Разсказъ домового о томъ, какъ колокола провожали старый и встрѣчали Новый Годъ.

Переводъ баронессы С. А. Врангель.

I. Первая четверть.

Немного найдется людей -- а такъ какъ крайне желательно, чтобы разсказчикъ и его слушатель съ самаго же начала возможно лучше понимали другъ друга, я прошу не забывать, что отношу это примѣчаніе не исключительно къ юношамъ или дѣтямъ, но что оно касается всѣхъ безъ различія, и большихъ и малыхъ, молодыхъ и старыхъ, тѣхъ, кто еще растетъ, равно, какъ и стоящихъ на склонѣ жизни,-- такъ не много найдется людей, говорю я, которые согласились бы провести ночь въ церкви. Я, конечно, не говорю про то время, когда въ церкви идетъ служба, въ особенности въ жаркій лѣтній день (мы всѣ не разъ видѣли спящихъ въ это время), но я говорю про ночь, про то время, когда въ церкви никого нѣтъ.

Находиться въ церкви среди бѣла дня вещь вполнѣ естественная, но мы говоримъ, повторяю, исключительно о ночи, и я не сомнѣваюсь, что въ любую темную ночь, при завываніи вѣтра, въ ночь выбранную именно для этой цѣли, никто, встрѣтившись со мною на паперти старой церкви запущеннаго кладбища, не рѣшится дать себя запереть въ ней до слѣдующаго утра, хотя бы ранѣе и далъ на это свое согласіе.

Оно и понятно: вѣтеръ ночью завываетъ вокругъ этихъ мрачныхъ зданій съ безконечнымъ стономъ, какъ бы стремясь потрясти невидимою рукою окна и двери, ища щели, черезъ которую могъ бы пробраться во внутрь. А потомъ, ворвавшись, онъ какъ человѣкъ, не находящій того, что ищетъ, рветъ и рыдаетъ. Не находя выхода, онъ кружится по всей церкви, скользитъ вокругъ колоннъ, бѣшено врывается въ органъ, опять кидается вверхъ, напрягая всѣ усилія прорваться черезъ крышу, а потомъ, неожиданно ринувшись внизъ, какъ изступленный кидается на плиты пола, откуда грозно рыча, уходитъ подъ своды.

Иногда онъ ползетъ вдоль стѣнъ, издавая прерывистые звуки, словно тайкомъ читаетъ надписи надгробныхъ камней. Нѣкоторые изъ нихъ вызывали у него, какъ бы взрывъ смѣха; другіе, напротивъ, звуки, похожіе на рыданіе и стоны отчаянія. Остановившись въ алтарѣ, онъ какъ бы жалуется гробовымъ голосомъ на всякаго рода преступленія: на убійства, святотатство, кощунство, поклоненіе ложнымъ богамъ, неуваженіе къ заповѣдямъ, такъ часто оскверняемымъ и искажаемымъ ихъ толкователями.

Брръ! Господи, избавь насъ отъ этого! Куда покойнѣе сидѣть у себя дома, у семейнаго очага! Развѣ есть что нибудь ужаснѣе завыванія вѣтра, затягивающаго свою пѣснь въ полночь, въ какой нибудь кладбищенской церкви?... Но, еслибы вы знали, что происходить на колокольнѣ, когда вѣтру удается забраться на самый верхъ! Вотъ гдѣ онъ свищетъ и рычитъ съ яростью! Тамъ наверху ему полное раздолье; онъ свободно гуляетъ по открытымъ сводамъ и отверстіямъ стѣнъ, кружится вдоль ступеней лѣстницы, по которой нельзя подниматься, не испытывая головокруженія; заставляетъ быстро вращаться пискливый флюгеръ и дрожать всю башню сверху до низу, словно бы ее потрясалъ сильнѣйшій ознобъ!

Страшнѣе всего очутиться ночью на самомъ верху башни такой старинной церкви, гдѣ виситъ колоколъ, гдѣ желѣзныя перила проѣдены ржавчиной, гдѣ мѣдные листы, изъѣденные дѣйствіемъ атмосферы со всѣми ея перемѣнами, трещатъ и выгибаются подъ ногами рѣдкихъ посѣтителей, гдѣ птицы вьютъ гнѣзда въ старыхъ дубовыхъ стропилахъ, гдѣ пылъ бѣлѣетъ отъ времени; гдѣ пятнистые, разжирѣвшіе отъ беззаботной и сытой жизни пауки небрежно раскачиваются изъ стороны въ сторону подъ звуки колокольнаго звона, цѣпляясь за свои воздушные замки или, при внезапной тревогѣ, быстро карабкаются по нитямъ паутины, какъ матросы по снастямъ; или же стремительно падаютъ на землю, ища спасенія въ бѣгствѣ, при помощи своихъ восьми проворныхъ лапокъ! Да, страшно очутиться ночью на самомъ верху колокольни надъ огнями и шумомъ города, хотя и гораздо ниже облаковъ, бѣгущихъ по небу и затемняющихъ порою эту самую колокольню. Такъ вотъ о колоколахъ, жившихъ именно въ такой колокольнѣ, я и поведу рѣчь!

Это были старые колокола, о! такіе старые, что цѣлые вѣка прошли съ той поры, какъ ихъ окрестилъ епископъ! Ужъ повѣрьте мнѣ въ этомъ! Прошло столько вѣковъ, что давнымъ давно былъ потерянъ документъ объ обрядѣ ихъ крещенія. Никто даже приблизительно не помнилъ ни времени, когда это происходило, ни о данныхъ имъ при крещеніи именахъ! А между тѣмъ у нихъ были и воспріемники и воспріемницы (мимоходомъ будь сказано, мнѣ лично было бы пріятнѣе принять отвѣтственность крестнаго отца за колоколъ, чѣмъ за какого нибудь мальчика, котораго бы пришлось держать у купели) и они были украшены серебряными бляхами. Но время унесло воспріемниковъ, а Генрихъ VIII велѣлъ перелить бляхи, и теперь колокола висятъ и безъ воспріемниковъ и безъ серебряныхъ украшеній.

Но голоса они не лишились. О, напротивъ, у этихъ колоколовъ сильные, могучіе и звучные голоса, звуки которыхъ разносятся на далекія пространства на крыльяхъ вѣтра. Да и сами по себѣ голоса ихъ были достаточно мощны, такъ что ихъ далеко было слышно и безъ вѣтра. Какъ только онъ дѣлалъ попытку идти имъ наперекоръ, они смѣло принимали вызовъ и всегда побѣдоносно достигали цѣли: они веселыми звуками касались напряженнаго слуха людей, проникали темною грозною ночью въ жилище бѣдной матери, склонившейся у изголовья своего больного ребенка, или несчастной, одинокой женщины, мужъ которой былъ въ морѣ... И звонъ ихъ былъ такъ могучъ, что не разъ побѣждалъ на голову сѣверо-западные шквалы... да именно "на голову", какъ выражался Тоби Веккъ. Хотя его большею частью и называли Тротти Веккъ, однако, настоящее его имя было Тоби, и никто не могъ передѣлать его въ другое кромѣ Тобіаса, не имѣя на то спеціальнаго разрѣшенія парламента, такъ какъ онъ былъ въ свое время окрещенъ такъ же правильно, какъ и колокола, съ тою лишь разницею, что его крестины были менѣе пышны и не являлись общественнымъ праздникомъ.

Что касается меня, то я не стану возражать противъ приведеннаго выше мнѣнія Тоби Векка, такъ какъ я ни мало не сомнѣваюсь, что онъ имѣлъ достаточно случаевъ, чтобы хорошо его обдумать и выработать. И такъ все, что ни говорилъ Тоби Веккъ, я повторяю за нимъ и всегда готовъ постоять за него, хотя это и и не совсѣмъ легкая задача, такъ какъ нашъ другъ Тоби Веккъ былъ посыльнымъ и всѣмъ было извѣстно, что мѣсто его стоянки было рядомъ съ церковными дверями, гдѣ онъ и простаивалъ съ утра до вечера, въ ожиданіи какого нибудь порученія.

Нечего сказать, хорошенькое это было мѣстечко зимою! Въ кого же онъ тамъ и обращался: онъ отмораживалъ себѣ щеки; носъ становился сине-краснымъ, глаза слезились; ноги коченѣли; зубы чуть не крошились,-- такъ онъ ими щелкалъ! Не совсѣмъ-то бѣдному Тоби было по себѣ!

Вѣтеръ, въ особенности восточный, накидывался на него съ остевенѣніемъ изъ за угла, какъ будто нарочно сорвался съ двухъ концовъ свѣта, чтобы угощать его пощечинами. Часто казалось, что вѣтеръ обрушивался на него именно въ такую минуту, когда онъ этого никакъ не ожидалъ. Вылетѣвъ съ неимовѣрною стремительностью изъ за угла площади, вѣтеръ мчался мимо несчастнаго и вдругъ возвращался, какъ бы радуясь тому, что опять встрѣтилъ его и, казалось, ревѣлъ: "а! вотъ онъ! Я опять держу его!"

Тщетно тогда натягивалъ Тоби себѣ на голову свой маленькій бѣлый передникъ, подобно тому, какъ дурно воспитанныя дѣти, закрываютъ глаза полами своей одежды. Напрасно вооружался своей небольшой тростью, какъ бы выходя на бой съ непогодою. Кончалось тѣмъ, что его слабыя ноги начинали невѣроятно дрожать, онъ поворачивался то направо, то налѣво; то съеживался, то сгибался,-- но что бы онъ ни предпринималъ, ничего не помогало. Онъ былъ до того измученъ, истерзанъ, избитъ, почти сшибленъ съ ногъ, что только какимъ то положительнымъ чудомъ, онъ не былъ сотни разъ поднятъ на воздухъ на подобіе цѣлыхъ колоній лягушекъ и другихъ неустойчивыхъ тварей, и не упалъ потомъ на землю, гдѣ нибудь за тридевять земель, на удивленіе туземцевъ какой нибудь дикой мѣстности земного шара, гдѣ еще никогда не видывали посыльныхъ.

Но бурная, вѣтреная погода, несмотря на страданія, приносимыя Тоби, всегда являлась для него какимъ то праздникомъ, это не подлежитъ никакому сомнѣнію. Въ такіе дни ему казалось, что время не такъ медленно тянется въ ожиданіи заработка, какъ вь остальные дни. Борьба съ бѣшеною стихіею отвлекала ею вниманіе и возвращала ему энергію, когда голодъ и отчаяніе подкрадывались къ нему. Лютый морозъ, снѣжная мятель нарушали однообразіе его существованія и вызывали въ немъ какое то возбужденіе. Однимъ словомъ, такая погода дѣйствовала на него благотворно, но почему и какимъ образомъ это могло быть, остается для меня необъяснимымъ. Да, я думаю, что онъ самъ, бѣдный Тоби, затруднился бы объяснить это явленіе! Словомъ, счастливыми для Тоби днями были дни бурь, морозовъ, снѣжныхъ мятелей, а пожалуй еще и тѣ, когда шелъ градъ и разражалась гроза!

Напротивъ того, мокрая погода являлась для него сущимъ бѣдствіемъ! Эта холодная, пронизывающая до мозга костей сырость, окутывала его мокрымъ, липкимъ плащемъ. Хотя это и былъ единственный родъ мужского длиннаго пальто, которымъ обладалъ бѣдный Тоби, но я думаю, что онъ охотно бы отъ него отказался, еслибы это отъ него зависѣло.

Тяжелыми днями также для него были тѣ, когда лилъ мелкій, назойливый, частый дождь; когда туманъ, казалось, хваталъ за глотку улицу, а вмѣстѣ съ нею и самого Тоби, когда мимо него сновали взадъ и впередъ дымящіеся отъ испареній зонтики, подпрыгивающіе въ рукахъ ихъ владѣльцевъ, при встрѣчѣ и столкновеніяхъ съ другими, что неизбѣжно случалось при толкотнѣ на тротуарахъ; когда зонтики орошали прохожихъ очень непріятными ручейками воды; когда противно было слышать бурлящую въ водосточныхъ трубахъ воду, съ шумомъ выливающуюся, чуть не каскадомъ, изъ переполненныхъ трубъ; когда съ выступовъ и крыши церкви она капля за каплей падала на бѣднаго Тоби, обращая въ настоящій навозъ небольшой клочокъ соломы, на которомъ онъ стоялъ! О, подобные дни являлись дая него сущимъ наказаніемъ, настоящимъ испытаніемъ! Тогда вы могли быть свидѣтелемъ съ какимъ испуганнымъ видомъ затравленнаго звѣря выглядывалъ онъ своими грустными глазами изъ за угла церковныхъ стѣнъ, служившихъ ему убѣжищемъ.

Но какое это было жалкое убѣжище! Оно и лѣтомъ то не болѣе ограждало его отъ палящаго солнца, чѣмъ простой шестъ, поставленный на раскаленномъ тротуарѣ! Временами онъ выходилъ изъ за своего угла, немножко подвигаться и согрѣться. Маленькою рысцою бѣгалъ онъ то направо, то налѣво и, продѣлавъ это разъ двѣнадцать, возвращался на свое мѣсто. Его прозвали Тротти {Игра словъ. Trot -- рысь, бѣжать рысцою.} за его походку; кличка, которая, если и не создавала быстроту бѣга, во всякомъ случаѣ означала ее. Быть можетъ, Тротти и могъ ходить менѣе подпрыгивающей, утомительной походкой и въ тоже время болѣе скорой, но заставить его это сдѣлать, то есть, другими словами, лишить его "собственнаго аллюра" значило бы уложить его въ постель и уморить. Благодаря его способу хожденія, во время грязи онъ забрызгивалъ себя по уши и вообще причинялъ себѣ массу неудобствъ и ему, несомнѣнно, было бы гораздо легче ходить иначе, но именно это и являлось причиною, почему Тоби такъ держался своей походки. Представьте себѣ, что этотъ маленькій, тщедушный старичокъ являлся настоящимъ исполиномъ по своимъ добрымъ намѣреніямъ и болѣе всего боялся, чтобы не стали говорить, что онъ даромъ беретъ свои деньги, крадетъ ихъ. Ему доставляло огромное удовольствіе думать, что онъ зарабатываетъ ихъ въ потѣ лица (онъ былъ слишкомъ бѣденъ, чтобы лишить себя этого удовольствія). Когда ему давали порученіе, хотя бы за самую ничтожную плату, или когда онъ несъ посылку, его бодрость, всегда, впрочемъ, ему присущая, удваивалась. Какъ только онъ пускался своею рысцою, онъ начиналъ окликать всѣхъ, идущихъ передъ нимъ посыльныхъ, увѣренный, что непремѣнно наскочитъ на нихъ и опрокинетъ. Онъ также не сомнѣвался, что въ состояніи нести всякій грузъ, хотя ему и не было случая испытывать себя.

Даже въ дождливые дни, когда онъ былъ вынужденъ выскакивать изъ своего угла, чтобы какъ нибудь только согрѣться, и тогда онъ бѣгалъ рысцою, оставляя за собою извилистую линію грязи. Какъ усердно старался онъ согрѣть дыханіемъ свои коченѣвшія руки и какъ потиралъ ихъ одну о другую. Онѣ плохо были защищены отъ леденящаго мороза сѣренькими, изношенными шерстяными варежками, въ которыхъ только одинъ большой палецъ пользовался отдѣльнымъ помѣщеніемъ, а всѣ остальные ютились вмѣстѣ. Выгнувъ впередъ колѣни, положивъ подъ мышки палку бѣжалъ Тоби, исполняя данное порученіе и точно также, когда торопился къ башнѣ, во время перезвона колоколовъ.

Нѣсколько разъ въ день совершалъ онъ такую прогулку, такъ какъ онъ считалъ колокола друзьями и испытывалъ одинаковое наслажденіе, какъ слушать ихъ звонъ, такъ и смотрѣть на нихъ, представляя себѣ, чѣмъ ихъ приводили въ движеніе и какими молотами били по ихъ звучнымъ бокамъ. Быть можетъ, его неудержимое влеченіе къ нимъ объяснялось тѣмъ, что между ними и Тоби было много общаго. Во всякую погоду продолжали они висѣть на своей колокольнѣ, не взирая ни на вѣтеръ, ни на дождь, какъ и Тоби. Какъ и онъ, они видѣли только наружныя стѣны всѣхъ домовъ, не приближаясь никогда, какъ и онъ, къ яркому свѣту, виднѣвшемуся черезъ окна, къ дыму, вырывавшемуся черезъ трубы пылающихъ каминовъ. И они и онъ были лишены всякаго участія въ пользованіи вкусными вещами, которыя проносились черезъ ворота или рѣшетки кухонь поварамъ, приготовлявшимъ изъ нихъ соблазнительныя блюда; одинаково видѣли они сквозь окна множество движущихся фигуръ, то съ молодыми, красивыми и пріятными лицами, то наоборотъ. Хотя Тоби, часто, будучи на улицѣ незанятымъ, задумывался надо всѣмъ видѣннымъ имъ, онъ все таки, не лучше чѣмъ колокола, могъ дать себѣ отчетъ откуда онѣ приходили, куда онѣ шли, или, когда губы ихъ шевелились, относилось ли къ нему хоть одно ласковое слово, изъ всѣхъ, что ими говорились въ теченіе цѣлаго года!

Когда Тоби сталъ замѣчать, что привязывается къ колоколамъ, что первоначальное чувство простого любопытства, вызвавшее знакомство съ ними, превращается въ болѣе прочную и близкую связь, онъ, не будучи казуистомъ (что онъ, впрочемъ, и сознавалъ), не сталъ останавливаться на соображеніяхъ и причинахъ, приведшихъ его къ этому увлеченію, что могу подтвердить и я. Но тѣмъ не менѣе, я хочу сказать и говорю, что какъ физическія отправленія Тоби, какъ, напр., результаты дѣйствія пищеварительныхъ органовъ, достигались сами собою, благодаря ихъ сложной работѣ, о которой онъ не имѣлъ понятія и былъ бы крайне удивленъ, еслибы понялъ въ чемъ дѣло, такъ и его умственныя способности, безъ его вѣдома и воли, приводились въ движеніе цѣлою системою колесиковъ и пружинъ, и породили его привязанность къ колоколамъ.

Еслибы вмѣсто слова привязанность, я сказалъ бы любовь, то я бы не отказался и отъ этого слова, такъ какъ даже оно не было бы достаточнымъ для опредѣленія чувства Тоби; настолько оно было сложно. Въ своей простотѣ онъ доходилъ до того, что придавать колоколамъ характеръ чего то необычайнаго и торжественнаго. Постоянно слыша ихъ и никогда не видя, онъ ихъ себѣ представлялъ чѣмъ то загадочнымъ; они находились такъ неимовѣрно высоко и такъ далеко отъ него, звонъ ихъ былъ полонъ такой мощной, такой глубокой мелодіи, что внушалъ ему какой то благоговѣйный трепетъ. Иногда, когда онъ взиралъ на темныя, стрѣльчатыя окна башни, онъ какъ бы ждалъ призыва, не колоколовъ, а существа, голосъ котораго звучалъ ему въ ихъ перезвонѣ. Все это заставляло Тоби съ негодованіемъ отвергать дурную о нихъ молву, что они водятся съ нечистымъ; онъ считалъ непозволительнымъ допускать подобныя предположенія даже въ помыслахъ.

Словомъ, колокола эти постоянно занимали его слухъ, наполняли его мысли, всегда вызывая въ немъ чувство глубокаго благоговѣнія. Не разъ онъ, разинувъ ротъ, такъ впивался глазами въ колокольню, на которой они висѣли, что у него дѣлались судороги въ шеѣ и ему приходилось, къ обыкновеннымъ прогулкамъ рысцой, прибавить два, три лишнихъ конца, чтобы отходить свою шею.

Какъ разъ, когда въ одинъ изъ очень холодныхъ дней, онъ былъ занятъ этимъ лѣченіемъ, прозвучало двѣнадцать ударовъ колокола, оставляя за собою гулъ, напоминавшій жужжаніе исполинской пчелы, залетѣвшей внутрь колокольни.

-- А, время обѣда!-- произнесъ Тоби, продолжая рысцою огибать церковь и глубоко вздохнувъ. Носъ у него побагровѣлъ, вѣки были красны, онъ все мигалъ ими, поднимая плечи чуть не до ушей; ноги мерзли и начинали коченѣть. Очевидно, онъ замерзалъ.

-- Да, да, время обѣда,-- повторилъ Тоби, какъ при боксѣ, нанося правой рукавицей удары животу, будто наказывая его за то, что ему было такъ холодно.

-- Ай, ай, ай!-- продолжалъ онъ вздыхать, а затѣмъ нѣсколько шаговъ сдѣлалъ въ полномъ молчаніи.

-- Это ничего!-- вдругъ проговорилъ онъ... круто оборвавъ свои разсужденія и, остановившись, съ большою заботливостью и нѣкоторымъ безпокойствомъ сталъ ощупывать носъ отъ кончика до основанія. Пространство, по которому его пальцамъ приходилось двигаться, было невелико, въ виду мелкихъ размѣровъ его носа, почему онъ скоро и покончилъ съ этимъ дѣломъ.

-- А я то думалъ, что его уже нѣтъ!-- сказалъ онъ, вновь зашагавъ.-- Къ счастью я ошибся! Хотя, конечно, я бы не имѣлъ основанія на него обижаться, еслибы онъ даже покинулъ меня; вѣдь въ дурную погоду его служба не изъ легкихъ и за свой трудъ онъ плохо вознаграждается, такъ какъ не нюхаетъ даже табака. Я ужъ не говорю о томъ, что въ лучшія минуты, когда онъ чувствуетъ пріятное благоуханіе, то это обыкновенно или запахъ чужихъ обѣдовъ или пекаренъ.

Эти размышленія заставили его вернуться къ мыслямъ, которыя онъ прервалъ своимъ безпокойствомъ о цѣлости носа.

-- Ничего такъ аккуратно не повторяется ежедневно,-- сказалъ онъ,-- какъ наступленіе обѣденнаго часа и ничего нѣтъ менѣе вѣрнаго, какъ появленіе самаго обѣда. Для меня потребовалось много времени, чтобы сдѣлать это открытіе. Хотѣлось бы мнѣ знать, не слѣдовало ли бы уступить мое открытіе какому-нибудь господину для помѣщенія его въ газетахъ и объявленія въ Парламентѣ?

Конечно, это была не иначе какъ шутка, потому что Тоби встряхнулъ головою, какъ бы порицая самого себя.

-- Господи,-- воскликнулъ онъ,-- газеты вѣдь переполнены наблюденіями не лучше моего! Ну а Парламентъ? Вотъ вамъ газета прошлой недѣли,-- сказалъ онъ, вынимая изъ кармана грязный, мятый листъ,-- полная различныхъ замѣтокъ. И какихъ еще! Я, какъ и всякій, интересуюсь новостями,-- добавилъ онъ медленно складывая газету, чтобы вновь положить ее въ карманъ,-- но признаюсь, что теперь я почти съ отвращеніемъ отношусь къ газетамъ; мнѣ прямо таки страшно читать ихъ! Я рѣшительно не понимаю, что будетъ съ нами, бѣдными людьми! Дай Богъ, чтобы съ Новымъ Годомъ намъ стало легче жить!

-- Папа, гдѣ ты тамъ? Папа!-- раздался недалеко нѣжный голосъ.

Но Тоби не слышалъ его и продолжалъ бѣгать взадъ и впередъ, разговаривая какъ въ бреду, самъ съ собою.

-- Мнѣ кажется,-- продолжалъ онъ,-- что мы уже не способны ни быть хорошими, ни стремиться къ добру, ни дѣлать добро. Я слишкомъ мало въ юности учился, чтобы сумѣть понять, являемся ли мы на землю съ извѣстными обязанностями и цѣлями или безъ всякихъ. Иногда мнѣ кажется, что да; иногда, что нѣтъ, что мы являемся какими то самозванцами. Я временами до того сбиваюсь съ толку, что чувствую себя неспособнымъ связать двухъ мыслей; выяснить, есть ли въ насъ что-нибудь доброе, или мы рождаемся всѣ безусловно порочными. Кажется, что мы творимъ вещи ужасающія и причиняемъ окружающимъ массу страданій; вѣчно на насъ жалуются и всегда всѣ на сторожѣ противъ насъ; такъ или иначе, но всѣ газеты переполнены статьями, касающимися исключительно насъ. Развѣ при такомъ положеніи вещей, стоитъ говорить о новомъ годѣ? Я несу свой рокъ, какъ и многіе другіе; лучше даже многихъ, такъ какъ я силенъ какъ левъ, а такихъ людей не много найдется. Но, если предположить, что Новый Годъ дѣйствительно не про насъ, если мы дѣйствительно только безправно пришедшіе на землю -- тогда что?

-- Папа, папа!-- вновь произнесъ нѣжный голосъ.

На этотъ разъ Тоби услышалъ его и, вздрогнувъ, остановился. Взоръ его, обращенный далеко, въ самое сердце новаго года, какъ бы ищущій отвѣтъ на его сомнѣнья, скользнулъ вокругъ и глаза его встрѣтились съ глазами его дѣтища.

Это были лучистые глаза! Глаза, въ которые надо было окунуться, чтобы проникнуть въ ихъ глубину; черные глаза, которые какъ зеркало отражали другіе, искавшіе ихъ. Это не были глаза кокетки или глаза соблазнительницы; -- нѣтъ, то были глаза ясные, спокойные, правдивые, терпѣливые, просвѣтленные и одухотворенные искрою божественности; глаза, въ которыхъ отражалась чистота и правда; глаза, свѣтящіеся бодростью, энергіею, молодою и свѣжею надеждою, не смотря на двадцать лѣтъ трудовой, полной лишенія жизни. Глаза эти проникли прямо въ душу Тоби и онъ какъ будто услышалъ слова: "Я думаю мы хоть немножко нужны на землѣ, хоть капельку".

Тоби поцѣловалъ губы, столь близкія этимъ глазамъ и взялъ дочь обѣими руками за щеки.

-- Ну что, моя радость?-- сказалъ онъ.-- Я никакъ не ожидалъ тебя сегодня, Мэгъ.

-- Да и я не разсчитывала придти!-- воскликнула молодая дѣвушка, откинувъ голову и улыбаясь.-- А между тѣмъ, я здѣсь и не одна, и не одна!

-- Вѣдь ты же не хочешь сказать...-- замѣтилъ Тротти, осматривая съ любопытствомъ, закрытую корзинку, которую она держала.

-- Понюхай только, дорогой папа,-- отвѣчала Мэгъ,-- понюхай только!

Тоби уже собрался безъ всякихъ церемоній открыть корзинку, но она остановила его руку.

-- Нѣтъ! нѣтъ! нѣтъ! -- повторяла она съ дѣтской игривостью.-- Пусть удовольствіе немножко продлится. Я приподыму уголокъ, только самый маленькій, вотъ такъ!-- добавила она, понижая голосъ, будто опасалась, что ее услышитъ кто внутри корзинки, и пріоткрыла крышку.-- Теперь отгадывай, что тамъ есть!

Тоби, какъ можно внимательнѣе сталъ обнюхивать края корзинки и воскликнулъ въ восхищеніи:

-- Да, вѣдь тамъ что-то теплое!

-- Да,-- отвѣтила дочь,-- не только теплое, но даже горячее! Ай, ай, ай! какое горячее!

-- Ага!-- рычалъ Тоби, подпрыгнувъ,-- это что-то прямо раскаленное.

-- Ха, ха, ха!-- смѣялась Мэгъ,-- это дѣйствительно что-то раскаленное! Но что же это такое, отецъ? Ты не можешь отгадать, а ты долженъ. Я ничего не выну изъ корзинки, пока ты не отгадаешь. Не торопись же такъ!.. Подожди, я еще приподниму крышку! Теперь отгадывай!

Мэгъ совершенно искренно боялась, что онъ отгадаетъ слишкомъ быстро; она отступила, протягивая ему корзину, приподнявъ свои хорошенькія плечики, закрывъ рукою ухо, какъ бы изъ боязни, что онъ слишкомъ скоро отгадаетъ, и въ то же время она продолжала тихо смѣяться.

Тоби, положивъ руки на колѣни и протянувъ носъ къ корзинкѣ, глубоко вдыхалъ распространяющійся изъ подъ крышки запахъ. Казалось, что онъ вдыхалъ веселящій газъ,-- до такой степени лицо его просіяло.

-- Ахъ, это что-то вкусное! Это не... нѣтъ я не думаю, чтобы это была кровяная колбаса.

-- Нѣтъ, нѣтъ, ничего похожаго!-- воскликнула въ восторгѣ Мэгъ.

-- Нѣтъ,-- сказалъ Тоби, понюхавъ еще разъ -- это... это что то мягче колбасы, это что-то очень хорошее, и притомъ оно каждую минуту становится вкуснѣе! Не ножки ли это?

Мэгъ была счастлива: онъ такъ же былъ далекъ отъ истины теперь, какъ думая, что это колбаса.

-- Не печенка-ли?-- спросилъ самъ себя Тоби.-- Нѣтъ... чувствуется что-то болѣе тонкое, что-то, чего нѣтъ въ печенкѣ. Не поросячьи ли это ножки? Нѣтъ. Тѣ не такъ сильно пахнутъ... Пѣтушиные гребешки?.. Сосиськи?.. А, теперь я знаю что!-- Это угорь!

-- Нѣтъ, нѣтъ!-- кричала Мэгъ,-- ошибаешься.

-- Чего же я задумывался,-- сказалъ вдругъ Тоби, выпрямляясь во весь ростъ,-- я кажется, скоро забуду, какъ меня зовутъ!-- Вѣдь это рубцы!

И дѣйствительно это были рубцы. Мэгъ вполнѣ счастливая, заявила отцу, что онъ черезъ полъ минуты признается, что никогда не ѣлъ такихъ вкусныхъ рубцовъ.

-- И такъ, отецъ -- сказала она, торопясь открыть корзину,-- я сейчасъ постелю скатерть. Блюдо завернуто въ платокъ и я думаю, что это не будетъ нарушеніемъ закона, если я сдѣлаю изь этого платка скатерть, разъ мнѣ хочется устроить все какъ слѣдуетъ. Не такъ ли, папа?

-- Думаю, что такъ, дорогая,-- отвѣчалъ Тобн.

-- Но вѣдь каждый день приноситъ съ собою новые законы. И какъ я тебѣ недавно прочла въ газетѣ, какой-то судья объявилъ, что мы, бѣдный классъ населенія, должны знать всѣ законы. Ха, ха! какъ онъ ошибается! Какъ могъ онъ считать насъ такими учеными?

-- Да, дочка,-- отвѣчалъ Тоби;-- но какъ бы они восторгались тѣмъ изъ насъ, кто бы ихъ дѣйствительно зналъ. Онъ бы разжирѣлъ отъ такихъ познаній и былъ бы извѣстенъ всѣмъ мѣстнымъ господамъ. Навѣрное!

-- Во всякомъ случаѣ онъ бы съ аппетитомъ пообѣдалъ, если-бы отъ его обѣда несся такой вкусный запахъ, какъ отъ твоего,-- весело возразила Мэгъ.-- Гдѣ ты хочешь ѣсть,-- на тумбѣ или на ступенькахъ крыльца? Подумай, какая роскошь имѣть такой богатый выборъ!

-- Сегодня на ступенькахъ, мой ангелъ,-- отвѣчалъ Тоби,-- по случаю сухой погоды, а на тумбѣ во время дождя. Крыльцо всегда удобнѣе, такъ какъ тамъ есть гдѣ сѣсть, но въ сырую погоду тамъ на ступенькахъ можно схватить ревматизмъ.

-- Здѣсь, такъ здѣсь!-- захлопала въ ладоши Мэгъ, возясь съ приготовленіемъ стола.-- Я все приготовила, обѣдъ поданъ! Какъ онъ соблазнителенъ! Не такъ ли, папочка? Ну, приступай!

Съ той минуты, какъ Тоби отгадалъ содержимое корзинки, онъ не отрывалъ своего взгляда отъ дочери, находясь въ глубокомъ раздумьи. Онъ говорилъ какъ то разсѣянно, очевидно, далеко ушедши мыслями отъ того, что происходило вокругъ него. Хотя всѣ думы его и чувства были заняты исключительно дочерью, но онъ не видѣлъ ее такою, какою она стояла передъ нимъ. Передъ его глазами проходили неясныя картины ея будущаго, той драмы ея жизни, какую онъ представлялъ себѣ. Веселый голосъ Мэгъ вернулъ его къ дѣйствительности; оцъ съ грустью встряхнулъ головою, какъ человѣкъ, желающій отдѣлаться отъ гнетущихъ мыслей и подошелъ къ ней. Въ то мгновеніе, какъ онъ собирался сѣсть, раздался звонъ колоколовъ.

-- Аминь!-- произнесъ Тоби, снимая шляпу и поднявъ глаза къ колокольнѣ.

-- Ты говоришь аминь колоколамъ, папа? -- воскликнула Мэгъ.

-- Они звонятъ, какъ бы желая благословить насъ,-- отвѣтилъ Тоби, усаживаясь.-- А, если бы они умѣли говорить, то навѣрное сказали бы много хорошаго, похожаго на все то доброе, что мнѣ часто слышится въ ихъ звонѣ.

-- Въ звонѣ колоколовъ?-- смѣясь спросила Мэгъ, ставя передъ нимъ рубцы.

-- Да, милая, такъ по крайней мѣрѣ мнѣ кажется,-- отвѣчалъ Тоби, приступая къ обѣду.-- Поэтому я и не вижу разницы въ томъ, что дѣйствительно ли они мнѣ говорятъ что-нибудь или нѣтъ? Еслибы ты знала, Мэгъ,-- продолжалъ онъ, указывая вилкой на колокольню и все болѣе и болѣе оживляясь подъ вліяніемъ обѣда,-- какъ часто эти милые колокола говорили: "Тоби Векъ, Тоби Векъ, не унывай! Тоби Векъ! Тоби Векъ, Тоби Векъ, не унывай!" Я слышалъ это милліоны разъ; да нѣтъ, чаще, гораздо чаще!

-- Но я никогда этого не слышала!-- воскликнула Мэгъ, хотя все, что говорилъ ей теперь отецъ, она слышала отъ него часто и прежде, такъ какъ колокола были его любимою темою разговора.

-- А когда дѣла мои плохи, такъ плохи, что кажется хуже и быть нельзя, тогда я слышу: "Тоби Векъ, Тоби Векъ, скоро у тебя будетъ работа; Тоби Векъ, Тоби Векъ, у тебя будетъ заработокъ, дорогой Тоби!" И такъ всегда!

-- И въ концѣ концовъ онъ вѣдь приходитъ отецъ?-- спросила съ оттѣнкомъ грусти въ нѣжномъ голосѣ Мэгъ.

-- Всегда!-- отвѣчалъ отецъ, не замѣчая грусти дочери,-- всегда!

Во время этого разговора Тоби ни на минуту не прерывалъ штурма вкуснаго блюда, стоявшаго передъ нимъ. Онъ рѣзалъ и ѣлъ, рѣзалъ и пилъ, рѣзалъ и жевалъ, переходя отъ рубцовъ къ картофелю, отъ картофеля къ рубцамъ, какъ настоящій обжора, все съ неослабѣвающимъ аппетитомъ. Тѣмъ не менѣе, отъ времени до времени онъ посматривалъ то налѣво, то направо, чтобы видѣть не дѣлаетъ ли ему кто-нибудь знаковъ изъ дверей или оконъ домовъ, желая дать ему какое-нибудь порученіе. Вдругъ глаза его остановились на Мэгъ, сидѣвшей противъ него со сложенными на колѣняхъ руками и съ счастливой улыбкой смотрѣвшей на него.

-- Да проститъ меня, Богъ!-- воскликнулъ Тоби, опуская вилку и ножъ.-- Голубка моя, дорогая моя Мэгъ! Что же ты сама не скажешь мнѣ какое я животное?

-- Что ты это, папа?...

-- Я спокойно здѣсь сижу,-- отчаявался Тоби,-- объѣдаюсь, напиваюсь, а ты стоишь передо мною, безъ всякаго сомнѣнія, голодная и ни слова не говоришь мнѣ объ этомъ, между тѣмъ, какъ...

-- Но я уже поѣла,-- отвѣчала со смѣхомъ дѣвушка.-- У меня тоже былъ обѣдъ!

-- Что ты говоришь?-- возразилъ Тоби.-- Мыслимо ли, развѣ мыслимо, чтобы у насъ съ тобою могло быть въ одинъ и тотъ же день два обѣда? Это невозможно! Я также легко могу повѣрить этому, какъ и тому, что въ одинъ годъ можетъ быть дважды Новый Годъ, или, чтобы я всю жизнь могъ имѣть золотой, не размѣнявъ его!

-- И тѣмъ не менѣе я обѣдала,-- повторила Мэгъ, приблизившись къ отцу -- и, если ты будешь спокойно продолжать свой обѣдъ, то я тебѣ разскажу, какъ и также гдѣ я достала эти рубцы и... и еще кое что.

Тоби недовѣрчиво взглянулъ на дочь, но она смотрѣла на него яснымъ взглядомъ и положивъ ему на плечи руки, уговаривала его чтобы онъ ѣлъ, не давая простыть обѣду. Тоби взялъ ножъ и вилку и вновь приступилъ къ ѣдѣ, но съ меньшимъ оживленіемъ, покачивая недовольно головою.

-- Я обѣдала, папа,-- сказала послѣ мимолетнаго колебанія Мэгъ,-- съ... съ Ричардомъ. Онъ пропустилъ часъ своего обѣда, но взялъ его съ собою, когда пришелъ ко мнѣ и мы... мы его съѣли вмѣстѣ.

Тоби выпилъ глотокѣ пива, щелкнулъ губами и видя, что дочь ждетъ, ограничился краткимъ восклицаніемъ:

-- А!

-- И Ричардъ сказалъ, папа,-- продолжала Мэгъ и вдругъ остановилась.

-- Что сказалъ Ричардъ, Мэгъ?-- спросилъ Тобп.

-- Ричардъ сказалъ, отецъ...

Опять пауза.

-- Ричардъ говоритъ крайне медленно,-- замѣтилъ отецъ.

-- Видишь-ли, онъ сказалъ,-- продолжала Мэгъ, поднявъ глаза, дрожавшимъ, но отчетливымъ голосомъ,-- онъ сказалъ, что вотъ и второй годъ почти на исходѣ, и къ чему ведетъ ждать изъ года въ годъ, когда есть такъ мало надежды, чтобы дѣла наши поправились? Онъ говоритъ, что мы теперь бѣдны и не будемъ бѣднѣе впослѣдствіи; но что теперь мы молоды и не замѣтимъ, какъ старость подкрадется. Онъ говоритъ, что если люди въ нашемъ положеніи хотятъ передъ тѣмъ, какъ пуститься въ путь, выждать чтобы на дорогѣ не осталось ни одной кочки, то они кончаютъ тѣмъ, что имъ остается лишь одна узкая тропинка, ведущая къ могилѣ, отецъ.

Надо было обладать большимъ мужествомъ, чѣмъ Тоби, чтобы опровергнуть это. Онъ промолчалъ.

-- Слишкомъ грустно и тяжело, папа, состариться и умереть съ сознаніемъ, что мы взаимно не поддержали и не успокоили одинъ другого! Слишкомъ больно, любя другъ друга, всю жизнь изнывать въ разлукѣ и видѣть, какъ каждый работаетъ отдѣльно, тоскуетъ однако, старѣетъ и сѣдѣетъ! Еслибы я даже могла побороть въ себѣ любовь къ Ричарду и забыть его (что мнѣ представляется невозможнымъ), то каково жить мнѣ теперь, дорогой мой папа, съ сердцемъ, переполненнымъ любовью къ нему, чувствовать, какъ оно мало по малу умираетъ, не имѣя ни одного радостнаго, счастливаго воспоминанія, которое могло бы подкрѣпить и утѣшить меня въ моей тяжелой долѣ.

Тоби продолжалъ молчать; Мэгъ вытерла глаза и затѣмъ продолжала нѣсколько веселѣе, т. е., то съ улыбкою, то со слезами, то смѣясь, то плача:

-- И такъ, папа, Ричардъ говорилъ вчера, что такъ какъ онъ обезпеченъ на нѣкоторое время работою и я люблю его болѣе трехъ долгихъ лѣтъ (о, гораздо дольше, еслибъ онъ зналъ), я должна рѣшиться выдти за него замужъ въ день Новаго Года, въ этотъ лучшій и счастливѣйшій по моему мнѣнію день всего года, который почти всегда приноситъ счастье. Конечно, отецъ, я предупреждаю тебя очень незадолго до срока, но вѣдь тебѣ не придется ни готовить мнѣ приданое, ни заказывать, по примѣру знатныхъ барынь, подвѣнечное платье. Словомъ, Ричардъ говорилъ такъ настойчиво и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ ласково, такъ серьезно и мягко, что я обѣщала ему переговорить съ тобой обо всемъ, и такъ какъ я получила сегодня совершенно неожиданно деньги за сданную работу и ты голодалъ почти всю недѣлю дорогой папа, то я и не могла устоять передъ желаніемъ сдѣлать въ сегодняшній, столь счастливый для меня день, маленькій праздникъ для тебя. Вотъ почему я и приготовила это угощеніе и принесла его тебѣ.

-- А онъ преспокойно дастъ ему простыть на этихъ ступенькахъ!-- раздался другой голосъ. Это былъ голосъ Ричарда, незамѣтно къ нимъ подошедшаго и ставшаго передъ отцомъ и дочерью, съ лицомъ, пылавшимъ какъ раскаленныя полосы желѣза, по которымъ онъ весь день колотилъ своимъ тяжелымъ молотомъ. Онъ былъ красивый, статный парень, хорошо сложенный, съ глазами, метавшими искры, на подобіе тѣхъ, которыя вылетаютъ изъ кузнечнаго горна. Черные, густые волосы вились надъ бронзовой кожей его лба; лицо его озарялось такою улыбкою, которая вполнѣ оправдывала всѣ похвалы, заключавшіяся въ убѣдительныхъ рѣчахъ Мэгъ.

-- Посмотрите, какъ застылъ его обѣдъ! Вѣрно Мэгъ не сумѣла угодить отцу!-- продолжалъ Ричардъ.

Тоби съ увлеченіемъ и воодушевленіемъ схватилъ тотчасъ руку Ричарда, собираясь такъ многое сказать ему, какъ вдругъ раскрылась дверь дома, въ который вели ступеньки, гдѣ обѣдалъ Тоби, и долговязый лакей чуть не попалъ ногою въ тарелку съ рубцами.

-- Прочь отсюда! Что это такое? Ты, кажется, пріятель, считаешь своею обязанностью вѣчно торчать на ступеняхъ подъѣзда? Нельзя ли подѣлить твое расположеніе къ намъ съ кѣмъ нибудь изъ нашихъ сосѣдей? Ну, проваливай! Слышишь ты или нѣтъ?

Поправдѣ сказать, этотъ послѣдній вопросъ былъ совершенно лишній, такъ какъ они всѣ давно убѣжали безъ оглядки.

-- Въ чемъ дѣло? Въ чемъ дѣло?-- спросилъ джентльменъ, передъ которымъ распахнули дверь. Онъ выходилъ изъ дома легкой и въ тоже время внушительной походкой, чѣмъ то среднимъ между рысцой и шагомъ, какъ только и можетъ ходить человѣкъ на склонѣ лѣтъ, носящій башмаки со скрипучими подошвами, толстую золотую цѣпочку, свѣжее крахмальное бѣлье и выходящій изъ своего собственнаго дома. Онъ не только не терялъ своего достоинства, но давалъ всячески понять своими пріемами, какая онъ важная птица.-- Въ чемъ дѣло? Въ чемъ дѣло?

-- Неужели тебя надо умолять на колѣняхъ и заклинать всѣми святыми, чтобы ты оставилъ въ покоѣ наши ступени?-- обратился очень грубо лакей къ Тоби Веку.

-- Тише, тише, довольно, довольно!-- прервалъ его хозяинъ.-- Послушай, посыльный,-- сказалъ господинъ, подзывая движеніемъ головы Тоби.-- Подойди сюда! Что это у тебя тамъ? Твой обѣдъ?

-- Да, сэръ,-- отвѣчалъ Тоби, оставляя блюдо сзади себя, въ углу.

-- Не оставляй его тамъ, принеси его сюда!-- командовалъ джентльменъ.-- И такъ это твой обѣдъ, да?

-- Да, сэръ,-- повторилъ Тоби, причемъ у него потекли слюнки, такъ какъ онъ глазами впивался въ оставленный на послѣдокъ кусокъ рубца, который теперь оглядывалъ со всѣхъ сторонъ неожиданно появившійся господинъ.

Изъ дома вышли еще два господина. Одинъ изъ нихъ былъ среднихъ лѣтъ, слабый, тщедушный, съ грустнымъ выраженіемъ лица; руки свои онъ постоянно засовывалъ въ широкіе карманы узкихъ панталонъ мышинаго цвѣта, отчего края кармановъ оттопыривались, какъ собачьи уши. Весь его неряшливый обликъ указывалъ, что онъ рѣдко пользовался платяною щеткою и скупился на мыло. Другой -- жирный, коренастый, блестящей внѣшности, былъ одѣтъ въ синій сюртукъ съ металлическими пуговицами и бѣлымъ галстукомъ. Лицо его было багровое, вѣроятно, вслѣдствіе неправильнаго кровообращенія, вызывавшаго приливы къ головѣ, чѣмъ и объяснялось, почему его тѣло было такъ холодно именно въ полости сердца.

Тотъ, кто такъ внимательно разсматривалъ обѣдъ Тоби, назвалъ перваго Филеромъ, и сталъ рядомъ съ нимъ. Такъ какъ м-ръ Филеръ былъ очень близорукъ, то для того, чтобы разглядѣть изъ чего состоялъ обѣдъ Тоби, онъ долженъ былъ такъ приблизить его къ себѣ, что у послѣдняго выступила гусиная кожа. Но онъ долженъ былъ отдать справедливость Филеру и признательность, что этотъ джентльменъ не съѣлъ его обѣда.

-- Вы видите передъ собою, ольдерманъ,-- сказалъ Филеръ, указывая карандашомъ на кусокъ рубца -- образчикъ мясной пищи, извѣстной у рабочаго населенія подъ именемъ рубцовъ.

Ольдерманъ улыбнулся и мигнулъ глазомъ; онъ былъ большой весельчакъ, этотъ ольдерманъ Кьютъ! О, безъ сомнѣнія! И при томъ продувной малый и большой знатокъ всего! Его ничѣмъ нельзя было удивить! Онъ буквально читалъ въ сердцѣ людей. О, онъ хорошо понималъ ихъ, этотъ ольдерманъ Кьютъ, за это я вамъ отвѣчаю!

-- Но кто-же ѣлъ рубцы?-- спросилъ, оглядываясь мистеръ Филеръ.-- Безъ сомнѣнія, рубцы являются самою невыгодною пищею изъ всѣхъ продуктовъ мѣстнаго рынка, такъ какъ отъ нихъ остается болѣе всего отбросовъ. Извѣстно, что при варкѣ одного фунта рубцовъ теряется несравненно больше, чѣмъ отъ всякаго другого животнаго вещества, при варкѣ одного фунта въ тѣхъ же самыхъ условіяхъ. Такимъ образомъ, рубцы обходятся дороже ананасовъ, взрощенныхъ въ теплицахъ. Если сосчитать количество ежегодно убиваемаго скота по подлиннымъ таблицамъ бойни и если оцѣнить по самой низкой оцѣнкѣ количество рубцовъ, полученныхъ отъ этихъ животныхъ, правильно раздѣланныхъ мясниками, окажется, что потеря при варкѣ этого количества была бы достаточна, чтобы прокормить гарнизонъ въ пятьсотъ человѣкъ въ теченіе пяти мѣсяцевъ, по тридцать одинъ день каждый, не исключая и февраля! Этакая расточительность! Этакая расточительность!

При этомъ ужасномъ открытіи, Тоби стоялъ смущенный, едва держась на ногахъ. Казалось, онъ упрекалъ себя, что заморилъ голодомъ гарнизонъ въ пятьсотъ человѣкъ.

-- Кто ѣлъ рубцы?-- повторялъ Филеръ, все болѣе горячась,-- я спрашиваю, кто ѣлъ рубцы?

Тоби смиренно наклонилъ голову, какъ виновникъ совершенной расточительности.

-- А, это вы, это вы!-- воскликнулъ Филеръ.-- Въ такомъ случаѣ я сообщу вамъ, что вы вырываете ваши рубцы у бѣдныхъ вдовъ и сиротъ.

-- Я надѣюсь, что нѣтъ,--отвѣчалъ Тоби слабымъ голосомъ.-- Я предпочелъ бы умереть съ голода.

-- Раздѣлите выше приведенное количество рубцовъ, ольдерманъ, на установленное статистикою число вдовъ и сиротъ, и вы получите одну двадцатую часть унціи на человѣка. Стало быть на долю этого человѣка не остается даже и одного грана. Слѣдовательно онъ воръ!

Тоби былъ такъ уничтоженъ этимъ тяжкимъ обвиненіемъ, что смотрѣлъ безъ малѣйшаго чувства сожалѣнія на то, какъ ольдерманъ самъ уничтожилъ послѣдній кусокъ рубцовъ. На его совѣсти, такимъ образомъ, всетаки легло меньше грѣха.

-- А вы что на это скажете?-- обратился насмѣшливо ольдерманъ къ господину въ синемъ сюртукѣ съ багровымъ лицомъ.-- Вы, конечно, слышали, что говорилъ нашъ другъ Филеръ. Теперь ваша очередь. Что вы объ этомъ скажете?

-- Да что-же можно сказать?-- отвѣчалъ тотъ иронически.-- Что вы хотите, чтобы я сказалъ? Кто можетъ интересоваться такимъ субъектомъ, какъ этотъ?-- Онъ говорилъ про Тоби.-- Наше время такъ развращено! Посмотрите на него: какое это золото! Доброе старое время! Доброе ушедшее время! Вотъ тогда можно было любоваться здоровымъ народомъ и всѣмъ прочимъ; объ этомъ даже пріятно вспомнить. А теперь все это исчезло! Ахъ!-- вздохнулъ краснощекій господинъ,-- доброе старое время, доброе ушедшее время!

Къ сожалѣнію онъ не опредѣлилъ точно о какомъ старомъ времени онъ такъ жалѣетъ и также не высказался, дѣлаетъ ли упреки настоящему времени въ томъ, что оно не создало ничего замѣчательнаго, создавъ его самого.

-- Доброе старое ушедшее время! Что это было за время! Не пробуйте даже говорить мнѣ о другомъ, точно также какъ и о теперешнихъ людяхъ. Я надѣюсь, что теперешнее время вы даже не называете временемъ. Что касается меня, то я нахожусь отъ него на разстояніи ста миль. Просмотрите сборникъ костюмовъ Струтта, и вы увидите, что представлялъ изъ себя посыльный въ царствованіе какого нибудь стараго добраго короля нашей старой, доброй Англіи!

-- Оставьте, пожалуйста!-- возразилъ Филеръ.-- Въ тѣ времена, въ лучшемъ случаѣ, посыльный не имѣлъ на тѣлѣ рубашки, на ногахъ чулокъ. Врядъ ли Англія производила хоть одну овощь, доступную для него. Мнѣ было бы легко доказать это статистическими таблицами.

Тѣмъ не менѣе краснощекій господинъ продолжалъ восхвалять доброе старое время, великое, славное, ушедшее время. Какія возраженія ему ни дѣлали, онъ все повторялъ свое, какъ бѣлка, бѣгающая въ колесѣ. Онъ имѣлъ такое же ясное и отчетливое представленіе объ оплакиваемомъ имъ минувшемъ тысячелѣтіи, какое, вѣроятно, бѣлка имѣла о механизмѣ своего колеса.

Возможно, что и въ бѣдномъ Тоби вѣра въ это доброе старое время не была окончательно разрушена, такъ какъ онъ не зналъ, что думать. Одно было ясно для него, при всемъ его смущеніи, что, несмотря на разногласіе этихъ господъ въ нѣкоторыхъ мелочахъ, въ общемъ высказанныя ими убѣжденія и мнѣнія могли только подтвердить правильность философскихъ разсужденій Тоби, какъ сегодняшняго утра, такъ и многихъ другихъ утръ.

-- Нѣтъ, нѣтъ,-- въ отчаяніи думалъ онъ,-- мы не способны ни на что хорошее! Мы ни къ чему не пригодны! Мы рождаемся уже порочными!

Однако въ груди Тоби билось родительское сердце, возмущавшееся противъ такого жестокаго приговора и онъ не былъ въ силахъ примириться съ мыслью, что Мэгъ, еще вся подъ впечатлѣніемъ охватившей ее мимолетной радости, была вынуждена выслушать предсказаніе своего будущаго изъ устъ этихъ трехъ мудрецовъ.

-- Помоги ей, Господь!-- думалъ бѣдный Тоби.-- Она будетъ имѣть время сама узнать свою судьбу.

Онъ сдѣлалъ знакъ молодому кузнецу увести ее. Но Ричардъ, отошедшій въ сторонку съ своей невѣстой, такъ бытъ поглощенъ нѣжнымъ лепетомъ съ нею, что обратилъ вниманіе на безпокойные знаки, дѣлаемые Тоби, одновременно съ ольдерманомъ. Ольдерманъ еще не успѣлъ высказать свое словечко, а такъ какъ онъ былъ большой философъ, да еще очень практичный,-- о, крайне практичный!-- то онъ и закричалъ:

-- Погодите! Вамъ извѣстно,-- обратился онъ къ своимъ двумъ друзьямъ съ добродушной, свойственной ему, улыбкой,-- что я человѣкъ прямой, человѣкъ практичный, идущій прямо къ цѣли и что я никогда не ищу вчерашняго дня. Я таковъ! По мнѣ нѣтъ ничего сложнаго, мудренаго въ сношеніяхъ съ этимъ народомъ; надо только умѣть говорить на понятномъ имъ языкѣ. Поэтому мой другъ, посыльный, не разсказывайте мнѣ сказокъ, что вамь иногда нечего ѣсть. Я знаю прекрасно, что вы даже очень вкусно ѣдите, такъ какъ я отвѣдалъ вашихъ рубцовъ, что вы и видѣли. Поэтому, я совѣтую вамъ перестать морочить людей! Вы хорошо понимаете, что именно я хочу этимъ сказать! Не такъ ли? Вѣдь это весьма подходящее выраженіе: "перестать морочить". О, Господи помилуй,-- продолжалъ ольдерманъ, вновь обращаясь къ своимъ, друзьямъ,-- это самая простая вещь въ мірѣ -- имѣть дѣло съ этимъ народомъ; только надо умѣть говорить на ихъ языкѣ!

Какой пріятный человѣкъ для простого народа былъ этотъ ольдерманъ Кьютъ! Всегда всслый, всегда благодушный, игривый, а главное удивительно проницательный!

-- Согласитесь, мой другъ,-- продолжалъ этотъ достойный человѣкъ, что слишкомъ много разглагольствуютъ о нуждахъ народа, какъ вы, конечно, знаете, ха, ха, ха! А я намѣренъ окончательно упразднить эти разглагольствованія! Не остановились даже предъ тѣмъ, чтобы пустить въ ходъ и такое выраженіе, какъ околѣвать съ голода! Я и это упраздню, могу васъ въ этомъ увѣрить! О, Боже мой!-- повторилъ онъ, опять обращаясь къ своимъ друзьямъ. Все что только говорится о народныхъ бѣдствіяхъ,-- все это можно упразднить и опровергнуть, лишь бы только умѣючи взяться за дѣло!

Тоби машинально взялъ Мэгъ подъ руку.

-- Это ваша дочь, а?-- спросилъ ольдерманъ безцеремонно взявъ ее за подбородокъ.

О, вѣдь онъ всегда былъ ласковъ съ простымъ народомъ, этотъ почтенный мистеръ Кьютъ! Онъ такъ умѣло съ нимъ обращался! Уже по истинѣ про него можно было сказать, что онъ не былъ гордъ!

-- Гдѣ ея мать?-- спросилъ достойный мужъ.

-- Она скончалась,-- отвѣчалъ Тоби.-- Ея мать была бѣлошвейкой и Богъ призвалъ ее къ себѣ, когда родилась ея дочь.

-- Но все таки, надѣюсь не для того, чтобы и на томъ свѣтѣ она занималась починкою бѣлья?-- шутовски замѣтилъ ольдерманъ.

Очень возможно, что въ умѣ Тоби не укладывалось представленіе жизни жены на небѣ въ иныхъ рамкахъ, чѣмъ тѣ, въ которыхъ протекала ея скромная, полная труда, земная жизнь, но всетаки можно себѣ позволить сдѣлать одинъ вопросъ:-- Если бы мисстрисъ Кьютъ, почтенная супруга ольдермана Кьюта, отошла въ лучшій міръ, то сталъ ли бы ольдерманъ Кьютъ изображать ее въ смѣшномъ видѣ, занимающейся на небѣ какимъ ни будь повседневнымъ пустымъ дѣломъ?

-- А вы, конечно, ухаживаете за нею?-- обратился Кьютъ къ кузнецу.

-- Да,-- коротко отвѣчалъ тотъ, уязвленный этимъ грубымъ вопросомъ ольдермана,-- и въ день Новаго Года будетъ наша свадьба.

-- Что вы хотите этимъ сказать?-- воскликнулъ Филеръ съ насмѣшкою,-- Вы женитесь?

-- Ну, конечно; мы давно рѣшили это, сэръ, и торопимся, боясь, что и это пожалуй могутъ опровергнуть, или упразднить.

-- Ахъ,-- воскликнулъ Филеръ со стономъ,-- ольдерманъ, упраздните бракъ; это лучшее, что вы можете сдѣлать! Женитьба, бракъ; бракъ, женитьба!-- Вѣдь это полное отсутствіе самыхъ элементарныхъ познаній политической экономіи у этихъ несчастныхъ; полная непредусмотрительность, полная развращенность! Боже, Боже! Гдѣ же предѣлъ, чтобы... Нѣтъ, вы взгляните только на эту парочку.

Дѣйствительно Мэгъ и Ричардъ вполнѣ заслуживали, чтобы ими любовались и, глядя на нихъ ничего не могло казаться естественнѣе ахъ брака.

-- Еслибы какой-нибудь человѣкъ дожилъ до возраста Мафусаила,-- сказалъ Филеръ,-- и, отдавъ всю свою долгую жизнь на служеніе этому народу, собралъ столько фактовъ и цифръ, что могъ бы соорудить изъ нихъ самыя высокія горы, то и тогда онъ также мало могъ бы убѣдить ихъ, что они не имѣютъ ни права, ни надобности жениться, какъ и не имѣли права родиться. А намъ то вѣдь это хорошо извѣстно; мы давно доказали это какъ математическую истину.

Ольдерманъ Кьютъ, котораго вся эта сцена очень забавляла, началъ съ того, что приложилъ указательный палецъ правой руки къ боку носа, какъ бы говоря своимъ двумъ пріятелямъ:

-- Внимательно смотрите на меня, не теряйте изъ вида практическаго человѣка.-- Потомъ онъ подозвалъ къ себѣ Мэгъ.

-- Подойди ко мнѣ, моя малютка,-- сказалъ онъ ей.

Ея женихъ уже нѣсколько времени чувствовалъ, какъ въ немъ кипѣло негодованіе и кровь приливала къ головѣ. Всетаки, пересиливъ себя, онъ вмѣстѣ съ нею смѣло подошелъ къ ольдерману и остался возлѣ нея. Тоби продолжалъ держать Мэгъ подъ руку, окидывая всѣхъ присутствующихъ недоумѣвающимъ, испуганнымъ взоромъ.

-- Теперь малютка, я вамъ дамъ въ двухъ словахъ добрый совѣтъ,-- сказалъ ольдерманъ Кьютъ, обращаясь къ молодой дѣвушкѣ, съ своей обычной развязностью и безцеремонностью.-- Такъ какъ я здѣшній судья, то моя обязанность давать совѣты. Вы, конечно, знаете, что я занимаю эту почтенную должность?.

Мэгъ скромно отвѣтила ему, что ей это не было извѣстно. Но, конечно, всѣ остальные должны были знать, что ольдерманъ Кьютъ судья и притомъ судья скорый и дѣятельный! Если его заслуги не ослѣпляли людей, то потому лишь, что люди были слѣпы!

-- Вы собираетесь выдти замужъ, говорите вы,-- продолжалъ Кьютъ.-- Для дѣвушки это ни слишкомъ пристойно, ни скромно. Но не въ этомъ дѣло! Разъ вы будете замужемъ, у васъ неизбѣжно будутъ ссоры съ мужемъ и вы будете несчастной женщиной. Вы, вѣроятно, думаете, что это не такъ, но разъ я говорю вамъ это, у васъ не должно быть сомнѣнія. И вотъ я честно и прямо предупреждаю васъ, что я рѣшилъ упразднить несчастныхъ женщинъ. Поэтому, избѣгайте являться мнѣ на глаза. У васъ будутъ дѣти -- мальчики, которые выростутъ негодяями и будутъ слоняться по улицамъ голодные и оборванные. Обратите вниманіе, моя милая, что я безъ всякаго сожалѣнія переловлю ихъ всѣхъ до одного и осужу, такъ какъ я рѣшилъ упразднить маленькихъ оборванцевъ. Быть можетъ вашъ мужъ умретъ молодымъ, (что очень вѣроятно), оставивъ васъ съ ребенкомъ на рукахъ. Хозяинъ квартиры, за неплатежъ выселитъ васъ, и вы останетесь посреди улицы. Если это случится, не вздумайте, голубушка, бродить по моему участку. Я твердо рѣшилъ упразднить всѣхъ нищенствующихъ матерей и всѣхъ вообще бродячихъ матерей безъ исключенія. И не думайте оправдываться передо мною болѣзнью или многочисленностью семьи, такъ какъ я рѣшилъ упразднить всѣхъ больныхъ и слабыхъ и маленькихъ дѣтей (я надѣюсь, что вы знакомы съ церковной службой, хотя опасаюсь, что нѣтъ). И, если отъ отчаянія, неблагодарности или невѣрія, вы, попирая самые священные законы, попытаетесь наложить на себя руки, то знайте, что я васъ не пощажу, такъ какъ рѣшилъ окончательно упразднить самоубійство. И я долженъ сознаться,-- прибавилъ съ обычною ему самодовольной улыбкой ольдерманъ,-- что болѣе всего стремлюсь къ упраздненію самоубійствъ. И такъ не дѣлайте даже попытки въ этомъ направленіи! Такъ кажется принято выражаться? Ха, ха, ха! Теперь мы, кажется, поняли прекрасно другъ друга!

Тоби не зналъ радоваться ему или сокрушаться, когда онъ увидѣлъ, какъ Мэгъ, смертельно поблѣднѣвъ, безсознательно отняла свою руку отъ жениха.

-- Что-же касается васъ, глупый вы песъ,-- сказалъ Ольдерманъ, обращаясь къ молодому кузнецу съ сугубой веселостью и снисходительностью,-- то отвѣтьте мнѣ, съ чего вы затѣяли жениться, несчастный дуралей? Съ какой радости вздумали вы жениться? Еслибы я былъ красивъ, молодъ и сложенъ, какъ вы, мнѣ было бы стыдно, какъ какой-нибудь размазнѣ, сидѣть пришитымъ къ, юбкѣ женщины. Развѣ вы не понимаете, что когда вамъ не минетъ еще и тридцати лѣтъ, она будетъ уже старухой? Хороши вы будете, когда слѣдомъ за каждымъ вашимъ шагомъ будетъ плестись оборванная женщина съ кучею дѣтей въ лохмотьяхъ!

О, онъ хорошо умѣлъ издѣваться надъ бѣднымъ людомъ, этотъ почтенный ольдерманъ Кьютъ!

-- Ну теперь довольно! Уходите своею дорогою, раскайтесь въ своихъ грѣхахъ и бросьте безумную мысль жениться въ день Новаго Года! Вы всѣ иначе будете смотрѣть на вещи въ день слѣдующаго Новаго Года. На молодого красавца парня, какъ вы, заглядятся всѣ молодыя дѣвушки!.. Маршъ! Проваливайте!..

Они удалились, но уже не держа другъ друга за руки, не обмѣниваясь горячими, влюбленными взглядами. Она шла вся въ слезахъ, онъ, угрюмо, покуривъ голову. Неужели это были тѣ самыя два сердца, радость и счастье которыхъ живительною струею наполняли удрученную горемъ и заботами душу стараго Тоби? Нѣтъ, нѣтъ! Ольдерманъ, (да благословитъ его Богъ) сумѣлъ упразднить и эти сердца!

-- Такъ какъ вы случились у меня подъ рукою,-- обратился ольдерманъ къ Тоби,-- то отнесите сейчасъ мое письмо. Только я не знаю, довольно ли быстро вы шагаете? Вѣдь вы уже достаточно стары?

Тоби, въ это время слѣдившій глазами за бѣдной Мэгъ, какъ бы безсознательно, видимо дѣлая надъ собою усиліе, процѣдилъ сквозь зубы, что онъ еще очень проворенъ и силенъ.

-- Сколько вамъ лѣтъ?-- спросилъ ольдерманъ.

-- За шестьдесятъ, сэръ,-- отвѣчалъ Тоби.

-- О, этотъ человѣкъ здорово перевалилъ за средній вѣкъ, какъ вы видите!-- воскликнулъ съ возмущеніемъ Филеръ, какъ будто его выводили изъ терпѣнія.

-- Я самъ чувствую, что я злоупотребляю, сэръ,-- сказалъ Тоби -- я еще сегодня утромъ сомнѣвался въ своемъ правѣ на жизнь. О, Господи!

Но ольдерманъ рѣзко оборвалъ его, вручая ему письмо, которое онъ вынулъ изъ кармана. Тоби долженъ былъ получить шиллингъ, но Филеръ, доказавъ ему, что это значило бы ограбить другихъ людей, убѣдилъ его получить лишь шесть пенсовъ, и онъ былъ очень доволенъ и этой добычей. Взявъ своихъ обоихъ друзей подъ руки, ольдерманъ удалился съ побѣдоноснымъ видомъ; но, повидимому, что-то забывъ, тотчасъ вернулся обратно.

-- Посыльный!-- ойкнулъ онъ.

-- Сэръ?-- откликнулся Тоби.

-- Обращайте побольше вниманія на вашу дочь. Она черезчуръ красива.

-- Кончится тѣмъ, что и ея красоту почтутъ за украденную у кого нибудь,-- пробормоталъ Тоби, посматривая на полученные шесть пенсовъ, которые держалъ въ рукахъ, и съ грустью думая о своихъ рубцахъ.-- Меня не удивитъ, если скажутъ, что она украла свѣжесть своего лица у знатныхъ барынь. О, я нисколько не удивлюсь! Это право ужасно!

-- Она слишкомъ красива, любезный,-- повторилъ ольдерманъ.-- Все говоритъ за то, что она пойдетъ по дурному пути. Для меня это вполнѣ ясно. Обратите же вниманіе на то, что я вамъ говорю. Слѣдите за нею!

Проговоривъ эти слова, онъ торопливо зашагалъ за своими двумя пріятелями.

-- Всюду зло! всюду зло!-- шепталъ Тоби, скрестивъ руки. Намъ, уже рожденнымъ порочными, нѣтъ мѣста на землѣ!

Не успѣлъ онъ произнести эти слова, какъ надъ нимъ раздался перезвонъ курантовъ -- полно, мощно, звучно,-- но не слышалось въ нихъ Тоби обычныхъ звуковъ ободренія, ни единаго!

-- Это не прежніе колокола!-- воскликнулъ старикъ, внимательно къ нимъ прислушиваясь.-- Я не слышу ни одного моего любимаго звука! Да, почему бы это могло быть? Мнѣ также мало дѣла до грядущаго Новаго Года, какъ и до уходящаго. Мнѣ бы хотѣлось лишь умереть!

Колокола продолжали наполнять воздухъ своимъ гуломъ.

-- Упраздните ихъ! Упраздните ихъ!-- говорили они.-- Доброе, старое время! Факты и цифры! Факты и цифры! Упраздните ихъ! Упраздните ихъ!

Наконецъ въ головѣ Тоби все перепуталось. Онъ сжалъ голову обѣими руками, какъ бы желая помѣшать ей расколоться. Это движеніе случилось весьма кстати, такъ какъ онъ почувствовалъ вь рукахъ письмо ольдермана и, вспомнивъ такимъ образомъ о данномъ ему порученіи, невольно зашагалъ своею обычною рысцою и скоро скрылся изъ виду.

II. Вторая четверть.

Письмо, переданное Кьютомъ Тоби, было адресовано важному лицу, живущему въ аристократической, самой большей части города. Очевидно, это былъ самый обширный кварталъ Лондона, такъ какъ обыкновенно его называли "Свѣтъ".

Письмо это казалось Тоби тяжелѣе всякаго другого, какое онъ когда либо носилъ. И это происходило, очевидно, не вслѣдствіе того, что ольдерманъ запечаталъ его большою печатью, съ большимъ гербомъ на толстомъ слоѣ сургуча, а вслѣдствіе огромнаго вѣса того лица, которому оно предназначалось и того необъятнаго количества золота и серебра, о которомъ напоминало имя этого лица.

-- Какая разница между ними и нами -- думалъ Тоби во всей чистотѣ своей глубокой души, глядя на адресъ.-- Имъ нужно только, соображаясь съ таблицами смертности, раздѣлить количество живыхъ черепахъ между порядочными господами, имѣющими возможность за нихъ заплатить и тогда каждый возьметъ себѣ свою долю. А намъ стыдно вырывать рубцы изъ чужого рта!

Изъ чувства уваженія къ столь знатному лицу, Тоби завернулъ письмо въ уголокъ своего передника.

-- Его дѣти,-- продолжалъ онъ (и влажная тучка затуманила ему глаза), его дочери... красивые молодые люди могутъ завоевывать ихъ сердца и жениться на нихъ; онѣ могутъ сдѣлаться счастливыми женами, счастливыми матерями. Онѣ, пожалуй, такъ же красивы, какъ мое сокровище М-э-...

Онъ не былъ въ силахъ произнести этого имени. Послѣдняя буква выросла въ его гортани до величины всего алфавита вмѣстѣ взятаго.

-- Это ничего не значитъ,-- подумалъ Тоби,-- я все таки знаю, что я хотѣлъ сказать. Это все что мнѣ нужно.

И, подбодривъ себя этимъ размышленіемъ, онъ продолжалъ подвигаться своею обычною рысцою.

Въ этотъ день былъ сильнѣйшій морозъ; воздухъ былъ укрѣпляющій, чистый, прозрачный. Зимнее солнце мало грѣло, но радостно смотрѣло съ высоты небесъ на ледъ, отражая въ немъ свою красоту, но не имѣя силъ заставить его растаять. Въ другое время примѣръ бѣднаго зимняго солнца могъ бы послужить урокомъ для бѣднаго человѣка; но теперь Тоби было не до того. Это былъ одинъ изъ послѣднихъ дней года, года терпѣливо прошедшаго свой путь среди несправедливыхъ упрековъ и всевозможныхъ нападокъ и честно исполнившаго возложенную на него задачу. Онъ проработалъ весну, лѣто, осень и зиму и теперь склонилъ свою усталую голову, въ ожиданіи близкой смерти. Самъ по себѣ лишенный всякой надежды, желаній, активной радости, но служа предвѣстникомъ всяческаго счастья въ будущемъ, онъ молилъ на закатѣ своихъ дней вспомнить о его трудовыхъ дняхъ, о часахъ его страданій и дать ему умереть съ миромъ. Тротти могъ бы видѣть въ лицѣ уходящаго солнца аллегорію жизни бѣднаго человѣка, но ему было ужъ не до того. Но развѣ вы думаете, что одинъ только Тоби могъ примѣнить къ себѣ подобное сравненіе? Этотъ призывъ стараго года, взывающій къ общественному милосердію, заключавшій въ себѣ мольбу дать ему спокойно умереть, развѣ не есть постоянный призывъ, постоянная мольба, безрезультатно вырывающаяся изъ груди шестидесятилѣтнихъ рабочихъ всѣхъ странъ?

Улицы, по которымъ шелъ Тоби, были полны движенія; магазины весело блистали предпраздничною выставкою. Новый Годъ, какъ младенецъ-наслѣдникъ всего міра, ожидался привѣтствіями, подарками, пожеланіями радости. Для него были приготовлены и книги, и игрушки и всевозможныя ослѣпительныя драгоцѣнности, мечты о счастьѣ, наряды, всевозможныя изображенія съ цѣлью развлечь и занять его. Его судьба была представлена во множествѣ альманаховъ и сборниковъ; фазы луны, движеніе свѣтилъ, приливы и отливы -- все было заранѣе предвидѣно для новаго года. Всѣ колебанія временъ года по днямъ и ночамъ были также точно вычислены, какъ статистическія данныя мистера Филера.

Новый Годъ! Новый Годъ! На старый годъ смотрѣли уже, какъ на покойника, и его достояніе распродавалось чуть не задаромъ, какъ рухлядь какого нибудь утонувшаго матроса продается на суднѣ. Съ модами прошедшаго года торопились раздѣлаться, даже въ убытокъ, не дожидаясь его послѣдняго издыханія. Его сокровища казались ничего не стоющими въ сравненіи съ богатствами нарождающагося наслѣдника!

Бѣдный Тоби также мало ожидалъ для себя отъ Новаго Года, какъ мало получилъ отъ стараго умирающаго года.

-- Упразднимъ ихъ! Упразднимъ ихъ! Будемъ нагромождать факты на цифры и цифры на факты! Доброе старое время, доброе ушедшее время! Упразднимъ ихъ! Упразднимъ ихъ!-- его походка выбивала какъ бы тактъ этимъ, звучавшимъ у него въ ушахъ словамъ и, кажется, была не въ силахъ замѣнить ихъ другими.

Такимъ аллюромъ добрался онъ, грустный и удрученный, до цѣли своего путешествія, до дома сэра Джозефа Боули, члена Парламента.

Швейцаръ отворилъ дверь. Но какой это былъ швейцаръ! Ужъ, конечно, не чета Тоби! Нѣчто совершенно противоположное! Между ними залегала вся та бездна, которая отдѣляетъ парадную ливрею отъ скромной бляхи посыльнаго.

Этотъ швейцаръ долженъ былъ перевести духъ, раньше чѣмъ произнести слово, такъ онъ запыхался, слишкомъ быстро вставъ съ своего кресла, не подумавъ о томъ, что предварительно ему надо оправиться. Этакій неосторожный! Онъ съ трудомъ овладѣлъ своимъ голосомъ, спустившимся очень низко подъ вліяніемъ сытнаго обѣда. Онъ грубо прошамкалъ:

-- Отъ кого?

Тоби отвѣтилъ.

-- Вы сами отнесете письмо,-- продолжалъ швейцаръ, указывая на комнату, расположенную на концѣ длиннаго корридора, начинавшагося отъ самой передней.-- Въ этотъ день года всѣ входятъ безъ церемоніи. Вы хорошо сдѣлали, что не пришли позднѣе, такъ какъ господа пріѣхали въ городъ лишь на нѣсколько часовъ и карета уже подана.

Тоби тщательно обтеръ ноги, хотя онѣ и были совершенно сухи и направился по указанному швейцаромъ направленію, на каждомъ шагу поражаясь величественною обстановкою дома, хотя вся мебель была сдвинута и въ чехлахъ, какъ будто хозяева еще находились въ деревнѣ. Онъ постучался въ дверь; ему крикнули изнутри, чтобъ онъ вошелъ. Войдя, онъ очутился въ обширной библіотекѣ, гдѣ передъ столомъ, заваленнымъ бумагами и папками, сидѣли съ важной осанкой дама въ шляпѣ и очень мало представительный господинъ, весь въ черномъ, писавшій подъ ея диктовку. Другой господинъ, несравненно старше, съ очень высокомѣрнымъ видомъ, палка и шляпа котораго лежали на столѣ, прохаживался взадъ и впередъ по комнатѣ, засунувъ руки подъ жилетъ и изрѣдка взглядывая съ выраженіемъ удовольствія на свой портретъ во весь ростъ, висѣвшій надъ каминомъ.

-- Что это такое?-- спросилъ онъ.-- Мистеръ Фишъ, будьте добры, взглянуть!

Мистеръ Фишъ извинился и, взявъ письмо изъ рукъ Тоби, съ выраженіемъ глубокаго уваженія самъ передалъ его по назначенію.

-- Это отъ ольдермана Кьюта, сэръ Джозефъ.

-- Это все? Больше у васъ ничего нѣтъ, посыльный?-- спросилъ баронетъ.

Тоби отвѣчалъ отрицательно.

-- Вы не имѣете для меня ни счета, ни просьбы какого бы то ни было рода и отъ кого бы то ни было, а?-- спросилъ сэръ Джозефъ Боули.-- Если что либо имѣется, то передайте мнѣ. Вотъ, возлѣ мистера Фиша чековая книга. Я не допускаю перенесенія, хотя бы одного долга изъ года въ годъ. Въ моемъ домѣ, всѣ счеты уплачиваются къ концу года; такъ что, еслибы смерть... э.... э....

-- Пресѣкла,-- подсказалъ м-ръ Фишъ.

-- Прервала, сэръ,-- поправилъ его сэръ Джозефъ съ большою рѣзкостью,-- нить моей жизни, то надѣюсь, всѣ мои дѣла были бы найдены въ порядкѣ.

-- Другъ мой, сэръ Джозефъ,-- сказала дама, бывшая гораздо моложе баронета,-- какія ужасныя вещи вы говорите.

-- Миледи Боули,-- продолжалъ сэръ Джозефъ съ мечтательнымъ видомъ, какъ будто ушедшій въ глубокія думы,-- мы обязаны въ это время года думать о... о.... самихъ себѣ; мы должны просмотрѣть наши... э.... счета. Мы должны признать, что ежегодное наступленіе столь важнаго, въ человѣческихъ дѣлахъ, момента, вызываетъ наисеріознѣйшіе вопросы между нимъ и.... э.... его банкиромъ.

Сэръ Джозефъ произнесъ эти слова съ видомъ человѣка, глубоко проникнутаго высокимъ нравственнымъ смысломъ высказываемаго взгляда, съ желаніемъ, чтобы Тоби воспользовался случаемъ привить себѣ его принципы. Быть можетъ, это желаніе и было причиною, почему онъ такъ медлилъ распечатывать письмо, прося Тоби подождать минутку.

-- Вы, кажется, желали, миледи, чтобы мистеръ Фишъ написалъ... э....-- замѣтилъ сэръ Джозефъ.

-- М-ръ Фишъ уже написалъ,-- отвѣчала дама, взглянувъ на письмо...-- Но увѣряю васъ, сэръ Джозефъ, мнѣ кажется, что я врядъ ли могу его послать. Это такъ дорого стоитъ!

-- Что это такъ дорого?-- спросилъ баронетъ.

-- Да, эта благотворительность, мой другъ. Даютъ лишь два голоса за подписку въ пять фунтовъ. Прямо чудовищпо!

-- Миледи Боули,-- возразилъ сэръ Джозефъ,-- вы меня удивляете. Развѣ наслажденіе помощи ближнему можетъ быть въ зависимости отъ большаго или меньшаго количества голосовъ? Развѣ для добродѣтельной души наслажденіе это не находится скорѣе въ полной зависимости отъ большаго или меньшаго количества призрѣваемыхъ бѣдняковъ и тѣхъ благодѣтельныхъ поступковъ, на которые ихъ направляетъ эта благотворительная дѣятельность? Развѣ не вызываетъ самый живой интересъ къ дѣлу даже обладаніе двумя голосами изъ пятидесяти?

-- Во всякомъ случаѣ не во мнѣ, сэръ,-- сказала миледи.-- Все это ужасно скучно. Кромѣ того, при такихъ условіяхъ оказываешься въ полнѣйшей невозможности сдѣлать любезность своимъ знакомымъ. Но вы, вы вѣдь другъ бѣдныхъ, сэръ Джозефъ, и поэтому, какъ вамъ извѣстно, мы никогда и не понимаемъ другъ друга.

-- Да, я дѣйствительно другъ бѣдныхъ,-- повторилъ баронетъ, взглядывая при этихъ словахъ на бѣднаго Тоби.-- Конечно, многіе меня осуждаютъ за это, что не разъ уже случалось, но это мнѣ не мѣшаетъ гордиться этимъ. Я не желаю никакого другого.

-- Да благословитъ его Богъ!-- думалъ Тоби.-- Вотъ почтенный и достойный господинъ!

-- Я не раздѣляю взгляда Кьюта,-- продолжалъ сэръ Джозефъ, показывая письмо.-- Точно также я не согласенъ съ Филеромъ и всѣми его присными; я человѣкъ, прежде всего, внѣпартійный. Друзья мои, бѣдняки, ничего не имѣютъ общаго со всѣмъ этимъ и точно также никому нѣтъ дѣла до нихъ. Мои друзья бѣдняки, живущіе въ моемъ участкѣ, касаются лишь меня одного. Ни одинъ человѣкъ, ни одно общество не имѣютъ права вмѣшиваться въ наши дѣла. Вотъ та твердая почва, на которой я стою. Я поставилъ себя въ отношеніи моего бѣднаго собрата въ роли э... э... въ роли отца. Я ему говорю: я хочу стать для тебя отцомъ.

Тоби слушалъ съ большимъ вниманіемъ и все лучше и лучше начиналъ чувствовать себя.

-- Ваша единственная забота, мой милый другъ,-- продолжалъ сэръ Джозефъ, разсѣянно глядя на Тоби,-- ваша единственная забота должна заключаться въ томъ, чтобы имѣть дѣло только со мною, со мною однимъ. Вы не заботьтесь рѣшительно ни о чемъ, а положитесь всецѣло на меня; я хорошо знаю всѣ ваши нужды, я замѣняю вамъ отца. Таковъ завѣтъ, данный мудрымъ Провидѣніемъ. Создавая васъ, Богъ далъ вамъ цѣлью жизни не пьянство, бездѣліе, развратъ, обжорство, (Тоби съ глубокимъ раскаяніемъ вспомнилъ о рубцахъ), но чтобы вы прониклись сознаніемъ благородства труда. Поэтому идите съ гордо поднятой головой, вдыхайте свѣжесть утренняго воздуха, и... и не ищите ничего другого. Ведите суровую, полуголодную жизнь; будьте почтительны; развивайте въ себѣ безкорыстіе; воспитывайте вашу семью безъ средствъ, или почти безъ всякихъ; уплачивайте за свою квартиру съ точностью часового механизма; будьте пунктуальны во всѣхъ платежахъ (я, кажется, подаю вамъ хорошій примѣръ, вы всегда найдете мистера Фиша, моего личнаго секретаря, съ кошелькомъ, наполненнымъ золотомъ для уплаты моихъ обязательствъ), и тогда вы вполнѣ можете разсчитывать на меня, какъ на самаго вѣрнаго друга и любящаго отца.

-- Чудныхъ дѣтей, нечего сказать, сэръ Джозефъ!--сказала миледи, съ жестомъ отвращенія.-- Ревматизмы, лихорадки, кривыя ноги, астмы и всякаго рода подобныя гадости!

-- Миледи,-- возразилъ сэръ Джозефъ, торжественно,-- тѣмъ не менѣе я все же остаюсь и другомъ и отцомъ бѣдняка. Каждые четыре мѣсяца онъ будетъ видѣться съ мистеромъ Фишемъ; разъ въ годъ мои друзья и я будемъ пить за его здоровье и выскажемъ ему наши чувства въ самыхъ добрыхъ и теплыхъ выраженіяхъ; разъ, въ теченіе всей своей жизни, онъ сможетъ публично, въ присутствіи цѣлаго общества аристократовъ, получить какую нибудь бездѣлушку изъ рукъ друга. А когда, болѣе не поддерживаемый всѣми этими возбуждающими средствами и достоинствомъ работы, онъ спустится въ хорошо устроенную нами могилу, тогда, миледи,-- здѣсь сэръ Джозефъ прервалъ свою рѣчь, чтобы высморкаться,-- я буду другомъ и отцомъ... э.... такимъ же вѣрнымъ и заботливымъ... э.... для его дѣтей.

Тоби былъ невѣроятно растроганъ.

-- Все это создало вамъ очень благодарную семью, нечего сказать, сэръ Джозефъ!-- воскликнула его супруга.

-- Миледи,-- возразилъ сэръ Джозефъ съ еще болѣе величественнымъ видомъ,-- извѣстно, что неблагодарность является недостаткомъ этого класса людей. Я приготовился къ ней, какъ и всѣ остальные.

-- Все, что только въ силахъ человѣка, я дѣлаю,-- продолжалъ сэръ Жозефъ.-- Я исполняю долгъ человѣка, рѣшившаго быть другомъ и отцомъ бѣдняка и всячески стараюсь развивать его умъ, объясняя ему при всѣхъ обстоятельствахъ его жизни, что единственнымъ нравственнымъ принципомъ человѣка его сословія должна быть полнѣйшая вѣра въ меня! Имъ совершенно не подобаетъ и не къ чему заниматься собою. Если даже люди испорченные и движимые дурными инстинктами проповѣдуютъ имъ другое и развиваютъ въ нихъ нетерпимость, недовольство своимъ положеніемъ, неповиновеніе и сопротивленіе дисциплинѣ и черную неблагодарность -- что, конечно, всегда имѣетъ мѣсто -- то я все же остаюсь ихъ другомъ и отцомъ. Это начертано тамъ наверху; это въ порядкѣ вещей!

Послѣ этой длинной и блестящей исповѣди, онъ открылъ письмо ольдермана Кьюта и прочелъ его.

-- Несомнѣнно чрезвычайно вѣжливо и чрезвычайно любезно!-- воскликнулъ сэръ Джозефъ.-- Миледи, ольдерманъ настолько добръ, что напоминаетъ мнѣ, что онъ имѣлъ необычайную честь встрѣтить меня (онъ, право, слишкомъ добръ) у нашего общаго пріятеля, банкира Дидль и оказываетъ мнѣ любезность, спрашивая не желаю ли я, чтобы онъ упразднилъ Билля Ферна?

-- Чрезвычайно пріятно!-- отвѣтила миледи Боулп.-- Это самый скверный изъ всѣхъ этихъ людей! Онъ что-же, навѣрное, совершилъ какую нибудь кражу?

-- Нѣтъ,-- сказалъ сэръ Джозефъ, просматривая письмо,-- не совсѣмъ, хотя, во всякомъ случаѣ, нѣчто подходящее, но тѣмъ не менѣе не вполнѣ воровство. Кажется, онъ явился изъ Лондона для пріисканія себѣ работы, все для его вѣчной цѣли: улучшенія своего положенія; вы знаете, что это его постоянное оправданіе. Найденный прошлою ночью спящимъ подъ какимъ то навѣсомъ, онъ былъ арестованъ и на слѣдующій же день приведенъ на допросъ къ ольдерману. По поводу всей этой исторіи ольдерманъ находитъ (и по моему онъ совершенно правъ), что надо положить конецъ подобнымъ вещамъ, и спрашиваетъ меня, не будетъ ли мнѣ пріятно, чтобы онъ началъ съ упраздненія Вилли Ферна?

-- Лишь бы дали имъ всѣмъ хорошій урокъ этимъ примѣромъ, а объ Вилли Фернъ нечего думать!-- возразила миледи.-- Прошлую зиму, когда я хотѣла ввести среди мужчинъ и мальчиковъ села, какъ пріятное вечернее времяпрепровожденіе, вырѣзаніе фестоновъ и выдѣлку изъ бумаги цвѣтовъ, при пѣніи слѣдующихъ стиховъ, переложенныхъ на музыку по новой системѣ:

Oh let us love our occupations,

Bless the squire and hls relations,

Live upon our daily rations,

And always know our proper stations*).

*) Будемъ любить наше ремесло, благословлять помѣщика и его присныхъ, жить нашимъ дневнымъ пайкомъ и всегда знать свое мѣсто.

то этотъ самый Фернъ,-- я какъ сейчасъ вижу его передъ собою,-- приложивъ руку къ шляпѣ, посмѣлъ сказать мнѣ:-- "Я почтительнѣйше спрашиваю миледи, не принимаетъ ли она меня за дѣвочку?" Впрочемъ, меня это не удивило; развѣ нельзя всего ожидать отъ неблагодарныхъ и дерзкихъ людей этого сословія? Не стоитъ и говорить объ этомъ. Я прошу васъ, сэръ Джозефъ, воспользуйтесь для общаго примѣра этимъ Вилли Ферномъ!

-- Гмъ!-- промычалъ сэръ Джозефъ.-- Мистеръ Фишъ будьте добры

Фишъ сейчасъ же взялъ письмо и написалъ подъ диктовку сэра Джозефа:

"Частное"

Милостивый Государь,

Я вамъ весьма благодаренъ за ваше любезное сообщеніе относительно В. Ферна. Къ сожалѣнію, я лишенъ возможности дать вамъ о немъ благопріятный отзывъ. Я не переставалъ выказывать ему дружеское и отеческое расположеніе, но, къ несчастью, онъ платилъ мнѣ за него полною неблагодарностью и постояннымъ сопротивленіемъ всѣмъ моимъ намѣреніямъ. Это безпокойный и непокорный умъ, независимый и гордый характеръ, который бы отвергнулъ свое счастье, еслибы вы ему клали его даже въ руку. При такомъ положеніи вещей, признаюсь, мнѣ кажется, еслибы онъ вновь предсталъ передъ вами (какъ вы мнѣ пишете, онъ обѣщалъ это сдѣлать завтра, чтобы узнать о результатѣ наведенныхъ вами о немъ справокъ, а я думаю, въ данномъ случаѣ, можно разсчитывать, что онъ сдержитъ свое слово), то вы окажете неоцѣнимую услугу обществу, если арестуете его, какъ бродягу, на нѣкоторое время, и тѣмъ явите достойный подражанія примѣръ, въ мѣстности, гдѣ все болѣе и болѣе нуждаются въ подобныхъ примѣрахъ, какъ въ интересахъ тѣхъ личностей, которыя отдаютъ себя на служеніе бѣднякамъ, такъ и въ интересахъ самого, обыкновенно заблуждающагося, населенія.

Примите, и т. д. и т. д."

-- Неправда ли,-- замѣтилъ сэръ Джозефъ, подписавъ письмо и въ то время, какъ Фишъ запечатывалъ его,-- неправда-ли, кажется, будто оно было написано тамъ, свыше! Посмотрите! Въ концѣ года я привожу въ порядокъ всѣ платежи и свожу свои счеты даже съ В. Ферномъ!

Тоби, который уже давно вновь впалъ въ самое безнадежное отчаяніе, приблизился грустный и угнетенный, чтобы взять письмо.

-- Передайте мой поклонъ и благодарность,-- сказалъ сэръ Джозефъ.-- Подождите.

-- Подождите,-- повторилъ мистеръ Фишъ.

-- Вы, быть можетъ, слышали,-- продолжалъ сэръ Джозефъ тономъ прорицателя,-- нѣкоторыя высказанныя мною замѣчанія, вызванныя приближеніемъ торжественнаго дня Новаго Года, о тѣхъ обязательствахъ, которыя этотъ моментъ налагаетъ на насъ въ отношеніи нашихъ дѣлъ, которыя мы должны привести въ порядокъ. Вы не могли не обратить вниманіе, что я нисколько не прячусь за свое высокое общественное положеніе, но что мистеръ Фишъ имѣетъ мою чековую книгу и находится возлѣ меня лишь для того, чтобы помочь мнѣ закончить дѣла текущаго года и начать новый совершенно чистымъ. Ну, а вы, другъ мой, можете ли сказать по совѣсти, положа руку на сердце, что вы также приготовились къ встрѣчѣ этого великаго дня?

-- Мнѣ страшно сознаться, сэръ,-- бормоталъ Тоби, смиренно взглядывая на баронета,-- что... что.... я.... немного.... немного запустилъ свои дѣла.

-- Запустили свои дѣла!-- повторилъ сэръ Джозефъ, останавливаясь, съ угрожающимъ выраженіемъ лица, на каждомъ слогѣ.

-- Мнѣ страшно признаться,-- шепталъ Тоби,-- что я долженъ десять или двѣнадцать шиллинговъ м-ссъ Чикенстжеръ.

-- М-ссъ Чикенстжеръ!-- повторилъ тѣмъ же тономъ сэръ Джозефъ.

-- Это небольшая лавочка, сэръ,-- вскричалъ Тоби,-- гдѣ продается всего понемногу. Кромѣ того я также не...мно...го... дол... женъ за квартиру, но самые пустяки, сэръ. Я самъ сознаю, сэръ, что это не должно быть, но мы такъ бѣдны!

Сэръ Джозефъ посмотрѣлъ на миледи, потомъ на Фиша и наконецъ на Тоби. Сложивъ потомъ въ отчаяніи руки, съ видомъ человѣка, разувѣрившагося во всемъ:--

-- Какъ можетъ человѣкъ,-- сказалъ онъ,-- даже изъ этого неподдающагося исправленію и беззаботнаго сословія, да еще человѣкъ съ сѣдыми волосами смотрѣть спокойно въ лицо Новому Году, когда его дѣла находятся въ подобномъ положеніи? Какъ можетъ онъ ложиться вечеромъ спать и утромъ вставать? Какъ? Скажите мнѣ! Ну!-- продолжалъ онъ, обернувшись спиною къ Тоби,-- берите же письмо! Берите письмо!

-- Я бы самъ очень желалъ быть инымъ человѣкомъ, сэръ,-- сказалъ Тоби, преисполненный желанія молить о прощеніи...-- Но видите ли, намъ было послано тяжелое испытаніе.

Сэръ Джозефъ все повторялъ:

-- Берите же письмо, берите письмо!

Фишъ съ своей стороны не только вторилъ этимъ словамъ, но усиливалъ ихъ, указывая очень многозначительно на дверь, такъ что Тоби оставалось поклониться и уйти.

Очутившись на улицѣ, бѣднякъ нахлобучилъ себѣ на глаза свою старую, потертую шапку, какъ бы желая скрыть свое горе, вызванное сознаніемъ, что для него нѣтъ никакой надежды получить свою долю радости въ приближающемся новомъ году.

Поглощенный своими грустными мыслями, онъ не обнажилъ даже своей головы передъ колокольней, гдѣ висѣли дорогіе его сердцу колокола, когда на обратномъ пути проходилъ мимо старой церкви.

Однако въ силу привычки, онъ остановился на мгновеніе и замѣтилъ, что уже поздно и вершина колокольни еле выдѣлялась въ высотѣ, окруженная ночной темнотой. Онъ также зналъ, что куранты сейчасъ зазвонятъ, такъ какъ это былъ часъ, когда ихъ пѣвучіе напѣвы говорили его воображенію, какъ заоблачные голоса; но тѣмъ но менѣе онъ только быстрѣе зашагалъ съ письмомъ къ ольдерману, стараясь удалиться раньше, чѣмъ начнется перезвонъ, такъ онъ боялся услышать въ ихъ звукахъ: "другъ и отецъ, другъ и отецъ", въ прибавленіе къ тому, что они прозвонили, когда онъ уходилъ.

Тоби необычайно скоро исполнилъ возложенное на него порученіе и возвращался своимъ обычнымъ шагомъ домой. Была ли то вина его походки, которая, внѣ всякаго сомнѣнія, являлась не особенно приспособленною для улицы; или же его шляпы, нахлобученной на глаза, которая, конечно, не дѣлала его поступь болѣе увѣренной, но только онъ вдругъ налетѣлъ на что то съ такою силою, что очутился, еле удержась на ногахъ, на серединѣ дороги.

-- Тысячу разъ прошу извинить меня,-- сказалъ Тоби, приподнимая въ большомъ смущеніи шляпу и, образуя изъ своей головы, на которой зацѣпилась оборваная подкладка шляпы, родъ воздушнаго шара.-- Надѣюсь, что я не ушибъ васъ?

Тоби былъ слишкомъ не похожъ своимъ тѣлосложеніемъ на Самсона, чтобъ кого бы то ни было больно ушибить. Казалось, видя его, подскочившаго, какъ воланъ на ракетѣ, гораздо вѣроятнѣе, что онъ самъ пострадалъ.

Однако, у него были такія преувеличенныя понятія о своей собственной силѣ, что онъ совершенно искренно сокрушался о человѣкѣ, на котораго наткнулся и продолжалъ повторять:

-- Я надѣюсь, что я васъ не ушибъ.

Человѣкъ, о котораго онъ ударился головой, представлялся чѣмъ то въ родѣ крестьянина, съ загорѣлымъ лицомъ, съ мускулистыми руками и ногами, съ сѣдѣющими волосами и растрепанной бородой. Онъ посмотрѣлъ на Тоби, не спуская съ него въ теченіе секунды пристальнаго взгляда, какъ бы подозрѣвая того въ желаніи сыграть съ нимъ злую шутку. Но тотчасъ же, убѣдившись въ его искренности, отвѣчалъ ему:

-- Нѣтъ пріятель, вы не ушибли меня.

-- И ребенка, я надѣюсь?-- прибавилъ Тоби

-- И ребенка тоже не ушибли,-- отвѣчалъ человѣкъ.-- Благодарю васъ за участіе.

При этихъ словахъ онъ опустилъ глаза на маленькую дѣвочку, спавшую у него на рукахъ и закрывъ ей личико концомъ своего изношеннаго шарфа, обмотаннаго вокругъ его шеи, медленно продолжалъ свой путь.

Тонъ, которымъ онъ произнесъ слова: "благодарю васъ за участіе" проникъ въ доброе сердце Тоби. Этотъ человѣкъ былъ такъ изнуренъ, ноги его съ такимъ трудомъ передвигались, онъ такъ былъ грязенъ и оборванъ отъ тяжелой работы и такимъ грустнымъ и потеряннымъ взглядомъ смотрѣлъ вокругъ себя, что Тоби казалось весьма естественнымъ, что для него должно было быть извѣстнымъ утѣшеніемъ и облегченіемъ имѣть возможность поблагодарить кого нибудь, хотя бы за самый пустякъ. Тоби пріостановился, слѣдя за нимъ глазами, въ то время какъ тотъ съ такимъ усиліемъ двигался тяжелымъ и невѣрнымъ шагомъ, съ ребенкомъ, обвившимъ ручками его шею.

Видя этого человѣка въ рваныхъ башмакахъ или скорѣе въ какомъ то подобіи башмаковъ, въ толстыхъ кожаныхъ штиблетахъ, въ большой съ опущенными полями шляпѣ, Тоби продолжалъ стоять, слѣдя за нимъ, забывъ все на свѣтѣ, кромѣ маленькой ручки ребенка, державшей шею незнакомца.

Прежде чѣмъ окончательно скрыться во мракѣ ночи, тотъ остановился, обернулся и, увидѣвъ Тоби, все еще неподвижно стоящимъ на одномъ мѣстѣ, казался въ нерѣшимости -- продолжать ли свой путь или вернуться обратно? Тоби, съ своей стороны, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ, отдѣлявшихъ ихъ другъ отъ друга.

-- Вы, быть можетъ, могли бы,-- сказалъ человѣкъ, слабо улыбаясь,-- а я увѣренъ, что если вы можете, то и сдѣлаете, почему я предпочитаю обратиться съ этимъ вопросомъ къ вамъ, чѣмъ къ кому нибудь другому,-- быть можетъ вы могли бы указать мнѣ, гдѣ живетъ ольдерманъ Кьютъ?

-- Совсѣмъ близко отсюда,-- отвѣчалъ Тоби.-- Я съ удовольствіемъ проведу васъ къ нему.

-- Я собственно долженъ былъ быть у него лишь завтра и совсѣмъ въ другомъ мѣстѣ,-- прибавилъ человѣкъ, слѣдуя за Тоби,-- но мнѣ слишкомъ тяжело оставаться столько времени подъ подозрѣніемъ. Я долженъ оправдаться и имѣть возможность съ спокойнымъ сердцемъ зарабатывать себѣ хлѣбъ, хотя я еще и не знаю, какъ и гдѣ. Поэтому я надѣюсь, что онъ извинитъ меня за поздній приходъ.

-- Но это невозможно!-- воскликнулъ Тоби, вздрагивая.-- Скажите какъ васъ зовутъ, не Фернъ-ли?

-- Что?-- вскричалъ въ свою очередь тотъ, оборачиваясь, съ выраженіемъ удивленія.

-- Вы Фернъ? Билли Фернъ?-- спросилъ Тоби.

-- Это мое имя,-- отвѣчалъ тотъ.

-- Ну, въ такомъ случаѣ,-- воскликнулъ Тоби, схвативъ его за руку и съ опасеніемъ оглядываясь,-- ради всего святого, не ходите къ нему! Не ходите къ нему! Также вѣрно, какъ вѣрно, что вы существуете, онъ упразднитъ васъ. Сюда! Войдите въ эту темную аллею и я вамъ все объясню. Но, ради Бога, не идите къ нему!

Его новый знакомый посмотрѣлъ на него какъ на полоумнаго, но все же послѣдовалъ за нимъ. Когда они скрылись отъ взоровъ прохожихъ, Тоби разсказалъ ему все, что слышалъ сегодня о немъ, какую о немъ пустили молву и все остальное.

Герой его разсказа выслушалъ его, ни разу не перебивъ, не опровергнувъ, со спокойствіемъ, которое поразило Тоби. Онъ лишь отъ времени до времени покачивалъ головою, казалось, скорѣе для того, чтобы показать, что это все старыя, давно извѣстныя ему исторіи, чѣмъ для того, чтобы опровергнуть слова Тоби. Разъ или два, онъ откинулъ свою шляпу назадъ, проведя своею загрубѣлой рукой по лбу, на которомъ отъ руки оставались борозды, словпо отъ плуга.

-- Въ общемъ, все это довольно справедливо, добрый вы человѣкъ. Конечно, ему не всегда было легко со мною. Но что сдѣлано, то сдѣлано. Господи! Тѣмъ хуже, если я становился поперекъ его плановъ; я же теперь страдаю отъ этого. Но во всякомъ случаѣ, я передѣлать себя не могу и, еслибы завтра мнѣ пришлось бы съ нимъ встрѣтиться, то началось бы опять все по старому. Что же касается моей репутаціи, то пусть эти прекрасные господа наводятъ справку за справкой, роются, ищутъ, она останется незапятнанной, внѣ всякаго подозрѣнія, и я вовсе не желаю получать отъ нихъ за нее похвальный листъ! Я только желаю имъ, чтобы они не такъ легко потеряли добрую о себѣ славу, какъ мы, и я удостовѣряю, что жизнь имъ будетъ такъ тяжела, что разставаясь съ нею имъ не придется жалѣть о ней. Что же касается меня, мой другъ, то эта рука -- и онъ раскрылъ ее во всю ширину ладони -- эта рука никогда не взяла того, что ей не принадлежало по праву и никогда также не уклонялась отъ работы, какъ бы тяжела она ни была и какъ бы мало ни вознаграждалась. Тому, кто можетъ доказать обратное, я позволяю отрѣзать ее въ то же мгновеніе! Но когда работа болѣе не въ состояніи поддержать меня, насколько это необходимо каждому человѣческому существу; когда пища моя такъ плоха и такъ недостаточна, что я умираю съ голоду, лишенный всякой возможности удовлетворить его ни дома, ни внѣ дома; когда я вижу, что вся жизнь, полная труда, начинается нуждою, продолжается въ нуждѣ и кончается нуждою, безъ малѣйшаго проблеска надежды на перемѣну, то я не могу не сказать всѣмъ этимъ милымъ господамъ:-- "Прочь! Оставьте мою лачугу въ покоѣ; въ ней и безъ того достаточно мрачно. Зачѣмъ же хотите вы затемнить ее еще болѣе? Не разсчитывайте на меня, что я приду въ вашъ паркъ въ день вашего рожденія и примкну къ славящимъ васъ пѣснямъ, или буду почтительно выслушивать ваши проповѣди или что нибудь еще въ этомъ родѣ! Разыгрывайте свои комедіи и празднуйте свое торжество безъ меня; веселитесь и радуйтесь, но намъ нечего дѣлать съ вами. Я предпочитаю, чтобы вы оставили меня одного!"

Замѣтивъ, что маленькая дѣвочка, которую онъ несъ на рукахъ, открыла глаза и съ удивленіемъ смотрѣла вокругъ онъ остановился, чтобы шепнуть ей нѣсколько ласковыхъ словъ на ухо и, спустивъ ее съ рукъ, поставилъ на землю возлѣ себя; потомъ обертывая вокругъ пальца, одинъ изъ длинныхъ локоновъ ребенка, въ видѣ кольца, въ то время, какъ она прижималась къ его запыленнымъ колѣнамъ, онъ сказалъ Тоби:

-- Я не думаю, чтобы по природѣ я былъ угрюмый, сварливый человѣкъ, съ которымъ трудно жить въ мирѣ. Я въ сущности не желаю ничего дурного никому изъ этихъ господъ. Все, что я прошу, это имѣть возможность существовать, какъ то подобай творенью Божьему. Но какъ я ни выбиваюсь изъ силъ, я не могу добиться этого, и вотъ эта невозможность и является непроходимою пропастью между мною и тѣми. Но вѣдь я не одинъ; подобныхъ мнѣ надо считать не сотнями, а тысячами.

Тоби, сознавая всю справедливость его словъ, покачалъ головою въ знакъ согласія.

-- Вотъ такими то взглядами и словами и создалась моя репутація,-- продолжалъ Фернъ,-- и мало вѣроятія, чтобы она когда нибудь измѣнилась къ лучшему. Вѣдь быть недовольнымъ не разрѣшается, а я вотъ недоволенъ, хотя клянусь вамъ, я бы предпочелъ быть въ радостномъ настроеніи, еслибы только это было возможно для меня. Въ сущности, я даже не знаю, что для меня было бы дурного въ томъ, что ольдерманъ засадитъ меня въ тюрьму; а такъ какъ у меня нѣтъ ни одного друга, который могъ бы замолвить за меня словечко, то это легко можетъ случиться. А между тѣмъ, вы видите!....-- прибавилъ онъ, указывая на дѣвочку.

-- Какое у нее хорошенькое личико,-- сказалъ Тоби.

-- О, да!-- возразилъ тотъ шопотомъ и взявъ ласково, обѣими руками головку ребенка, приблизилъ ее къ себѣ, пристально смотря на нее.-- Да, это именно то, что я часто говорилъ себѣ; я часто говорилъ себѣ это, видя пустую плиту и холодный очагъ; и вчера вечеромъ, когда насъ арестовали, точно двухъ преступниковъ, я продолжалъ говорить себѣ это. Но не надо, чтобы они приходили слишкомъ часто мучить и пугать эту хорошенькую, маленькую дѣвочку, правда Лили? Развѣ не вполнѣ достаточно преслѣдовать взрослаго человѣка?

Звукъ его голоса такъ замѣтно ослабѣлъ и онъ смотрѣлъ такъ серіозно и въ тоже время такъ странно на дѣвочку, что Тоби, чтобы измѣнить направленіе его мыслей, спросилъ его жива ли его жена?

-- У меня никогда не было жены,-- промолвилъ онъ, склонивъ голову.-- Это дочь моей сестры, сиротка. Ей девять лѣтъ, но трудно этому вѣрить, такъ она изголодалась и истощена! Ее бы сейчасъ приняли въ пріютъ, въ девяти миляхъ отъ мѣста, гдѣ мы живемъ; засадили бы между четырьмя стѣнами (какъ они это сдѣлали съ моимъ отцомъ, когда онъ не былъ болѣе способенъ работать; но онъ и не безпокоилъ ихъ долго). Но, вмѣсто пріюта, я взялъ ее къ себѣ и съ тѣхъ поръ мы не разставались. Когда-то у ея матери была подруга, здѣсь въ Лондонѣ; мы пришли сюда, чтобы разыскать ее и найти какую нибудь работу, но городъ такъ огроменъ! Ну, да ничего; зато много мѣста для прогулокъ, правда, Лили?

Его глаза встрѣтились съ глазами ребенка и выраженіе ихъ было полно такой любви и нѣжности, что Тоби былъ растроганъ болѣе, чѣмъ еслибы увидѣлъ въ нихъ слезы. Потомъ, сжавъ руку незнакомцу.