ГЛАВА I.

Мѣсто, гдѣ родился Оливеръ, и что случилось при его рожденіи.

Между многими публичными зданіями одного извѣстнаго города, объ имени котораго разныя причины заставляютъ меня умалчивать, и который, однакожь, я не хочу называть никакимъ вымышленнымъ именемъ, стоялъ Домъ Призрѣнія Бѣдныхъ. Въ этомъ домѣ родился -- не буду называть ни дня, ни числа, потому-что это нисколько не занимательно для читателя,-- родился слабый смертный, котораго имя написано въ заглавіи моего романа. Долгое время послѣ того, какъ онъ введенъ былъ въ этотъ міръ заботъ и горестей приходскимъ медикомъ, не знали еще, нужно ли будетъ давать ребенку какое-нибудь имя, и будетъ ли онъ живъ; однакожь, подумавъ, подождавъ, дали имя, и ребенокъ остался живъ; въ противномъ случаѣ, вѣроятно, эти записки никогда не явились бы въ свѣтъ; а еслибъ и явились, то развѣ не болѣе, какъ на двухъ страничкахъ, которыя за то представляли бы образцовую біографію, какой не бывало въ литературахъ всѣхъ возможныхъ вѣковъ и народовъ. Хоть я вовсе не держусь того мнѣнія, что родиться въ домѣ призрѣнія -- величайшее благо для всякаго существа, однакожь замѣчу, что для Оливера Твиста это обстоятельство точно было счастіемъ. Какъ бы то ни было, но Оливеру сначала очень-трудно было дышать, хотя привычка и сдѣлала это необходимостью для нашего существованія. Нѣсколько времени онъ лежалъ безъ движенія на шерстяной постелѣ, въ борьбѣ между жизнью и смертью; перевѣсъ, казалось, былъ на сторонѣ послѣдней. Еслибъ, въ-теченіе этого краткаго періода, Оливеръ былъ окруженъ попечительными бабушками, заботливыми тетушками, опытными нянюшками да глубокомысленными докторами, то нѣтъ никакого сомнѣнія, что онъ неизбѣжно отправился бы на тотъ свѣтъ. Но какъ, къ-счастію, при немъ никого не было, кромѣ бѣдной старухи, которая почти ничего не видала отъ частаго употребленія пива, да приходскаго медика, который лечилъ "по контракту", то Оливеръ и природа восторжествовали: послѣ нѣкоторой борьбы, Оливеръ вздохнулъ, чихнулъ и закричалъ такъ громко, какъ только можетъ закричать ребенокъ, жившій на свѣтѣ три съ половиною минуты.

Когда Оливеръ подалъ первый знакъ своего существованія, ветхое одѣяло, покрывавшее желѣзную кровать, зашевелилось; блѣдное лицо молодой женщины съ усиліемъ приподнялось съ подушки и слабый, дрожащій голосъ произнесъ слова: "дайте мнѣ взглянуть на него -- и умереть..."

Медикъ сидѣлъ лицомъ къ огню, стараясь какъ-нибудь согрѣть руки; но когда молодая женщина заговорила, онъ всталъ, подошелъ къ ея изголовью и сказалъ съ кротостью, которой, по-видимому, нельзя было отъ него ожидать:

-- О, вамъ еще не нужно говорить о смерти!

-- Нѣтъ, нѣтъ! сохрани ее Господи"! сказала кормилица, проворно пряча въ карманъ бутылку изъ зеленаго стекла, содержаніе которой она съ видимымъ удовольствіемъ потягивала въ углу.-- Сохрани ее Господи! еслибъ она пожила на свѣтѣ съ-моё, сударь, да имѣла бы тринадцать человѣкъ дѣтей, изъ которыхъ всѣ померли бы, кромѣ двоихъ, да пробыла бы здѣсь въ домѣ со мною, то не говорила бы этого... Подумаешь, право, что значитъ быть матерью. Ну, на, смотри; вотъ твое дитя!

Казалось, эта утѣшительная мысль произвела свое дѣйствіе. Больная опустила голову и протянула руки къ ребенку.

Медикъ передалъ его въ руки матери. Она страстно прильнула холодными, побѣлѣвшими устами къ головкѣ дитяти, провела руками по своему лицу, дико взглянула вокругъ, вздрогнула, упала навзничь -- и умерла. Ей грѣли грудь, руки, виски; но кровь уже навсегда застыла. Говорили о надеждѣ и утѣшеніи: все это давно уже было для нея муждо.

-- Все кончено, мистриссъ Тингомми! сказалъ наконецъ медикъ.

-- Ахъ, бѣдняжечка! сказала кормилица, поднимая пробку отъ зеленой бутылки, которую она уронила на подушку, принимая дитя.-- Бѣдняжечка!

-- Ты, кормилица, не присылай за мной, если ребенокъ будетъ кричать, сказалъ медикъ, натягивая перчатки.-- Онъ вѣрно будетъ безпокойный. Ты въ такомъ случаѣ дай ему немного каши. Медикъ надѣлъ шляпу, и, остановись у изголовья умершей, прибавилъ:-- Она была очень недурна собой; откуда она пришла?

-- Ее принесли сюда прошлою ночью, отвѣчала старуха,-- дозорные. Оли подняли ее съ улицы; должно-быть, она издалека пришла, потому-что башмаки были у нея всѣ изношены въ лохмотья; но откуда шла она и куда, никто не знаетъ.

Медикъ наклонился къ тѣлу и поднялъ лѣвую руку умершей.-- Старая пѣсня! сказалъ онъ, качая головою: -- обручальнаго кольца нѣтъ. Прощайте! доброй ночи!

И джентльменъ ушелъ обѣдать; а кормилица, приложившись еще разъ къ зеленой бутылкѣ, сѣла на низенькую скамейку къ огню и начала одѣвать ребенка"

Превосходное доказательство того, какъ много значитъ платье, представлялъ собою Оливеръ Твистъ. Завернутый въ пеленки, которыя служили ему единственною одеждою, онъ могъ быть дитятею вельможи или нищаго; незнакомцу трудно было бы опредѣлить его положеніе въ обществѣ. Но теперь" когда его обернули выбойчатымъ одѣяломъ, пожелтѣвшимъ отъ времени, теперь онъ былъ уже приходскій мальчикъ, сирота Дома Призрѣнія,-- бѣднякъ, полумертвый, одинокій страдалецъ, брошенный въ міръ, всѣмъ чуждый и никѣмъ не оплаканный.

Оливеръ громко кричалъ. Еслибъ онъ могъ понимать, что былъ сиротою, оставленнымъ на попеченіе приходскихъ властей, онъ, можетъ-быть, сталъ бы кричать еще громче )

ГЛАВА II.

Воспитаніе Оливера.

Въ слѣдующіе восемь или десять мѣсяцевъ, Оливеръ былъ жертвою систематическаго курса вѣроломства и обмана. Бѣдственное положеніе голоднаго и бездомнаго сироты было представлено начальствомъ Дома Призрѣнія приходскому начальству. Приходское начальство съ достоинствомъ спросило начальство Дома Призрѣнія, не было ли какой-нибудь женщины въ "домѣ", для того, чтобъ подавать Оливеру Твисту утѣшеніе и пищу, въ которыхъ онъ нуждался. Начальство Дома Призрѣнія смиренно отвѣчало, что такой женщины не имѣется. Въ-слѣдствіе этого, приходское начальство, съ свойственнымъ ему человѣколюбіемъ и достоинствомъ, рѣшило, что Оливера надо отдать на воспитаніе въ деревню, или, другими словами" на хуторъ, отстоявшій въ трехъ миляхъ отъ города: тамъ двадцать или тридцать другихъ дѣтей, преступниковъ противъ закона о нищихъ, валялись на полу цѣлый день, не имѣя большаго достатка въ одеждѣ и пищѣ, подъ материнскимъ надзоромъ пожилой женщины, которая получала на каждаго изъ виновныхъ по семи пейсовъ въ недѣлю. Семь пенсовъ въ недѣлю -- порядочная діэта для ребенка; много можно купить на семь пенсовъ, слишкомъ много для того, чтобъ отягчить желудокъ и разстроить его. Надзирательница была женщина разсудительная и опытная; она знала, что полезно для дѣтей, и еще лучше понимала, что полезно для нея-самой. Такимъ образомъ, она оставляла себѣ большую часть еженедѣльнаго дохода и берегла юное приходское поколѣніе, держась экспериментальной философіи.

Всѣмъ извѣстна исторія другаго экспериментальнаго философа, который говорилъ, что лошадь можетъ жить ничего не ѣвши, и нѣтъ никакого сомнѣнія, что мужъ такой глубокой учености, вѣроятно, доказалъ бы на дѣлѣ свою теорію, еслибъ, къ-несчастію, лошадь его не околѣла именно за двадцать-четыре часа до конца перваго его опыта кормить ее воздухомъ. Къ-несчастію для экспериментальной философіи женщины, попеченію которой ввѣренъ былъ Оливеръ, система ею принятая имѣла тѣ же послѣдствія: обыкновенно случалось, что едва ребенокъ начиналъ получать самомалѣйшую порцію пищи, какую только можно было давать на недѣлю, онъ скоро дѣлался или болѣнъ отъ голода и холода, или падалъ въ огонь отъ небреженія, или задыхался отъ неосмотрительности; въ каждомъ изъ этихъ случаевъ несчастныя существа отправлялись на тотъ свѣтъ и тамъ встрѣчались съ родителями, которыхъ они никогда не знали на этомъ свѣтѣ.

Иногда случалось, что если ребенокъ былъ найденъ мертвымъ на кровати, или обваренъ кипяткомъ во время стирки, о которой, между прочимъ, никогда въ этомъ мѣстѣ и не слыхивали, то судьи и приходское начальство старались изслѣдовать дѣло. Но тутъ тотчасъ являлся самовидцемъ медикъ и свидѣтелемъ смотритель; медикъ обыкновенно вскрывалъ тѣло и ничего не находилъ внутри (что весьма вѣроятно), а смотритель все скрѣплялъ присягою, которой требовалъ отъ него набожный приходъ. Однако, всѣ члены приходскаго совѣта дѣлали иногда періодическія путешествія на хуторъ и всегда посылали туда за день впередъ смотрителя сказать, что они "идутъ". Дѣти всегда являлись имъ чистыми и опрятными; чего жь больше?

Невозможно было ожидать, чтобъ эта система воспитанія могла сдѣлать дѣтей бодрыми и веселыми. Девяти лѣтъ, Оливеръ Твистъ былъ уже блѣдный, исхудавшій ребенокъ. Но природа вложила какой-то буйный духъ въ грудь Оливера, и, благодаря строгой діэте заведенія, этому духу было гдѣ развернуться. Однажды онъ справлялъ день своего рожденія съ двумя другими маленькими джентльменами въ погребѣ, куда ихъ заперли за то, что они осмѣлились сказать, будто они голодны. Вдругъ мистриссъ Меннъ, добродѣтельная начальница заведенія, была неожиданно поражена появленіемъ смотрителя, мистера Бомбля, который старался отворить калитку сада.

-- Ахъ, Боже мой! вы ли это, мистеръ Бомбль?сказала мистриссъ Меннъ съ притворною радостію, высунувъ голову изъ окна. (Сусанна! возьми Оливера и двухъ другихъ мартышекъ на верхъ, да вымой ихъ поскорѣе.) Ахъ, мистеръ Бомбль, какъ я рада, что васъ вижу!

Но мистеръ Бомбль былъ толстый, раздражительный человѣкъ; вмѣсто отвѣта на такое радушное привѣтствіе, онъ изъ всей силы ударилъ ногою въ калитку.

-- Что это? сказала мистриссъ Меннъ, выбѣгая,-- потому-что трехъ мальчиковъ уже увели.-- Ахъ, Боже мой! съ этими дѣтьми я совсѣмъ позабыла, что калитка заперта изнутри! Войдите, сударь, войдите, покорно прошу васъ, мистеръ Бомбль; сдѣлайте милость...

И хотя это приглашеніе было сопровождаемо ужимкою, которая могла бы смягчить сердце смотрителя, однако онъ оставался все еще раздраженнымъ.

-- Вы считаете приличнымъ и благороднымъ поступкомъ, мистриссъ Меннъ, спросилъ мистеръ Бомбль, стуча своего палкою:-- заставлять приходскихъ офицеровъ дожидаться у вашей калитки, когда отъ малѣйшаго замедленія зависитъ участь бѣдныхъ сиротъ? Извѣстно ли вамъ, мистриссъ Меннъ, что вы повѣренная прихода, наемщица?

-- Ей-Богу, мистеръ Бомбль, я только-что говорила дѣтямъ, которыя такъ васъ уважаютъ, что вы сюда идете, отвѣчала смиренно мистриссъ Меннъ.

Мистеръ Бомбль имѣлъ высокое понятіе о своихъ ораторскихъ способностяхъ и вообще о всей своей особѣ. Онъ сдался.

-- Хорошо, хорошо, мистриссъ Меннъ, отвѣчалъ онъ, смягчая голосъ: -- это могло быть, легко могло быть. Войдемте, мистриссъ Меннъ; мнѣ нужно съ вами переговорить; я пришелъ по дѣлу.

Мистриссъ Меннъ ввела смотрителя въ небольшую комнату, въ которой полъ былъ кирпичный, подвинула ему стулъ, и съ благоговѣніемъ положила его треугольную шляпу и палку на столъ. Мистеръ Бомбль стеръ съ лица потъ, умильно взглянулъ на треугольную шляпу, и улыбнулся.

-- Теперь... сдѣлайте милость, не обидьтесь тѣмъ, что я скажу вамъ, замѣтила мистриссъ Меннъ съ обворожительною учтивостію.-- Вы такъ далеко шли... я должна вамъ напомнить объ этомъ... Не прикажете ли капельку чего-нибудь, мистеръ Бомбль?

-- Ни одной капельки, ни одной! сказалъ мистеръ Бомбль, махая съ достоинствомъ правою рукою, но все еще сохраняя прежнюю кротость.

-- Я думала, зачѣмъ бы отказываться, сказала мистриссъ Меннъ, замѣтивъ тонъ отказа и жесты, которые его сопровождали.-- Только крошечную капельку... съ капелькой холодной воды и кусочкомъ сахару.

Мистеръ Бомбль кашлянулъ.

-- Самую крохотную капельку, сказала съ умоляющимъ видомъ мистриссъ Меннъ.

-- Что это вы говорите, мистриссъ Меннъ? спросилъ смотритель.

-- Видите ли, я держу немного въ домѣ... для больныхъ дѣтей, мистеръ Бомбль, отвѣчала мистриссъ Меннъ, открывая шкапъ и вынимая оттуда бутылку и стаканъ.-- Это джинъ...

-- Развѣ вы даете дѣтямъ чай съ ромомъ, мистриссъ Меннъ? спросилъ Бомбль, слѣдуя глазами за ея движеніями.

-- Что жъ дѣлать! Хоть и дорого; но, вы знаете, я не могу видѣть, чтобъ дѣти страдали въ моихъ глазахъ, отвѣчала надзирательница.

-- Да, сказалъ Бомбль:-- вы не въ состояніи этого вынести. Вы человѣколюбивая женщина, мистриссъ Меннъ! (Въ это время она поставила стаканъ.) Я непремѣнно напомню объ васъ обществу, мистриссъ Меннъ. (Онъ подвинулъ стаканъ къ себѣ.) У васъ материнскія чувства, мистриссъ Меннъ. (Онъ смѣшалъ джинъ съ водою). Я... съ удовольствіемъ выпью за ваше здоровье, мистриссъ Меннъ,-- и онъ проглотилъ половину.

-- Теперь къ дѣлу, сказалъ смотритель, вынимая кожаный бумажникъ.-- Мальчику, котораго зовутъ Оливеръ Твистъ, сегодня ровно девять лѣтъ.

-- Милое дитя! прервала мистриссъ Меннъ, натирая лѣвый глазъ концомъ передника.

-- Несмотря на двадцать фунтовъ стерлинговъ, не смотря на тщательнѣйшія разъисканія со стороны прихода, сказалъ Бомбль:-- мы никакъ не могли узнать ни отца его, ни матери, ни имени, ни званія.

Мистриссъ Меннъ съ изумленіемъ всплеснула руками; но, послѣ минутнаго размышленія, прибавила:-- Да какъ же это могло случиться, что у него вовсе нѣтъ имени?

Смотритель съ гордостію вскочилъ и сказалъ:-- Я изобрѣлъ его.

-- Вы, мистеръ Бомбль?

-- Я, мистриссъ Меннъ. Мы даемъ имена найденышамъ по алфавитному порядку. Послѣднему дитяти досталось С., и я назвалъ его Своббль. Этому досталось Т, и его я назвалъ Твистомъ. Слѣдующаго назову Унвиномъ, и такъ далѣе. У меня готовы имена до самаго конца азбуки; а тамъ я опять начну сначала.

-- О, да вы литераторъ, мистеръ Бомбль! сказала мистриссъ Меннъ.

-- Да, да, сказалъ смотритель, восхищенный комплиментомъ:-- можетъ-быть, можетъ-быть, мистриссъ Меннъ. Онъ допилъ джинъ и прибавилъ:-- Теперь Оливеръ уже старъ для того, чтобъ здѣсь оставаться; Общество рѣшилось взять его назадъ въ Домъ Призрѣнія, и я самъ пришелъ за нимъ. Покажите мнѣ его, по-крайней-мѣрѣ.

-- Тотчасъ приведу, сказала мистриссъ Меннъ, выхода изъ комнаты. И Оливеръ, котораго въ это время успѣли вымыть и одѣть, вошелъ въ комнату за своею надзирательницею.

-- Поклонись джентльмену, Оливеръ, сказала мистриссъ Меннъ.

Оливеръ отвѣсилъ поклонъ вмѣстѣ и смотрителю и треугольной его шляпѣ.

-- Хочешь ли идти со мною, Оливеръ? спросилъ мистеръ Бомбль величественно.

Оливеръ хотѣлъ отвѣчать, что онъ съ охотою готовъ уйдти отсюда съ кѣмъ бы то ни было; но вдругъ, поднявъ голову, встрѣтилъ взглядъ мистриссъ Меннъ, которая, ставъ за стуломъ смотрителя, съ ужасною миною грозила ему кулакомъ. Онъ тотчасъ понялъ пантомиму, потому-что грозящая десница была очень-хорошо ему знакома.

-- А она пойдетъ со мною? спросилъ бѣдный Оливеръ.

-- Нѣтъ, ей нельзя, отвѣчалъ мистеръ Бомбль:-- но иногда она будетъ навѣшать тебя.

Это извѣстіе было ни мало не утѣшительно для ребенка. Какъ ни былъ онъ молодъ, однакожъ умѣлъ притвориться и показать, что ему жаль было уходить отсюда. Для дитяти не трудно заплакать. Голодъ и дурное обхожденіе -- прекрасныя средства для того, чтобъ заставить кричать кого бы то ни было, и Оливеръ кричалъ очень натурально. Мистриссъ Меннъ дала ему тысячу нѣжныхъ поцалуевъ, и, что еще нужнѣе было для Оливера, кусокъ хлѣба съ масломъ, чтобъ онъ не показался голоднымъ. Съ ломтемъ хлѣба въ рукѣ, и темною шапочкою на головѣ, Оливеръ вышелъ изъ этого несчастнаго дома, гдѣ ни одно ласковое слово, ни одинъ ласковый взглядъ не освѣтили дѣтскихъ лѣтъ его. Какая-то тоска овладѣла имъ, когда онъ переступилъ за порогъ садовой калитки. Несчастные товарищи, которыхъ онъ оставлялъ здѣсь, были его единственными друзьями; чувство одиночества въ безпредѣльномъ Божіемъ мірѣ впервые запало въ сердце сироты...

Мистеръ Бомбль шелъ тихо; маленькій Оливеръ, крѣпко уцѣпившись за его рукавъ, тащился сзади, спрашивая на углу каждой улицы "близко ли?". На эти вопросы онъ получалъ короткіе и грубые отвѣты отъ мистера Бомбля, въ которомъ минутная ласковость, возбужденная джиномъ, начинала уже исчезать; онъ снова дѣлался смотрителемъ.

Оливеръ не успѣлъ пробыть четверти часа въ Домѣ Призрѣнія и докончить второй кусокъ хлѣба, когда мистеръ Бомбль, ввѣрившій его попеченію какой-то старухи, воротился съ отвѣтомъ, что теперь уже поздно, и что Общество велѣло представить его на другой день.

Не понимая вполнѣ значенія слова "Общество", Оливеръ не зналъ, что ему дѣлать, смѣяться, или плакать. Однакожь, ему некогда было разсуждать объ этомъ, потому-что мистеръ Бомбль утромъ отвѣсилъ ему тростью одинъ ударъ по головѣ, чтобъ разбудить его, и другой по спинѣ, чтобъ привести его въ себя; и, приказавъ ему слѣдовать за собою, ввелъ въ обширную выбѣленную залу, гдѣ восемь или десять толстыхъ джентльменовъ сидѣли вокругъ стола, а посрединѣ ихъ, на стулѣ, превышавшемъ всѣ другія, возсѣдалъ толстѣйшій джентльменъ съ круглымъ, краснымъ лицомъ.

-- Поклонись собранію, сказалъ Бомбль. Оливеръ выронилъ двѣтри слезы, навернувшіяся на глазахъ его, и, не видя никакого собранія, кромѣ стола, пренизко поклонился ему.

-- Какъ тебя зовутъ, мальчикъ? спросилъ джентльменъ, сидѣвшій на высокомъ стулѣ.

Оливеръ такъ испугался, увидѣвъ вдругъ множество джентльменовъ, что задрожалъ; смотритель далъ ему другой толчокъ сзади, который заставилъ его закричать; по этимъ двумъ причинамъ онъ отвѣчалъ тихимъ и прерывистымъ голосомъ, на что одинъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ сказалъ, что онъ дуракъ.

-- Мальчикъ, сказалъ джентльменъ, сидѣвшій на высокомъ стулѣ:-- слушай. Ты, конечно, знаешь, что ты сирота?

-- А что это такое, сударь? спросилъ бѣдный Оливеръ.

-- Этотъ мальчикъ глупъ, я увѣренъ въ этомъ, сказалъ рѣшительнымъ тономъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ. Если случается иногда, что членъ какого-нибудь общества бываетъ одаренъ большею проницательностію передъ другими, то джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ принадлежалъ именно къ этому числу людей; мнѣніе свое считалъ онъ приговоромъ.

-- Постойте! сказалъ прежде-говорившій джентльменъ.-- Ты знаешь, что у тебя нѣтъ ни отца, ни матери, что ты призрѣнъ приходомъ; знаешь ли ты это?

-- Да, сударь, отвѣчалъ Оливеръ, горько плача.

-- О чемъ же ты ревешь? спросилъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ... Въ-самомъ-дѣлѣ, это было очень странно. О чемъ бы, кажется, плакать Оливеру?

-- Надѣюсь, каждый вечеръ ты читаешь молитвы? сказалъ другой джентльменъ грубымъ голосомъ:-- и, какъ нстинныи христіанинъ, молишься за тѣхъ, которые кормятъ тебя и берегутъ?

-- Да, сударь, прошепталъ мальчикъ.

Джентльменъ былъ почти правъ. Оливеръ точно былъ бы истиннымъ христіаниномъ, и христіаниномъ примѣрнымъ, еслибъ молился за тѣхъ, которые кормили и берегли его. Но онъ не молился, потому-что никто не училъ его молитвѣ.

-- Ну! тебя взяли сюда за тѣмъ, чтобъ воспитывать, обучать полезнымъ ремесламъ, сказалъ краснощекій джентльменъ, сидѣвшій на высокомъ стулѣ.

-- Такъ завтра же утромъ, съ шести часовъ, ты начнешь щипать паклю, прибавилъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ.

За такое важное назначеніе Оливеръ низко поклонился, по указанію смотрителя. Потомъ его выпихнули въ обширную тюрьму, гдѣ на жесткой постели онъ заснулъ, горько рыдая. Вотъ что называется благородное исполненіе кроткихъ законовъ мудрой страны! Они позволяютъ сиротамъ даже спать!

Бѣдный Оливеръ! Онъ мало думалъ о томъ, что вокругъ его происходило; онъ лежалъ въ какомъ-то забытьѣ, и не зналъ, что Общество въ этотъ же самый день рѣшало будущую судьбу его. Вотъ какъ это происходило.

Члены Общества были люди глубокомысленные, мудрые: обративъ свое вниманіе на Домъ Призрѣнія, они открыли,-- чего бы никогда не открыть обыкновеннымъ умамъ, что бѣдняки любили его. Это было мѣсто, гдѣ благотворительная рука народа поддерживала бѣдный классъ,-- таверна, гдѣ ничего не нужно было платить: даровой завтракъ, обѣдъ, чай и ужинъ круглый годъ,-- рай, гдѣ можно было вѣчно забавляться, и ничего не работать. "О-го!" сказало Общество съ значительнымъ видомъ: "мы должны напомнить имъ объ ихъ обязанностяхъ; мы остановимъ ихъ." Такимъ образомъ установлено имъ правило, по которому бѣдныхъ можно было или медленно морить съ голоду въ домѣ, или тотчасъ уморить, выгнавъ изъ дома. Съ этою цѣлью, члены Общества заключили контрактъ съ поставщиками воды и овсяной крупы; и три раза въ день давали бѣднымъ кушанья изъ овсяной крупы, два раза въ недѣлю лукъ, а въ воскресенье по половинкѣ маленькаго хлѣба. Они сдѣлали еще много другихъ мудрыхъ и человѣколюбивыхъ распоряженій относительно женщинъ, которыхъ нѣтъ никакой необходимости называть здѣсь; усердно старались разводить женатыхъ, чтобъ избавиться лишнихъ издержекъ на частнаго доктора, и вмѣсто того, чтобъ помогать человѣку въ поддержаніи семейства, отнимали у него жену, дѣтей, и дѣлали его холостякомъ. Невозможно высказать, сколько пользы принесли бы всѣмъ классамъ общества эти два постановленія, если бъ они не были связаны съ Домомъ Призрѣнія. Но члены Дома, какъ мы уже сказали, были люди высокой мудрости, и они съумили устранить всякое затрудненіе.

Въ первые шесть мѣсяцевъ послѣ того, какъ привели Оливера -- эта система была въ полномъ дѣйствіи. Сначала все это было невыгодно и дорого, потому-что счетъ гробовщика безпрестанно увеличивался, и бѣднымъ послѣ одной или двухъ недѣль нужно было перешивать платья, которыя едва держались на ихъ изсохшемъ, исхудавшемъ тѣлѣ. Число бѣдныхъ уменьшалось, число сиротъ также, и Общество было въ восторгѣ...

Комната, въ которой кормили мальчиковъ, была большая зала, съ большимъ котломъ на одномъ концѣ; изъ этого котла надзиратель, завѣшанный на такой случай передникомъ, съ помощію одной или двухъ женщинъ, раздавалъ кашу въ назначенные часы. Каждому мальчику доставалось по маленькой чашечкѣ, не болѣе,-- исключая праздничныхъ дней. Этихъ чашечекъ никогда не надобно было мыть;-- дѣти скоблили ихъ своими ложками до того, что онѣ снова блестѣли; окончивъ это скобленіе (которое никогда не продолжалось слишкомъ долго, потому-что чашки были немногимъ болѣе ложекъ), дѣти стояли у котла, смотря на него такими глазами, какъ-будто-бы хотѣли проглотить его цѣликомъ, и облизывали пальцы. У дѣтей всегда превосходный аппетитъ. Оливеръ Твистъ съ товарищами три мѣсяца терпѣлъ мученія голодной пытки; наконецъ, они такъ одичали и обезумѣли отъ голода, что одинъ мальчикъ далъ замѣтить своимъ товарищамъ, если ему не будутъ давать болѣе каши per diem, то онъ когда-нибудь ночью съѣстъ товарища, снятаго возлѣ него. Этотъ мальчикъ казался такимъ дикимъ и голоднымъ, что ему невольно повѣрили. Собрался совѣтъ; бросили жребій, кому идти къ надзирателю послѣ ужина и просить прибавки. Жребій палъ на Оливера Твиста.

Наступилъ вечеръ; дѣти заняли свои мѣста; надзиратель въ поварскомъ нарядѣ помѣстился у котла; прислужницы стали сзади; роздали кашу, и за короткою трапезою послѣдовала продолжительная молитва. Каша мигомъ исчезла; дѣти начали шептаться и дѣлать знаки Оливеру; стоявшія же возлѣ него почти толкали его впередъ. Хоть Оливеръ былъ еще ребенокъ, но голодъ возбудилъ въ немъ какое-то отчаянное мужество, и ужасное положеніе придало ему бодрость. Онъ всталъ изъ-за стола, протянулъ къ надзирателю свою чашку съ ложкою и сказалъ, самъ пугаясь своей смѣлости:

-- Позвольте мнѣ еще немножко.

Толстый, краснощекій надзиратель вдругъ поблѣднѣлъ. Нѣсколько минутъ съ изумленіемъ смотрѣлъ онъ на маленькаго бунтовщика, и потомъ взглянулъ въ котелъ. Присутствующіе были поражены удивленіемъ, дѣти страхомъ.

-- Что-о? спросилъ наконецъ надзиратель слабымъ голосомъ,

-- Позвольте мнѣ, отвѣчалъ Оливеръ:-- еще немного.

Надзиратель ударилъ Оливера ложкою по головѣ; потомъ схватилъ его, и послалъ за смотрителемъ.

Общество сидѣло въ глубокомъ молчаніи, когда мистеръ Бомбль мнѣ себя вбѣжалъ въ комнату, и, обращаясь къ джентльмену, возсѣдавшему на высокомъ стулѣ, сказалъ:

-- Извините, мистеръ Лимбкинсъ; Оливеръ Твистъ проситъ прибавки!... Всѣ вздрогнули. Ужасъ отразился на лицѣ каждаго.

-- При-бав-ки, сказалъ мистеръ Лимбкинсъ.-- Успокоитесь, Бомбль, и отвѣчайте мнѣ хорошенько. Такъ ли я понялъ: съѣвъ свой ужинъ, назначенный Обществомъ, онъ просилъ еще?

-- Да, сударь, еще! отвѣчалъ Бомбль.

-- Этому мальчику быть на висѣлицѣ, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ:-- я увѣренъ, что онъ непремѣнно будетъ повѣшенъ.

Никто не опровергалъ пророчества джентльмена. Начали подробно разбирать дѣло. Оливера присудили немедленно запереть куда-нибудь,-- и на другое же утро у воротъ прибито было объявленіе, по которому Общество обѣщало пять фунтовъ стерлинговъ тому, кто избавитъ приходъ отъ Оливера. Говоря другими словами: пять фунтовъ и Оливеръ Твистъ были предлагаемы всякому мужчинъ, или всякой женщинѣ, которымъ нуженъ былъ ученикъ для какого бы то ни было ремесла или занятія.

-- Во всю жизнь я никогда еще не былъ ни въ чемъ такъ убѣжденъ, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ, подходя къ воротамъ, и читая объявленіе:-- какъ въ томъ, что этотъ мальчикъ будетъ непремѣнно повѣшенъ.

Такъ-какъ въ послѣдствіи я намѣренъ показать, былъ ли джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ правъ или нѣтъ, то, быть-можетъ, я отниму у разсказа весь интересъ (предполагая, что интересъ въ немъ существуетъ), если скажу теперь, имѣла ли жизнь Оливера Твиста этотъ ужасный конецъ.

ГЛАВА III.

Какъ Оливера хотѣли отдать въ ученье, и почему не отдали.

Совершивъ такое странное и неслыханное преступленіе, то-есть, попросивъ прибавки, Оливеръ, по мудрости и милосердію Общества, осужденъ былъ цѣлую недѣлю просидѣть въ темной и пустой комнатѣ. Съ перваго взгляда, казалось, нелишнимъ было бы предполагать, что еслибъ онъ захотѣлъ уважить предсказаніе джентльмена въ бѣломъ жилетѣ, то легко могъ бы оправдать его пророчество, привязавъ одинъ конецъ своего платка къ гвоздю, вбитому въ потолокъ, а другой конецъ надѣвъ себѣ на шею. Но для совершенія этого дѣла встрѣчалось препятствіе: именно, что носовые платки, какъ предметы роскоши, были навсегда отняты у воспитанниковъ, по строжайшему приказанію Общества. Еще большимъ препятствіемъ была молодость Оливера. Онъ ограничился только тѣмъ, что горько плакалъ цѣлый день, и когда настала долгая, ужасная ночь, онъ маленькими ручонками закрылъ себѣ глаза, и, забившись въ уголъ, старался заснуть, но безпрестанно пробуждаясь, вздрагивалъ, трепеталъ, и ближе прижимался къ стѣнѣ, какъ-будто чувствуя, что холодная ея поверхность служила ему единственною подпорою въ темнотѣ и одиночествѣ.

Но да не думаютъ враги "системы", чтобъ Оливеръ, во время своего заключенія, лишенъ былъ удовольствій сообщества, или утѣшеній. Ему позволяли умываться на дворѣ,-- погода была ужасно-сырая и холодная,-- а чтобъ онъ не озябъ, то мистеръ Бомбль старался согрѣвать его своею тростью. Съ людьми также не былъ разлученъ Оливеръ, потому-что каждый день его водили въ залу, гдѣ обѣдали дѣти, и при всѣхъ сѣкли въ примѣръ и поученіе другимъ.

Пока дѣла Оливера были въ такомъ счастливомъ положеніи, однажды утромъ мистеръ Гемфильдъ, трубочистъ, шелъ задумавшись по улицѣ, разсуждая о томъ, какъ бы ему заплатить недочётъ въ оброкѣ своему хозяину; но онъ никакъ не могъ насчитать пяти фунтовъ стерлинговъ (125 рублей), и въ порывѣ ариѳметическаго отчаянія бранилъ и себя и ремесло свое, какъ вдругъ, проходя мимо Дома Призрѣнія, увидѣлъ на воротахъ объявленіе, о которомъ уже мы говорили.

-- Ба! сказалъ мистеръ Гемфильдъ, подходя къ воротамъ и читая объявленіе.

У воротъ стоялъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ, заложивъ назадъ руки. Онъ весело улыбнулся, когда трубочистъ подошелъ, чтобъ прочитать объявленіе, ибо съ перваго взгляда угадалъ, что мистеръ Гемфильдъ былъ имеино такой человѣкъ, которому можно было отдать Оливера Твиста. Мистеръ Гемфильдъ, прочитавъ объявленіе, также улыбнулся: пять Фунтовъ была именно та сумма, въ которой нуждался онъ. Что же касается до мальчика, котораго должно было взять, мистеръ Гемфильдъ, очень хорошо зная діэту, которая наблюдалась въ Домѣ Призрѣнія, мало о немъ заботился. И такъ, мистеръ Гемфильдъ снова прочиталъ объявленіе съ начала до коица и потомъ, смиренно дотронувшись до своей мѣховой шапки, подошелъ къ джентльмену въ бѣломъ жилетѣ.

-- Здѣсь тотъ мальчикъ, сударь, котораго приходъ желаетъ отдать въ "ученье"? спросилъ мистеръ Гемфильдъ.

-- Здѣсь, любезный, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ съ снисходительною улыбкою.-- А на что это тебѣ?

-- Если приходу угодно будетъ, чтобъ онъ умѣлъ отличнѣйшимъ образомъ чистить трубы, сказалъ мистеръ Гемфильдъ:-- то мнѣ нуженъ мальчикъ, и я готовъ взять его къ себѣ.

-- Войди-ка сюда, любезный! сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ. Мистеръ Гемфильдъ послѣдовалъ за джентльменомъ въ бѣломъ жилетѣ, и пришелъ въ ту комнату, гдѣ Оливеръ увидѣлъ его въ первый разъ.

-- Это гадкое ремесло, сказалъ мистеръ Лимбкинсъ, когда мистеръ Гемфильдъ повторилъ свое желаніе.

-- Случалось, что мальчики задыхались въ трубѣ, сказалъ другой джентльменъ.

-- Это потому, что они не знаютъ какъ обращаться съ трубами; все лѣнивцы и упрямцы! сказалъ Гемфильдъ.

Джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ съ удовольствіемъ слушалъ это объясненіе; но взглядъ мистера Лимбкинса прекратилъ это удовольствіе. Нѣсколько минутъ члены Общества тихо разговаривали между собою съ большимъ жаромъ; наконецъ совѣщаніе прекратилось, и когда члены съ важнымъ видомъ снова сѣли на свои мѣста, мистеръ Лимбкинсъ сказалъ:

-- Мы говорили о вашемъ предложеніи, и несогласны на него.

-- Рѣшительно несогласны, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ.

-- Рѣшительно нѣтъ, прибавили другіе члены.

У Гемфильда дѣйствительно случилось, что три или четыре мальчика задохлись въ трубѣ, и по какому-то странному случаю это обстоятельство пришло въ голову членамъ общества. Трубочистъ смялъ шапку въ рукахъ и тихо отошелъ отъ стола.

-- И такъ, вы не хотите отдать мнѣ его, джентльмены? сказалъ мистеръ Гемфильдъ.

-- Нѣтъ, отвѣчалъ мистеръ Лимбкинсъ:-- такое низкое ремесло не стоитъ той цѣны, которую мы назначили.

Лицо Гемфильда просіяло; онъ быстрыми шагами подошелъ къ столу и сказалъ:

-- Что же вы дадите, джентльмены? Не обижайте бѣднаго человѣка. Ну, что вы дадите?

-- Мнѣ кажется три фунта (75 руб.) было бы очень довольно, сказалъ мистеръ Лимбкинсъ.

-- Еще можно бы сбавить десять шиллинговъ, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ.

-- Ну, сказалъ Гемфильдъ: -- скажите четыре фунта, господа. Скажите четыре фунта, и вы навсегда отъ него избавитесь. Ну!

-- Три фунта десять шиллинговъ, повторилъ мистеръ Лимбкинсъ съ твердостію.

-- Ну, я готовъ уступить, господа, сказалъ Гемфильдъ.-- Три фунта и пятнадцать...

-- Ни копейки больше! отвѣчалъ мистеръ Лимбкинсъ.

-- Вы обижаете меня, джентльмены, сказалъ въ нерѣшимости Гемфильдъ.

-- Вздоръ! сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ.-- Его можно взять и безъ всякой платы. Эй, возьми его! Онъ именно такой мальчикъ, какого тебѣ надо. Иногда ему понадобится и палка: она будетъ для него очень полезна; а насъ избавишь ты отъ хлопотъ и издержекъ. Ха! ха! ха!

Мистеръ Гемфильдъ посмотрѣлъ на лица всѣхъ, сидѣвшихъ вокругъ стола, и, замѣтивъ вездѣ улыбку, рѣшился и самъ улыбнуться. Торгъ конченъ, и мистеру Бомблю велѣно было привести Оливера Твиста тотчасъ послѣ обѣда передъ судилище.

Въ-слѣдствіе такого рѣшенія, маленькому Оливеру, къ неизъяснимому его удивленію, велѣли выйдти изъ комнаты и надѣть чистое бѣлье. Едва онъ успѣлъ исполнить это приказаніе, какъ мистеръ Бомбль самъ принесъ ему каши и праздничную порцію хлѣба. Увидѣвъ такую роскошь, Оливеръ началъ жалобно кричать, думая, не безъ основанія, что его хотятъ убить, потому-что иначе не стали бы кормить такъ сытно.

-- Не плачь, Оливеръ; ѣшь и будь благодаренъ! сказалъ мистеръ Бомбль съ какою-то торжественностію.-- Тебя хотятъ Отдать въ ученье, Оливеръ.

-- Въ ученье, сударь? сказалъ ребенокъ, дрожа.

-- Да, Оливеръ, сказалъ мистеръ Бомбль.-- Добрый и благодѣтельный джентльменъ хочетъ заступить тебѣ мѣсто родителей, которыхъ, ты знаешь, нѣтъ у тебя. Онъ выучитъ тебя, сдѣлаетъ изъ тебя человѣка: хоть это и будетъ стоять приходу три фунта десять шиллинговъ... три фунта десять шиллинговъ, Оливеръ! Всего семьдесятъ шиллинговъ! сто-сорокъ сикспенсовъ!-- И все это для негодяя, для сироты, котораго въ цѣломъ мірѣ никто терпѣть не можетъ...

Когда мистеръ Бомбль, говорившій грознымъ голосомъ, остановился, чтобъ перевести дыханіе, слезы покатились по лицу бѣднаго ребенка; онъ горько зарыдалъ.

-- Полно! сказалъ мистеръ Бомбль, довольный тѣмъ, что его краснорѣчіе произвело желаемое дѣйствіе:-- полно, Оливеръ, утри глаза и не плачь въ кашу; это очень дурно.-- И точно, это было дурно, потому-что въ кашѣ уже было довольно слезъ.

Дорогою, мистеръ Бомбль растолковалъ Оливеру, чтобъ онъ смотрѣлъ веселѣе, и если джельтменъ спроситъ его: хочетъ ли онъ учиться, чтобъ онъ отвѣчалъ "хочу"; оба эти совѣта мальчикъ обѣщалъ исполнить. Дошедши до мѣста, его заперли въ небольшую комнату, гдѣ мистеръ Бомбль велѣлъ ожидать его возвращенія.

Съ трепещущимъ сердцемъ ждалъ мальчикъ болѣе получаса; наконецъ мистеръ Бомбль высунулъ въ дверь свою голову и сказалъ громко:

-- Ну, другъ мой, Оливеръ, ступай къ джентльмену; потомъ бросилъ на ребенка сердитый, угрожающій взглядъ, и прошепталъ: помни же, бездѣльникъ, что я говорилъ тебѣ!

Оливеръ простодушно взглянулъ на мистера Бомбля при этихъ противорѣчащихъ словахъ; но мистеръ Бомбль не далъ ему сказать ни слова и ввелъ въ смежную комнату, въ которую дверь была отворена. Это была большая зала съ огромнымъ окномъ; за письменнымъ столомъ сидѣли два старые джентльмена съ напудренными головами; одинъ читалъ газету, а другой пробѣгалъ глазами, съ помощію черепаховыхъ очковъ, небольшой пергаментный свитокъ, лежавшій передъ нимъ. Мистеръ Лимбкинсъ стоялъ по одну сторону стола, а мистеръ Гемфильдъ, съ вымытымъ лицомъ, по другую, между-тѣмъ, какъ два или три человѣка, съ грубыми пріемами, ходили взадъ и впередъ по комнатѣ.

Старый джентльменъ въ очкахъ величественно храпѣлъ надъ небольшимъ пергаментнымъ свиткомъ. Наступило молчаніе; мистеръ Бомбль годвелъ Оливера къ столу.

-- Вотъ и мальчикъ, ваше превосходительство, сказалъ Бомбль.

Старый джентльменъ, читавшій газету, поднялъ на минуту голову и дернулъ за рукавъ другаго стараго даіентльмена, который отъ того и проснулся.

-- А! такъ это мальчикъ? сказалъ старый джентльменъ.

-- Мальчикъ, сударь, отвѣчалъ мистеръ Бомбль.-- Кланяйся, другъ мой.

Оливеръ поклонился. Устремивъ глаза на напудренный парикъ судьи, онъ удивлялся, думая, не-уже-ли всѣ смотрители родились съ бѣлыми головами.

-- Ну, сказалъ старый джентльменъ:-- такъ онъ хочетъ быть трубочистомъ?

-- Онъ только и бредитъ объ этомъ, ваше превосходительство, отвѣчалъ Бомбль, давая Оливеру толчокъ сзади, чтобъ онъ не смѣлъ отвѣчать противнаго.

-- Такъ онъ очень хочетъ быть трубочистомъ? спросилъ опять старый джентльменъ.

-- Если мы отдадимъ его обучаться другому ремеслу, онъ вѣрно убѣжитъ, ваше превосходительство, отвѣчалъ Бомбль.

-- А этотъ человѣкъ будетъ его хозяиномъ? Смотрите же, прошу обходиться съ нимъ ласковѣе, кормить его, слышите ли? сказалъ старый джентльменъ.

-- Ужь когда я сказалъ да, такъ да! отвѣчалъ съ грубостію мистеръ Гемфильдъ.

-- Ты грубоватъ, дружокъ, но кажешься мнѣ честнымъ, прямымъ человѣкомъ, сказалъ джентльменъ, наводя свои очки на будущаго хозяина Оливера, котораго отвратительное лицо обнаруживало жестокость. Судья былъ вполовину слѣпъ, вполовину впалъ ужь въ дѣтство, и слѣдственно не могъ судить о людяхъ по наружности.

-- Надѣюсь, такъ, сударь, сказалъ мистеръ Гемфильдъ, нахмурясь.

-- Я и не сомнѣваюсь въ этомъ, другъ мой, отвѣчалъ старый джентльменъ, опуская очки на носъ и смотря черезъ нихъ на чернильницу.

Наступила критическая минута для Оливера. Еслибъ чернильница была на томъ мѣстѣ, гдѣ думалъ видѣть ее старый джентльменъ, онъ тотчасъ опустилъ бы въ нее перо, подписалъ бы условіе, и Оливера вытолкали бъ вонъ. Но надо жь было случиться, чтобъ, не видя чернильницы, стоявшей у него подъ носомъ, онъ вездѣ искалъ ее и никакъ не могъ найдти. Въ это время взглядъ его, упавъ прямо, встрѣтилъ блѣдное, обезображенное ужасомъ лицо Оливера Твиста, который, не смотря на угрожающіе взгляды и толчки Бомбля, смотрѣлъ на отвратительную физіономію будущаго своего властителя со страхомъ и ужасомъ, потому-что не могъ ошибаться, подобно полуслѣпому судьѣ.

Старый джентльменъ остановился, положилъ перо и взглянулъ сперва на Оливера, потомъ на мистера Лимбкинса, который старался понюхать табаку съ робкимъ и нерѣшительнымъ видомъ.

-- Мальчикъ!-- сказалъ старый джентльменъ, наклоняясь къ нему. Оливеръ вздрогнулъ, и это очень извинительно, потому-что слово "мальчикъ" было сказано съ кротостію, которая испугала Оливера. Онъ задрожалъ всѣми членами и залился слезами.

-- Другъ мой, сказалъ старый джентльменъ:-- ты, кажется, блѣденъ и грустенъ? Что съ тобою?

-- Отойдите отъ него, г. смотритель, сказалъ другой судья, кладя въ сторону газету и съ участіемъ выставляя впередъ голову.-- Скажи намъ, мой милый, что съ тобою; не бойся.

Оливеръ упалъ на колѣни, и, сложивъ ручонки, просилъ, чтобъ его опять заперли въ темную комнату, чтобъ морили его голодомъ, били его, убили, если имъ угодно, только не отдавали бы этому ужасному человѣку.

-- Ну! сказалъ мастеръ Бомбль, поднимая кверху глаза и руки съ выразительною суровостію: -- изъ всѣхъ негодныхъ сиротъ, ты, Оливеръ, самый негодный и безстыдный!

-- Молчать, смотритель! сказалъ другой старый джентльменъ, когда мистеръ Бомбль сдѣлалъ свое замѣчаніе.

-- Извините, ваше превосходительство, сказалъ мистеръ Бомбль, неувѣренный вполнѣ, такъ ли онъ слышалъ:-- вы мнѣ изволите говорить?

-- Да,-- молчать!

Мистеръ Бомбль чуть не одурѣлъ отъ изумленія. Смотрителю велятъ молчать! Да это противно нравственности.

Старый джентльменъ въ черепаховыхъ очкахъ взглянулъ на своего товарища, который значительно кивнулъ головою.

-- Мы не подпишемъ этого условія, сказалъ старый джентльменъ, откладывая въ сторону пергаментный свитокъ.

-- Надѣюсь, пробормоталъ, заикаясь, Лимбкинсъ: -- что господа судьи не будутъ дурнаго мнѣнія о насъ потому только, что этотъ мальчикъ...

-- Мы собрались здѣсь не для того, чтобъ произносить объ васъ какое бы то ни было мнѣніе, сказалъ язвительно другой старый джентльменъ.-- Возьмите мальчика назадъ въ Домъ Призрѣнія и старайтесь обходиться съ нимъ лучше. Кажется, онъ очень нуждается въ хорошемъ обхожденіи.

Въ тотъ же самый вечеръ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ положительно утвердилъ, что Оливеръ не только будетъ повѣшенъ, но и четвертованъ на площади. Мистеръ Бомбль съ мрачною таинственностію покачалъ головою, и выразилъ свое желаніе, чтобъ Оливеръ обратился наконецъ къ добру; а мистеръ Гемфильдъ замѣтилъ, что Оливеру надо обратиться къ нему: это однакожь не было одно и то же съ мнѣніемъ смотрителя.

Въ слѣдующее утро, публика еще разъ была извѣщена объявленіемъ, что Оливеръ Твистъ опять отпускается въ ученье, и что пять фунтовъ будутъ выплачены немедленно тому, кто только возьметъ его къ себѣ.

ГЛАВА IV.

Оливеръ и ступаетъ въ свѣтъ.

Въ знатныхъ фамиліяхъ Англіи, если молодому человѣку не удастся достать себѣ выгоднаго мѣста, его обыкновенно отдаютъ въ морскую службу. Человѣколюбивое Общество, въ подражаніе столь мудрому и спасительному примѣру, держало совѣтъ о томъ,-- не отдать ли и Оливера Твиста на какой-нибудь купеческій корабль, отходящій въ какой-нибудь подозрительный портъ. Можетъ-быть, шкиперъ, развеселясь послѣ обѣда, или засѣчетъ его до смерти, или сдавитъ его въ желѣзныхъ веригахъ,-- что, какъ извѣстно, составляетъ любимое и обыкновенное препровожденіе времени у джентльменовъ этого класса. Чѣмъ легче и выгоднѣе казалось это средство обществу, тѣмъ скорѣе оно рѣшило, что единственное средство оказать истинное благодѣяніе Оливеру состояло въ томъ, чтобъ немедленно угнать его въ море.

Мистеръ Бомбль отправленъ былъ найдти какого-нибудь капитана, которому былъ нуженъ юнга; онъ уже возвращался въ Домъ, чтобъ сообщить Обществу слѣдствія своего порученія, какъ вдругъ у воротъ встрѣтилъ мистера Соверберри, приходскаго гробовщика.

Мистеръ Соверберри былъ высокій, худощавый человѣкъ, въ черномъ изношенномъ платьѣ, въ черныхъ заштопанныхъ чулкахъ и въ черныхъ же башмакахъ. Лицо его создано было такъ, что никогда не могло улыбаться; онъ ходилъ всегда на цыпочкахъ. Взглядъ его просіялъ, когда онъ подошелъ къ мистеру Бомблю и дружески пожалъ ему руку.

-- Я только-что снялъ мѣрку съ двухъ женщинъ, умершихъ прошлою ночью, сказалъ гробовой мастеръ.

-- Вы составите себѣ Состояніе, мистеръ Соверберри, сказалъ смотритель, запуская два пальца въ табакерку гробовщика, сдѣланную въ видѣ маленькаго гроба.-- Я вамъ говорю, что вы составите себѣ состояніе, повторилъ мистеръ Бомбль, дружески ударяя гробовщика по плечу тростью.

-- Вы думаете? сказалъ гробовщикъ тономъ полусомнѣнія, полуубѣжденія.-- Цѣны, назначаемыя Обществомъ, слишкомъ малы, мистеръ Бомбль.

-- Да вѣдь и гробы ваши очень-малы! отвѣчалъ смотритель съ какимъ-то дикимъ смѣхомъ.

Мистеру Соверберри это понравилось, и онъ долго хохоталъ безъ умолку.-- Да, да, мистеръ Бомбль, сказалъ онъ наконецъ:-- безъ сомнѣнія, со введеніемъ новой системы кормить, гробы стали уже ниже обыкновеннаго; но намъ нужно же соблюдать какія-нибудь выгоды, мистеръ Бомбль. Хорошее дерево дорого, сударь; а желѣзныя ручки привозятъ сюда вѣдь по каналу изъ Бирминэма.

-- Конечно, сказалъ мистеръ Бомбль: -- во всякой торговлѣ есть свои соображенія; барыши всегда позволительны.

-- Конечно, конечно! отвѣчалъ гробовщикъ:-- и что я за дуракъ, чтобъ сталъ упускать барыши здѣсь. Хе! хе! хе!

-- Именно, сказалъ мистеръ Бомбль.

-- Хоть и должно сказать правду, продолжалъ гробовщикъ:-- мнѣ встрѣчаются иногда важныя препятствія; у васъ умираетъ много людей, пришедшихъ въ Домъ Призрѣнія прямо съ улицы; а два или три вершка очень много для меня значатъ, особенно когда на рукахъ цѣлое семейство.

Мистеръ Соверберри говорилъ это съ возрастающимъ негодованіемъ обиженнаго человѣка. Мистеръ Бомбль, почувствовавъ, что разговоръ не клонится къ чести Общества, старался перемѣнить его; вдругъ пришелъ ему на умъ Оливеръ Твистъ.

-- Кстати, сказалъ мистеръ Бомбль: -- не знаете ли вы кого-нибудь, кому нуженъ бы былъ мальчикъ, приходское дитя? И какія условія, мистеръ Соверберри,-- какія условія!

Мистеръ Бомбль поднялъ трость къ объявленію, висѣвшему надъ нимъ, и сдѣлалъ сильное удареніе на словахъ "пять фунтовъ", которыя были написаны огромными римскими цифрами на воротахъ.

-- Именно, сказалъ гробовщикъ, взявъ Бомбля за петлю фрака:-- я давно хотѣлъ поговорить съ вами объ этомъ. Знаете... Ахъ! какія у васъ прекрасныя пуговицы, мистеръ Бомбль! я прежде никогда не замѣчалъ ихъ.

-- Да, прекрасныя пуговицы, сказалъ смотритель, глядя съ самодовольствіемъ на огромныя мѣдныя пуговицы, украшавшія фракъ его.-- Гербъ тотъ же, что и на приходской печати: "благодѣтельный Самаритянинъ, помогающій больному и ограбленному человѣку". Я получилъ отъ общества это въ подарокъ на новый годъ, мистеръ Соверберри. Какъ теперь помню, въ первый разъ надѣлъ я этотъ фракъ, чтобъ присутствовать при изслѣдованіи дѣла того купца, который умеръ въ полночь у воротъ.

-- Да, помню, сказалъ гробовщикъ.-- Присяжные рѣшили "умеръ-де отъ холода и отъ нужды въ необходимыхъ потребностяхъ жизни". Такъ, кажется?

Мистеръ Бомбль утвердительно кивнулъ головою.

-- Кажется, еще они составили особое донесеніе, сказалъ гробовщикъ: -- прибавивъ, что если бы дежурный...

-- Нѣтъ, нѣтъ! вздоръ, пустяки! прервалъ сердито смотритель.-- Еслибъ Общество слушало всѣ бредни этихъ дураковъ присяжныхъ, ему довольно было бы дѣла.

-- Безъ сомнѣнія! сказалъ гробовщикъ.

-- Присяжные, сказалъ мистеръ Бомбль, крѣпко сжавши трость,-- это онъ обыкновенно дѣлывалъ, когда сердился:-- присяжные не что иное, какъ грубыя, дерзкія, безсмысленныя твари.

-- Именно такъ, сказалъ гробовщикъ.

-- Въ нихъ не болѣе философіи и политической экономіи, какъ въ этомъ, сказалъ смотритель, сжавъ свой кулакъ.

-- Не болѣе, повторилъ гробовщикъ.

-- Я презираю ихъ! сказалъ смотритель, вдругъ покраснѣвъ.

-- И я также! прибавилъ гробовщикъ.

-- Я желалъ бы, чтобъ одинъ изъ нихъ попался къ намъ въ Домъ на недѣлю или на двѣ, сказалъ смотритель: -- наши постановленія скоро бы навели его на разумъ.

-- Оставимъ ихъ! отвѣчалъ гробовщикъ. И онъ улыбнулся, стараясь смягчить возрастающее негодованіе раздраженнаго приходскаго чиновника.

Мистеръ Бомбль снялъ шляпу, вынулъ изъ нея носовой платокъ, стеръ съ лица потъ, выступившій отъ раздраженія, надѣлъ опять шляпу, и, обращаясь къ гробовщику, сказалъ смягченнымъ голосомъ:

-- Ну, что же вы скажете... о мальчикѣ?

-- О! отвѣчалъ гробовщикъ: -- вѣдь вы знаете, мистеръ Бомбль, что я многимъ жертвую для бѣдныхъ.

-- Гм! сказалъ мистеръ Бомбль.-- Ну, такъ что жь?

-- Ну, такъ вотъ видите, въ чемъ дѣло, отвѣчалъ гробовщикъ:-- мнѣ кажется, если я такъ много дѣлаю для бѣдныхъ, то имѣю право и отъ нихъ брать столько, сколько могу, мистеръ Бомбль. И такъ... итакъ... мнѣ кажется, я возьму къ себѣ этого мальчика.

Мистеръ Бомбль схватилъ гробовщика за руку и ввелъ его въ домъ. Мистеръ Соверберри около пяти минутъ переговаривалъ съ Обществомъ; наконецъ положено, чтобъ Оливеръ отправился къ нему въ тотъ же вечеръ "по собственному желанію",-- ""раза, которая, по мнѣнію прихода, значила: если хозяинъ находитъ, что можетъ заставлять мальчика работать, не издерживая на него много нищи, то можетъ держать его у себя сколько ему угодно и дѣлать съ нимъ что хочетъ.

Въ тотъ же вечеръ, маленькаго Оливера представили "джентльменамъ" и сказали, что онъ тотчасъ долженъ идти къ гробовому мастеру; если же онъ будетъ показывать недовольный видъ, или когда-нибудь пріидетъ назадъ, то будетъ отправленъ въ море, гдѣ его утопятъ, или разобьютъ ему голову. Оливеръ обнаружилъ такъ мало испуга, что члены въ одинъ голосъ назвали его маленькимъ негодяемъ, и велѣли Бомблю вывести его вонъ.

Хоть и очень натурально, что Общество болѣе всѣхъ въ свѣтѣ должно было почувствовать благородное изумленіе и ужасъ при малѣйшемъ признакѣ нечувствительности въ комъ бы то ни было, а тѣмъ болѣе при такомъ важномъ случаѣ; однакожъ дѣло въ томъ, что у Оливера не было недостатка въ чувствительности; напротивъ, онъ былъ слишкомъ-чувствителенъ, и только дурное обхожденіе привело его въ какое-то странное, безчувственное состояніе. Онъ въ глубокомъ молчаніи выслушалъ извѣстіе о своемъ назначеніи, и когда положили ему на руки багажъ его,-- который не трудно было нести, потому-что весь онъ заключался въ пакетѣ изъ сѣрой бумаги въ полфута длиною и въ три вершка глубиною,-- надвинулъ на глаза шайку, и, еще разъ прицѣпившись къ фалдамъ сюртука мистера Бомбля, пошелъ на новую сцену страданія.

Нѣсколько времени мистеръ Бомбль безмолвный тащилъ за собою Оливера, держа голову вверхъ, какъ обыкновенно держатъ ее смотрители. Было очень вѣтрено; полы сюртука Бомбля, распахиваясь, совершенно закрывало собою маленькаго Оливера, открывая пестрый жилетъ и полосатые панталоны смотрителя. Когда они подходили къ мѣсту своего назначенія, мистеръ Бомбль подумалъ, не оглянуться ли ему, чтобъ посмотрѣть, въ порядкѣ ли мальчикъ и можетъ ли достойно представиться своему новому хозяину. Онъ оглянулся съ снисходительнымъ видомъ покровительства.

-- Оливеръ! сказалъ мистеръ Бомбль.

-- Чего изволите? отвѣчалъ Оливеръ тихимъ, дрожащимъ голосомъ.

-- Что ты закрылъ глаза шапкою? держи голову выше.

Оливеръ сдѣлалъ что ему приказывали, и въ глазахъ его остановилась слеза, когда онъ взглянулъ на своего спутника. Мистеръ Бомбль грозно посмотрѣлъ на него,-- слеза скатилась по щекѣ. За нею послѣдовала другая, и другая... Ребенокъ хотѣлъ превозмочь себя, но напрасно; вырвавъ другую руку свою изъ руки Бомбля, онъ закрылъ обѣими руками лицо, и плакалъ до-тѣхъ-поръ, пока слезы не потекли между его сухими, исхудавшими пальцами.

-- Ну! вскричалъ мистеръ Бомбль, вдругъ останавливаясь и коварно смотря на своего маленькаго спутника:-- ну, изъ всѣхъ неблагодарнѣйшихъ и безсовѣстнѣйшихъ ребятъ, которыхъ я когда-либо видѣлъ, ты, Оливеръ...

-- Нѣтъ, нѣтъ! сказалъ Оливеръ рыдая и прижимаясь къ рукѣ, державшей извѣстную трость: -- нѣтъ, нѣтъ, сударь; я буду уменъ; право, буду уменъ! Я еще очень малъ; я такъ -- такъ...

-- Что такъ? спросилъ съ удивленіемъ мистеръ Бомбль.

-- Такъ одинокъ, сударь, совершенно одинокъ, вскричалъ ребенокъ.-- Всѣ ненавидятъ меня... Ради Бога, прошу васъ, не сердитесь... не сердитесь на меня. И ребенокъ крѣпко ударилъ себя въ грудь, со слезами горькаго отчаянія взглянувъ въ лицо своему спутнику.

Мистеръ Бомбль встрѣтилъ жалостный, умоляющій взглядъ Оливера съ какимъ-то удивленіемъ, кашлянулъ три или четыре раза и, пробормотавъ что-то объ "этомъ несносномъ кашлѣ", сказалъ Оливеру, чтобъ онъ вытеръ глаза и былъ хорошимъ мальчикомъ; потомъ снова взялъ его за руку и продолжалъ путь въ молчаніи.

Гробовщикъ только-что заперъ ставни своей лавки, и при свѣтѣ сальной свѣчи записывалъ въ книгу новью приходы, когда вошелъ мистеръ Бомбль.

-- А-га! сказалъ гробовщикъ, смотря изъ-за книги:-- это вы, мистеръ Бомбль?

-- Именно я, мистеръ Соверберри, отвѣчалъ смотритель.-- Вотъ, я привелъ вамъ мальчика. Оливеръ поклонился.

-- О! такъ это мальчикъ,-- а? сказалъ гробовщикъ, подымая свѣчу надъ головою, чтобъ съ ногъ до головы освѣтить Оливера.-- Мистриссъ Соверберри! подите сюда на минутку, другъ мой!

Мистриссъ Соверберри выползла изъ маленькой комнаты позади лавки. Это была низенькая, худенькая, сгорбленная женщина съ лицомъ мегеры.

-- Другъ мой, сказалъ равнодушно мистеръ Соверберри: -- вотъ мальчикъ изъ Дома Призрѣнія; я говорилъ тебѣ о немъ.

-- Какъ! это? сказала жена гробовщика:-- да какой онъ маленькій!

-- Ну, что жь за бѣда, отвѣчалъ мистеръ Бомбль, смотря на Оливера, какъ-будто это была его вина, что онъ не былъ выше:-- правда, онъ не великъ; но онъ выростетъ, мистриссъ Соверберри, непремѣнно выростетъ.

-- Ахъ! я увѣрена, что при нашей пищѣ онъ непремѣнно выростетъ! отвѣчала съ какою-то язвительностію эта женщина.-- Для меня всѣ приходскія дѣти равны, потому-что держать ихъ стоитъ гораздо дороже, нежели сколько они сами стоятъ. Ну, ступай внизъ! Съ этимъ словомъ, жена гробовщика отперла боковую дверь и втолкнула Оливера въ сырой, темный погребъ, прозванный "кухнею". Тамъ сидѣла дѣвушка въ башмакахъ безъ подошвъ, синихъ, изодранныхъ чулкахъ, которые нельзя ужь было болѣе чинить.

-- Шарлотта, сказала мистриссъ Соверберри, которая также сошла внизъ за Оливеромъ:-- дай этому мальчику куски холоднаго, которые были отложены для Трипа: онъ съ утра не приходилъ домой, такъ можетъ и безъ нихъ обойдтись. Этотъ безъ церемоніи съѣстъ ихъ; не такъ ли, мальчикъ?

Оливеръ, котораго глаза заблистали при словѣ "съѣстъ", и который дрожалъ отъ нетерпѣнія скорѣе поглотить все, что бы ему ни дали, отвѣчала утвердительно. Передъ нимъ поставили тарелку съ брошенными, застывшими кусками.

Я желалъ бы, чтобъ какой-нибудь хорошо-откормленный философъ, внутри котораго яства и питье обратились въ желчь, котораго кровь -- ледъ, а сердце -- мѣдь, посмотрѣлъ, какъ Оливеръ Твистъ бросился на то вкусное мясо, котораго не хотѣла ѣсть даже собака,-- чтобъ онъ былъ свидѣтелемъ алчности, съ какою мальчикъ раздиралъ куски по частямъ со всею дикостію голода,-- и болѣе всего желалъ бы я, чтобъ этотъ философъ испыталъ на себѣ угощеніе такого рода...

-- Ну! сказала жена гробовщика, когда Оливеръ кончилъ свой ужинъ, на который она смотрѣла съ безмолвнымъ ужасомъ и съ зловѣщимъ предчувствіемъ его будущаго аппетита:-- кончилъ ли ты?

Такъ-какъ ужь болѣе нёчего было ѣсть, то Оливеръ отвѣчалъ утвердительно.

-- Ступай за мною! сказала мистриссъ Соверберри, взявъ тусклую и грязную лампу, и входя наверхъ по лѣстницѣ:-- твоя постель подъ лавкою. Надѣюсь, ты не боишься спать между гробами! Впрочемъ, боишься или нѣтъ -- все равно, потому-что больше спать тебѣ негдѣ. Пошелъ же; не ждать же тебя здѣсь цѣлую ночь.

Оливеръ не медлилъ болѣе и смиренно послѣдовалъ за своею новою хозяйкою.

ГЛАВА V.

Оливеръ знакомится съ своимъ новымъ обществомъ, и идя въ первый разъ на похороны, составляетъ невыгодное мнѣніе о ремеслѣ своего хозяина.

Оставшись одинъ въ лавкѣ гробовщика, Оливеръ поставилъ лампу на деревянную скамью и робко оглядѣлся вокругъ съ чувствомъ ужаса и отчаянія, которое легко было бы понять и людямъ, несравненно его старшимъ. Недоконченный гробъ на черныхъ подставахъ, стоявшій посрединѣ лавки, такъ страшно напоминалъ ему о смерти, что холодная дрожь пронимала мальчика всякій разъ, когда глаза его устремлялись по этому направленію. Ему все казалось, что какой-то страшный образъ тихо поднималъ голову и пугалъ его. Длинный рядъ некрашеныхъ досокъ, правильно прислоненныхъ къ стѣнѣ, при блѣдномъ свѣтѣ, казались страшными, недвижными призраками. Гробовыя дощечки, деревянные стружки, блестящіе гвозди, ножки и обрѣзки чернаго сукна валялись по полу. Въ лавкѣ было душно, воздухъ зараженъ былъ запахомъ гробовъ. Волосяной тюфякъ, брошенный на полъ для Оливера, похожъ былъ на гробъ.

Но не одни эти чувства безпокоили Оливера. Онъ былъ одинъ въ незнакомомъ мѣстѣ; у него не было друзей, которыхъ онъ могъ бы беречь и которые могли бы беречь его. Тоска о разлукѣ съ близкими сердцу не развлекала его мыслей; горесть при воспоминаніи о миломъ, знакомомъ образѣ, не тяготила его сердца. Не смотря на это, сердце его было полно, и, падая на свою бѣдную постель, Оливеръ желалъ, чтобъ она превратилась въ гробъ, чтобъ его спокойно зарыли на приходскомъ кладбищѣ, гдѣ такая высокая трава тихо вилась бы надъ его головою, и звуки стараго, глухаго колокола изрѣдка оглашали бы сонъ его.

Утромъ, Оливера разбудилъ громкій стукъ въ дверь лавки, который повторился съ новою силою прежде, нежели онъ успѣлъ схватить свое платье; лишь только онъ началъ отпирать замокъ, голосъ послышался снова и ноги снова застучали въ дверь.

-- Отпирай же! кричалъ голосъ, принадлежавшій ногамъ, которыя стучали въ дверь.

-- Тотчасъ! отвѣчалъ Оливеръ, поворачивая ключъ въ замкѣ.

-- Ты, кажется, новый мальчикъ? спросилъ голосъ сквозь замочную скважину.

-- Точно такъ, отвѣчалъ Оливеръ.

-- Сколько тебѣ лѣтъ?

-- Десять, отвѣчалъ Оливеръ.

-- Такъ я тотчасъ прибью тебя, какъ войду, сказалъ голосъ:-- посмотри, если не сдержу своего слова, негодный мальчишка! И, сказавъ это обязательное обѣщаніе, голосъ началъ свистать.

Оливеръ слишкомъ-часто испыталъ слѣдствіе подобныхъ словъ, и потому дрожащею рукою отперъ дверь.

Секуиду или двѣ смотрѣлъ онъ на улицу, и вдоль улицы, и поперегъ дороги, думая, что незнакомецъ, говорившій съ нимъ черезъ замочную скважину, отошелъ на нѣсколько шаговъ; но онъ не видѣлъ никого, кромѣ толстаго мальчика изъ богадѣльни, сидѣвшаго противъ дома и доѣдавшаго кусокъ хлѣба съ масломъ, который онъ рѣзалъ на куски и потомъ ѣлъ съ большимъ проворствомъ.

-- Извините, сударь, сказалъ наконецъ Оливеръ, видя, что никто болѣе не показывается:-- вы стучали?

-- Да, я стучалъ, отвѣчалъ мальчикъ изъ богадѣльни.

-- Вамъ нуженъ гробъ, сударь? спросилъ простодушно Оливеръ.

На это мальчикъ изъ богадѣльни взглянулъ звѣрски, и сказалъ Оливеру, что онъ скоро дождется себѣ гроба, если станетъ насмѣхаться надъ старшими.

-- Ты вѣрно не знаешь, кто я, мальчишка? сказалъ въ заключеніе мальчикъ изъ богадѣльни, сходя между-тѣмъ съ порога.

-- Нѣтъ, сударь, отвѣчалъ Оливеръ.

-- Я мистеръ Ноа Клейполь, сказалъ мальчикъ изъ богадѣльни:-- и ты въ моемъ распоряженіи. Отворяй ставни, грубіянъ! Съ этими словами мистеръ Клейполь далъ толчокъ Оливеру и съ важностью вошелъ въ лавку. Трудно для мальчика съ большой головою, узкими глазами и безобразнымъ лицомъ казаться важнымъ въ какомъ бы то ни было случаѣ; но это покажется еще труднѣе, если прибавить красный носъ и желтые глаза.

Оливеръ отворилъ ставни. Скоро пришелъ мистеръ Соверберри и вслѣдъ за нимъ явилась мистриссъ Соверберри; Оливеръ послѣдовалъ за Ноа къ завтраку.

-- Подвинься ближе къ огню, Ноа, сказала Шарлотта:-- я оставила тебѣ чудесный кусочикъ отъ хозяйскаго завтрака. Оливеръ, запри дверь за мистеромъ Ноа, да возьми куски, которые я положила на крышку миски. Вотъ твой чай; возьми его на сундукъ и пей тамъ, да скорѣе; а потомъ пошелъ въ лавку. Слышишь?

-- Слышишь ты, мальчишка? сказалъ Ноа Клейполь.

-- Полно, Ноа! сказала Шарлотта:-- какой ты сердитый! Оставь его.

-- Оставить! сказалъ Ноа.-- Да его и такъ всѣ оставили. Ни мать, ни отецъ объ немъ не заботятся; его пустили на открытую дорогу. Не такъ ли, Шарлотта? Ха! ха! ха!

-- Охъ ты, веселая душа! сказала Шарлотта, помирая со смѣху вмѣстѣ съ Ноа. Потомъ оба они презрительно посмотрѣли на бѣднаго Оливера, который сидѣлъ на сундукѣ въ холодномъ углу комнаты и ѣлъ остатки, которые нарочно были для него отложены.

Ноа былъ мальчикъ изъ богадѣльни, но не изъ Дома Призрѣнія. Онъ не былъ дитятею случая: мать его была прачка, а отецъ пьяный солдатъ, отставленный съ деревянною ногою и съ пенсіономъ въ два пенса. Деревенскіе мальчишки часто честили Ноа на улицахъ "богадѣльнею" и другими почетными названіями; но Ноа сносилъ все безотвѣтно. Теперь же, когда судьба послала ему безъименнаго сироту, котораго всякій могъ обижать безнаказанно, онъ былъ очень этимъ доволенъ. Вотъ прекрасная пища для размышленія! Вы видите тутъ, какъ вездѣ одинакова человѣческая натура, какъ прекрасныя качества одинаково являются и въ знаменитомъ лордѣ и въ грязномъ мальчишкѣ богадѣльни...

Оливеръ уже болѣе трехъ недѣль жилъ у гробовщика. Мистеръ и мистриссъ Соверберри, заперевъ лавку, ужинали въ своей маленькой комнатѣ; вдругъ мистеръ Соверберри, робко взглянувъ на жену, сказалъ:

-- Другъ мой... Онъ хотѣлъ продолжать, но мистриссъ Соверберри такъ неласково посмотрѣла, что онъ вдругъ остановился.

-- Ну? сказала мистриссъ Совсррбери сердито.

-- Ничего, мой другъ, ничего... сказалъ мистеръ Соверберри,

-- У, дуракъ! сказала мистриссъ Соверберри.

-- Нѣтъ, я ничего, мой другъ, сказалъ съ покорностью мистеръ Соверберри:-- я думалъ, что ты не хочешь слушать меня, мой другъ. Я только хотѣлъ сказать...

-- Сдѣлайте милость, не говорите мнѣ о томъ, что вы хотѣли сказать, прервала мистриссъ Соверберри.-- Я здѣсь ничто; прошу васъ, не совѣтуйтесь со мною; я совсѣмъ не хочу знать вашихъ секретовъ. И сказавъ это, мистриссъ Соверберри засмѣялась истерическимъ смѣхомъ, который угрожалъ опасными послѣдствіями.

-- Но, мой другъ, сказалъ Соверберри:-- я хотѣлъ знать твое мнѣніе...

-- Пожалуйста, не спрашивайте меня, отвѣчала мистриссъ Соверберри:-- спросите кого-нибудь другаго. Здѣсь послѣдовалъ другой залпъ истерическаго смѣха, который очень испугалъ мистера Соверберри. Это очень-обыкновенное и опытами дознанное супружеское обхожденіе чрезвычайно-дѣйствительно. Оно въ одно время заставило мистера Соверберри просить какъ особенной милости, чтобъ мисстриссъ Соверберри выслушала то, что она давно хотѣла услышать, и послѣ краткихъ переговоровъ, продолжавшихся около трехъ четвертей часа, она наконецъ дала свое позволеніе.

-- Я хотѣлъ сказать объ маленькомъ Твистѣ, мой другъ, сказалъ мистеръ Соверберри. Онъ очень миловидный мальчикъ, мой другъ.

-- Иначе и не можетъ быть: онъ, кажется, довольно ѣстъ, замѣтила она.

-- Въ выраженіи лица его есть какая-то меланхолія, мой другъ, продолжалъ мистеръ Соверберри: -- это очень интересно. Онъ былъ бы прекраснымъ плакальщикомъ, мои другъ.

Мистриссъ Соверберри взглянула съ выраженіемъ значительнаго удивленія. Мистеръ Соверберри замѣтилъ это, и, не давъ времени супругѣ своей что-нибудь замѣтить, продолжалъ:

-- Я не хочу сдѣлать его совершеннымъ, мой другъ, но только такъ, для практики. Къ-тому же, прекрасно будетъ, если всѣ плакальщики будутъ подъ ростъ. Увѣряю тебя, это будетъ прекрасно.

Мистриссъ Соверберри была поражена новостью этой мысли; но, чтобъ не унизить своего достоинства, она спросила мужа, отъ-чего эта мысль не приходила ему прежде въ голову. Они рѣшили, чтобъ Оливера посвятить во всѣ таинства искусства, и съ этою цѣлью, мистеръ Соверберри рѣшился взять его съ собою въ первый же разъ, какъ потребуются его услуги.

Случай не замедлилъ представиться; на другой день, полчаса спустя послѣ завтрака, мистеръ Бомбль вошелъ въ лавку, и, взявъ палку подъ мышку, вынулъ огромный кожаный бумажникъ, изъ котораго, взявъ небольшой листокъ, протянулъ его къ Соверберри.

-- А-га! сказалъ гробовщикъ, смотря на него съ веселымъ лицомъ: -- нуженъ гробъ, а?

-- Во-первыхъ гробъ, а потомъ приходскія похороны, отвѣчалъ мистеръ Бомбль, перелистывая бумажникъ.

-- Бейтонъ? сказалъ гробовщикъ, смотря сначала на листокъ бумаги и потомъ на Бомбля:-- я никогда прежде не слыхивалъ такого имени.

Бомбль покачалъ головою.-- Упрямый народъ, мистеръ Соверберри, ужасно-упрямый! сказалъ онъ: -- да еще и горды.

-- Горды? вскричалъ съ усмѣшкою мистеръ Соверберри.-- Ужь это слишкомъ!

-- О, это прискорбно! отвѣчалъ смотритель: -- очень прискорбно, мистеръ Соверберри!

-- Да, да, повторилъ гробовщикъ.

-- Мы узнали объ нихъ только прошлую ночь, сказалъ смотритель:-- и можетъ-быть, никогда бы не узнали, еслибъ женщина, которая живетъ въ одномъ домѣ съ ними, не просила комитетъ прислать приходскаго медика посмотрѣть женщину, которой сдѣлалось хуже. Онъ ушелъ куда-то на обѣдъ; но его помощникъ, ловкій малый, въ ту же минуту послалъ имъ лекарства въ черной бутылкѣ.

-- А! онъ слишкомъ поторопился... сказалъ гробовщикъ.

-- Именно поторопился, сказалъ смотритель.-- Но каковы жь были послѣдствія? какова неблагодарность этихъ глупцовъ, сударь! Мужъ прислалъ сказать, что это лекарство не годится для болѣзни его жены, и что она не прійметъ его -- что она не прійметъ его,-- а? Полезное, крѣпкое, спасительное лекарство, которое давали съ большимъ успѣхомъ на прошлой недѣлѣ двумъ мужикамъ и лодочнику, которое имъ послали даромъ, въ бутылкѣ,-- и онъ смѣлъ прислать его назадъ, смѣлъ сказать, что она его не прійметъ!

И дерзость эта во всей силѣ представилась мистеру Бомблю, который застучалъ палкою въ полъ и покраснѣлъ отъ негодованія.

-- Ну, сказалъ гробовщикъ: -- я ни-ког-да не...

-- Никогда, сударь, никогда! вскричалъ смотритель: -- и никто бы этого не сдѣлалъ. Но она теперь умерла; намъ надо хоронить ее, и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше.

Говоря такимъ образомъ, мистеръ Бомбль въ досадѣ надѣлъ шляпу задомъ напередъ, и вышелъ изъ лавки.

-- Что это онъ такъ сердитъ сегодня? даже забылъ спросить о тебѣ, Оливеръ, сказалъ мистеръ Соверберри, провожая глазами смотрителя, переходившаго черезъ улицу.

-- Да, сударь, отвѣчалъ Оливеръ, который во все это время сидѣлъ спрятавшись, и дрожа всѣмъ тѣломъ при грозномъ голосѣ Бомбля.

-- Ну! сказалъ мистеръ Соверберри, взявшись за шляпу: -- чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Ноа, побудь въ лавкѣ. Оливеръ, надѣвай шапку, ступай за мной. Оливеръ повиновался и пошелъ вслѣдъ за своимъ хозяиномъ.

Нѣсколько времени шли они по самымъ шумнымъ и многолюднымъ улицамъ города; потомъ поворотили въ узкій, грязный переулокъ, и остановились, ища глазами домъ, который имъ былъ нуженъ.

Дома по обѣ стороны стояли огромные, высокіе, но очень-старые, и лица, изрѣдка высовывавшіяся изъ окопъ, показывали бѣдность жителей. У нѣкоторыхъ домовъ внизу сдѣланы мѣста для лавокъ; но всѣ лавки крѣпко заперты, и только верхніе этажи, казалось, были обитаемы. Другіе, полусгнившіе отъ времени, поддерживались деревянными столбами, упертыми въ стѣны.

У отворенной двери, гдѣ остановились Оливеръ и его хозяинъ, не было ни колокольчика, ни молотка. Вошедъ въ темный корридоръ, и ведя за собою Оливера, гробовщикъ поднялся но лѣстницѣ и, остановившись у двери, началъ стучать кулакомъ.

Дѣвочка лѣтъ тринадцати или четырнадцати отворила дверь. Съ перваго взгляда во внутренность комнаты, гробовщикъ узналъ то мѣсто, котораго искалъ. Онъ вошелъ; вслѣдъ за нимъ вошелъ и Оливеръ,