Переводъ М. А. Дьяконова, подъ редакціей М. А. Орлова.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Книгоиздательство П. П. Сойкина

ОТЪ РЕДАКЦІИ.

Повѣсть "Нѣтъ прохода" была написана въ 1867 г. Уильки Коллинзомъ совмѣстно съ Ч. Диккенсомъ; при этомъ исключительно Диккенсомъ были написаны только "Передъ поднятіемъ занавѣса" и "Третье дѣйствіе", Коллинзъ же писалъ первое и четвертое дѣйствія совмѣстно съ Диккенсомъ и цѣликомъ -- второе.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Мистеръ Бинтрей, повѣренный въ дѣлахъ мистера Вальтера Уайльдинга.

Госпожа Доръ, пожилая компаньонка Маргариты.

Мисисъ Сара Гольдстроо ("Салли" ), экономка мистера Уайльдинга.

Мистеръ Джэрвисъ, клеркъ.

Джоэ Лэдль, главный надсмотрщикъ надъ погребами у Уайльдинга и К°.

Г. Жюль Обенрейцеръ, лондонскій агентъ одной швейцарской фирмы.

Миссъ Маргарита Обенрейцеръ, его племянница.

Мистеръ Джорджъ Вендэль, компаньонъ фирмы Уайльдингъ и К°.

Maître Фохтъ, симпатичный стариченъ, главный нотаріусъ Невшателя.

Мистеръ Вальтеръ Уайльдингъ, виноторговецъ.

ПЕРЕДЪ ПОДНЯТІЕМЪ ЗАНАВѢСА.

День мѣсяца и года -- 30-ое ноября 1835 г. Лондонское время на большихъ часахъ собора Св. Павла десять часовъ вечера. Всѣ меньшія лондонскія церкви прочищаютъ свои металлическія глотки. Нѣкоторыя торопятся начать немного раньше тяжелаго колокола большого собора, другія отстаютъ на три, четыре, полъ-дюжины ударовъ; всѣ онѣ даютъ довольно согласный аккордъ и оставляютъ въ воздухѣ отзвукъ, словно крылатый отецъ, пожирающій своихъ дѣтей, звонко взмахнулъ своей гигантской косой, пролетая надъ городомъ.

Что это за часы, ниже большей части другихъ и ближе къ уху, которыя сегодня вечеромъ такъ сильно отстали отъ другихъ, что одиноко отбиваютъ свои удары? Это часы Воспитательнаго Дома для подкидышей. Было время, когда подкидышей принимали безъ всякихъ разспросовъ въ колыбельку у воротъ. Но теперь о нихъ разспрашиваютъ и ихъ принимаютъ точно изъ милости отъ матерей, которыя отказываются отъ своего вполнѣ естественнаго желанія получать о нихъ свѣдѣнія и навсегда лишаются всѣхъ правъ на своихъ дѣтей.

Полный мѣсяцъ сіяетъ и ночь прекрасна со своими легкими облачками. Но день вовсе не былъ прекрасенъ, такъ какъ слякоть и грязь, увеличившіяся еще отъ осѣвшихъ капель тяжелаго тумана, лежатъ чернымъ покровомъ на улицахъ. Той дамѣ подъ вуалемъ, которая ходитъ въ волненіи взадъ и впередъ около заднихъ воротъ Воспитательнаго Дома, нужно было бы сегодня хорошенько обуть свои ноги.

Она ходитъ въ волненіи взадъ и впередъ, избѣгая проходить мимо стоянки наемныхъ каретъ и часто останавливается въ тѣни западнаго угла большой четыреугольной стѣны, повернувшись лицомъ къ воротамъ. Надъ ея головой непорочное небо, залитое луннымъ сіяніемъ, а подъ ея ногами грязь мостовой; не могъ ли также, подобно этому, ея умъ раздѣлиться между двумя заключеніями, на которыя наводитъ размышленіе или опытъ? Подобно тому, какъ ея слѣды, пересѣкаясь и перекрещиваясь другъ съ другомъ, образовали на грязи цѣлый лабиринтъ, такъ не сбился ли, быть можетъ, и ея жизненный путь въ запутанный и безпорядочный клубокъ?

Заднія ворота Воспитательнаго Дома отворяются, и изъ нихъ выходитъ молодая женщина. Дама стоитъ въ сторонѣ, слѣдитъ за всѣмъ, видитъ, что ворота снова тихо затворяются извнутри и идетъ слѣдомъ за молодой женщиной.

Двѣ или три улицы были пройдены въ полномъ молчаніи, пока, наконецъ, она, слѣдуя очень близко за предметомъ своего вниманія, не протягиваетъ руки и не касается молодой женщины. Тогда та останавливается и, вздрогнувъ, оборачивается.

-- Вы дотрагивались до меня и вчера вечеромъ, но когда я обернулась, то вы не хотѣли говорить. Зачѣмъ вы ходите за мной, какъ безмолвный духъ?

-- Я не говорила не потому, что не хотѣла,-- отвѣтила дама тихимъ голосомъ,-- а потому, что не могла, хотя и пыталась.

-- Что вамъ надо отъ меня? Можетъ быть, я когда-нибудь сдѣлала вамъ что-нибудь дурное?

-- Нѣтъ, никогда.

-- Знаю я васъ?

-- Нѣтъ.

-- Тогда, что же вамъ надо отъ меня?

-- Вотъ въ этой бумажкѣ двѣ гинеи. Возьмите отъ меня этотъ ничтожный маленькій подарокъ, и тогда я разскажу вамъ.

Честное и пригожее лицо молодой женщины покрывается краской, когда она произноситъ:-- Во всемъ громадномъ зданіи, гдѣ я служу, нѣтъ ни одного человѣка, ни взрослаго, ни ребенка, у котораго не нашлось бы добраго слова для Салли. Салли -- это я. Развѣ обо мнѣ стали бы хорошо думать, если бы меня можно было подкупить?

-- Я не намѣреваюсь подкупать васъ; я только хотѣла вознаградить васъ, предложивъ вамъ очень немного денегъ.

Салли твердо, но не грубо, закрываетъ и отводитъ отъ себя протянутую руку.-- Если я что-нибудь и могу сдѣлать для васъ, мадамъ, и еслибы я и могла сдѣлать этого ради васъ самихъ, то вы очень ошибаетесь во мнѣ, думая, что я сдѣлаю это за деньги. Чего же вы хотите?

-- Вы одна изъ нянекъ или служанокъ въ Воспитательномъ Домѣ; я видѣла, какъ вы выходили оттуда сегодня вечеромъ, да и вчера вечеромъ.

-- Да. Я Салли.

-- На вашемъ лицѣ лежитъ отпечатокъ ласковаго терпѣнія, и это заставляетъ меня думать, что очень маленькія дѣти быстро привыкаютъ къ вамъ.

-- Благослови ихъ Боже. Да, они привыкаютъ.

Дама приподнимаетъ свой вуаль и открываетъ лицо, которое кажется не старше лица Салли, лицо гораздо болѣе изящное и интеллигентное, чѣмъ у той, но истомленное и удрученное горемъ.

-- Я несчастная мать одного недавно принятаго на ваше попеченіе ребенка. Я обращаюсь къ вамъ съ мольбой.

Инстинктивно уважая то довѣріе, съ которымъ былъ поднятъ вуаль, Салли, пути которой -- всегда пути простоты и сердечности, снова опускаетъ его и начинаетъ плакать.

-- Вы выслушаете мою мольбу?-- настаиваетъ дама.-- Вы не будете глухи къ отчаянной просьбѣ такой просительницы съ разбитымъ сердцемъ, какъ я?

-- Боже, Боже, Боже мой!-- плачетъ Салли.-- Что я скажу, что я могу сказать! Не говорите о мольбахъ. Мольбы возносятся ко Благому Отцу всего земного, а не къ нянямъ, вродѣ меня. И постойте! Я еще пробуду на своемъ мѣстѣ только полъ-года, пока другая молодая женщина не сможетъ подучиться. Я собираюсь выйти замужъ. Я не должна была бы уходить со двора вчера вечеромъ и не должна была бы уходить и сегодня, но мой Дикъ (это тотъ молодой человѣкъ, за котораго я выхожу замужъ) лежитъ больной, и я помогаю его матери и сестрѣ ухаживать за нимъ. Не хватайтесь за меня такъ, не хватайтесь за меня!

-- О добрая, милая Салли,-- стонетъ дама, цѣпляясь съ мольбой за ея платье.-- Вы полны надеждъ, а я въ отчаяніи; предъ вами лежитъ прекрасный жизненный путь, который уже никогда, никогда не сможетъ открыться передо мною; вы можете питать надежду стать уважаемой женой и матерью. Вы полная жизни, влюбленная женщина, но и вы должны умереть. Ради Бога, выслушайте мою горестную просьбу!

-- О, Боже, Боже, Боже мой!-- плачетъ Салли, причемъ ея отчаяніе доходитъ до величайшихъ предѣловъ при произнесеніи мѣстоименія,-- но что же я должна сдѣлать? И потомъ! Смотрите, какъ вы обратили противъ меня мои же собственныя слова. Я сказала вамъ, что собираюсь выходить замужъ, чтобы сдѣлать для васъ понятнѣе, отчего я оставляю свое мѣсто и почему не могу помочь вамъ, бѣдняжка, если-бы даже хотѣла; а вы говорите такъ, словно я сама настолько жестока, что выхожу замужъ и не помогаю вамъ. Это нехорошо. Ну, развѣ это хорошо, моя бѣдняжка?

-- Салли! Выслушайте меня, моя дорогая. Моя мольба не о будущей помощи. Она касается того, что уже прошло. Ее можно передать въ двухъ словахъ.

-- Ну, вотъ! Это еще того хуже,-- восклицаетъ Салли,-- вы думаете, что я понимаю, что вы подразумѣваете подъ этими двумя словами.

-- Вы понимаете. Какое имя дали они моему бѣдному ребенку? Я ни о чемъ больше не спрошу кромѣ этого. Я читала о правилахъ Воспитательнаго Дома. Онъ былъ окрещенъ въ часовнѣ и занесенъ въ списки подъ какимъ нибудь именемъ. Онъ былъ принятъ въ прошлый понедѣльникъ вечеромъ. Какъ они его назвали?-- И въ своей страстной мольбѣ дама опустилась бы на колѣни въ вонючую грязь улицы, по которой онѣ бродили -- пустынной улицы безъ прохода, выходящей на темный садъ Воспитательнаго Дома -- но Салли удерживаетъ ее.

-- Нѣтъ, нѣтъ! Вы заставляете меня чувствовать, словно я хвалилась своей добротой. Дайте мнѣ еще разъ взглянуть въ ваше милое лицо. Положите свои обѣ руки въ мои. Теперь, обѣщайте. Вы никогда не спросите меня ни о чемъ больше, кромѣ этихъ двухъ словъ?

-- Никогда, никогда!

-- Вы никогда не станете употреблять ихъ во вредъ, если я скажу ихъ?

-- Никогда, никогда!

-- Вальтеръ Уайльдингъ.

Дама опускаетъ свою голову на грудь няни, крѣпко сжимаетъ ее въ своихъ объятіяхъ, шепчетъ благословеніе, произноситъ слова: "Поцѣлуйте его за меня", и уходитъ.

День мѣсяца -- первое октябрьское воскресенье 1847 года. Лондонское время на большихъ часахъ собора Св. Павла -- половина второго пополудни. Часы Воспитательнаго Дома для подкидышей сегодня въ полномъ согласіи съ соборными. Служба въ часовнѣ окончена и подкидыши обѣдаютъ.

Какъ обыкновенно, за обѣдомъ присутствуетъ много зрителей. Здѣсь два или три попечителя, цѣлыя семейства прихожанъ, меньшія группы лицъ обоего пола, отдѣльные посѣтители разнаго положенія. Яркое осеннее солнце бодро проникаетъ въ палаты Воспитательнаго Дома; и окна въ тяжелыхъ рамахъ, черезъ которыя оно свѣтитъ и обшитыя панелями стѣны, на которыя оно надаетъ, словно съ картинъ Гогарта. Столовая дѣвочекъ (въ которой также обѣдаютъ самыя маленькія дѣти) привлекаетъ всеобщее вниманіе. Опрятныя служанки молча скользятъ около тихихъ и молчаливыхъ столовъ; зрители ходятъ или останавливаются, гдѣ имъ заблагоразсудится; нерѣдко дѣлаются замѣчанія шопотомъ о наружности такого то номера отъ такого то окна; есть много такихъ лицъ, которыя способны привлечь къ себѣ вниманіе. Нѣкоторые изъ посѣтителей -- обычные посѣтители. Они завязали мимолетное знакомство съ нѣкоторыми изъ дѣвочекъ, сидящихъ въ опредѣленныхъ мѣстахъ за столами и останавливаются около нихъ, чтобы нагнуться и сказать одно-два слова. Ихъ доброту ничуть нельзя уменьшить тѣмъ, что эти мѣста заняты наиболѣе привлекательными дѣвочками. Монотонность длинныхъ просторныхъ комнатъ и двойныхъ линій лицъ пріятно нарушается этими инцидентами, какъ бы они ни были незначительны.

Какая то дама подъ вуалемъ ходитъ безъ спутника посреди толпы. Замѣтно, что никогда еще ее не приводило сюда ни любопытство, ни случай. У нея такой видъ, словно она немного смущена зрѣлищемъ, и когда она проходитъ вдоль столовъ, то походка выдаетъ ея нерѣшительность и неловкость въ манерахъ. Наконецъ, она подходитъ къ столовой мальчиковъ. Они настолько менѣе популярны дѣвочекъ, что въ этой столовой совершенно нѣтъ посѣтителей, когда дама заглядываетъ въ двери.

Но какъ разъ въ дверяхъ случайно стоитъ наблюдающая за столовой пожилая служанка: нѣчто въ родѣ сидѣлки или экономки. Дама обращается къ ней съ обычнымъ вопросомъ: сколько здѣсь мальчиковъ? Въ какомъ возрастѣ они обыкновенно начинаютъ самостоятельную жизнь? Часто ли они имѣютъ влеченіе къ морю? Такъ продолжаетъ она все тише и тише, пока не задаетъ вопроса: -- "Который изъ нихъ Вальтеръ Уайльдингъ?"

Служанка качаетъ головой. Это противъ правилъ.

-- Вы знаете, который Вальтеръ Уайльдингъ?

Служанка чувствуетъ на себѣ такъ ясно пристальный взглядъ дамы, изучающей ея лицо, что опускаетъ свои глаза внизъ, боясь, чтобы они не выдали ея взглядомъ въ томъ направленіи, гдѣ сидитъ мальчикъ.

-- Я знаю, который Вальтеръ Уайльдингъ, мадамъ, но я здѣсь вовсе не за тѣмъ, чтобы говорить посѣтителямъ имена дѣтей.

-- Но вы можете показать мнѣ его, не называя.

Рука дамы тихонько приближается къ рукѣ служанки. Пауза и молчаніе.

-- Я буду сейчасъ обходить столы,-- говоритъ собесѣдница дамы, повидимому не обращаясь къ ней.-- Слѣдите за мной вашимъ взоромъ. Мальчикъ, около котораго я остановлюсь и съ которымъ заговорю, не имѣетъ къ вамъ никакого отношенія. Но мальчикъ, до котораго я дотронусь, и есть Вальтеръ Уайльдингъ. Но говорите больше со мной и отойдите немного въ сторону.

Быстро слѣдуя совѣту, дама проходитъ въ комнату и смотритъ по сторонамъ. Спустя нѣсколько минутъ, служанка идетъ степенной оффиціальной походкой вглубь столовой вдоль линіи столовъ, начиная съ лѣвой руки. Она проходитъ по всей линіи, поворачиваетъ назадъ и возвращается съ другой стороны. Бросивъ очень бѣглый взглядъ въ томъ направленіи, гдѣ стоитъ дама, она останавливается, наклоняется впередъ и говоритъ. Мальчикъ, къ которому на обращается, поднимаетъ свою голову и отвѣчаетъ ей. Очень добродушно и спокойно слушая, что онъ ей говоритъ, она кладетъ свою руку на плечо слѣдующаго мальчика справа.

Чтобы ея движеніе было лучше замѣчено, она держитъ свою руку на его плечѣ все время, пока разговариваетъ въ полъ оборота, и похлопываетъ его по плечу два или три раза, прежде чѣмъ уйти. Она кончаетъ свой обходъ столовъ, не прикасаясь больше ни къ кому, и выходитъ въ дверь въ противоположномъ концѣ длинной комнаты. Обѣдъ оконченъ, и дама, въ свою очередь, идетъ вглубь линіи столовъ, начиная съ лѣвой стороны, проходитъ вдоль всѣхъ столовъ, поворачиваетъ и возвращается назадъ съ другой стороны. На ея счастье, въ столовую забрели другіе посѣтители и стоятъ кругомъ, разбившись на кучки. Она поднимаетъ свой вуаль и, остановившись около того мальчика, до котораго дотронулась служанка, спрашиваетъ, сколько ему лѣтъ.

-- Двѣнадцать, мадамъ,-- отвѣчаетъ онъ, смотря своими ясными глазами въ ея глаза.

-- Вы здоровы и счастливы?

-- Да, мадамъ.

-- Можете вы взять отъ меня эти сласти?

-- Если вамъ угодно дать ихъ мнѣ.

Низко нагнувшись, чтобы передать ихъ, дама касается лица мальчика своими лбомъ и волосами. Затѣмъ, снова опустивъ свой вуаль, она проходитъ дальше и, не оборачиваясь, уходитъ.

ДѢЙСТВІЕ I.

Занавѣсъ поднимается.

Въ Лондонскомъ Сити, во дворѣ черезъ который не было прохода ни для экипажей, ни для пѣшеходовъ, во дворѣ, выходящемъ на крутую, скользкую и извилистую улицу, соединяющую Тауэрстритъ съ Миддльсекскимъ берегомъ Темзы, находилось мѣстопребываніе торговаго дома "Уайльдингъ и К°, Виноторговцы". Вѣроятно какъ шутливое признаніе всевозможныхъ препятствій на этомъ главномъ пути, мѣсто, ближайшее къ тому пункту, отъ котораго можно было бы пройти къ рѣкѣ (если только кто не боится за свое обоняніе) носило названіе Лѣстницы-Головоломки. Точно также и самый дворъ въ старое время носилъ выразительное названіе Угла Увѣчныхъ.

За нѣсколько лѣтъ до 1861 года, жители перестали нанимать лодки у Лѣстницы-Головоломки, а лодочникъ стоять здѣсь. Маленькая плотина, покрытая тиной, погрузилась въ рѣку въ медленномъ самоубійственномъ процессѣ и двѣ или три старыхъ сваи, да ржавое желѣзное кольцо для причала -- вотъ все, что осталось отъ былой славы Лѣстницы-Головоломки. Впрочемъ, иногда здѣсь ударяется о берегъ тяжелая барка съ углемъ и появляется нѣсколько трудолюбивыхъ угольщиковъ, повидимому, созданныхъ изъ грязи; они выгружаютъ по сосѣдству свой грузъ, отталкиваются отъ набережной и исчезаютъ; но по большей части сношеніе съ Лѣстницей-Головоломкой возникаетъ только при перевозкѣ бочекъ и бутылокъ, какъ полныхъ, такъ и пустыхъ, какъ въ погреба, такъ и изъ погребовъ Уайльдинга и К°, Винторговцевъ. Но даже и это сношеніе бываетъ только случайнымъ, и во время трехъ четвертей своихъ приливовъ, грязная, безобразная муть рѣки одиноко поднимается, тихо проскальзываетъ сквозь ржавое кольцо и покрываетъ его, словно она слышала о Дожѣ и Адріатикѣ и хотѣла бы быть обвѣнчанной съ великимъ хранителемъ своей нечистоты, высокочтимымъ лордъ-мэромъ.

Въ какихъ-нибудь двухстахъ пятидесяти ярдахъ направо на противоположномъ холмѣ, (если приближаться къ нему снизу отъ Лѣстницы-Головоломки) находился Уголъ Увѣчныхъ. Въ Углу Увѣчныхъ былъ насосъ, въ Углу Увѣчныхъ росло дерево. Весь Уголъ Увѣчныхъ принадлежалъ Уайльдингу и К°, Виноторговцамъ. Ихъ погреба были прорыты подъ нимъ, а ихъ замокъ возвышался надъ нимъ.

Это въ самомъ дѣлѣ былъ замокъ въ тѣ дни, когда купцы обитали въ Сити и имѣли парадный навѣсъ надъ входною дверью, висѣвшій безъ всякихъ видимыхъ подпорокъ, въ родѣ того, который дѣлался для резонанса надъ старинными церковными кафедрами. Онъ имѣлъ также множество длинныхъ узкихъ оконъ, словно полоски, которыя были такъ расположены по его тяжелому кирпичному фасаду, что дѣлали его симметричнымъ до безобразія. На его крышѣ былъ также куполъ, а въ немъ колоколъ.

-- Когда человѣкъ 25 лѣтъ можетъ надѣть свою шляпу и сказать: "Эта шляпа покрываетъ голову владѣльца этой собственности и дѣлъ, которыя ведутся съ этой собственностью", то я считаю, мистеръ Бинтрей, что, не будучи хвастливымъ, такой человѣкъ можетъ имѣть право чувствовать себя глубоко благодарнымъ. Я не знаю, какъ это вамъ можетъ показаться, но такъ это кажется мнѣ.

Такъ говорилъ Мистеръ Вальтеръ Уайльдингъ своему повѣренному въ дѣлахъ въ своей собственной конторѣ, снявъ свою шляпу съ крючка для иллюстраціи словъ на дѣлѣ и повѣсивъ ее опять по окончаніи своей рѣчи, чтобы не выйти за предѣлы врожденной ему скромности.

Простодушный, откровенный человѣкъ, имѣющій немножко странный видъ -- таковъ мистеръ Вальтеръ Уайльдингъ съ его замѣчательнымъ розово-бѣлымъ цвѣтомъ лица и съ фигурой очень ужъ большой для такого молодого человѣка, хотя хорошаго сложенія. У него вьющіеся каштановые волосы и пріятные ясные голубые глаза. Это чрезвычайно сообщительный человѣкъ; человѣкъ, у котораго болтливость была неудержимымъ изліяніемъ выраженій довольства и благодарности. По другую сторону, мистеръ Бинтрей, осторожный человѣкъ, съ двумя подмигивающими бусами вмѣсто глазъ на огромной лысой головѣ, который внутренно очень сильно потѣшался надъ комичностью откровенной рѣчи, жестовъ и чувствъ Уайльдинга.

-- Да,-- сказалъ мистеръ Бинтрей.-- Ха, ха -- ха!

На конторкѣ стояли графинъ, два винныхъ стакана и тарелка съ бисквитами.

-- Вамъ нравится этотъ сорока-пятилѣтній портвейнъ?-- спросилъ мистеръ Уайльдингъ.

-- Нравится?-- повторилъ мистеръ Бинтрей.-- Очень, сэръ!

-- Онъ изъ лучшаго угла нашего лучшаго сорока-пятилѣтняго отдѣленія,-- сказалъ мистеръ Уайльдингъ.

-- Благодарю васъ, сэръ,-- отвѣтилъ мистеръ Бинтрей;-- онъ прямо превосходенъ.-- Онъ снова засмѣялся, поднявъ свой стаканъ и посмотрѣвъ на него украдкой, надъ очень забавной мыслью подать на столъ такое вино.

-- И теперь,-- сказалъ Уайльдингъ, съ дѣтскимъ удовольствіемъ, наслаждаясь дѣловыми разговорами,-- я думаю, что мы прямо всего добились, мистеръ Бинтрей!

-- Прямо всего,-- сказалъ Бинтрей.

-- Компаньонъ гарантированъ.

-- Компаньонъ гарантированъ,-- сказалъ Бинтрей.

-- Объ экономкѣ сдѣлана публикація.

-- Объ экономкѣ сдѣлана публикація,-- сказалъ Бинтрей:-- "обращаться лично въ Уголъ Увѣчныхъ, Тауэръ-Стритъ, отъ десяти до двѣнадцати" -- значитъ, завтра, кстати.

-- Дѣла моей дорогой покойной матери приведены въ порядокъ...

-- Приведены въ порядокъ,-- подтвердилъ Бинтрей.

-- И всѣ долги уплачены.

-- И всѣ долги уплачены,-- сказалъ Бинтрей и фыркнулъ; вѣроятно, его разсмѣшило то забавное обстоятельство, что они были уплачены безъ недоразумѣній.

-- Упоминаніе о моей дорогой покойной матери,-- продолжалъ Уайльдингъ съ глазами полными слезъ, которыя онъ осушалъ своимъ носовымъ платкомъ,-- все еще приводитъ меня въ уныніе, мистеръ Бинтрей. Вы знаете, какъ я любилъ ее; вы (ея повѣренный въ дѣлахъ) знаете, какъ она меня любила. Въ нашихъ сердцахъ хранилась самая сильная любовь матери и сына, и мы никогда не испытывали ни одного момента несогласія или несчастья съ того времени, какъ она взяла меня подъ свое попеченіе. Тринадцать лѣтъ всего! Тринадцать лѣтъ подъ попеченіемъ моей дорогой покойной матери, мистеръ Бинтреей, и восемь изъ нихъ ея признаннымъ конфиденціально сыномъ! Вы знаете, мистеръ Бинтрей, эту исторію, кто можетъ знать ее лучше васъ, сэръ!-- мистеръ Уайльднигъ всхлипывалъ и вытиралъ свои глаза во время этой рѣчи, не пытаясь скрыть этого.

Мистеръ Бинтрей потѣшался надъ своимъ забавнымъ портвейномъ и сказалъ, опрокинувъ его въ свой ротъ:-- Да, я знаю эту исторію.

-- Моя дорогая покойная мать, мистеръ Бинтрей,--продолжалъ виноторговецъ,-- была глубоко обманута и жестоко страдала. Но, что касается этого, уста моей дорогой покойной матери были всегда подъ печатью молчанія. Кѣмъ она была обманута и при какихъ обстоятельствахъ,-- это вѣдомо только одному Небу. Моя дорогая покойная мать никогда не измѣняла своему измѣннику.

-- Она пришла къ опредѣленному выводу;-- сказалъ мистеръ Бинтрей, снова смакуя вино,-- и могла успокоиться.-- Забавное подмигиваніе его глазъ довольно откровенно добавило: "Это хоть и дьявольская участь, но все же она лучше той, которая когда либо выпадетъ на твою долю!"

-- Чти,-- сказалъ мистеръ Уайльдингъ, всхлипывая во время ссылки на эту заповѣдь,-- отца твоего и матерь твою, да долголѣтенъ будеши на земли. Когда я былъ въ Воспитательномъ Домѣ, мистеръ Бинтрей, то я ломалъ себѣ голову надъ тѣмъ, какъ мнѣ выполнить эту заповѣдь, и боялся, что не буду долголѣтенъ на земли. Но послѣ этого я сталъ глубоко, всей душой, чтить свою мать. И я чту и благоговѣю передъ ея памятью. Вѣдь, втеченіе семи счастливыхъ лѣтъ, мистеръ Бинтрей,-- продолжалъ Уайльдингъ, все еще съ тѣмъ же самымъ дѣтскимъ всхлипываньемъ и съ тѣми же самыми откровенными слезами,-- я былъ благодаря моей дорогой матери, компаньономъ у моихъ предшественниковъ въ этомъ дѣлѣ, Пеббльсонъ Племянникъ. Кромѣ того, нѣжная предупредительность заставила ее отдать меня въ ученіе къ Компаніи Виноторговцевъ, и въ свое время сдѣлала изъ меня самостоятельнаго виноторговца, и... и... сдѣлала все другое, что могла бы только пожелать лучшая изъ матерей. Когда я сталъ совершеннолѣтнимъ, она вложила свою наслѣдственную долю въ это предпріятіе на мое имя; это на ея средства была впослѣдствіи выкуплена фирма Пеббльсона Племянника и измѣнена въ фирму Уайльдинга и К°; это она оставила мнѣ все, что имѣла, кромѣ траурнаго кольца, которое вы носите. И вотъ, мистеръ Бинтрей,-- новый взрывъ честной печали,-- ея нѣтъ болѣе! Немного больше полгода прошло съ тѣхъ поръ, какъ она приходила въ Уголъ, чтобы своими собственными глазами прочесть на дверномъ косякѣ: "Уайльдингъ и К°, Виноторговцы". И вотъ ея уже нѣтъ болѣе!

-- Печально, но это общій жребій, мистеръ Уайльдингъ,-- замѣтилъ Бинтрей.-- Рано или поздно мы всѣ должны будемъ прекратить свое существованіе.-- Въ это всеобщее правило онъ включилъ и сорока-пятилѣтній портвейнъ и съ наслажденіемъ вздохнулъ.

-- И вотъ теперь, мистеръ Бинтрей,-- продолжалъ Уаіільдингъ, отложивъ въ сторону свой носовой платокъ и осушая пальцами свои вѣки,-- теперь, когда я не могу уже больше выказывать своей любви и уваженія моей дорогой родительницѣ, къ которой мое сердце было таинственно расположено силою Рока съ той самой минуты, когда она, незнакомая дама, впервые заговорила со мной за нашимъ воскреснымъ обѣденнымъ столомъ въ Воспитательномъ Домѣ, я могу, по крайней мѣрѣ, доказать, что вовсе не стыжусь того, что былъ подкидышемъ и что я, никогда не знавшій своего собственнаго отца, хочу стать отцомъ для всѣхъ моихъ служащихъ. Поэтому,-- продолжалъ Уайльдингъ, приходя въ восторгъ отъ своей заботливости,-- поэтому мнѣ нужна очень хорошая экономка, которая взяла бы на себя всѣ заботы объ этомъ жилищѣ Уайльдинга и К°, Виноторговцевъ, Уголъ Увѣчныхъ, такъ, чтобы я могъ возстановить въ немъ нѣкоторыя изъ прежнихъ отношеній, существовавшихъ между нанимателемъ и нанимаемымъ! Такъ, чтобы я могъ ежедневно сидѣть во главѣ стола, за которымъ ѣдятъ мои служащіе, всѣ вмѣстѣ, и могъ ѣсть то же самое жаркое и горячее и пить то же самое пиво! Такъ, чтобы мои служащіе могли жить подъ одной и той же крышей со мной! Такъ, чтобы мы могли, каждый въ отдѣльности и всѣ вмѣстѣ... Я прошу извинить меня, мистеръ Бинтрей, но у меня внезапно начался этотъ прежній шумъ въ головѣ, и я буду вамъ очень обязанъ, если вы отведете меня къ насосу.

Обезпокоенный чрезвычайной краснотой лица своего собесѣдника, мистеръ Бинтрей, не теряя ни одной минуты, вывелъ его на дворъ.

Это было нетрудно сдѣлать, такъ какъ контора, въ которой они оба бесѣдовали, выходила прямо во дворъ, находясь въ боковой части зданія. Тамъ стряпчій охотно сталъ качать насосъ, повинуясь знаку кліента, а кліентъ началъ мочить себѣ голову и лицо обѣими руками и выпилъ порядочный глотокъ холодной воды.

Послѣ этихъ средствъ онъ объявилъ, что чувствуетъ себя много лучше.

-- Не позволяйте вашимъ добрымъ чувствамъ волновать васъ,-- сказалъ Бинтрей, когда они вернулись въ контору, и мистеръ Уайльдингъ сталъ вытирать лицо длиннымъ полотенцемъ стоя позади двери, идущей изъ конторы во внутреннія комнаты помѣщенія.

-- Нѣтъ, нѣтъ, не буду,-- отвѣчалъ тотъ, выглядывая изъ-за полотенца.-- Я не буду. Я не путался, въ словахъ, а?

-- Ничуть не бывало. Все было совершенно ясно.

-- На чемъ я остановился, мистеръ Бинтрей?

-- Да вы остановились,-- но я не сталъ бы волновать себя, будь я на вашемъ мѣстѣ, начиная сейчасъ же снова говорить объ этомъ.

-- Я буду остороженъ. Я буду остороженъ. На какомъ мѣстѣ, мистеръ Бинтрей, начался у меня шумъ въ головѣ?

-- На жаркомъ, горячемъ и пивѣ,-- отвѣчалъ повѣренный, подсказывая:-- жизнь подъ одной и той же крышей -- и каждый въ отдѣльности и всѣ вмѣстѣ...

-- Ага! И каждый въ отдѣльности и всѣ вмѣстѣ шумѣли бы въ головѣ...

-- Знаете, я въ самомъ дѣлѣ не сталъ бы позволять своимъ добрымъ чувствамъ волновать себя, будь я на вашемъ мѣстѣ,-- снова боязливо намекнулъ повѣренный.-- Попробуйте-ка еще немного пройтись къ насосу.

-- Не надо, не надо. Все въ порядкѣ, мистеръ Бинтрей. И каждый въ отдѣльности и всѣ вмѣстѣ образовали бы какъ бы одно семейство! Вы понимаете, мистеръ Бинтрей, мнѣ въ дѣтствѣ не пришлось испытать того вида индивидуальнаго существованія, которое такъ или иначе испытала большая часть людей во время своего дѣтства. Послѣ этого времени я былъ всецѣло поглощенъ своей дорогой покойной матерью. Потерявъ ее, я прихожу къ такому выводу, что я болѣе пригоденъ, чтобы быть частью какого нибудь цѣлаго, чѣмъ существовать самъ по себѣ. Быть этой частью и въ то же время исполнять свой долгъ по отношенію къ тѣмъ людямъ, которые зависятъ отъ меня и привязать ихъ къ себѣ -- въ этомъ есть что-то патріархальное и прекрасное. Я не знаю, какъ это можетъ вамъ показаться, мистеръ Бинтрей, но такъ это кажется мнѣ.

-- Но въ этомъ случаѣ не мнѣ должно принадлежатъ рѣшеніе, а вамъ,-- возразилъ Бинтрей.-- Слѣдовательно, какъ это можетъ мнѣ показаться, имѣетъ очень ничтожное значеніе.

-- Мнѣ это кажется,-- сказалъ съ жаромъ мистеръ Уайльдингъ,-- подающимъ большія надежды, полезнымъ, восхитительнымъ!

-- Знаете,-- снова намекнулъ повѣренный,-- я въ самомъ дѣлѣ не сталъ бы вол...

-- Я и не волнуюсь. Затѣмъ, вотъ Гендель...

-- Затѣмъ, кто?-- спросилъ Бинтрей.

-- Гендель, Моцартъ, Гайднъ, Кентъ, Пэрселль, докторъ Эрнъ, Гринъ, Мендельсонъ. Я знаю наизустъ хоры этихъ антифоновъ. Сборникъ Часовни Воспитательнаго Дома. Почему бы намъ не разучить ихъ совмѣстно?

-- Кому это намъ?-- спросилъ повѣренный довольно рѣзко.

-- Нанимателю и нанимаемому.

-- Ага!-- воскликнулъ успокоенный Бинтрей, словно онъ почти ожидалъ, что послѣдуетъ отвѣтъ: "стряпчему и его кліенту".-- Это другое дѣло.

-- Вовсе не другое дѣло, мистеръ Бинтрей! То же самое. Это одна изъ тѣхъ связей, которыя будутъ существовать между нами. Мы составимъ хоръ въ какой нибудь тихонькой церкви, здѣсь около Угла и, пропѣвъ съ удовольствіемъ совмѣстно воскресную службу, будемъ возвращаться домой, гдѣ съ удовольствіемъ сядемъ вмѣстѣ за ранній обѣдъ. Я питаю теперь въ глубинѣ души надежду привести эту систему безъ отсрочки въ надлежащее дѣйствіе съ тѣмъ, чтобы мой новый компаньонъ могъ найти ее уже утвердившейся, когда онъ вступитъ въ нашу фирму.

-- Пожелаемъ ей всего хорошаго!-- воскликнулъ Бинтрей, вставая.-- Пусть она процвѣтаетъ! А Джоэ Лэдль будетъ принимать участіе въ Гнеделѣ, Моцартѣ, Гайднѣ, Кентѣ, Пэрселлѣ, докторѣ Эрнѣ, Гринѣ и Мендельсонѣ?

-- Я надѣюсь.

-- Желаю имъ всѣмъ не пострадать отъ этого,-- замѣтилъ Бинтрей съ большой сердечностью.-- Прощайте, сэръ!

Они пожали другъ другу руки и разстались. Затѣмъ, (постучавши сперва въ дверь согнутымъ пальцемъ, чтобы получить разрѣшеніе) вошелъ къ м-ру Уайльдингу черезъ дверь, соединявшую его собственную контору, съ той, въ которой сидѣли клерки, главный погребщикъ погребовъ Уайльдинга и К°, Виноторговцевъ, а до этихъ поръ главный погребщикъ погребовъ "Пеббльсонъ Племянникъ", т. е., тотъ самый Джоэ Лэдль, о которомъ только что говорили. Это неповоротливый и тяжелый человѣкъ, котораго человѣческая архитерктура сопричислила къ порядку ломовыхъ, одѣтый въ измятый костюмъ и въ передникѣ съ нагрудникомъ, вѣроятно, сдѣланномъ изъ дверного мата и кожи носорога.

-- Я насчетъ этого самаго содержанія и квартиры, молодой мастеръ Уайльдингъ,-- сказалъ онъ.

-- Что же, Джоэ?

-- Если говорить за самого себя, молодой мастеръ Уайльдингъ -- а я никогда не говорилъ и не говорю ни за кого другого -- то я не нуждаюсь, ни въ содержаніи, ни даже въ квартирѣ. Но, если вамъ хочется содержать меня и дать мнѣ квартиру, будь по вашему. Я могу клевать не хуже другихъ. Гдѣ я клюю, это для меня не такъ ужъ важно, какъ что я клюю. Да и это даже для меня не такъ ужъ важно, какъ сколько я клюю. Это всѣ будутъ жить въ домѣ, молодой мистеръ Уайльдингъ? Два другихъ погребщика, три носильщика, два ученика и еще кое-кто?

-- Да. Я надѣюсь, что мы составимъ единую семью, Джоэ.

-- А!-- сказалъ Джое.-- Я надѣюсь, что они, пожалуй, составятъ.

-- Они? Скажите лучше мы, Джоэ.

Джое Лэдль покачалъ головой.-- Не обращайтесь ко мнѣ съ этимъ "мы" въ такомъ дѣлѣ, молодой мастеръ Уайльдингъ, въ мои годы и при тѣхъ обстоятельствахъ, которыя повліяли на образованіе моего характера. Я не разъ говаривалъ Пеббльсону Племяннику, когда они повторяли мнѣ: "--Гляди на это веселѣй, Джоэ!" -- я говорилъ имъ:-- "Джентльмэны, вамъ хорошо говорить:-- "гляди веселѣй" -- когда вы привыкли вводить вино въ свой организмъ веселымъ путемъ черезъ свои глотки, но, говорю я,-- я привыкъ вводить свое вино черезъ поры кожи, а, принятое такимъ путемъ, оно оказываетъ совершенно другое дѣйствіе. Оно дѣйствуетъ угнетающимъ образомъ. Одно дѣло, джентльмэны,-- говорилъ я Пеббльсону Племяннику:-- наполнять свои стаканы въ столовой съ криками "гипъ! ура!" и съ веселыми собутыльниками,-- и другое дѣло наполняться черезъ поры въ темномъ, низкомъ погребѣ и въ воздухѣ, пахнущемъ плѣсенью. Большая разница между пѣнящейся жидкостью и испареніями",-- вотъ что говорилъ я Пеббльсону Племяннику. Это я и теперь повторяю. Я былъ всю свою жизнь погребщикомъ и съ головой отдавался своему дѣлу. И что же въ результатѣ? Я пьянъ, какъ можетъ только быть пьянъ живой человѣкъ -- вы не найдете человѣка, пьянѣе меня -- и тѣмъ не менѣе, вы не найдете человѣка, равнаго мнѣ по меланхоліи. Есть пѣсня о томъ, что надо наливать стаканы полнѣе, такъ какъ каждая капля вина прогоняетъ морщины съ чела, хмураго отъ заботъ. Да, можетъ быть это и вѣрно. Но попробуйте-ка наполняться виномъ черезъ поры, подъ землей, когда вы сами не хотите этого!

-- Мнѣ грустно слушать это, Джоэ. Я даже думалъ, что вы могли-бы присоединиться къ урокамъ пѣнія въ нашемъ домѣ.

-- Я, сэръ? Нѣтъ, нѣтъ, молодой мастеръ Уайльдингъ, вы не увидите Джоэ Лэдля упивающимся гармоніею. Плевательная машина, сэръ, вотъ все, на чемъ я могу себя проявить внѣ своихъ погребовъ; но я къ вашимъ услугамъ, если вы думаете, что стоитъ труда заниматься такими вещами въ вашемъ помѣщеніи.

-- Да, я думаю такъ, Джоэ.

-- Ну, и не будемъ больше говорить объ этомъ, сэръ. Распоряженіе фирмы -- законъ для меня. А вы собираетесь принять Компаньономъ въ прежнюю фирму молодого мастера Вендэля?

-- Да, Джое.

-- Ну, вотъ видите еще перемѣны! Но не измѣняйте опять названія фирмы. Не дѣлайте этого, молодой мастеръ Уайльдингъ. Ужь и то плохо, что вы измѣнили ее въ Уайльдингъ и К°. Гораздо было бы лучше оставить прежнее "Пеббльсонъ Племянникъ", тогда фирмѣ всегда сопутствовало бы счастье. Никогда не слѣдуетъ измѣнять счастья, когда оно хорошо, сэръ.

-- Во всякомъ случаѣ я не имѣю никакого намѣренія измѣнять снова имя дома, Джоэ.

-- Радъ слышать это и честь имѣю вамъ кланяться, молодой мастеръ Уайльдингъ. Но вы сдѣлали бы гораздо лучше,-- пробормоталъ неслышно Джоэ Лэдль, закрывая за собой дверь и покачавъ головой,-- если бы оставили одно прежнее имя. Вы сдѣлали бы гораздо лучше, еслибы слѣдовали за счастьемъ, вмѣсто того, чтобы мѣшать ему.

ЯВЛЯЕТСЯ ЭКОНОМКА.

На слѣдующее утро виноторговецъ сидѣлъ въ своей столовой, чтобы принять просительницъ, желающихъ занять свободное мѣсто въ его заведеніи. Это была старомодная комната, обшитая панелями, которыя были украшены деревянной рѣзьбой, изображавшей фестоны изъ цвѣтовъ; въ комнатѣ былъ дубовый полъ, очень потертый турецкій коверъ и темная мебель изъ краснаго дерева; все это служило здѣсь и потерлось еще во времена Пеббльсона Племянника. Большой буфетъ присутствовалъ при многихъ дѣловыхъ обѣдахъ, дававшихся Пеббльсономъ Племянникомъ людямъ съ большими связями, по правилу киданія за бортъ сардинокъ, чтобы поймать кита; а обширная трехъ-сторонняя грѣлка для тарелокъ Пебльсона Племянника, которая занимала всю переднюю часть громаднаго камина, стояла на стражѣ надъ помѣщавшимся подъ ней погребомъ, похожимъ на саркофагъ, въ которомъ въ свое время перебывали многія дюжины бутылокъ съ виномъ Пеббельсона Племянника. Но маленькій краснолицый старый холостякъ съ косичкой, портретъ котораго висѣлъ надъ буфетомъ (и въ которомъ можно было легко признать Пеббльсона, но рѣшительно нельзя было признать Племянника), удалялся уже въ иной саркофагъ, и грѣлка для тарелокъ стала такъ же холодна, какъ и онъ. И золотые съ чернымъ грифы, поддерживавшіе канделябры, держа черные шары въ своихъ пастяхъ на концахъ позолоченныхъ цѣпей, смотрѣли такъ, словно на старости лѣтъ они утратили всякую охоту къ игрѣ въ мячъ и грустно выставляли на показъ свои цѣпи, спрашивая, точно миссіонеры, развѣ они еще не заслужили за это время освобожденія и не перестали быть грифами, какъ тѣ братьями.

Это лѣтнее утро было своего рода Колумбомъ, потому что открыло Уголъ Увѣчныхъ. Свѣтъ и тепло проникали въ открытыя окна, и солнечные лучи озаряли портретъ дамы, висѣвшій надъ каминомъ, единственное стѣнное украшеніе, о которомъ еще не было упомянуто.

-- Моя мать двадцати пяти лѣтъ,-- сказалъ про себя м-ръ Уайльдингъ, когда его глаза съ восторгомъ послѣдовали за лучами солнца, падавшими на лицо портрета.-- Я повѣсилъ его здѣсь, чтобы всѣ посѣтители могли любоваться моей матерью въ расцвѣтѣ ея юности и красоты. Портретъ моей матери, когда ей было 50 лѣтъ, я повѣсилъ въ своей комнатѣ, не желая показывать его никому, какъ воспоминаніе, священное для меня. О, это вы, Джэрвисъ!

Эти послѣднія слова были обращены къ клерку, который тихонько постучалъ въ дверь, а теперь заглядывалъ въ комнату.

-- Да, сэръ. Я только хотѣлъ напомнить вамъ, сэръ, что уже пробило десять часовъ, и что въ конторѣ собралось нѣсколько женщинъ.

-- Боже мой,-- воскликнулъ виноторговецъ, причемъ его румянецъ еще болѣе усилился, а бѣлизна лица стала еще блѣднѣе,-- ихъ уже нѣсколько? Неужели такъ много? Я лучше начну, пока ихъ не набралось еще больше. Я буду принимать ихъ, Джэрвисъ, по очереди, въ порядкѣ ихъ прихода.

Быстро ретировавшись въ свое вольтеровское кресло за столомъ позади большой чернильницы и поставивъ сначала стулъ съ другой стороны стола противъ себя, м-ръ Уайльдингъ приступилъ къ своей задачѣ со значительнымъ страхомъ.

Онъ прошелъ сквозь строй, который всегда приходится проходить въ подобныхъ случаяхъ. Тутъ были обычные экземпляры чрезвычайно несимпатичныхъ женщинъ и обычные экземпляры слишкомъ ужъ симпатичныхъ женщинъ. Тутъ были вдовы морскихъ разбойниковъ, которыя пришли, чтобы захватить его и сжимали подъ мышкой зонтики съ такимъ видомъ, какъ будто-бы онъ былъ зонтикомъ, а каждое новое притѣсненіе, которое испытывалъ зонтикъ, доставалось на его долю. Тутъ были возвышенныя дѣвы, видавшія лучшіе дни и явившіяся, вооружившись свидѣтельствами отъ духовника о своихъ успѣхахъ въ богословіи, словно бы Уайльдингъ былъ Св. Петромъ съ его ключами. Тутъ были миленькія дѣвушки, которыя проходили, чтобы женить его на себѣ. Тутъ были экономки по профессіи, вродѣ нештатныхъ офицеровъ, которыя сами экзаменовали его, знаетъ ли онъ домашнее хозяйство, вмѣсто того, чтобы предоставить самихъ себя въ его распоряженіе. Тутъ были немощные инвалиды, которые не столько думали о жалованьи, сколько объ удобствахъ частнаго госпиталя. Тутъ были чувствительныя созданія, которыя разражались рыданіями при обращеніи къ нимъ и которыхъ приходилось приводить въ чувство стаканами холодной воды. Тутъ были нѣкоторыя просительницы, которыя приходили вдвоемъ, одна очень многообѣщающая особа, другая ровно ничего необѣщающая: изъ нихъ многообѣщающая очаровательно отвѣчала на всѣ вопросы, пока въ концѣ концовъ не оказывалось, что она совершенно не выставляетъ своей кандидактуры, но является только подругой ничего необѣщающей особы, которая вся красная сидитъ въ абсолютномъ молчаніи и въ очевидной обидѣ.

Наконецъ, когда у добродушнаго виноторговца стало не хватать духу продолжать, въ комнату вошла претендентка, совершенно непохожая на всѣхъ остальныхъ. Это была женщина, примѣрно лѣтъ пятидесяти, но казавшаяся моложе своихъ лѣтъ; лицо ея было замѣчательно по мягкой веселости, а манеры ея были не менѣе замѣчательны тѣмъ, что на нихъ лежалъ спокойный отпечатокъ ровнаго характера. Въ ея одеждѣ нельзя было-бы ничего измѣнить къ лучшему. Въ ея тихомъ самообладаніи надъ своими манерами ничего нельзя было-бы измѣнить къ ея выгодѣ. Ничто не могло бы быть въ лучшемъ согласіи съ тѣмъ и съ другимъ, чѣмъ ея голосъ, когда она отвѣтила на заданный ей вопросъ: "Какое имя буду я имѣть удовольствіе записать здѣсь?" такими словами:

-- Меня зовутъ Сара Гольстроо. Миссисъ Гольстроо. Мой мужъ умеръ много лѣтъ тому назадъ, и у насъ не было дѣтей.

Едва-ли можно было бы извлечь у кого нибудь другого полъ-дюжиной вопросовъ такъ много относящагося къ дѣлу. Ея голосъ такъ пріятно прозвучалъ для слуха м-ра Уайльдинга, когда тотъ дѣлалъ свои замѣтки, что онъ, пожалуй, довольно долго возился съ ними. Когда онъ снова поднялъ голову, то вполнѣ понятно, что взоръ миссисъ Гольдстроо уже пробѣжалъ по всей комнатѣ и теперь обратился къ нему отъ камина. Этотъ взглядъ выражалъ искреннюю готовность быть справедливой и немедленно отвѣчать.

-- Вы извините меня, если я предложу вамъ нѣсколько вопросовъ?-- произнесъ скромный виноторговецъ.

-- О, конечно, сэръ. Иначе у меня здѣсь не было бы никакого дѣла.

-- Исполняли-ли вы раньше должность экономки?

-- Только одинъ разъ. Я жила у одной вдовы втеченіе двѣнадцати лѣтъ. Это послѣ того, какъ я потеряла своего мужа. Она была очень слаба и недавно скончалась. Вотъ почему я и ношу теперь трауръ.

-- Я не сомнѣваюсь, что она оставила вамъ наилучшія рекомендаціи?-- сказалъ м-ръ Уайльднигъ.

-- Я надѣюсь, что могу даже сказать -- самыя наилучшія. Я подумала, что во избѣжаніе хлопотъ, сэръ, не мѣшаетъ записать имена и адреса ея представителей и принесла эту записку съ собой,-- отвѣтила она, кладя на столъ карточку.

-- Вы замѣчательно напоминаете мнѣ, миссисъ Гольдстроо,-- сказалъ Уайльдингъ, положивъ карточку около себя,-- манеры и тонъ голоса, которые я когда-то зналъ. Не какого-нибудь отдѣльнаго лица -- я увѣренъ въ этомъ, хотя я и не могу представить себѣ ясно, что такое мнѣ припоминается -- но что-то такое общее. Я долженъ прибавить, что это было что-то милое и пріятное.

Она замѣтила, улыбаясь: -- Это меня по крайней мѣрѣ радуетъ, сэръ.

-- Да,-- произнесъ виноторговецъ, задумчиво повторяя свои послѣднія слова и, бросивъ быстрый взглядъ на свою будущую экономку,-- это было что-то милое и пріятное. Но это все, что я могу припомнить. Воспоминаніе часто походитъ на полузабытый сонъ. Я не знаю, какъ это вамъ можетъ показаться, миссисъ Гольдстроо, но такъ это кажется мнѣ.

Вѣроятно, это представлялось миссисъ Гольдстроо въ томъ-же самомъ свѣтѣ, такъ какъ она спокойно согласилась съ подобнымъ предположеніемъ. Мистеръ Уайльдингъ предложилъ затѣмъ, что онъ самъ сейчасъ-же снесется съ джентльменами, названными на карточкѣ: фирма юрисконсультовъ въ Лондонскомъ обществѣ докторовъ правъ. Миссисъ Гольдстроо съ благодарностью согласилась на это. Такъ какъ лондонское общество докторовъ правъ было неподалеку, то м-ръ Уайльдингъ поинтересовался узнать, угодно ли будетъ миссисъ Гольдстроо снова заглянуть къ нему, такъ часика черезъ три. Миссисъ Гольдстроо съ готовностью согласилась на это.

Наконецъ, такъ какъ результатъ разспросовъ Уайльдинга быль въ высшей степени удовлетворительнымъ, миссисъ Гольдстроо была нанята въ этотъ-же день еще до вечера (на предложенныхъ ею вполнѣ благопріятныхъ условіяхъ) и должна была придти на завтрашній день въ Уголъ Увѣчныхъ, чтобы начать тамъ исправлять обязанность экономки.

ЭКОНОМКА ГОВОРИТЪ.

На слѣдующій день миссисъ Гольдстроо явилась вступить въ свои обязанности по хозяйству.

Устроившись въ своей комнатѣ не тревожа слугъ и не тратя даромъ времени, новая экономка доложила затѣмъ о себѣ, что она ожидаетъ, не будетъ-ли она польщена какими либо указаніями, которыя можетъ пожелать дать ей ея хозяинъ. Виноторговецъ принялъ миссисъ Гольдстроо въ столовой, въ которой онъ видѣлъ ее наканунѣ. Послѣ обмѣна съ обѣихъ сторонъ обычными предварительными вѣжливостями, они оба сѣли, чтобы посовѣтоваться другъ съ другомъ относительно домашнихъ дѣлъ.

-- Какъ насчетъ стола, сэръ?-- спросила миссисъ Гольдстроо.-- Нужно ли будетъ заготовить провизію для большого или незначительнаго числа лицъ?

-- Если я смогу привести въ исполненіи одинъ свой планъ, касающійся стариннаго обычая,-- отвѣтилъ м-ръ Уайльдингъ,-- то вамъ придется заготовлять провизію для большого числа лицъ. Я -- одинокій холостякъ, миссисъ Гольдстроо, но я надѣюсь жить такъ со всѣми служащими, какъ еслибы они были членами моей семьи. Ну, а до тѣхъ поръ вы будете готовить только для меня и для нашего новаго компаньона, котораго я жду безотлагательно. Я не могу еще сказать, каковы могутъ быть привычки моего компаніона. Но относительно себя могу сказать, что я человѣкъ, точно распредѣлившій свое время и обладающій неизмѣннымъ аппетитомъ, такъ что вы можете разсчитывать на меня, не боясь ошибиться ни на одну унцію.

-- Относительно завтрака, сэръ?-- спросила миссисъ Гольдстроо.-- Есть что нибудь такое...

Она запнулась и оставила свою фразу недоконченной. Медленно отвела она свой взоръ отъ хозяина и стала смотрѣть по направленію къ камину. Если бы она была менѣе превосходной и опытной экономкой, то м-ръ Уайльдингъ могъ бы вообразить, что ея вниманіе начало отвлекаться отъ истиннаго предмета разговора.

-- Часъ моего завтрака -- восемь часовъ утра,-- возобновилъ онъ разговоръ.-- Одна изъ моихъ добродѣтелей заключается въ томъ, что мнѣ никогда не надоѣдаетъ жареная свинина, а одинъ изъ моихъ пороковъ тотъ, что я привыкъ относиться съ подозрѣніемъ къ свѣжести яицъ. Миссисъ Гольдстроо оглянулась на него, все еще немного раздѣлившись между каминомъ своего хозяина и самимъ хозяиномъ.

-- Я пью чай,-- продолжалъ м-ръ Уайльдингъ,-- и, поэтому, нѣсколько нервно и безпокойно отношусь къ тому, чтобы пить его спустя нѣкоторое время послѣ того, какъ онъ приготовленъ. Если мой чай стоитъ слишкомъ долго...-- Онъ запнулся, въ свою очередь, и оставилъ фразу недоконченной. Если бы онъ не былъ увлеченъ разсужденіемъ о предметѣ такой высокой для него важности, какъ его завтракъ, то миссисъ Гольдстроо могла бы вообразить, что его вниманіе начало отвлекаться отъ истиннаго предмета разговора.

-- Если вашъ чай стоитъ слишкомъ долго, сэръ?..-- сказала экономка, вѣжливо поднимая нить разговора, упущенную ея хозяиномъ.

-- Если мой чай стоитъ слишкомъ долго,-- повторилъ механически виноторговецъ, такъ какъ мысли его были все дальше и дальше отъ завтрака, а глаза его все съ большей и большей пытливостью устремлялись на лицо его экономки.-- Если мои чай... Боже, Боже мой, миссисъ Гольдстроо! Чьи это манеры и тонъ голоса вы мнѣ напоминаете? Это производитъ на меня сегодня болѣе сильное впечатлѣніе, чѣмъ, когда я видѣлъ васъ вчера. Что это можетъ быть?

-- Что это можетъ быть?-- повторила миссисъ Гольдстроо.

Она произнесла эти слова, думая, очевидно, въ то время, какъ ихъ произносила, о чемъ то другомъ. Виноторговецъ, продолжавшій пытливо глядѣть на нее, замѣтилъ, что ея глаза еще разъ обратились къ камину. Они остановились на портретѣ его матери, который висѣлъ тамъ, и глядѣли на него съ тѣмъ легкимъ нахмуриваньемъ бровей, которое всегда сопутствуетъ трудному усилію памяти.

-- Моя дорогая покойная мать, когда ей было двадцать пять лѣтъ,-- замѣтилъ м-ръ Уайльдингъ.

Миссисъ Гольдстроо поблагодарила его движеніемъ головы за то, что онъ потрудился объяснить ей картину и сказала съ прояснившимся челомъ, что это портретъ очень красивой дамы.

М-ръ Уайльдингъ, снова очутившійся въ своемъ прежнемъ недоумѣніи, попытался еще разъ воскресить въ памяти то потерянное воспоминаніе, которое было такъ тѣсно, но все еще такъ неуловимо связано съ голосомъ и манерами его новой экономки.

-- Извините меня, если я предложу вамъ одинъ вопросъ, который не имѣетъ ничего общаго ни со мной, ни съ моимъ завтракомъ,-- сказалъ онъ.-- Могу я спросить, занимали ли вы когда-нибудь другое мѣсто, кромѣ мѣста экономки?

-- О, да, сэръ. Я вступила въ самостоятельную жизнь въ качествѣ няньки въ Воспитательномъ Домѣ для подкидышей.

-- Такъ вотъ это что!-- воскликнулъ виноторговецъ, отталкивая назадъ свое кресло.-- Клянусь Небомъ, вотъ ихъ то манеры вы мнѣ и напоминаете!

Бросивъ на него изумленный взглядъ, миссисъ Гольдстроо измѣнилась въ лицѣ, но сдержалась, опустила глаза и продолжала сидѣть неподвижно и молча.

-- Въ чемъ дѣло?-- спросилъ м-ръ Уайльдингъ.

-- Понимать ли мнѣ, что вы были, сэръ, въ Воспитательномъ Домѣ для подкидышей?

-- Конечно. Я не стыжусь признавать это.

-- Подъ тѣмъ именемъ, которое вы и теперь носите?

-- Подъ именемъ Вальтера Уайльдинга.

-- И эта дама?..-- Миссисъ Гольдстроо быстро остановилась, взглянувъ на портретъ, и въ этомъ взглядѣ можно было теперь безошибочно замѣтить тревогу.

-- Вы хотите сказать, моя мать,-- перебилъ м-ръ Уайльдингъ.

-- Ваша... мать,-- повторила экономка съ нѣкоторымъ стѣсненіемъ,-- увезла васъ изъ Воспитательнаго Дома. Сколько вамъ было тогда лѣтъ, сэръ?

-- Мнѣ было лѣтъ одиннадцать, двѣнадцать. Это совершенно романическое происшествіе, миссисъ Гольдстроо.

Онъ разсказалъ ей со своей простодушной сообщительностью о томъ, какъ какая то дама заговорила съ нимъ, когда онъ сидѣлъ въ пріютѣ за обѣдомъ вмѣстѣ съ другими мальчиками и обо всемъ, что потомъ за этимъ послѣдовало.

-- Моя бѣдная мать никогда не смогла бы отыскать меня,-- добавилъ онъ,-- еслибы она не встрѣтилась съ одной изъ надзирательницъ, которая сжалилась надъ ней. Надзирательница согласилась дотронуться во время своего обхода обѣденныхъ столовъ до мальчика, котораго звали Вальтеромъ Уайльдингомъ, и вотъ такъ то и отыскала меня снова моя мать послѣ того, какъ разсталась со мной, еще младенцемъ, у дверей Воспитательнаго Дома.

При этихъ словахъ рука миссисъ Гольдстроо, покоившаяся до сихъ поръ на столѣ, безпомощно опустилась на ея колѣни. Она сидѣла со смертельно поблѣднѣвшимъ лицомъ и глазами полными невыразимаго ужаса, устремивъ взоръ на своего новаго хозяина.

-- Что это значитъ?-- спросилъ виноторговецъ.-- Постойте,-- воскликнулъ онъ.-- Нѣтъ, ли въ прошедшемъ какого-нибудь другого событія, которое я долженъ связать съ вами? Я припоминаю, что моя мать разсказывала мнѣ о другомъ лицѣ, служившемъ въ Воспитательномъ Домѣ, чьей добротѣ она была обязана величайшей благодарностью. Когда она впервые разсталась со мной, еще младенцемъ, то одна изъ нянь сообщила ей, какое имя было дано мнѣ въ пріютѣ. Вы были этой няней?

-- Прости меня, Боже,-- да, сэръ, этой няней была я!

-- Прости васъ, Боже?

-- Намъ лучше было бы вернуться назадъ, сэръ, (если я могу взять на себя смѣлость говорить такъ) къ моимъ обязанностямъ въ вашемъ домѣ,-- сказала миссисъ Гольдстроо.-- Вы завтракаете въ восемь утра. Въ полдень вы плотно закусываете или же обѣдаете?

На лицѣ Уайльдинга началъ появляться чрезвычайно густой румянецъ, который м-ръ Бинтрей видѣлъ уже раньше на лицѣ своего кліента. М-ръ Уайльдингъ поднесъ свою руку къ головѣ и, только, поборовъ такимъ образомъ нѣкоторое минутное разстройство въ мысляхъ, началъ говорить снова.

-- Миссисъ Гольдстроо,-- произнесъ онъ,-- вы что то отъ меня скрываете!

Экономка настойчиво повторила: -- Пожалуйста, сэръ, соблаговолите сказать мнѣ, плотно ли вы закусываете или обѣдаете въ полдень?

-- Я не знаю, что я дѣлаю въ полдень. Я не въ силахъ приступить къ своимъ домашнимъ дѣламъ, миссисъ Гольдстроо, пока не узнаю, отчего вы сожалѣете о томъ, что такъ хорошо поступили по отношенію къ моей матери, которая всегда говорила о васъ съ благодарностью до конца своихъ дней. Вы не оказываете мнѣ услугу своимъ молчаніемъ, вы волнуете меня, вы тревожите меня, вы доводите меня до шума въ головѣ.

Его рука снова поднялась къ головѣ, и румянецъ на его щекахъ, еще усилился на одну или двѣ степени.

-- Очень горько, сэръ, сейчасъ же по поступленіи къ вамъ на службу,-- произнесла экономка,-- сказать вамъ нѣчто такое, что можетъ мнѣ стоить потери вашего хорошаго расположенія. Помните, пожалуйста, какія бы послѣдствія отъ этого не произошли, что я буду говорить только потому, что вы настаиваете на этомъ и потому что я вижу, какъ тревожитъ васъ мое молчаніе. Когда я передала этой несчастной дамѣ, портретъ которой вы видите здѣсь, имя данное ея ребенку при крещеніи его въ Воспитательномъ Домѣ, я позволила себѣ позабыть свой долгъ и, боюсь, что отъ этого произошли ужасныя послѣдствія. Я разскажу вамъ всю правду со всей откровенностью, на которую я способна. Нѣсколько мѣсяцевъ спустя послѣ того, какъ я сообщила дамѣ имя ея ребенка, въ наше отдѣленіе въ деревнѣ явилась другая дама (иностранка) съ цѣлью усыновить одного изъ нашихъ питомцевъ. Она принесла съ собой необходимое разрѣшеніе и, осмотрѣвъ очень многихъ дѣтей, но, не будучи въ состояніи рѣшиться выбрать того или иного, вдругъ почувствовала склонность къ одному изъ грудныхъ ребятъ -- мальчику -- находившихся подъ моимъ присмотромъ. Постарайтесь, прошу васъ, сэръ, постарайтесь успокоиться! Безполезно скрывать это долѣе. Ребенокъ, котораго увезла съ собой иностранка, былъ сыномъ той дамы, портретъ которой виситъ здѣсь!

М-ръ Уайльдингъ вскочилъ на ноги.-- Этого не можетъ быть!-- воскликнулъ онъ запальчиво. О чемъ вы болтаете? Что за дурацкую исторію вы мнѣ тутъ разсказываете? Вотъ ея портретъ! Развѣ я уже не говорилъ вамъ объ этомъ? Это портретъ моей матери!

-- Когда черезъ нѣсколько лѣтъ эта несчастмая дама взяла васъ изъ Воспитательнаго Дома,-- сказала тихо миссисъ Гольдстроо,-- она была жертвой и вы, сэръ, были жертвой ужасной ошибки.

Онъ опустился назадъ въ свое кресло.

-- Комната ходитъ кругомъ передъ моими глазами,-- сказалъ онъ.-- Моя голова, моя голова!

Встревоженная экономка поднялась со стула и открыла окна. Прежде чѣмъ она успѣла дойти до двери, чтобы позвать на помощь, онъ внезапно разразился рыданіями, облегчившими то душевное напряженіе, которое чуть было не стало угрожать его жизни. Онъ сдѣлалъ знакъ, умоляя миссисъ Гольдстроо не оставлять его одного. Она подождала, пока не прошелъ этотъ пароксизмъ слезъ. Придя въ себя, онъ поднялъ голову и взглянулъ на нее съ сердитымъ, несправедливымъ подозрѣніемъ человѣка, не поборовшаго своей слабости.

-- Ошибки?-- сказалъ онъ, растерянно, повторяя ея послѣднее слово.-- А какъ, я могу знать, что вы сами не ошибаетесь.

-- Здѣсь не можетъ быть надежды, что я ошибаюсь, сэръ. Я разскажу вамъ почему, когда вы оправитесь настолько, что сможете выслушать меня.

-- Нѣтъ, сейчасъ, сейчасъ!

Тонъ, которымъ онъ произнесъ эти слова, показалъ миссисъ Гольдстроо, что было бы жестокой любезностью позволить ему утѣшить себя, хотя бы еще на одинъ моментъ, той тщетной надеждой, что она можетъ быть и неправа. Еще нѣсколько словъ, и все это будетъ кончено, и она рѣшилась произнести эти нѣсколько словъ.

-- Я передала вамъ,-- сказала она,-- что ребенокъ той дамы, портретъ которой виситъ здѣсь, былъ усыновленъ еще младенцемъ и увезенъ одной иностранкой. Я такъ же увѣрена въ томъ, о чемъ говорю, какъ и въ томъ, что я сейчасъ сижу здѣсь, вынужденная огорчать васъ, сэръ, совершенно противъ своей воли. Теперь, перенеситесь, пожалуйста, мысленно къ тому, что произошло приблизительно черезъ три мѣсяца послѣ этого событія. Я была тогда въ Воспитательномъ Домѣ въ Лондонѣ, ожидая, когда можно будетъ взять нѣсколькихъ дѣтей въ наше заведеніе, находящееся въ деревнѣ. Въ этотъ самый день обсуждался вопросъ о томъ, какое дать имя младенцу мужскаго пола, который былъ только что принять. Мы обыкновенно называли ихъ безъ всякаго участія дирекціи. На нашу оказію, одинъ изъ джентльмэновъ, управлявшихъ дѣлами Воспитательнаго Дома случайно просматривалъ списки. Онъ обратилъ вниманіе, что имя того малютки, который былъ усыновленъ ("Вальтеръ Уайльдингъ") было зачеркнуто -- конечно, по той простой причинѣ, что этотъ ребенокъ былъ навсегда взятъ изъ подъ нашего попеченія. "Вотъ имя, которымъ можно воспользоваться,-- сказалъ онъ.-- Дайте его тому новому подкидышу, который былъ принятъ сегодня". Имя было дано и дитя было окрещено. Вы, сэръ, были этимъ ребенкомъ.

Голова виноторговца опустилась на грудь.-- Я былъ этимъ ребенкомъ!-- сказалъ онъ про себя, безпомощно пытаясь освоиться съ этой мыслью.-- Я былъ этимъ ребенкомъ!

-- Немного спустя послѣ того, какъ вы были приняты въ заведеніе, сэръ,-- продолжала миссисъ Гольдстроо,-- я оставила тамъ свою должность, чтобы выйти замужъ. Если вы припомните это обстоятельство и если вы сможете обратить на него вниманіе, то увидите сами, какъ произошла ошибка. Прошло одиннадцать или двѣнадцать лѣтъ прежде, чѣмъ дама, которую вы считали своей матерью, вернулась въ Воспитательный Домъ, чтобы отыскать своего сына и увезти его въ свой родной домъ. Эта дама знала лишь, что ея ребенокъ былъ названъ Вальтеромъ Уайльдингомъ. Надзирательница, которая сжалилась надъ ней, могла указать ей только на одного Вальтера Уайльдинга, извѣстнаго въ заведеніи. Я, которая могла бы разъяснить истину, была далеко отъ Воспитательнаго Дома и всего, что относилось къ нему. Не было ничего -- положительно, не было ничего,-- что могло бы помѣшать свершиться этой ужасной ошибкѣ. Я сочувствую вамъ -- въ самомъ дѣлѣ я вамъ сочувствую, сэръ. Вы должны думать -- и у васъ есть на это основаніе -- что я пришла сюда въ дурной часъ (увѣряю васъ, безъ всякаго злого умысла) предлагать вамъ свои услуги въ качествѣ экономки. Я чувствую, что я достойна всяческаго порицанія -- я чувствую, что я должна была бы имѣть больше самообладанія. Если бы только я могла скрыть отъ васъ на своемъ лицѣ, какія мысли пробудились въ моемъ умѣ при взглядѣ на этотъ портретъ, и что я чувствовала, слушая ваши собственныя слова, то вы никогда бы, до самаго смертнаго часа, не узнали того, что вы теперь знаете.

М-ръ Уайльдингъ быстро поднялъ свой взоръ. Врожденная честность этого человѣка протестовали противъ послѣднихъ словъ экономки. Казалось, его умъ сталъ на моментъ тверже подъ тяжестью того удара, который обрушился на него.

-- Не хотите ли вы сказать, что вы скрывали бы это отъ меня, еслибъ могли?-- воскликнулъ онъ.

-- Надѣюсь, что я всегда сказала бы правду, сэръ, если бы меня спросили,-- сказала миссисъ Гольдстроо.-- И я знаю, что для меня лучше не чувствовать уже больше на своей совѣсти тайны, которая тяготитъ меня. Но лучше ли это для васъ? Къ чему это можетъ теперь послужить?..

-- Къ чему? Какъ, Боже мой, если вашъ разсказъ правдивъ...

-- Развѣ стала бы я передавать его вамъ, сэръ, занимая такое положеніе, какъ сейчасъ, если бы онъ не былъ правдивымъ?

-- Извините меня,-- сказалъ виноторговецъ.-- Вы должны имѣть ко мнѣ снихожденіе. Я до сихъ поръ еще не могу придти въ себя отъ этого ужаснаго открытія. Мы такъ нѣжно любили другъ друга -- я чувствовалъ такъ глубоко, что я ея сынъ. Она умерла, миссисъ Гольдстроо, на моихъ рукахъ... Она умерла, благословляя меня такъ, какъ только могла бы сдѣлать это родная мать. А теперь, послѣ всѣхъ этихъ лѣтъ, мнѣ говорятъ, что она не была моей матерью. О, я несчастный, несчастный! Я не знаю, что я говорю!-- вскричалъ онъ, когда порывъ самообладанія, подъ вліяніемъ котораго онъ говорилъ минуту тому назадъ, началъ ослабѣвать и исчезъ совершенно.-- Но не объ этомъ ужасномъ горѣ я хотѣлъ говорить... нѣтъ, о чемъ то другомъ. Да, да! Вы поразили меня... вы оскорбили меня только что. Вы сказали, что постарались бы скрыть все это отъ меня, еслибы могли. Не говорите такъ больше. Было бы преступленіемъ скрывать это. Вы думали, что такъ будетъ лучше, я знаю. Я не желаю огорчать васъ... вы добрая женщина. Но вы забываете о томъ, въ какое положеніе это меня ставитъ. Она оставила мнѣ все, чѣмъ я владѣю, въ твердой увѣренности въ томъ, что я ея сынъ. Я -- не ея сынъ. Я занялъ мѣсто, я неумышленно завладѣлъ наслѣдствомъ другого. Его необходимо найти. Какъ могу я знать, что онъ въ эту самую минуту не терпитъ нужды, не сидитъ безъ куска хлѣба? Его необходимо найти! Моя единственная надежда выдержать ударъ, который обрушился на меня, покоится на томъ, чтобы сдѣлать что-нибудь такое, что она могла бы одобрить. Вы должны знать, миссисъ Гольдстроо, больше того, что вы уже мнѣ разсказали. Кто была та иностранка, которая усыновила ребенка? Вы должны были слышать имя этой дамы?

-- Я никогда не слыхала его, сэръ. Я никогда не видала ея и не слышала о ней съ тѣхъ самыхъ поръ.

-- Развѣ она ничего не говорила, когда увозила ребенка? Постарайтесь вспомнить. Она должна была сказать что-нибудь.

-- Я могу вспомнить, сэръ, только одно. Тотъ годъ стояла отчаянно скверная погода, и много ребятъ болѣло отъ этого. Когда дама увозила ребенка, то она сказала мнѣ, со смѣхомъ: "Не тревожьтесь объ его здоровьѣ! Онъ выростетъ въ лучшемъ климатѣ, чѣмъ здѣшній... Я собираюсь везти его въ Швейцарію".

-- Въ Швейцарію? Въ какую часть Швейцаріи?

-- Она не сказала этого, сэръ.

-- Только это ничтожное указаніе!-- воскликнулъ м-ръ Уайльдингъ.-- И четверть вѣка прошло съ тѣхъ поръ, какъ ребенокъ былъ увезенъ! Что же мнѣ дѣлать?

-- Смѣю надѣяться, что вы не обидитесь на меня за мою смѣлость, сэръ,-- сказала миссисъ Гольдстроо,-- но отчего вы такъ печалитесь о томъ, что произошло? Можетъ быть, его уже нѣтъ больше въ живыхъ, почемъ вы знаете? А если онъ живъ, то совершенно невѣроятно, чтобы онъ могъ терпѣть какую-нибудь нужду. Дама, которая его усыновила, была настоящей и прирожденной леди -- это было сразу видно. И она должна была представить начальству Воспитательнаго Дома удовлетворительныя доказательства того, что она можетъ обезпечить ребенка, иначе ей никогда не позволили бы увезти его съ собой. Если бы я была на вашемъ мѣстѣ, сэръ -- пожалуйста, извините меня, что я такъ говорю,-- то я стала бы утѣшать себя, вспоминая всегда о томъ что я любила эту бѣдную даму, портретъ которой вы повѣсили тутъ -- искренно любила ее, какъ родную мать, и что она въ свою очередь искренно любила меня, какъ родного сына. Все, что она дала вамъ, она дала ради этой любви. Эта любовь никогда не уменьшалась, пока она жила, и, я увѣрена, вы не разлюбите этой дамы до конца своей жизни. Развѣ же для васъ можетъ быть какое-нибудь лучшее право, сэръ, чтобы сохранить за собой все то, что вы получили?

Непоколебимая честность мистера Уайльдинга сразу указала ему на тотъ ложный выводъ, который дѣлала его экономка, стоя на подобной точкѣ зрѣнія.

-- Вы не понимаете меня,-- возразилъ онъ.-- Вотъ потому то, что я любилъ ее, я и чувствую обязанность, священную обязанность -- поступить справедливо по отношенію къ ея сыну. Если онъ живъ, то я долженъ найти его, столько же ради себя самого, сколько и ради него. Я не вынесу этого ужаснаго испытанія, если не займусь -- не займусь дѣятельно и непрестанно -- тѣмъ, что подсказываетъ мнѣ сдѣлать, во что бы то ни стало, моя совѣсть. Я долженъ переговорить со своимъ повѣреннымъ; я долженъ просить его приняться за дѣло раньше, чѣмъ пойду сегодня спать.-- Онъ подошелъ къ переговорной трубѣ въ стѣнѣ комнаты и сказалъ нѣсколько словъ въ нижнюю контору.

-- Оставьте меня пока, миссисъ Гольдстроо,-- снова началъ онъ,-- я немного успокоюсь, я буду болѣе способенъ бесѣдовать съ вами сегодня нѣсколько позднѣе. Нами дѣла пойдутъ хорошо... я надѣюсь, наши дѣла съ вами пойдутъ хорошо... несмотря на все. происшедшее. Это не ваша вина; я знаю, что это не ваша вина. Ну, вотъ. Дайте вашу руку, и... и устраивайте все въ домѣ, какъ можно лучше... я не могу говорить теперь объ этомъ.

Дверь отворилась въ то время, какъ миссисъ Гольдстроо подходила къ ней, и появился м-ръ Джэрвисъ.

-- Пошлите за мистеромъ Бинтремъ,-- сказалъ виноторговецъ.-- Скажите, что мнѣ необходимо его видѣть сію минуту.

Клеркъ безсознательно пріостановилъ приведеніе приказанія въ исполненіе, возвѣстивъ: "Мистеръ Вендэль" и пропустилъ впередъ новаго компаньона фирмы Уайльдингъ и К°.

-- Прошу извинить меня, Джорджъ Вендэль,-- сказалъ Уайльдингъ.-- Одну минуту! Мнѣ надо сказать два слова Джервису. Пошлите за мистеромъ Бинтреемъ,-- повторилъ онъ,-- пошлите немедленно.

Раньше, чѣмъ оставить комнату, м-ръ Джарвисъ положить на столъ письмо.

-- Я думаю, сэръ, это отъ нашихъ корреспондентовъ въ Невшателѣ. На письмѣ швейцарская марка.

НА СЦЕНѢ НОВЫЯ ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Слова "Швейцарская марка", послѣдовавшія столь быстро за упоминаніемъ экономки о Швейцаріи, взволновали м-ра Уайльдинга до такой степени, что его новый компаньонъ никакъ не могъ сдѣлать видъ, будто онъ не замѣчаетъ этого волненія.

-- Уайльдингъ,-- спросилъ онъ поспѣшно и даже вдругъ остановился и поглядѣлъ вокругъ себя, какъ будто стараясь найти видимую причину подобнаго состоянія духа своего компаньона,-- въ чемъ дѣло?

-- Мой добрый Джорджъ Вендэль,-- отвѣтилъ виноторговецъ, подавая ему руку съ такимъ молящимъ взглядомъ, какъ еслибы онъ нуждался въ помощи для того, чтобы перебраться черезъ какое то препятствіе, а не для того, чтобы привѣтствовать или оказать радушный пріемъ,-- мой добрый Джорджъ Вендэль, дѣло въ томъ, что я никогда уже не буду самимъ собой. Невозможно, чтобы я былъ въ состояніи когда либо стать снова самимъ собой. Потому что, на самомъ дѣлѣ, я -- не я.

Новый компаньонъ, красивый смуглолицый юноша, приблизительно такого же возраста, съ быстрымъ рѣшительнымъ взглядомъ и порывистыми манерами, произнесъ съ вполнѣ естественнымъ удивленіемъ:

-- Вы не вы?

-- Не тотъ, за кого я самъ себя принималъ, -- сказалъ Уайльдингъ.

-- Но, скажите, ради Бога, за кого же вы себя принимали, что теперь уже вы не тотъ?

Это выраженіе было произнесено съ такой веселой откровенностью, которая вызвала бы на довѣріе и болѣе скрытнаго человѣка.-- Я могу задать вамъ этотъ вопросъ, который теперь вполнѣ умѣстенъ, такъ какъ мы компаньоны.

-- Вотъ опять!-- воскликнулъ Уайльдингъ, откидываясь на спинку кресла и растерянно глядя на собесѣдника.-- Компаніоны! Я не имѣлъ права вступать въ это дѣло. Оно никогда не предназначалось для меня. Моя мать никогда не предполагала, что оно станетъ моимъ. Я хочу сказать, его мать предполагала, что оно станетъ его... если только я что-нибудь понимаю... или если я кто-нибудь.

-- Ничего, ничего,-- сталъ успокаивать его компаніонъ послѣ минутнаго молчанія, подчиняя его себѣ и внушая ему то спокойное довѣріе, которое всегда испытаваетъ слабая натура по отношеніи къ сильной, честно желающей оказать этой слабой свою помощь.-- Какая бы ошибка ни произошла, я твердо увѣренъ, что она произошла не по вашей винѣ. Я не за тѣмъ служилъ здѣсь вмѣстѣ съ вами въ этой конторѣ три года при старой фирмѣ, чтобы сомнѣваться въ васъ, Уайльдингъ. Вѣдь мы оба и тогда уже достаточно знали другъ друга. Позвольте для начала нашей совмѣстной дѣятельности оказать вамъ услугу; можетъ быть, мнѣ удастся исправить ошибку, какова бы она ни была. Имѣетъ ли это письмо что-нибудь общее съ ней?

-- Ахъ,-- произнесъ Уайдьдингъ, прикладывая свою руку къ виску.-- Опять это! Моя голова!

-- Взглянувъ на него вторично, я вижу, что письмо еще не распечатано; такъ что не очень возможно, чтобы оно могло быть въ связи съ тѣмъ, что случилось,-- сказалъ Вендэль съ ободряющимъ спокойствіемъ.-- Оно адресовано вамъ или намъ?

-- Намъ,-- сказалъ Уайльдингъ.

-- А что, если я его вскрою и прочту вслухъ, чтобы покончить съ нимъ?

-- Благодарю, благодарю васъ.

-- Это всего только письмо отъ фирмы нашихъ поставщиковъ шампанскаго, отъ торговаго дома въ Невшателѣ.-- "Дорогой, сэръ! Мы получили ваше письмо отъ 28 числа прошедшаго мѣсяца, извѣщавшее насъ о томъ, что вы приняли въ компаньоны мистера Вендэля; мы просимъ въ отвѣтъ на него принять увѣреніе въ нашихъ поздравленіяхъ. Позвольте намъ воспользоваться случаемъ, чтобы особенно рекомендовать г. Жюля Обенрейцера".-- Чортъ знаетъ что?...

-- Чортъ знаетъ что?...

Уайльдингъ взглянулъ на него съ внезапнымъ опасеніемъ и воскликнулъ:-- А?!

-- Чортъ знаетъ, что за имя,-- отвѣтилъ небрежно его компаніонъ: -- Обенрейцеръ... да... особенно рекомендовать вамъ г. Жюля Обенрейцера, Сого-сквэръ, Лондонъ (сѣверная сторона), съ этого времени вполнѣ аккредитованнаго въ качествѣ нашего агента, который уже имѣлъ честь познакомиться съ вашимъ компаньономъ мистеромъ Вендэлемъ на его (т. е. г-на Обенрейцера) родинѣ, въ Швейцаріи".-- Ну, несомнѣнно! Фу, ты, о чемъ это я думалъ! Я припоминаю теперь... когда онъ путешествовалъ со своей племянницей".

-- Со своей?...-- Вендэль такъ произнесъ послѣднее слово, что Уайльдингъ не разслышалъ его.

-- Когда онъ путешествовалъ со своей племянницей. Племянница Обенрейцера,-- отчетливо, даже съ излишнимъ усердіемъ проговорилъ Вендэль.-- Обенрейцера племянница. Я повстрѣчался съ ними во время своего перваго турнэ по Швейцаріи, постранствовалъ немного съ ними и потерялъ ихъ изъ виду на два года; снова встрѣтился съ ними во время своего предпослѣдняго турнэ тамъ-же и потерялъ ихъ съ тѣхъ поръ снова. Обенрейцеръ. Племянница Обенрейцера. Ну, несомнѣнно! Въ сущности вполнѣ возможное имя.-- "Г. Обенрейцеръ пользуется полнымъ нашимъ довѣріемъ, и мы не сомнѣваемся, что вы оцѣните его по достоинству". Подписано все, какъ слѣдуетъ, торговымъ домомъ "Дефренье и К°". Очень хорошо. Я беру на себя обязанность повидаться теперь же съ г. Обенрейцеромъ и устроить съ нимъ все, что нужно. Такимъ образомъ съ швейцарской почтовой маркой покончено. Ну, а теперь, мой дорогой Уайльдингъ, скажите мнѣ, что я могу для васъ сдѣлать, и я найду средство исполнить это.

Болѣе чѣмъ съ готовностью и признательностью за такое облегченіе бремени, честный виноторговецъ пожалъ руку компаньону и, начавъ свой разсказъ прежде всего съ того, что патетически назвалъ себя самозванцемъ, разсказалъ ему обо всемъ.

-- Безъ сомнѣнія, вы посылали за Бинтремъ по поводу этого дѣла, когда я вошелъ?-- спросилъ его компаньонъ, послѣ нѣкотораго размышленія.

-- Да, по поводу него.

-- Онъ опытный человѣкъ и съ головой на плечахъ; мнѣ очень хочется узнать его мнѣніе. Хотя съ моей стороны дерзко и смѣло высказывать свое мнѣніе раньше, чѣмъ я узнаю все дѣло, но я не въ состояніи не высказать своихъ мыслей. По правдѣ сказать, я не вижу всего вами сказаннаго въ томъ свѣтѣ, въ какомъ видите его вы. Я не вижу, чтобы ваше положеніе было таково, какъ это вамъ кажется. Что касается того, что вы самозванецъ, то это милѣйшій Уайльдингъ, чистѣйшій абсурдъ, такъ какъ никто не можетъ стать самозванцемъ, не принимая сознательно участія въ обманѣ. Ясно, что вы никогда и не были имъ. Что же касается вашего обогащенія на счетъ той дамы, которая считала васъ за своего сына и которую вы были вынуждены считать своей матерью, на основаніи ея же собственнаго заявленія, то, посудите сами, не произошло ли все это вслѣдствіе личныхъ отношеній между вами обоими. Вы постепенно все больше привязывались къ ней, а она постепенно все болѣе привязывалась къ вамъ. И это вамъ, лично вамъ, какъ я понимаю данный случай, она завѣщала всѣ эти мірскія блага; и это отъ нея, отъ нея лично, вы получили ихъ.

-- Она предполагала,-- возразилъ Уайльдингъ, качая головой,-- что у меня были естественныя права на нее, которыхъ у меня не было.

-- Я долженъ согласиться,-- отвѣтилъ его компаньонъ,-- что тутъ вы правы. Но если бы она за шесть мѣсяцевъ до своей смерти сдѣлала то же самое открытіе, которое сдѣлали вы, то развѣ вы думаете, что отъ этого изъ вашей памяти изгладились бы тѣ годы, которые вы провели вмѣстѣ и та нѣжность, которую каждый изъ васъ питалъ къ другому, узнавая его все лучше и лучше?

-- Что бы я ни думалъ,-- сказалъ Уайльдингъ, просто, но мужественно относясь кь голому факту,-- это не сможетъ измѣнить истины, какъ не сможетъ и свалить неба на землю. Истина же заключается въ томъ, что я владѣю тѣмъ, что было предназначено для другого.

-- Быть можетъ, онъ умеръ,-- возразилъ Вендэль.

-- Быть можетъ, онъ живъ,-- сказалъ Уайльдипгъ.-- А если онъ живъ, то не ограбилъ ли я его -- ненамѣренно, я согласенъ съ вами, что ненамѣренно,-- но все же развѣ я не ограбилъ его довольно таки чувствительно? Развѣ я не похитилъ у него всего того счастливаго времени, которымъ я наслаждался вмѣсто него? Развѣ я не похитилъ у него той неизъяснимой радости, которая преисполнила мою душу, когда эта дорогая женщина -- онъ указалъ на портретъ -- сказала мнѣ, что она моя мать? Развѣ я не похитилъ у него всѣхъ тѣхъ заботъ, которыя она расточала мнѣ? Развѣ я не похитилъ у него даже того сыновняго долга и того благоговѣнія, которое я такъ долго питалъ по отношенію къ ней? Поэтому-то я и спрашиваю себя самого и васъ, Джорджъ Вендэль: "Гдѣ онъ? Что съ нимъ сталось?"

-- Кто можетъ сказать это?

-- Я долженъ постараться найти того, кто можетъ сказать это. Я долженъ приняться за поиски. Я никогда не долженъ отказываться отъ продолженія поисковъ. Я буду жить на проценты со своей доли -- мнѣ нужно было бы сказать съ его доли -- въ этомъ дѣлѣ, и буду откладывать для него все остальное. Когда я отыщу его, то, можетъ быть, обращусь къ его великодушію; но я передамъ ему все имущество. Передамъ все, клянусь въ этомъ, такъ какъ я любилъ и почиталъ ее,-- сказалъ Уайльдингъ, почтительно цѣлуя свою руку по направленію къ портрету и потомъ закрывъ ею свои глаза.-- Такъ какъ я любилъ и почиталъ ее и имѣю безчисленное множество причинъ быть ей признательнымъ.

И тутъ онъ снова разрыдался.

Его компаньонъ поднялся съ кресла, которое онъ занималъ, и всталъ около Уайльдинга, положивъ ему нѣжно руку на плечо.

-- Вальтеръ, я зналъ васъ и раньше за прямого человѣка съ чистой совѣстью и хорошимъ сердцемъ. Я очень счастливъ, что на мою долю выпалъ жребій идти въ жизни бокъ о бокъ съ такимъ достойнымъ довѣрія человѣкомъ. Я благодарю судьбу за это. Пользуйтесь мною, какъ своей правой рукой, и разсчитывайте на меня до гроба. Не думайте обо мнѣ ничего дурного, если я скажу вамъ, что сейчасъ мною овладѣло наисильнѣйшимъ образомъ какое-то смутное чувство, которое, хотите, вы можете назвать даже безразсуднымъ. Я чувствую гораздо больше сожалѣнія къ этой дамѣ и къ вамъ, потому что вы не остались въ своихъ предполагаемыхъ отношеніяхъ, чѣмъ могу чувствовать къ тому неизвѣстному человѣку (если онъ вообще сталъ человѣкомъ) только изъ-за того, что онъ былъ невольно лишенъ своего положенія. Вы хорошо сдѣлали, пославъ за м-ромъ Бинтреемъ. То, что я думаю, будетъ составлять только часть его совѣта, я знаю, но это составляетъ весь мой. Не дѣлайте ни одного опрометчиваго шага въ этомъ серьезномъ дѣлѣ. Тайна должна сохраняться среди насъ съ величайшей осмотрительностью, потому что стоитъ только легкомысленно отнестись къ ней, какъ тотчасъ же возникнутъ мошенническія притязанія. Все это вдохновитъ цѣлую кучу плутовъ и вызоветъ потокъ ложныхъ свидѣтельствъ и козней. Мнѣ пока ничего не остается прибавить вамъ больше, Вальтеръ, кромѣ лишь напоминанія вамъ о томъ, что вы продали мнѣ часть въ своемъ дѣлѣ именно для того, чтобы освободить себя отъ большей работы, чѣмъ вы можете вынести при вашемъ теперешнемъ состояніи здоровья; а я купилъ эту часть именно для того, чтобы работать, и хочу приступить къ дѣлу.

Съ этими словами Джорджъ Вендэль, пожавъ на прощанье плечо своего компаньона, что было наилучшимъ выраженіемъ тѣхъ чувствъ, которыми они были преисполнены, направился немедленно въ контору, а оттуда прямо по адресу г. Жюля Обенрейца.

Когда онъ повернулъ въ Сого-сквэръ и направилъ свои шаги по направленію къ его сѣверной сторонѣ, на его смугломъ отъ загара лицѣ выступила густая краска. Точно такую-же краску могъ бы замѣтить Уайльдингъ, если бы онъ былъ лучшимъ наблюдателемъ или былъ бы меньше занятъ своимъ горемъ, когда его компаньонъ читалъ вслухъ одно мѣсто въ письмѣ ихъ швейцарскаго корреспондента, которое онъ прочелъ не такъ ясно, какъ все остальное письмо.

Уже издавна довольно курьезная колонія горцевъ помѣщается въ Сого, въ этомъ маленькомъ плоскомъ лондонскомъ кварталѣ. Швейцарцы-часовщики, щвейцарцы-чеканщики по серебру, швейцарцы-ювелиры, швейцарцы-импортеры швейцарскихъ музыкальныхъ ящиковъ и всевозможныхъ швейцарскихъ игрушекъ тѣсно жмутся здѣсь другъ къ другу. Швейцарцы-профессора музыки, живописи и языковъ; швейцарскіе ремесленники на постоянныхъ мѣстахъ; швейцарскіе курьеры и другіе швейцарскіе слуги, хронически находящіеся безъ мѣста; искусныя швейцарскія прачки и крахмальщицы тонкаго бѣлья; швейцарцы обоего пола, существующіе на какія-то таинственныя средства; швейцарцы почтенные и швейцарцы непочтенные; швейцарцы достойные всякаго довѣрія и швейцарцы, не заслуживающіе ни малѣйшаго довѣрія; всѣ эти различные представители Швейцаріи стягиваются къ одному центру въ кварталѣ Сого. Жалкія швейцарскія харчевни, кофейни и меблированныя комнаты; швейцарскіе напитки и кушанья; швейцарскія службы по воскресеньямъ и швейцарскія школы въ будни -- все это можно здѣсь встрѣтить. Даже чистокровныя англійскій таверны ведутъ нечто вродѣ не совсѣмъ англійской торговли выставляя въ своихъ окнахъ швейцарскіе возбуждающіе напитки и большую часть ночей года скрывая за своими стопками швейцарскія схватки изъ-за вражды и любви.

Когда новый компаньонъ фирмы Уайльдингъ и К° позвонилъ у двери, ни которой красовалась мѣдная доска, носящая топорную надпись "Обенрейцеръ" -- у внутренней двери зажиточнаго дома, въ которомъ нижній этажъ былъ посвященъ торговлѣ швейцарскими часами -- онъ сразу попалъ въ домашнюю швейцарскую обстановку. Въ той комнатѣ, куда онъ былъ проведенъ, высилась вмѣсто камина бѣлая изразцовая печь для зимняго времени; непокрытый полъ былъ выложенъ опрятнымъ паркетомъ; комната выглядѣла бѣдной, но очень тщательно вычищенной. И маленькій четырехугольный коверъ передъ софой, и бархатная доска на печкѣ, на которой стояли огромные часы и вазы съ искусственными цвѣтами,-- все это согласовалось съ тѣмъ общимъ тономъ, который дѣлалъ эту комнату похожей на молочную, приспособленную для жилья какимъ-нибудь парижаниномъ по вынесеніи изъ нея всѣхъ хозяйственныхъ предметовъ.

Искусственная вода падала съ мельничнаго колеса подъ часами. Посѣтитель не простоялъ и минуты передъ ними, какъ вдругъ г. Обенрейцеръ заставилъ его вздрогнуть, проговоривъ у его уха на очень хорошемъ англійскомъ языкѣ съ очень легкимъ проглатываніемъ словъ:

-- Какъ поживаете? Очень радъ!

-- Извините, пожалуйста. Я не слыхалъ, какъ вы вошли.

-- Какія пустяки! Садитесь, пожалуйста.-- Отпустивъ обѣ руки своего визитера, которыя онъ слегка сжималъ у локтей, въ видѣ привѣтствія, г. Обенрейцеръ также сѣлъ, замѣтивъ съ улыбкой:-- Какъ ваше здоровье? Очень радъ!-- и снова коснулся его локтей.

-- Я не знаю,-- сказалъ Вендэль, послѣ обмѣна привѣтствій,-- можетъ быть вы уже слышали обо мнѣ отъ вашего Торговаго Дома въ Невшателѣ?

-- О, да!

-- Въ связи съ Уйльдингомъ и К°?

-- О, конечно!

-- Поэтому вамъ не кажется страннымъ, что я являюсь къ вамъ здѣсь, въ Лондонѣ, въ качествѣ одного изъ компаньоновъ фирмы Уайльдингъ и К°, чтобы засвидѣтельствовать почтеніе нашей фирмы?

-- Нисколько. Что я всегда говорилъ, когда мы путешествовали по горамъ? Мы называемъ ихъ огромными; но міръ такъ малъ. Такъ малъ міръ, что одинъ человѣкъ не можетъ держаться въ сторонѣ отъ другихъ. Такъ мало людей въ мірѣ, что они постоянно наталкиваются и сталкиваются другъ съ другомъ. Міръ такъ ничтожно малъ, что одинъ человѣкъ не можетъ отдѣлаться отъ другого. Это не значитъ,-- онъ снова дотронулся до локтей Вендэля съ заискивающей улыбкой,-- что кто-нибудь хотѣлъ бы отдѣлаться отъ васъ.

-- Я надѣюсь, что нѣтъ, monsieur Обенрейцеръ.

-- Пожалуйста, называйте меня въ своей странѣ мистеромъ. Я самъ называю себя такъ, потому что я люблю вашу страну. Если-бы я могъ быть англичаниномъ! Но я уже рожденъ на свѣтъ! А вы? Происходя изъ такой хорошей семьи, вы все же снизошли къ занятію торговлей? Но погодите. Вина? Это считается въ Англіи торговлей и профессіей? А не изящнымъ искусствомъ?

-- Мистеръ Обенрейцеръ,-- возразилъ Вендэль немного приведенный въ замѣшательство,-- я былъ еще глупымъ юнцомъ, едва совершеннолѣтнимъ, когда впервые имѣлъ удовольствіе путешествовать съ вами, и когда вы, я и мадемуазель ваша племянница... она здорова?

-- Благодарю васъ. Здорова.