъ рѣдко позже одиннадцати. Вообще въ такихъ сборищахъ, какъ званый обѣдъ, я нашелъ мало отличія Бостона отъ Лондона; развѣ только то, что здѣсь всѣ держатъ себя нѣсколько развязнѣе, разговоры громче, общество веселѣе и, вообще, церемоній меньше.

Въ Бостонѣ два театра хорошаго размѣра и хорошей постройки, но посѣщаются они мало.

Въ гостиницахъ нѣтъ особыхъ комнатъ для куренія, но въ большой залѣ съ каменнымъ поломъ по вечерамъ всѣ собираются, курятъ, разговариваютъ и смѣются. Здѣсь же иностранецъ знакомится съ джинслингомъ, коктэлемъ, сангари, миндъ-джулепомъ, тиберъ-дудлемъ и другими рѣдкими напитками. Въ гостиницѣ много нахлѣбниковъ, и женатыхъ и холостыхъ; за ѣду и ночлегъ они платятъ понедѣльно.

Общій столъ сервируется очень роскошно и въ красивой залѣ. Число человѣкъ, садящихся за столъ, часто измѣняется -- отъ одного человѣка доходитъ до ста и больше.

Завтракъ и обѣдъ возвѣщаются оглушительными ударами молотка въ металлическій кругъ. Стукъ этотъ раздается по всему дому и весьма сильно разстроиваетъ нервы иностранцевъ. Общій столъ существуетъ и для однѣхъ дамъ, и для однихъ мужчинъ.

Въ нашей отдѣльной комнатѣ скатерть постилалась не иначе, какъ съ огромнымъ стекляннымъ блюдомъ по срединѣ, неизвѣстно для какого употребленія. Завтракъ же считался бы не завтракомъ, еслибы главнымъ блюдомъ его былъ не безобразнѣйшій бифстексъ, плавающій въ маслѣ и посыпанный самымъ чернымъ перцемъ. Спальня наша была просторна и съ хорошимъ воздухомъ (какъ и всѣ спальни по ту сторону Атлантическаго океана); мебели въ ней было мало, на окнахъ не было сторъ, у постели занавѣса. Единственнымъ предметомъ роскоши былъ въ ней раскрашенный шкафъ для платья, нѣсколько меньше англійскаго ящика для часовъ; если-жь это сравненіе недостаточно, то я прибавлю, что, проживъ четырнадцать дней въ отелѣ, я все время считалъ этотъ шкафъ за водяной душъ.

IV.

Ловель.

Желѣзная дорога и фабрика.

Прежде чѣмъ покинуть Бостонъ, я посѣтилъ Ловель, и такъ какъ это -- очень интересное мѣстечко, то я и хочу познакомить съ нимъ читателя.

Въ эту поѣздку я впервые познакомился съ американской желѣзною дорогой. Описаніе ея легко сдѣлать, такъ какъ всѣ желѣзныя дороги почти одинаковы.

Здѣсь нѣтъ вагоновъ перваго и втораго классовъ, какъ у насъ, но здѣсь есть мужскіе и дамскіе вагоны; въ первыхъ всѣ курятъ, а въ послѣднихъ никто не куритъ. А такъ какъ бѣлые люди никогда не ѣздятъ съ черными, то есть еще вагоны для негровъ -- родъ длинныхъ, неуклюжихъ сундуковъ.

Тряски, шума и стѣнъ много, оконъ мало; паровикъ, свистокъ и звонокъ.

Вагоны похожи на омнибусы, но больше: въ нихъ помѣщается тридцать, сорокъ и даже пятьдесятъ человѣкъ. Мѣста крестъ-на-крестъ и сидятъ на нихъ по двое. Среди вагона -- печь, которую топятъ каменнымъ углемъ, и нестерпимо жарко, такъ что отъ жары въ вагонахъ стоитъ туманъ.

Въ дамскихъ вагонахъ сидятъ много джентльменовъ съ лэди, а также и лэди однѣ, потому что въ Америкѣ женщина можетъ ѣхать одна совершенно безопасно и куда ей угодно. Кондуктора особой формы не имѣютъ. Кондукторъ входитъ и выходитъ изъ вагона, когда ему вздумается; заложивъ руки за спину и прислонясь къ стѣнѣ, онъ иногда уставится и во всѣ глаза смотритъ на васъ, если вы окажетесь иностранцемъ, а то еще заведетъ съ пассажирами разговоръ о васъ. Много газетъ въ рукахъ, но ихъ мало читаютъ. Всякій говоритъ съ кѣмъ хочетъ, съ знакомымъ и незнакомымъ.

Если вы -- англичанинъ, то васъ спрашиваютъ, похожи ли американскія желѣзныя дороги на англійскія и такъ же ли быстро ходятъ поѣзда здѣсь, какъ и тамъ. Если вы говорите, что англійскія дороги лучше, а поѣзда быстрѣе, вамъ не вѣрятъ и недовѣрчиво замѣчаютъ: "да!?"

Если лэди пожелаетъ занять мѣсто какого-нибудь джентльмена, то мѣсто тотчасъ же съ большою любезностью уступается.

О политикѣ говорятъ много, точно также о банкахъ и о хлопкѣ. Люди тихіе избѣгаютъ говорить о президентствѣ, ибо черезъ три съ половиной года будутъ новые выборы, а чувство партій очень сильно.

Обыкновенно полотно желѣзной дороги очень узко, только за исключеніемъ дорогъ съ соединительными вѣтвями.

Дорога идетъ въ глубокой лощинѣ, а потому изъ вагона видъ не обширный.

Характеръ мѣстности все одинъ и тотъ же. Миля за милей тянутся невысокія коренастыя деревья, изъ коихъ нѣкоторыя опрокинуты бурей; то стоятъ они группами, то по-одиночкѣ. Почва смѣшанная. Каждая лужа стоячей воды покрыта гнилою корой изъ растительныхъ веществъ; съ каждой стороны сучья, стволы и пни, во всевозможномъ положеніи упадка, разложенія и запущенія.

Изрѣдка вы выѣзжаете въ открытую мѣстность съ блестящимъ озеромъ или рѣкой, которыя по-нашему очень велики, но по-здѣшнему такъ малы, что даже не имѣютъ особеннаго названія. Вотъ промелькнетъ передъ вами вдали городокъ съ бѣлыми домиками, церковью и школой; но не успѣете вы разглядѣть ихъ, какъ уже снова темная ложбина и опять деревья, пни и лужи, точь-въ-точь какъ нѣсколько минутъ тому назадъ, и вамъ кажется, что по какому-то волшебству вы перенеслись опять назадъ.

Поѣздъ останавливается среди лѣсовъ, куда, кажется, забраться такъ же трудно, какъ и выбраться оттуда, переѣзжаетъ шоссейныя дороги, на которыхъ нѣтъ ни заставъ, ни полицейскихъ, ничего, кромѣ деревянной арки, на которой написано: "Когда раздастся звонокъ, ожидайте локомотива". Потомъ поѣздъ снова мчится стремглавъ черезъ лѣса, выбѣгаетъ на равнину, проносится снова черезъ деревянныя арки, гремитъ опять по жесткой почвѣ, перелетаетъ черезъ мостокъ, который на одинъ краткій мигъ заслоняетъ свѣтъ, внезапно пробуждаетъ заснувшіе отголоски въ главныхъ улицахъ какого-нибудь большаго города и наудачу, какъ ни попало, очертя голову, бросается на середину дороги. Ремесленники заняты своею работой, многіе изъ жителей высовываются изъ оконъ и дверей, мальчики играютъ въ коршуны, мужчины курятъ, женщины болтаютъ, дѣти кричатъ, свиньи копаются въ пескѣ, не привыкшія лошади ржутъ и бросаются къ самымъ рельсамъ -- и вотъ бѣшеный драконъ рвется впередъ вмѣстѣ съ своимъ поѣздомъ вагоновъ, бросая по всѣмъ направленіямъ ливни горящихъ звѣздъ отъ своего дровянаго топлива,-- гремитъ, шумитъ, шипитъ, завываетъ и трепещетъ, пока, наконецъ, измученное жаждой чудовище не остановится, чтобы напиться; народъ столпится вокругъ и вы опять свободно можете подышать.

На станціи въ Ловелѣ меня встрѣтилъ господинъ, хорошо знакомый съ здѣшними фабриками; я съ радостью отдался подъ его руководство и мы тотчасъ же поѣхали въ ту часть города, гдѣ находятся фабрики -- цѣль моей поѣздки сюда. Ловель только-что достигъ совершеннолѣтія, т. е., если память не измѣняетъ мнѣ, этотъ фабричный городъ существуетъ всего двадцать одинъ годъ. Ловель -- большое, многолюдное и богатое мѣсто. Указанная его молодость прежде всего кидается въ глаза и придаетъ ему какую-то странность, которая кажется забавною посѣтителю Стараго Свѣта. Былъ грязный зимній день и кромѣ грязи, иногда доходящей до колѣнъ, на улицахъ ничего мнѣ не было здѣсь знакомаго. На одной улицѣ стояла только-что выстроенная церковь, но у нея не было еще колокольни и она была еще не разрисована, такъ что имѣла видъ большаго склада, только безъ вывѣски. На другой улицѣ была большая гостиница, стѣны и колонны которой были до того воздушны, что она казалась выстроенной изъ картъ. Проходя мимо нея, я старательно притаилъ дыханіе, чтобы не сдуть ее, а увидавъ на крышѣ рабочаго, я задрожалъ при мысли, что подъ нимъ обрушится все зданіе. Самая рѣка, двигающая машины на фабрикахъ (онѣ всѣ работаютъ водяною силой), какъ будто получаетъ совсѣмъ особенный характеръ отъ свѣжихъ, красивыхъ, кирпичныхъ строеній, среди которыхъ она протекаетъ. Каждая булочная, каждая лавка какъ будто открыта только со вчерашняго дня,-- вывѣски съ блестящими золотыми буквами какъ будто только сейчасъ повѣшены,-- а когда я увидалъ женщину съ недѣльнымъ ребенкомъ на рукахъ, то я безсознательно удивился, откуда онъ могъ взяться,-- что онъ могъ родиться въ такомъ юномъ городѣ, мнѣ и въ голову не пришло.

Въ Ловелѣ много фабрикъ, изъ коихъ каждая принадлежитъ обществу владѣльцевъ, какъ мы бы сказали, а въ Америкѣ говорится -- "корпораціи".

Я былъ на нѣсколькихъ изъ этихъ фабрикъ: на шерстяной, ковровой и хлопчато-бумажной,-- осмотрѣлъ ихъ во всѣхъ подробностяхъ и видѣлъ ихъ въ обыкновенномъ видѣ, безъ всякаго приготовленія или отступленія отъ ежедневныхъ занятій. Могу прибавить, что я хорошо знакомъ съ фабричными городами Англіи и посѣтилъ много фабрикъ въ Манчестерѣ и другихъ мѣстностяхъ.

Я попалъ на одну фабрику тотчасъ послѣ обѣденнаго часа и дѣвушки возвращались къ своей работѣ; вся входная лѣстница была ими полна. Онѣ были хорошо одѣты, но по-моему не выше своего положенія.

Эти дѣвушки были хорошо одѣты, а это уже включаетъ въ себѣ большую опрятность. На нихъ были шляпки, шали и теплыя шубки, и онѣ не носили грязныхъ деревянныхъ башмаковъ, тѣмъ болѣе, что было мѣсто, куда, не опасаясь за цѣлость и сохранность, онѣ могли положить все и даже замыть запачканное. Онѣ были здоровы и крѣпки и не имѣли несчастнаго вида вьючныхъ животныхъ. Комнаты, гдѣ онѣ работали, были также хорошо убраны. На окнахъ въ нѣкоторыхъ изъ нихъ стояли зеленыя растенія для уменьшенія яркаго свѣта; воздухъ вездѣ былъ настолько свѣжъ, настолько было чистоты и удобства, насколько это допускалъ родъ производимаго здѣсь дѣла. Всѣ фабричные живутъ близъ фабрики, въ ближайшихъ и нарочно приспособленныхъ къ этому домахъ. Владѣтели фабрикъ очень заботятся о томъ, чтобы дома эти не занимались кѣмъ-либо другимъ. Если содержатели этихъ домовъ оказываются плохими людьми и жильцы на нихъ жалуются, то дома у нихъ отбираются и передаются въ другія, болѣе надежныя, руки.

Дѣти также употребляются на фабрикѣ, но мало. Законъ требуетъ, чтобъ они работали не болѣе девяти мѣсяцевъ въ годъ, а остальные три употреблялись на ихъ образованіе. Съ этою цѣлью въ Ловелѣ заведены школы. Церкви и часовни существуютъ для различныхъ вѣроисповѣданій, чтобы каждый могъ отправлять обряды своей собственной религіи.

Въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ фабрикъ, въ лучшемъ и самомъ высокомъ пунктѣ мѣстечка, стоитъ ихъ больница и пріютъ для убогихъ; это лучшее зданіе этой части города и было построено однимъ изъ значительнѣйшихъ купцовъ. Подобно бостонскимъ учрежденіямъ, зданіе не состоитъ изъ длинныхъ отдѣленій, а изъ отдѣльныхъ комнатъ со всѣми удобствами жизни. Главный докторъ живетъ въ томъ же домѣ, и будь паціентъ членомъ его собственной семьи, онъ не могъ бы пользоваться лучшимъ уходомъ и большею внимательностью. Плата для каждой паціентки назначена три доллара или двѣнадцать англійскихъ шиллинговъ; но никогда ни одна дѣвушка не исключается за неимѣніе средствъ платить за себя. Но что этихъ средствъ всегда хватаетъ, всего лучше доказываетъ то, что въ іюлѣ 1841 года не менѣе девятисотъ семидесяти пяти этихъ дѣвушекъ были вкладчицами ловельскаго сберегательнаго банками вкладъ ихъ въ сложности всѣхъ отдѣльныхъ сбереженій простирался до ста тысячъ долларовъ, или до двадцати тысячъ англійскихъ фунтовъ.

Я сейчасъ передамъ три факта, которые очень поразятъ многихъ читателей по сю сторону Атлантическаго океана.

Во-первыхъ, въ каждомъ домѣ, гдѣ живутъ фабричныя дѣвушки, есть фортепіано. Во-вторыхъ, всѣ эти молодыя дѣвушки записываются въ библіотекѣ для чтенія. Въ-третьихъ, онѣ составили между собой общество для изданія журнала, называемаго Ловельское Приношеніе (вмѣстилище оригинальныхъ статей, писанныхъ исключительно женщинами, работающими на фабрикахъ), который ежедневно печатается, издается и продается, и изъ которыхъ я увезъ съ собою страницъ четыреста и всѣ прочелъ съ начала до конца.

О литературныхъ достоинствахъ этого Ловельскаго Приношенія, не входя въ подробности того, что статьи писались этими дѣвушками послѣ долгой работы цѣлаго дня, я скажу только, что онѣ легко могутъ быть сравнены съ нѣкоторыми англійскими журналами {Журналъ приведенный у Диккенса носитъ названіе "English Annals".}. Пріятно найти, что многіе изъ разсказовъ говорятъ о фабрикахъ и о рабочихъ, что они внушаютъ самоотреченіе и довольство малымъ и учатъ хорошимъ правиламъ жизни. Всѣ произведенія дышатъ горячею любовью къ красотамъ природы.

Въ ловельскихъ библіотекахъ для чтенія мало найдется намековъ на щегольскія платья, выгодныя замужства, красивые дома и разсѣянную жизнь. Нѣкоторые найдутъ страннымъ, что въ подписяхъ этихъ статей стоятъ всегда красивыя имена, но это американскій обычай: здѣсь часто мѣняютъ дурныя имена на красивыя,-- это стоитъ или дешево, или даже ничего,-- и ни одно засѣданіе не обойдется безъ того, чтобы какая-нибудь Мэри-Анна не сдѣлалась Бевелиной и т. п.

Въ этомъ краткомъ отчетѣ о Ловелѣ и въ выраженіи того удовольствія, которое мнѣ доставила моя поѣздка туда, я старательно избѣгалъ сравненій тѣхъ фабрикъ съ нашими. Многія обстоятельства, развившіяся въ нашихъ мануфактурныхъ городахъ, не развились здѣсь; въ Ловелѣ нѣтъ фабричнаго населенія въ настоящемъ смыслѣ слова, ибо эти молодыя дѣвушки (часто дочери мелкихъ фермеровъ) иногда приходятъ сюда изъ другихъ штатовъ, остаются нѣсколько лѣтъ на фабрикѣ, а затѣмъ возвращаются домой.

Вечеромъ по той же дорогѣ я вернулся въ Бостонъ. Одинъ изъ пассажировъ старался изложить моему спутнику (разумѣется, не мнѣ) истинныя основанія, на которыхъ должны писаться путешествія по Америкѣ англичанами. Я представился спящимъ, но полузакрытыми глазами смотрѣлъ въ окно во все время пути и нашелъ достаточно развлеченія въ наблюденіи за огнемъ; утромъ его не было видно, а теперь онъ ярко блестѣлъ въ темнотѣ: мы ѣхали въ вихрѣ блестящихъ искръ, которыя кружились надъ нами, какъ хлопья огненнаго снѣга.

V.

Отъ Ворсестера до Нью-Йорка.

Ворсестеръ.-- Рѣка Коннектикутъ.-- Гартфордъ.-- Нью-Гавенъ.-- До Нью-Йорка.

Покинувъ Бостонъ въ субботу, 5-го февраля, послѣ полудня, мы поѣхали по другой желѣзной дорогѣ въ Ворсестеръ, хорошенькій городокъ Новой-Англіи, гдѣ мы помѣстились подъ гостепріимнымъ кровомъ губернатора штатовъ до понедѣльника утра.

Эти городки и города Новой-Англіи всего лучше характеризуютъ Америку и американцевъ. Хорошо содержимыхъ луговъ и лужаекъ здѣсь нѣтъ, а трава сравнительно съ нашими пастбищами тучна, сочна и дика; но здѣсь въ изобиліи можно найти отлогія покатости, холмы, окруженныя лѣсомъ долины и прозрачные ручьи. Въ каждой небольшой колоніи есть церковь и школа, выглядывающія между бѣлыми крышами домовъ и тѣнистыми деревьями. Рѣзкій сухой вѣтеръ и легкій морозъ сдѣлали дорогу до того твердой, что казалось мы ѣдемъ по граниту. Всѣ предметы, разумѣется, носили отпечатокъ новизны. Всѣ строенія имѣли видъ выстроенныхъ и разрисованныхъ въ это самое утро. Въ ясномъ вечернемъ воздухѣ каждая рѣзкая черта кажется еще рѣзче. Cтроенія были, по обыкновенію, легкія и красивыя; казалось, можно было видѣть все сквозь эти деревянныя жилища, позади которыхъ садилось вечернее солнце; думалось, что у жителей не могло быть никакихъ тайнъ, которыя можно бы было скрыть отъ людскаго любопытства. Свѣтлые огоньки въ домахъ, видимые черезъ незавѣшенныя окна, казалось только-что сейчасъ были зажжены. Все было свѣтло и ново въ этомъ тихомъ, чистенькомъ городкѣ. На другое утро, когда солнце было ярко и колокола весело звонили, а горожане въ своихъ лучшихъ платьяхъ шли въ церковь, въ городѣ царило хорошее, праздничное спокойствіе, которое было особенно пріятно чувствовать послѣ бурнаго океана и шума большаго города.

Мы поѣхали на слѣдующее утро опять по желѣзной дорогѣ въ Спрингфильдъ, а оттуда собирались проѣхать въ Гартфордъ. Разстояніе между ними всего двадцать пять миль, но въ это время года дорога была такъ плоха, что путешествіе это взяло бы часовъ десять или двѣнадцать. Къ счастью нашему, зима эта была удивительно тепла, а потому и водяное сообщеніе открыто, то-есть рѣка Коннектикутъ не замерзла. Капитанъ маленькаго парохода, который въ этотъ день собирался совершить свою первую поѣздку въ этомъ году (вторую поѣздку въ февралѣ на памяти людей, я думаю), предложилъ намъ мѣста на своемъ пароходцѣ и только ожидалъ нашего пріѣзда, чтобы тронуться.

Мы поспѣшили туда, и онъ, вѣрный своему слову, тотчасъ же далъ сигналъ къ отплытію. Пароходецъ этотъ не даромъ назывался маленькимъ; я не спрашивалъ, но полагаю, что у него было не болѣе половины силъ небольшого пони. Мистеръ Паонъ, знаменитый карликъ, могъ бы счастливо прожить и умереть на этомъ пароходцѣ, у котораго окна были величины обыкновеннаго жилаго дома съ красными занавѣсками, придерживаемыми, висящими у подоконниковъ, шнурками, такъ что каюта имѣла видъ крошечной гостиной для лиллипутовъ въ какомъ-нибудь общественномъ зданіи, которое, вслѣдствіе наводненія или какого-либо другаго водянаго случая, поплыло и теперь направлялось неизвѣстно куда. Но даже и въ этой комнатѣ было кресло для качанья: въ Америкѣ никуда нельзя ѣхать безъ такого кресла. Пароходецъ былъ такъ малъ, что я боюсь опредѣлять его размѣры; но я могу сказать, что мы всѣ держались вмѣстѣ посреди палубы, боясь нарушить его равновѣсіе, въ случаѣ чего онъ, разумѣется, кувыркнулся бы.

Цѣлый день шелъ дождь, и до того сильный, что я не запомню такого ливня, кромѣ одного раза въ горахъ Шотландіи. По рѣкѣ плавало множество льдинъ, которыя то и дѣло разбивались и трещали подъ нами, а глубина воды не измѣнялась ни на одну йоту, несмотря на то, что мы ѣхали зигзагами, чтобъ избѣжать большихъ массъ льда, несшихся по теченію. Тѣмъ не менѣе мы быстро подвигались впередъ. Хорошо закутанные, мы не обращали вниманія на погоду и наслаждались путешествіемъ.

Коннектикутъ -- красивая рѣка, и берега ея лѣтомъ, безъ сомнѣнія, очень живописны; по крайней мѣрѣ такъ сказала мнѣ въ каютѣ одна молоденькая лэди, а она должна была быть хорошимъ цѣнителемъ красоты, если только обладатель качества умѣетъ цѣнить его въ другихъ предметахъ, ибо существа красивѣе ея я никогда не видалъ.

Послѣ двухъ съ половиной часовъ ѣзды (включая и короткую остановку въ одномъ городкѣ, гдѣ насъ встрѣтили выстрѣломъ изъ ружья, стволъ котораго былъ значительно больше нашей трубы) мы достигли Гартфорда и немедленно отправились въ очень хорошую и удобную гостиницу во всякомъ отношеніи, за исключеніемъ спаленъ, которыя, какъ и всюду, гдѣ мы только были въ Америкѣ, за неимѣніемъ шторъ на окнахъ, пріучали къ раннему вставанью.

Мы пробыли здѣсь четыре дня. Городъ великолѣпно расположенъ между зелеными горами; почва богата, покрыта хорошимъ лѣсомъ и хорошо воздѣлана. Общество мѣстной законодательной власти Коннектикута въ давно минувшія времена установило знаменитый сводъ законовъ, извѣстный подъ названіемъ "синихъ законовъ", въ числѣ которыхъ, между многими другими постановленіями, было слѣдующее: кто поцѣлуетъ свою жену въ воскресенье, тотъ наказывается палками. Слишкомъ много пуританизма существуетъ еще до сихъ поръ въ этой части Америки, но, несмотря на это, пуританскіе обычаи не повліяли на народъ, не сдѣлали его менѣе грубымъ и не поселили въ немъ мысли о равенствѣ. Я слыхалъ, что въ другихъ мѣстахъ пуританизмъ имѣлъ и имѣетъ вліяніе на народъ, но здѣсь онъ никогда имѣть его не будетъ.

Въ Гартфордѣ существуетъ тотъ знаменитый дубъ, подъ которымъ была спрятана грамота Карла V-го. Теперь онъ стоитъ въ саду одного джентльмена, въ State-House, гдѣ находится и самая грамота.

Палата суда здѣсь такая же, какъ и въ Бостонѣ, да и всѣ учрежденія общественныя почти въ такомъ же состояніи. Пріютъ для умалишенныхъ и пріютъ для глухонѣмыхъ ведутся отлично. Я часто спрашивалъ себя въ то время, какъ ходилъ по дому умалишенныхъ: кто здѣсь служащіе и кто паціенты,-- и только слова, которыми обмѣнивался съ ними докторъ, объясняли мнѣ это. Разумѣется, мое замѣчаніе относится только къ ихъ виду, а не къ рѣчамъ, ибо у сумасшедшихъ и рѣчи сумасшедшія.

Тутъ была маленькая, жеманная, старая лэди съ смѣющимся, веселымъ личикомъ, которая подбѣжала ко мнѣ съ другаго конца корридора и съ необыкновенною любезностью предложила слѣдующій вопросъ:

-- Что, Понтефрактъ все еще процвѣтаетъ въ Англіи, сэръ?

-- Да, процвѣтаетъ, мэмъ,-- отвѣчалъ я.

-- Когда вы его видѣли въ послѣдній разъ, онъ былъ?...

-- Совершенно здоровъ, мэмъ, очень здоровъ. Онъ просилъ меня передать вамъ свой привѣтъ. Я никогда не видѣлъ его здоровѣе.

При этомъ извѣстіи лэди пришла въ восторгъ. Поглядѣвъ на меня нѣсколько минутъ, чтобъ увѣриться, что я говорю правду, она отбѣжала, на нѣсколько шаговъ, опять подбѣжала, сдѣлала скачокъ впередъ (передъ которымъ я, разумѣется, отступилъ) и сказала:

-- Я допотопная женщина, сэръ.

Я подумалъ, что самое лучшее будетъ сказать ей, что я это и подозрѣвалъ, а потому такъ и отвѣтилъ.

-- Это чрезвычайно гордое и пріятное положеніе быть допотопной женщиной, сэръ,-- лепетала старая лэди.

-- Я думаю, что такъ, мэмъ,-- замѣтилъ я.

Старая лэди послала поцѣлуй на воздухъ, сдѣлала скачокъ, улыбнулась и побѣжала опять по корридору самымъ необыкновеннымъ манеромъ и граціозно вошла къ себѣ въ комнату.

Въ другой комнатѣ мы видѣли паціента, который помѣшанъ на осадѣ Нью-Йорка. Одинъ паціентъ былъ помѣшанъ на любви и музыкѣ. Сыгравъ маршъ своего сочиненія, онъ пригласилъ меня къ себѣ въ комнату, гдѣ сообщилъ мнѣ, что онъ знаетъ, что это за домъ, живетъ здѣсь по собственной причудѣ и скоро собирается выйти отсюда, а затѣмъ попросилъ меня не разсказывать о нашемъ разговорѣ. Я увѣрилъ его въ своей скромности и вышелъ къ доктору. Въ корридорѣ намъ попалась хорошо одѣтая, съ спокойными манерами лэди; вынувъ листъ бумаги и перо, она просила написать нѣсколько строкъ, чтобъ имѣть образчикъ моего почерка. Я исполнилъ ея желаніе, и она ушла.

-- Мнѣ кажется, что я имѣлъ уже подобныя свиданія съ нѣкоторыми лэди внѣ этого дома, а потому надѣюсь, что она не помѣшанная?

-- Нѣтъ, помѣшанная.

-- А на чемъ, на почеркахъ?

-- Нѣтъ, она слышитъ голоса въ воздухѣ.

Хорошо,-- подумалъ я,-- было бы, еслибы можно было запирать такъ ложныхъ пророковъ, которые говорятъ то же, что и она.

Здѣсь есть также очень хорошее долговое отдѣленіе и тюрьма, устроенная по тому же плану, какъ и въ Бостонѣ, съ тою разницей, что здѣсь на стѣнѣ стоитъ часовой съ заряженнымъ ружьемъ. Въ это время въ тюрьмѣ находилось около двухсотъ преступниковъ. Мнѣ указали здѣсь мѣсто, гдѣ былъ убитъ сторожъ преступникомъ, сдѣлавшимъ попытку бѣжать. Мнѣ показали также женщину, которая за убійство мужа содержалась уже шестнадцать лѣтъ.

-- Думаете ли вы, что послѣ такого долгаго заключенія у нея есть мысль и надежда на освобожденіе?-- спросилъ я у моего проводника.

-- О, да, разумѣется, есть,-- отвѣчалъ онъ.

-- Но, я думаю, у нея нѣтъ шансовъ получить свободу?

-- Право не знаю (это, между прочимъ, національный отвѣтъ). Друзья ея не хлопочутъ объ этомъ. Просьба съ ихъ стороны могла бы, быть-можетъ, уладить дѣло.

Я сохранилъ навсегда хорошее воспоминаніе о Гартфордѣ. Это -- хорошенькое мѣстечко, и у меня тамъ было много друзей. Не безъ сожалѣнія покинули мы его. Вечеромъ въ пятницу, 11 числа, по желѣзной дорогѣ мы отправились въ Нью-Гавенъ. Мы пріѣхали туда около восьми часовъ вечера, послѣ трехчасоваго путешествія, и остановились на ночь въ лучшей гостиницѣ. Нью-Гавенъ, извѣстный также подъ именемъ "Города Вязовъ", великолѣпный городъ. Многія изъ его улицъ обсажены рядами старыхъ вязовъ и тѣ же деревья окружаютъ Sale College -- заведеніе, пользующееся довольно большой извѣстностью и репутаціей. Различныя отдѣленія этого учрежденія, находящагося въ центрѣ города, разбросаны по большому парку и едва видны изъ-за тѣнистыхъ деревьевъ. Видъ его похожъ на видъ стараго собора въ Англіи, и когда деревья одѣты листьями, онъ долженъ быть очень красивъ. Даже и зимой зданія и деревья, перемѣшанныя между собой, даютъ ему видъ и городской, и деревенскій, что чрезвычайно оригинально.

Послѣ одного дня отдыха здѣсь мы рано утромъ отправились въ гавань, чтобы сѣсть на почтовый пароходъ, отправлявшійся въ Нью-Йоркъ. Это былъ первый пароходъ порядочной величины, который я видѣлъ въ Америкѣ.

Главное отличіе въ наружности этихъ пароходовъ отъ нашихъ заключается въ томъ, что они сидятъ не глубоко въ водѣ и большая часть ихъ корпуса находится надъ водой. Главная палуба закрыта со всѣхъ сторонъ и полна товаромъ; надъ ней есть еще другая палуба; рулевой съ рулемъ сидитъ въ будочкѣ на передней части корабля; пассажиры большею частью держатся внизу и только въ очень хорошую погоду выходятъ на палубу.

Какъ только пароходъ начинаетъ трогаться съ мѣста, всякая суматоха и шумъ прекращаются. Вы долго удивляетесь тому, какъ это пароходъ двигается, когда имъ, повидимому, никто не управляетъ.

Обыкновенно на нижней палубѣ находится контора, въ которой вы платите за свой проѣздъ; есть дамская каюта, есть и складъ для багажа; короче сказать, есть множество такихъ обстоятельствъ, которыя дѣлаютъ отысканіе мужской каюты затруднительнымъ. Эта послѣдняя тянется во всю длину корабля и имѣетъ нѣсколько входовъ. Когда я въ первый разъ спустился въ эту каюту, то моимъ непривычнымъ глазамъ она показалась удивительно длинной.

Заливъ, который намъ приходилось пересѣчь, не всегда спокоенъ и тихъ, такъ что въ немъ иногда случаются несчастія. Утро было очень туманное и земля скоро скрылась у насъ изъ глазъ. День однако былъ тихій и погода къ полудню разгулялась. Выпивъ пива и поговоривъ немного, я улегся спать, но скоро проснулся, чтобы посмотрѣть на Адскія Ворота, на Хребетъ Борова, на Сковороду и на другія достопримѣчательности, столь интересныя читателямъ знаменитой "Исторіи Дидриха Книккербоккера". Мы находились теперь въ узкомъ каналѣ съ островами по обѣ стороны, покрытыми виллами, садами и деревьями. Передъ нами промелькнули домъ умалишенныхъ, долговое отдѣленіе и другія зданія, и наконецъ мы вошли въ красивый заливъ, блестѣвшій отъ яркаго солнца.

И вотъ передъ нами раскинулся городъ съ нагроможденными домами и трубами, выросъ цѣлый лѣсъ мачтъ съ развѣвающимися флагами и колыхающимися парусами. Въ гавани было множество пароходовъ съ людьми, сундуками, лошадьми и повозками; всѣ двигались туда и сюда безъ малѣйшей повидимому усталости. Между этими пигмеями важно и тихо плавали три громадныхъ корабля, которые, какъ существа высшаго разряда, казалось, не обращали никакого вниманія на мелкоту, ихъ окружавшую. Въ сторонѣ были видны острова на сверкавшей на солнцѣ рѣкѣ, возвышенности на берегу и даль, такая же синяя, какъ синее небо. Гулъ и суета города, хлопанье воротъ, звонъ колоколовъ, лай собакъ, шумъ колесъ -- все это громко раздавалось въ ушахъ. Вся эта жизнь и движеніе невольно сообщались каждому и казалось, что этотъ радостный духъ, скользя по водѣ, охватывалъ собою самый корабль, любезно звалъ его въ гавань, а потомъ бросался на встрѣчу новымъ пришельцамъ, чтобъ и ихъ такъ же ласково принять и пригласить.

VI.

Нью-Йоркъ.

Великолѣпная столица Америки во всякомъ случаѣ не такъ чиста, какъ Бостонъ, но улицы ея имѣютъ много общаго съ бостонскими, за исключеніемъ свѣжаго и новаго вида этихъ послѣднихъ. Здѣсь много переулковъ почти такихъ же грязныхъ, какъ переулки Лондона, и есть даже кварталъ, называемый Five Points, который по своей нечистотѣ и скверности можетъ быть легко сравненъ со всякимъ другимъ сквернымъ мѣстомъ на земномъ шарѣ.

Главное гулянье -- на Большой Дорогѣ. Это -- широкая, шумная улица, которая отъ Battery Gardens тянется до самаго конца города, мили на четыре. Не посидѣть ли намъ у окна гостиницы Carlton-House, а когда мы устанемъ глядѣть на происходящее передъ нами суетливое движеніе, то не пойти ли намъ погулять?

Погода теплая. Въ это открытое окно солнце печетъ намъ головы, какъ будто лучи его проходятъ сквозь зажигательное стекло. Было ли когда-либо такое солнце на Broadway! Камни на мостовой до того истерты отъ ходьбы, что такъ и блестятъ; красные кирпичи зданій сухи до нельзя; верхи омнибусовъ имѣютъ такой видъ, что, кажется, если на нихъ плеснуть водой, то они зашипятъ и задымятся. Омнибусамъ здѣсь нѣтъ числа и то и дѣло проѣзжаютъ мимо одинъ за другимъ.

Множество наемныхъ пролетокъ, каретъ, также и собственныхъ фаэтоновъ, колясокъ и тильбюри на высокихъ колесахъ. Кучера и бѣлые, и негры въ соломенныхъ шляпахъ, въ черныхъ шляпахъ, въ бѣлыхъ шляпахъ, въ лаковыхъ шляпахъ, въ мѣховыхъ шапкахъ, въ драповыхъ пальто чернаго, коричневаго, зеленаго, синяго цвѣтовъ; а вотъ есть еще и кучера въ ливреяхъ. Это должно быть какой-нибудь южный республиканецъ одѣваетъ своихъ черныхъ слугъ въ ливреи и ѣздитъ съ пышностью султана. А вонъ стоитъ йоркширскій грумъ и грустно ищетъ глазами себѣ товарища, такого же грума, въ такихъ же высокихъ сапогахъ, какъ и онъ, но трудно ему найти его здѣсь. Боже мой, какъ одѣваются здѣсь дамы! Въ десять минутъ мы видѣли болѣе цвѣтовъ, нежели въ другомъ мѣстѣ увидали бы въ цѣлый день. Что за разнообразные зонтики! Что за шелки и атласъ! Что за тонкіе чулки и башмаки! Что за банты и кисти и что за выборъ великолѣпныхъ шубъ и шляпъ! А молодые джентльмены, видите ли, любятъ носить здѣсь откладные воротники у рубашекъ и ухаживать за своими баками; и нужно сказать, что это люди совсѣмъ особенные. Проходятъ мимо насъ разные клерки и адвокаты. А вотъ и двое рабочихъ въ праздничныхъ платьяхъ: одинъ изъ нихъ держитъ клочокъ бумаги и старается выговорить какое-то трудное имя, а другой это имя ищетъ глазами по всѣмъ окнамъ и дверямъ.

Оба они -- ирландцы. Это сейчасъ видно по ихъ синимъ камзоламъ съ свѣтлыми пуговицами и по ихъ клѣтчатымъ штанамъ. Трудно было бы двигаться впередъ Американской республикѣ безъ ихъ соотечественниковъ и соотечественницъ. Кто бы сталъ дѣлать плотины и дороги, ломать камень, копать каналы, исполнять домашнюю работу и вообще трудиться?... Оба ирландца однако тщетно искали написанное имя; пойдемъ поможемъ имъ во имя родины и свободы, которая повелѣваетъ честнымъ людямъ помогать другъ другу.

Наконецъ мы отыскали настоящій адресъ, хотя онъ и былъ написанъ странными каракулями, такъ что даже трудно было предположить, что онѣ выведены перомъ. Вотъ куда имъ идти; но зачѣмъ же?... Они вѣрно несутъ свои сбереженія, чтобы положить ихъ въ надежное мѣсто?-- Нѣтъ. Это два брата; одинъ изъ нихъ переѣхалъ море, долго трудился здѣсь и наконецъ могъ послать другому брату денегъ на дорогу сюда. Пріѣхалъ другой братъ, и они вмѣстѣ стали трудиться; потомъ выписали своихъ сестеръ и брата, а наконецъ пріѣхала и ихъ мать. Теперь же несчастная старушка желаетъ вернуться на родину, чтобы тамъ, на родномъ кладбищѣ, сложить свои старыя кости. Такъ вотъ они и идутъ, чтобы заплатить за ея обратный переѣздъ. Да благословитъ ихъ Господь.

Мы должны пересѣчь Большую Дорогу, чтобъ освѣжиться какимъ-нибудь прохладительнымъ питьемъ, или мороженымъ, которое продается здѣсь въ изобиліи. Красивыя улицы и большіе дома здѣсь. А вотъ и зеленый, тѣнистый скверъ. Будьте увѣрены, что жители здѣсь гостепріимны и не легко забываются. Вы удивляетесь, зачѣмъ это передъ каждымъ домомъ шестъ, а на немъ флагъ? Но это здѣшняя страсть -- флаги.

Опять мы переходимъ Большую Дорогу и мимо блестящихъ лавокъ поворачиваемъ въ другую улицу, называемую Прохладной. Вотъ и конная желѣзная дорога, и пара лошадей легко везетъ пропасть народа. Лавки здѣсь не такъ хороши и прохожіе не такъ веселы. Въ этой части города можно найти готовое платье и готовый столъ; быстрая ѣзда каретъ смѣняется здѣсь глухимъ шумомъ повозокъ и вагоновъ. Здѣсь много вывѣсокъ съ надписью: "Устрицы всѣхъ сортовъ", которая особенно вечеромъ соблазняетъ прохожихъ войти полакомиться, посидѣть и почитать.

Что это за мрачное зданіе, въ родѣ какой-то египетской постройки?-- Это знаменитая тюрьма, называемая "Могилой". Не зайдти ли намъ сюда?-- Да, зайдемъ.

Длинное, узкое, высокое зданіе съ большими печами и четырьмя галлереями одна надъ другой, которыя идутъ вокругъ всего дома и сообщаются между собою лѣстницами. Между противолежащими галлереями для краткости сообщенія есть еще мостики, на каждомъ изъ которыхъ стоитъ сторожъ. Въ каждомъ ярусѣ большая, тяжелая, желѣзная дверь.

Человѣкъ со связкой ключей появляется, чтобы пойти и показать намъ все зданіе. Малый этотъ съ пріятною наружностію и по-своему вѣжливъ и любезенъ.

-- Эти черныя двери -- самая тюрьма?