1909 г.

Переводъ Е. М. Чистяковой-Веръ.

ПОДЪ РЕДАКЦІЕЮ

М. А. Орлова.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Книгоиздательство П. П. Сойкина. Стремянная, собств. д. No. 12.

Предписанія Доктора Мэригольда*).

*) Въ этой повѣсти Диккенсомъ написаны главы: I, VI и VIII; остальныя принадлежатъ перу: миссъ Мэльголлэндъ, Коллинза, миссъ Стрэттонъ, Торнбэри и Гасквинъ.

I. Принять немедленно.

Я мелочной разносчикъ; отца моего звали Виллумъ Мэригольдъ. Многіе, бывало, говорили ему, что его имя Вилліамъ, но онъ повторялъ: "Нѣтъ, меня зовутъ Виллумъ"... Лично я смотрю такъ на дѣло: если въ свободной странѣ человѣку не позволяютъ знать свое собственное имя, что же позволяется ему въ странѣ рабства?

По метрическимъ книгамъ нельзя было бы рѣшить этого спора: Виллумъ Мэригольдъ явился на свѣтъ раньше того, какъ ихъ завели, да и умеръ тоже. Впрочемъ, онѣ не касались бы его, если бы даже и были заведены при его жизни.

Самъ я родился на большой дорогѣ Королевы, только тогда она называлась большой дорогой Короля. Когда это случилось, мой отецъ привелъ къ моей матери доктора; докторъ оказался очень добрымъ господиномъ, онъ не взялъ денегъ, а согласился принять отъ моихъ родителей въ знакъ благдарности только чайный подносъ. Изъ почтенія къ нему меня назвали "докторомъ". Вотъ почему меня зовутъ докторъ Мэригольдъ.

Теперь я человѣкъ среднихъ лѣтъ, крѣпкаго сложенія; я ношу длинные чулки и жилетъ съ рукавами, застежки котораго вѣчно разстегиваются; поправляйте ихъ, какъ хотите: онѣ вѣчно лопаются, какъ струны. Бывая въ театрѣ вы, конечно, видали, какъ скрипачъ слушаетъ свою скрипку, точно она тайкомъ шепчетъ ему, что ей кажется, будто она не въ порядкѣ, видали, какъ онъ настраиваетъ ее, а вслѣдъ затѣмъ слыхали, какъ лопаются ея струны. Скрипка походитъ на мой жилетъ, конечно, если допустить, что между жилетомъ и скрипкой можетъ существовать сходство.

Я люблю бѣлыя шляпы и ношу на шеѣ шарфъ, завязывая его удобно и широко. Самое лучшее положеніе, по моему, сидячее. Изъ всѣхъ моихъ золотыхъ вещей я предпочитаю перламутровыя запонки. Вотъ каковъ я.

Доктору подарили подносъ, а потому, конечно, вы предположили, что и мой отецъ былъ разносчикомъ; вы не ошиблись.

Да, докторъ получилъ красивый подносъ! На немъ виднѣлась картина, изображавшая крупную женщину, идущую въ церковь по извилистой усыпанной гравіемъ дорожкѣ, и двухъ лебедей, направлявшихся туда же.

Называя ее "крупной женщиной", я не хочу сказать, чтобы она была толста; напротивъ, ея высокій ростъ замѣнялъ ей толстоту. Я часто видалъ этотъ подносъ послѣ того, какъ сдѣлался невинной, улыбавшейся (или, лучше сказать, визжавшей) причиной того, что докторъ поставилъ его на столъ въ своей пріемной комнатѣ.

Когда, бывало, отецъ съ матерью заѣзжали въ ту мѣстность, гдѣ стоялъ домъ доктора, я зачастую просовывалъ свою голову (помнится, моя мать говорила мнѣ, что въ то время надо лбомъ у меня вились мягкія кудри, хотя теперь вы отличили бы мою голову отъ швабры только потому, что у швабры есть рукоятка), итакъ, бывало, я просовывалъ голову въ дверь комнаты доктора; докторъ всегда съ радостью встрѣчалъ меня. Онъ говаривалъ:

-- А, мой собратъ! Войди же, маленькій докторъ медицины. Что ты думаешь о шести пенсахъ?

Нельзя вѣчно жить, вы это знаете. Не могли вѣчно жить мой отецъ и моя мать. Прежде чѣмъ умереть, человѣкъ разрушается постепенно, раньше всего гаснетъ его разумъ. Такъ было и съ моими родителями. Сперва потерялъ разсудокъ отецъ, потомъ мать. Они никому не дѣлали вреда, но все же ихъ состояніе причиняло безпокойство той семьѣ, въ которой я помѣстилъ ихъ.

Мои старики давно перестали торговать, тѣмъ не менѣе они только и жили мыслью о своемъ дѣлѣ. Когда на столъ клали скатерти для обѣда, мой отецъ начиналъ чистить блюда и тарелки, какъ мы дѣлаемъ это, когда раскладываемъ глиняную посуду для продажи; только онъ потерялъ навыкъ и ловкость, большею частью ронялъ вещи и онѣ разбивались. Старуха, привыкшая сидѣть въ фурѣ и подавать мужу всѣ товары, теперь тоже подавала ему въ руки всѣ вещи, составлявшія имущество ихъ квартирохозяевъ; старики съ утра до ночи возились, играя въ продажу. Наконецъ, мой отецъ слегъ; онъ промолчалъ три дня, потомъ сталъ кричать на старинномъ нарѣчіи: "Сюда, всѣ мои веселые товарищи!", товарищи "по клубу соловьевъ", надъ которымъ красовалась вывѣска "капуста и ножницы". Въ клубѣ, конечно, пѣвцы могли бы прекрасно пѣть, только у нихъ не было хорошихъ голосовъ и слуха. "Сюда, сюда, мои веселые товарищи! Вотъ образчикъ негоднаго стараго разносчика, потерявшаго всѣ зубы, страдающаго болью каждой кости въ тѣлѣ. Образчикъ этотъ хорошъ, онъ былъ бы хорошъ, какъ сама жизнь, если бы не оказывался лучше, и такъ же дуренъ, какъ она, если бы не былъ гораздо хуже, и новъ, если бы не износился вполнѣ! Купите образчикъ разносчика, который въ свое время поглотилъ съ женщинами больше взрывчатаго вещества, чѣмъ этого нужно для того, чтобы взбросить крышку прачешнаго котла на много тысячъ милъ выше мѣсяца, настолько же тысячъ миль выше мѣсяца, сколько нуль, раздѣленный на національный долгъ, приноситъ нулей таксѣ для бѣдныхъ. Ну, вы, деревянныя сердца, соломенные люди, что вы дадите за этотъ товаръ? Шиллингъ, десять пенсовъ, восемь, шесть, четыре, два пенса? Кто сказалъ два пенса? Господинъ въ уродливой шляпѣ. Мнѣ, право, стыдно за него, у него совсѣмъ нѣтъ духа общественности. Ну, я теперь вамъ вотъ что предложу: не хотите ли взглянуть на образчикъ старухи, бывшей женой стараго разносчика? Она давно, давно вышла за него замужъ. Даю вамъ честное слово, это произошло въ ноевомъ ковчегѣ; единорогъ не поспѣлъ помѣшать сдѣлать церковное оглашеніе, затрубивъ въ свой рогъ. Сюда! Что вы дадите за обоихъ? Я не сержусь на васъ за то, что вы такъ медлите. Если вы набьете цѣну, это только дастъ нѣкоторый кредитъ вашему городу. Я дамъ вамъ грѣлку за даромъ и одолжу жарильную вилку на всю жизнь. Скорѣе! Что вы скажете на такое великолѣпное предложеніе? Скажите два фунта, скажите восемьдесятъ шиллинговъ, скажите фунтъ, скажите десять шиллинговъ, пять, скажите два и шесть пенсовъ. Вы не даете и двухъ и шести пенсовъ? Вы предлагаете два и три. Ну, я ихъ лучше отдамъ вамъ, если вы окажетесь достаточно привлекательны!... Отвезите въ фурѣ старика и старуху и похороните ихъ".

Это были послѣднія слова Виллума Мэригольда, моего отца. Онъ и его жена, а моя мать, исполнили то, что онъ говорилъ. Я это знаю, такъ какъ шелъ сзади нихъ въ траурѣ.

Мой отецъ умѣлъ хорошо вести свое дѣло, чему доказательствомъ служатъ его предсмертныя слова. Но я превзошелъ его. Я не говорю этого изъ пристрастія къ себѣ; рѣшительно, всякій, умѣющій дѣлать сравненія человѣкъ, презираетъ мое превосходство. Я стремился приравнять себя къ другимъ общественнымъ ораторамъ, членамъ парламента, къ людямъ, говорящимъ на платформахъ или стоя за пюпитрами, къ адвокатамъ, знающимъ законы; я заимствовалъ отъ нихъ все хорошее, все дурное оставляя въ сторонѣ. Теперь вотъ что я скажу: я сойду въ могилу, объявляя, что изъ всѣхъ промысловъ Великобританіи хуже всего обходятся съ промысломъ разносчиковъ. Почему наше занятіе не профессія? Почему у насъ нѣтъ привилегій? Почему мы принуждены покупать разносчичьи свидѣтельства, когда этого не требуется отъ политическихъ разносчиковъ? А какая же между нами разница? Только та, что мы -- продавцы дешеваго товара, а они -- дорогого? Иной разницы, служащей въ ихъ пользу, я не вижу, все преимущество на нашей сторонѣ.

Посмотрите, напримѣръ: положимъ, наступило время выборовъ. Я стою на подножкѣ моей фуры среди рынка въ субботній вечеръ. Я раскладываю самый разнообразный товаръ и говорю: "Мои свободные и независимые слушатели, я доставлю вамъ такой случай, какого у васъ еще не было со дня вашего рожденія и даже еще раньше. Я скажу вамъ, что я сдѣлаю съ вами. Вотъ пара бритвъ, онѣ, право, обрѣютъ васъ чище, нежели опекунскій совѣтъ! Вотъ утюгъ -- онъ стоитъ того, чтобы за него заплатили столько золота, сколько онъ вѣситъ. Вотъ сковорода, до такой степени пропитанная эссенціей бифштексовъ, что вамъ придется остатокъ вашей жизни жарить на ней хлѣбъ и помакивать его въ нее, и это вполнѣ замѣнитъ вамъ мясную пищу; вотъ чудный хронометръ: онъ обдѣланъ въ такую плотную серебряную оправу, что имъ можно случаться въ дверь, вернувшись домой съ общественнаго митинга, и стукомъ этимъ разбудить вашу жену и семью, оставивъ молотокъ для почтальона; вотъ полдюжины тарелокъ, на нихъ вы можете играть, какъ на цимбалахъ, для ублаготворенія вашего ребенка, когда онъ насупится. Погодите, я покажу вамъ вещи другого рода, вотъ что я вамъ покажу: смотрите на эту скалку; если ребенку удастся впихнуть ее въ ротъ, когда у него пойдутъ зубы и потереть ею десны, онъ захохочетъ, точно его щекочутъ, и при этомъ у него выйдутъ двойные зубы. Стойте! Я вамъ покажу еще многое другое; мнѣ не нравится вашъ видъ. Я вижу, что вы не купите у меня ничего, пока я не потерплю убытка изъ-за васъ; ну, я согласенъ лучше потерпѣть убытокъ, нежели не получить денегъ сегодня вечеромъ. Вотъ зеркальце, въ немъ вы увидите, какъ вы сдѣлаетесь безобразны, если не прибавите цѣны. Ну, что вы дадите мнѣ? Фунтъ? Нѣтъ? У васъ нѣтъ фунта? Можетъ быть, десять шиллинговъ? Нѣтъ, вы не дадите мнѣ и десяти шиллинговъ, такъ какъ вы должны ихъ лавочнику. Ну, хорошо, вотъ что я вамъ скажу: я положу на подножку все -- бритвы, сковороду, хронометръ, скалку и зеркало, берите ихъ за четыре шиллинга, а я сдамъ вамъ шесть пенсовъ за безпокойство".

Такъ поступаю я, разносчикъ мелкаго товара. Въ понедѣльникъ утромъ на ту же площадь является онъ, политическій торговецъ, на избирательное собраніе; это его фура. Что же говоритъ онъ?

Мои свободные и независимые слушатели (онъ начинаетъ совершенно такъ же, какъ я), я доставлю вамъ такой случай, котораго не было у васъ со дня вашего рожденія, а именно случай отправить меня въ парламентъ. Слушайте, что я сдѣлаю для васъ. Интересы этого великолѣпнаго города возвысятся надъ интересами всего цивилизованнаго и нецивилизованнаго міра. Ваши желѣзныя дороги будутъ проведены -- у вашихъ сосѣдей нѣтъ. Всѣ ваши сыновья поступятъ въ почтовое вѣдомство. Британія улыбнется вамъ, а Европа взглянетъ на васъ. Смотрите -- здѣсь ваше общее благополучіе; насыщеніе мясной пищей, золотыя поля, полное довольство дома, шумъ одобренія вашихъ сердецъ,-- все это совмѣщается во мнѣ! Хотите вы меня выбрать? Не хотите? Хорошо же, слушайте же, что я сдѣлаю съ вами. Я дамъ вамъ все, чего вы пожелаете! Скажите, что вамъ нужно: церковная такса или уничтоженіе ея? Увеличеніе налога на солодъ или уничтоженіе его? Всеобщее обученіе или полнѣйшее невѣжество? Отмѣна розогъ въ арміи или наказаніе розгами каждаго солдата по разу въ мѣсяцъ? Униженіе мужчинъ или право женщинъ? Скажите же, что вамъ нужно? Выбирайте, я буду держаться вашего мнѣнія. Товаръ вашъ, на какихъ угодно условіяхъ! Ну, вы все еще не соглашаетесь? Хорошо же! Слушайте, вы, свободные и независимые избиратели, я горжусь вами! Вы составляете благородное и просвѣщенное общество, я считаю честью для себя быть представителемъ вашего общества, такъ какъ это составляетъ высшую точку, до которой могутъ вознести человѣка крылья его ума и духа, а потому я предлагаю вамъ слѣдующее: даровой входъ во всѣ трактиры вашего великолѣпнаго города. Довольно вамъ этого? Нѣтъ? Вы не берете товара. Ну, хорошо! Я все-таки не поѣду дальше разыскивать другого, болѣе великолѣпнаго города, раньше чѣмъ не выскажу вамъ, что я еще сдѣлаю. Возьмите мой товаръ и я разсыплю двѣ тысячи фунтовъ по улицамъ вашего города; пусть каждый кто пожелаетъ, собираетъ ихъ. И этого еще недостаточно? Ну, взгляните сюда, я иду на послѣднее. Я разсыплю двѣ тысячи пятьсотъ фунтовъ. А вы все еще не согласны? Сюда, миссисъ! Ведите лошадь. Нѣтъ, стойте еще мгновеніе, мнѣ не хочется отвернуться отъ васъ, хотя бы въ шутку; ну, я увеличу сумму до двухъ тысячъ семисотъ пятидесяти фунтовъ. Вотъ берите товаръ на какихъ угодно условіяхъ, а я вамъ выложу 2.750 фунтовъ на подножку фуры. Я разсыплю ихъ по улицамъ вашего великолѣпнаго города, чтобы каждый, кто захочетъ, собралъ деньги. Что вы скажете? Лучше вы не найдете ничего, а хуже очень возможно. Берете? Ура, торгъ заключенъ, и я получу мѣсто въ палатѣ!

Разносчики дорогого товара безсовѣстно льстятъ народу, мы же нѣтъ. Мы говоримъ всѣмъ правду прямо въ лицо, мы стыдимся ухаживать за людьми. Наши соперники лучше насъ умѣютъ расхваливать свой товаръ. У насъ считается, что легче всего продать ружье да очки. Я часто говорю о ружьѣ съ четверть часа, но, разсказывая о его достоинствахъ, о томъ, что оно застрѣлило, я никогда и въ половину не захожу такъ далеко, какъ разносчики дорогого товара, когда они расхваливаютъ свои ружья, свои большія ружья, которыя имъ поручено расхваливать. Притомъ я забочусь о себѣ, меня никто не посылаетъ на площадь и мои ружья не знаютъ, что я говорю имъ въ похвалу; ихъ же ружья знаютъ это и подобныя неумѣренныя хвалы должны надоѣдать имъ и конфузить ихъ. Вотъ нѣкоторые изъ аргументовъ, которыми я желалъ доказать вамъ, что съ нашимъ ремесломъ въ Великобританіи обращаются худо, вотъ почему я горячусь при мысли о тѣхъ, другихъ разносчикахъ, которые думаютъ, что они могутъ смотрѣть на насъ сверху внизъ.

За моей женой я ухаживалъ съ подножки фуры. Она была изъ Суффолька. Наша встрѣча произошла на Ипсвичской площади, справа, противъ лавки хлѣбнаго торговца. Я замѣтилъ ее въ субботу; она стояла у окна и очень мнѣ понравилась. Я примѣтилъ ее и сказалъ себѣ: "Если этотъ товаръ не проданъ, я добуду его". Въ слѣдующую субботу я остановился на томъ же мѣстѣ; я былъ въ ударѣ, толпа смѣялась все время, и я быстро распродавалъ мой товаръ. Наконецъ, я вынулъ изъ бокового кармана маленькую вещицу, завернутую въ мягкую бумагу и, смотря на окно, въ которомъ она стояла, заговорилъ: "Цвѣтущія англійскія дѣвушки, вотъ послѣдняя вещица изъ моей фуры. Я предлагаю ее вамъ; красавицы Суффолька, блистающія прелестью, отъ мужчины я не возьму за эту вещь и тысячи фунтовъ. Что же это? Я вамъ скажу. Вещь эта сдѣлана изъ золота, она не сломана, хотя въ ней и есть отверстіе, она тверже всѣхъ цѣпей въ мірѣ, хотя и меньше каждаго изъ моихъ десяти пальцевъ. Почему ихъ десять? Потому что, когда мой родители передали мнѣ все свое достояніе (говорю вамъ правду), у меня очутилась дюжина простынь, дюжина, полотенецъ, двѣнадцать скатертей, двѣнадцать ножей, двѣнадцать вилокъ, двѣнадцать ложекъ столовыхъ, двѣнадцать чайныхъ, а пальцевъ у меня было всего десять и мнѣ не удалось увеличить ихъ число, пополнить дюжину. Что же еще сказать объ этой вещи? Слушайте! Это обручъ изъ прочнаго золота, онъ завернутъ въ красивую серебряную бумажку, которую я самъ снялъ съ блестящихъ кудрей вѣчно прекрасной старой лэди на Нитяной улицѣ, въ Лондонѣ. Я бы не сказалъ вамъ этого, если бы не могъ вамъ показать бумажки, безъ нея вы, пожалуй, не повѣрили бы даже мнѣ. Что еще? Вещь эта запонка для человѣка и оковы, предназначенныя ему, извѣстный родъ церковной подати и кандалы, все изъ золота. Такъ что же это, наконецъ? Это обручальное кольцо. Теперь слушайте: вотъ что я съ нимъ сдѣлаю. Я никому не предложу его купить, я надѣюсь передать его одной изъ васъ, смѣющіяся красавицы; ровно въ половинѣ десятаго завтра утромъ я приду къ ней и предложу ей прогуляться, чтобы сдѣлать церковное оглашеніе". Она засмѣялась и взяла кольцо, которое я протянулъ ей. На слѣдующее утро я явился къ ней. Она сказала мнѣ: "Неужели это вы? Вѣдь вы говорили не серьезно?" -- "Это я, и я говорилъ серьезно", былъ мой отвѣтъ. Такъ мы поженились, послѣ того, какъ нашу свадьбу откладывали трижды; это въ нашихъ обычаяхъ и доказываетъ еще разъ, какъ странствующіе разносчики и ихъ нравы портятъ общество.

Она не была дурной женой, но отличалась очень тяжелымъ характеромъ; если бы она потеряла это свое свойство, я бы не промѣнялъ ее ни на одну женщину въ Англіи. Впрочемъ, я и такъ не выгналъ ея, мы прожили съ нею до самой ея смерти, то есть тринадцать лѣтъ. Ну, милостивые государи, государыни, словомъ, всѣ благородные господа, я вамъ скажу одинъ секретъ, хотя вы, можетъ бытъ и не повѣрите мнѣ. Терпѣть тринадцать лѣтъ дурной характеръ во дворцѣ послужитъ испытаніемъ для худшаго изъ васъ, а переносить дурной характеръ въ фурѣ было бы тяжкимъ испытаніемъ для лучшаго изъ васъ. Видите ли, въ фурѣ люди живутъ слишкомъ близко одинъ къ другому. Тысяча супружескихъ паръ, которыя кажутся нѣжными въ многоэтажныхъ домахъ, пошли бы разводиться, если бы ихъ заставили жить вмѣстѣ въ фурѣ. Не знаю, отъ тряски ли положеніе ухудшается (я не берусь рѣшить), только въ фурѣ дурной характеръ терзаетъ васъ, мучитъ. Насиліе въ фурѣ такъ жестоко и раздраженіе такъ раздражаетъ!

А между тѣмъ мы могли бы жить отлично! У насъ была помѣстительная фура, съ большими хорошими занавѣсками; за ними кровать, желѣзный горшокъ и котелъ, очагъ для дурной погоды, труба для дыма, висячая полка и шкапъ, собака и лошадь. Чего же еще? Вы выходите на лужокъ среди зеленой поляны или на край дороги. Вы распрягаете вашу старую лошадь и даете ей пастись; вы зажигаете огонь на золѣ отъ стараго костра и готовите себѣ кушанье. Въ это время вы не позавидуете и сыну французскаго императора.

Но если въ фурѣ есть человѣкъ съ дурнымъ характеромъ, съ языкомъ, который умѣетъ браниться, человѣкъ, бросающій въ васъ самыя тяжелыя вещи, что вы почувствуете тогда?

Собака, такъ же какъ и я, хорошо знала, когда жена злилась.

Раньше, чѣмъ она успѣвала разразиться, мой песъ съ воемъ бросался вонъ. Какъ онъ узнавалъ это, я не понималъ, но отъ увѣренности въ томъ, что она сейчасъ начнетъ браниться, собака просыпалась, даже когда крѣпко спала, и съ воемъ бросалась прочь.

Въ эти минуты я завидовалъ моему псу.

Хуже всего было то, что у насъ родилась дочь, а я люблю дѣтей всѣмъ сердцемъ. Когда жена бѣсновалась, она била ребенка. Это сдѣлалось такъ ужасно, когда дѣвочкѣ минуло пять лѣтъ, что я часто, забросивъ бичъ на плечи, прижимался къ головѣ моей старой лошади и плакалъ, плакалъ громче и сильнѣе, чѣмъ маленькая Софи. Какъ я могъ помѣшать женѣ? Нельзя было пытаться остановить ее, не подравшись. Самые размѣры и устройство фуры способствовали этому. Послѣ нашей драки бѣдная малотка дѣлалась боязливѣе прежняго, а жена моя начинала обходиться съ нею еще хуже, и вдобавокъ всякому встрѣчному жаловалась на меня. Люди же говорили обо мнѣ: "Вотъ негодяй разносчикъ, который бьетъ свою жену".

Славный ребенокъ была маленькая Софи. Она стала положительно всей душой любить своего бѣднаго отца, хотя онъ такъ мало могъ дѣлать для нея. Ея головку украшали густые, блестящіе, темные вьющіеся волосы. Теперь я удивляюсь, что не помѣшался, видя, какъ она убѣгаетъ, а мать хватаетъ ее за чудные волосы, бросаетъ ее на землю и бьетъ.

Софи была такой славный ребенокъ. О, я имѣлъ право сказать это.

-- Не безпокойся, милый папа,-- шептала она мнѣ съ глазами, еще мокрыми отъ слезъ, и горящими щеками.-- Если я не кричу, знай, мнѣ не очень больно. Даже, если я и закричу, то только для того, чтобы мать оставила меня и ушла.

Чего не терпѣла эта маленькая душа ради меня, и не кричала! Однако, въ другомъ отношеніи мать очень заботилась о ней. На Софи всегда было опрятное чистое платье и жена вѣчно возилась съ ея одеждой. Таково уже противорѣчіе вещей. Мы были въ болотистой мѣстности въ нездоровую погоду; вѣроятно, отъ этого Софи заболѣла злокачественной лихорадкой. Во всякомъ случаѣ, почему бы ни привязалась эта. болѣзнь къ моей дѣвочкѣ, только, заболѣвъ, Софи совсѣмъ отвернулась отъ матери и не позволяла ей трогать себя. Она вздрагивала, когда моя жена протягивала къ ней руку, и говорила: "Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ", прятала личико у меня на плечо и крѣпче сжимала мнѣ шею.

Разносчичьи дѣла, въ это время пошли хуже чѣмъ когда-либо, частью отъ одной, частью отъ другой причины (немало вреда принесла намъ желѣзная дорога, которая, конечно, совершенно убьетъ нашу промышленность; по крайней мѣрѣ, я жду этого. У меня не было денегъ. Поэтому однажды ночью, когда нашей бѣдной маленькой Софи было очень худо, намъ пришлось или рѣшиться умереть съ голоду или остановить фуру и начать торговать; я такъ и сдѣлалъ.

Я не могъ положить въ фуру мое дорогое дитя или уйти отъ него, да у меня и не хватило бы на это мужества, а потому я вышелъ на подножку съ Софи на рукахъ; она держалась за мою шею. Толпа захохотала, увидѣвъ насъ, и какой-то глупецъ (я ненавидѣлъ его въ эту минуту) предложилъ: "Два пенса за дѣвочку!"

"Деревенскіе ребята,-- говорилъ я, а сердце мое давило мнѣ грудь, точно тяжелый камень.-- Я выманю изъ вашихъ кошельковъ деньги, а взамѣнъ дамъ вамъ вещи, которыя стоитъ гораздо дороже того, что вы за нихъ заплатите. Конечно, вамъ захочется снова предложить мнѣ ваше субботнее жалованье черезъ недѣлю, въ надеждѣ на то, что я опять продамъ вамъ свой товаръ, но вамъ не удастся больше встрѣтиться со мною. А почему? Я скажу вамъ это. Я составилъ себѣ состояніе, продавая мое добро на семьдесятъ процентовъ дешевле, нежели я самъ плачу за товаръ; вслѣдствіе этого меня на будущей недѣлѣ примутъ въ палату пэровъ, давъ мнѣ титулъ герцога Дешеваго. Теперь скажите, что вамъ нужно сегодня вечеромъ? Впрочемъ, не сказать ли вамъ прежде, почему эта маленькая дѣвочка виситъ у меня на шеѣ? Угодно узнать? Хорошо! Она волшебница и предсказываетъ судьбу. Она мнѣ можетъ шепотомъ разсказывать о васъ рѣшительно все. Она повѣдаетъ мнѣ, купите ли вы ту или другую вещь, или нѣтъ. Не желаете ли вы имѣть пилу? Моя колдунья говоритъ, будто вы такъ неловки, что не сумѣете обращаться съ пилой. А между тѣмъ эта пила была бы вѣчнымъ благословеніемъ для ловкаго человѣка и стоитъ-то она всего четыре шиллинга, три и шесть пенсовъ, три пенса, два и шесть, два шиллинга, восемьдесятъ пенсовъ. Никому изъ васъ не достанется пила и ни за какую цѣну, такъ какъ вы всѣ слишкомъ неуклюжи и только насмѣшили бы съ нею народъ. То же можно сказать и объ этомъ приборѣ. Я не дамъ вамъ его, поэтому о немъ не стоитъ и говорить. Теперь я спрошу ее, что годится для васъ, и я прошепталъ, наклоняясь къ Софи: "Твоя головка горитъ! Ты вѣрно страдаешь?" А Оофи отвѣтила, не открывая опухшихъ глазокъ: "Немножко, папа". О, моя маленькая волшебница говоритъ, что вамъ нужна записная книга. Почему же вы не спросили ея? Вотъ взгляните! Двѣсти лучшихъ вылощенныхъ страницъ, на проволокѣ. Если не вѣрите, пересчитайте. Страницы разлинованы для записыванія вашихъ издержекъ; вотъ тщательно очиненный карандашъ, вотъ перочинный ножъ съ двойнымъ лезвіемъ, чтобы подчищать записи! Вотъ книга съ напечатаннымъ оглавленіемъ, чтобы вамъ удобно было подсчитывать вашъ доходъ; вотъ складной стулъ, на которомъ вамъ можно сидѣть, высчитывая ваши доходы. Стойте, посмотрите на зонтикъ! Имъ отлично защищаться отъ лучей мѣсяца, если вздумаете превратить лунную ночь въ темную. Я не спрашиваю, какъ много вы дадите за эти вещи, я спрошу, какъ мало?

"Ну, что вы хотите дать мнѣ? Не стыдитесь, потому что моя предсказательница уже знаетъ это (я сдѣлалъ видъ, что шепчусь съ Софи и поцѣловалъ ее; она поцѣловала меня).-- Какъ, она говоритъ, что вы хотите дать мнѣ три шиллинга и три пенса! Я этого не ждалъ даже отъ васъ, несмотря на все, что она говорила мнѣ! Три и три пенса! Что предложите вы за таблицы, которыя помогутъ вамъ разсчитывать ваши доходы, обѣщающіе возвыситься до сорока тысячъ въ годъ? Съ доходомъ въ сорокъ тысячъ вамъ жаль трехъ шиллинговъ и шести пенсовъ? Ну, я вамъ выскажу свое мнѣніе. Я такъ презираю три пенса, что лучше возьму три шиллинга. Всего три шиллинга, три шиллинга, три шиллинга! Отлично, передаю вещи счастливцу!"

Такъ какъ никто ничего не давалъ мнѣ, то всѣ переглядывались и пересмѣивались. Я тронулъ личико Софи и спросилъ ее: "Не устала ли она, не кружится ли ея головка?" -- "Не очень, папа, скоро все пройдетъ".

Отведя взглядъ отъ терпѣливыхъ, красивыхъ глазъ, открывшихся теперь и, видя только, что всѣ смѣются, я продолжалъ въ прежнемъ стилѣ:-- "Гдѣ мясникъ? (мои горестные глаза только-что примѣтили толстаго молодого мясника, стоявшаго вдали). Волшебница говоритъ, что счастье выпало на долю мясника! Гдѣ онъ?" Всѣ показали на сильно покраснѣвшаго мясника, поднялся шумъ, мясикъ рѣшилъ, что ему нужно опустить руку въ карманъ и купилъ товаръ. Если укажешь такъ на кого-либо, четыре раза изъ шести, указанное лицо сочтетъ себя обязаннымъ купить предложенную ему вещь. Потомъ мы продали дубликатъ этой вещи на шесть пенсовъ дешевле первой. Это всегда очень пріятно публикѣ. Скоро пришла очередь очковъ. Это не особенно выгодный товаръ, но я надѣлъ ихъ на себя и увидалъ, что канцлеръ казначейства собирается отмѣнить налоги, разсмотрѣлъ, что дѣлаетъ дома милый молодой женщины въ шали, что даютъ на обѣдъ епископу и еще многое. Подобныя чудеса рѣдко не очаровываютъ умовъ покупателей и не возбуждаютъ въ нихъ желанія купить очки. Были у насъ и вещи для женщинъ: чайники, стеклянныя сахарницы, полдюжины ложекъ, суповыя чашки; я все время придумывалъ предлоги сказать одно, два словечка моей бѣдной дѣвочкѣ и взглянуть на нее. Чайница приковала вниманіе женщинъ. Въ это время Софи сама приподнялась немножко и взглянула на темную улицу.-- "Тебя что-то безпокоитъ, моя дорогая?" -- "Ничего, мнѣ хорошо! Только скажи мнѣ, вѣдь тамъ виднѣется хорошенькое кладбище?" -- "Да, дорогая".-- "Поцѣлуй меня два раза и положи меня тамъ на зеленую мягкую траву".

Я бросился въ фуру; головка Софи упала ко мнѣ на плечо. Я сказалъ моей женѣ:-- "Скорѣй закрой дверь, пусть смѣющаяся толпа ничего не видитъ".-- "Что случилось?" -- вскрикнула она.-- "Ахъ, жена, жена, отвѣтилъ я,-- тебѣ никогда больше не придется хватать маленькую Софи за волосы, такъ какъ она навѣки убѣжала отъ тебя!"

Можетъ быть, мои слова были ужаснѣе для нея, нежели я хотѣлъ; но съ этого времени моя жена стала задумываться, сидя въ фурѣ или бродя подлѣ нея по цѣлымъ часамъ, сложивъ руки и опустивъ глаза въ землю. Когда ее охватывала ярость (а это случалось теперь гораздо рѣже, чѣмъ прежде), бѣшенство ея выражалось иначе: она била себя такъ, что мнѣ приходилось удерживать ее. Она не дѣлалась лучше, время отъ времени напиваясь. Идя рядомъ со старой лошадью, я часто раздумывалъ, встрѣчаются ли на дорогѣ фуры, въ которыхъ было бы столько же печали, какъ въ моей, хотя всѣ смотрѣли на меня, какъ на короля разносчиковъ. Такъ жили мы до одного лѣтняго вечера. Мы пріѣхали въ Эксетеръ, въ западной части Англіи, и вдругъ увидѣли, что одна женщина жестоко бьетъ ребенка, а онъ кричитъ:-- "Не бей меня, о, мама, мама, мама!" Моя жена прислушалась и вдругъ, какъ безумная, бросилась прочь. На слѣдующій день тѣло ея нашли въ рѣкѣ.

Теперь въ фурѣ остались только мы съ собакой; собака научилась коротко лаять, когда покупатели не хотѣли брать у меня ничего, снова лаять и кивать головой, когда я спрашивалъ ее:-- "Кто сказалъ полкроны? Вы тотъ джентльменъ, который предложилъ мнѣ полкроны?" Моего пса всѣ знали. Меня никто не разубѣдитъ, что собака собственнымъ умомъ дошла до того, чтобы ворчать на человѣка, предлагавшаго мнѣ за что-либо всего шестъ пенсовъ. Но собака состарилась, и однажды, когда я доводилъ Іоркъ до конвульсій отъ смѣха, у нея также сдѣлались конвульсіи, и она погибла отъ нихъ.

Такъ какъ у меня отъ рожденія много нѣжности въ душѣ, я почувствовалъ страшное одиночество. По временамъ мнѣ удавалось побѣждать печаль (вѣдь я долженъ былъ поддерживать свою репутацію, да и свое существованіе тоже), но, когда я оставался вдали отъ публики, тоска одолѣвала меня. Это часто бываетъ съ нами, общественными дѣятелями. Посмотрите на насъ, когда мы стоимъ на подножкѣ, вы охотно согласитесь тогда отдать все, что у васъ есть за нашу судьбу. Посмотрите на насъ, когда мы сойдемъ съ нея, и вы прибавите еще многое, чтобы перемѣна эта не состоялась. При такихъ-то обстоятельствахъ я познакомился съ однимъ гигантомъ. Я бы не снизошелъ до разговора съ нимъ, если бы чувство одиночества не давило меня, потому что намъ, во время нашихъ странствій, приходится судить людей по платью. Если человѣкъ не можетъ прокормить себя при помощи своей незамаскированной ловкости, мы смотримъ на него сверху внизъ. А этотъ гигантъ являлся передъ публикой въ качествѣ римлянина.

Это былъ томный молодой человѣкъ; его томность я приписываю длинѣ его тѣла. У него была очень маленькая голова и притомъ очень пустая, глаза его глядѣли слабымъ взглядомъ, колѣни подгибались; невозможно было смотрѣть на него, не думая о томъ, что его тѣло слишкомъ велико и для силы его суставовъ, и для силы его ума. Но онъ былъ до крайности любезенъ, хотя и застѣнчивъ (мать его бросила, истративъ всѣ его деньги). Я познакомился съ нимъ, когда онъ переѣзжалъ съ одной ярмарки на другую. Въ труппѣ его называли Ринальдо ди Валеско, а настоящее его имя было Пиклесонъ. Гигантъ (или Пиклесонъ) довѣрилъ мнѣ по секрету, что онъ для себя -- обуза, что ему тяжело видѣть, какъ его хозяинъ жестоко обращается со своей глухонѣмой падчерицей. Ея мать умерла, и теперь некому было заступиться за бѣдняжку. Она путешествовала съ караваномъ своего хозяина только потому, что негдѣ было оставить ее; гигантъ Пиклесонъ доходилъ въ своихъ предположеніяхъ до того, что предполагалъ, будто его хозяинъ не разъ старался потерять дѣвочку на дорогѣ. Пиклесонъ отличался такой медлительностью, что я, право, не знаю, сколько времени онъ употребилъ на то, чтобы разсказать эту исторію.

Когда я услышалъ разсказъ гиганта (или Пиклесона) и узналъ отъ него, что у несчастной дѣвочки были чудные длинные темные волосы, что ее часто хватали за нихъ, что ее били. Я пересталъ видѣть гиганта, глаза мои помутились отъ того, что наполнило ихъ. Я отеръ глаза и далъ Пиклесону шесть пенсовъ (гиганту давали денегъ обратно пропорціонально его росту); онъ размѣнялъ ихъ и купилъ себѣ джину съ водой; это такъ подѣйствовало на него, что онъ сталъ пѣть любимую народную комическую пѣсню о "прыгунѣ". Прежде хозяинъ напрасно старался достигнуть этого результата другими средствами.

Хозяина великана звали Мимъ; это былъ жестокій человѣкъ. Я отправился на ярмарку въ качествѣ частнаго зрителя, оставивъ фуру внѣ черты города; я зашелъ за кулисы, когда шло представленіе, и наткнулся на бѣдную глухонѣмую дѣвочку; она сидѣла у грязнаго колеса фуры и дремала. Съ перваго взгляда мнѣ показалось, что она убѣжала прямо изъ клѣтки звѣринца, но сейчасъ же я перемѣнилъ о ней мнѣніе къ лучшему, подумавъ, что, если бы о ней больше заботились, она бы походила на мое дитя. Глухонѣмой было столько же лѣтъ, сколько было бы моей дочкѣ, если бы ея хорошенькая головка не упала безсильно на мое плечо въ ту роковую ночь. Словомъ, я поговорилъ съ Мимомъ,-- я выбралъ время, когда онъ билъ въ гонгъ между двумя представленіями Пиклесона;-- я спросилъ его:-- "Она тяжелое бремя для васъ, что вы возьмете за нее?" -- Мимъ умѣлъ жестоко ругаться, я пропускаю его проклятія и брань, хотя это составляло большую часть его отвѣта.-- "Пару подтяжекъ",-- отвѣтилъ онъ.-- "Хорошо,-- сказалъ я,-- я пойду и принесу вамъ съ полдюжины самыхъ лучшихъ подтяжекъ, а потомъ возьму ее". Мимъ опять жестоко заговорилъ: "Я повѣрю вамъ только тогда, когда вы принесете ихъ мнѣ, не раньше". Я пошелъ какъ можно скорѣе, чтобы онъ не раздумалъ, и договоръ состоялся. Пиклесонъ такъ былъ доволенъ, что, идя изъ своей маленькой задней двери и извиваясь, какъ змѣя, онъ среди колесъ фуры спѣлъ намъ на прощанье шепотомъ пѣсню о "прыгунѣ".

Софи поселилась въ моей фурѣ, и для насъ обоихъ настали счастливые дни. Я ее назвалъ Софи, чтобы смотрѣть на нее, какъ на дочь. Съ Божіей помощью мы скоро начали понимать другъ друта, когда она узнала, что я буду хорошо и ласково относиться къ ней. Въ самое короткое время она необычайно привязалась ко мнѣ.

Если васъ никогда не одолѣвало чувство полнаго одиночества, какъ это было со мною, вы не поймете, что значитъ, когда какое-нибудь созданіе горячо привяжется къ вамъ.

Вы засмѣялись бы или, наоборотъ, заплакали бы (это зависитъ отъ вашего настроенія), если бы вы увидали, какъ я старался ее учить. Сперва мнѣ помогали (ни за что не угадаете кто) мильные столбы. Я досталъ нѣсколько большихъ азбукъ, отдѣльныя буквы на кусочкахъ костей, и сказалъ, что мы ѣдемъ въ Виндзоръ. Я далъ Софи буквы, сложивъ изъ нихъ это слово, и при каждомъ новомъ столбѣ показывалъ на слово и протягивалъ руку въ сторону королевскаго жилища. Другой разъ я сложилъ слово "фура" и написалъ то же самое на самой фурѣ. Потомъ я ей далъ слова "Докторъ Мэригольдъ" и такую же надпись повѣсилъ у себя на жилетѣ. Встрѣчные смотрѣли на насъ и смѣялись, но что мнѣ было до этого за дѣло; она начала усваивать идею! А дѣвочка-таки поняла ее послѣ долгихъ терпѣливыхъ усилій; потомъ, вѣрьте мнѣ, дѣло пошло быстро. Правда, первое время Софи считала меня фурой, а фуру называла королевскимъ жилищемъ, но это скоро прошло. У насъ было нѣсколько сотенъ знаковъ. Иногда она сидѣла, смотря на меня и думая, какъ бы поговорить со мной о чемъ-либо новомъ, какъ бы спросить у меня то или другое объясненіе. Въ эти минуты она походила (или мнѣ казалось, что она походила, не все ли равно?) на мою дочку, мнѣ почти казалось, что ко мнѣ вернулась моя Софи и старается сказать мнѣ, гдѣ она была, что она видѣла съ той несчастной ночи, въ которую улетѣла прочь. У глухонѣмой было хорошенькое личико и теперь, когда никто не дралъ ея за ея блестящіе черные волосы и они лежали въ порядкѣ, въ ней было что-то трогательное; дѣвочка вносила въ фуру спокойствіе и миръ, но это не дѣлало печальнѣе нашего подвижного жилища (NB. На нашемъ разносчичьемъ нарѣчіи мы называемъ подобное настроеніе кислосладкимъ и смѣемся надъ нимъ).

Софи выучилась понимать каждый мой взглядъ. Когда я вечеромъ продавалъ товаръ, она сидѣла въ фурѣ такъ, что окружавшіе ея не видѣли; она взглядывала въ мои глаза, когда я смотрѣлъ въ фуру, и подавала мнѣ именно ту вещь или тѣ вещи, которыя я хотѣлъ достать. Потомъ Софи хлопала въ ладоши и смѣялась отъ радости. Я же, видя ее такою сіяющею, вспоминалъ, чѣмъ она была, когда я въ первый разъ увидалъ это голодное, избитое, оборванное созданіе, спавшее, прислонясь къ грязному колесу фуры, и сравненіе придавало мнѣ новую бодрость; благодаря этому, я достигъ такой славы, какой никогда еще не видывалъ прежде; въ это же время я рѣшилъ оставить Пиклесону (т. е. гиганту Мима) въ завѣщаніи пять фунтовъ.

Мы были счастливы въ нашей фурѣ. Наконецъ, Софи минуло шестнадцать лѣтъ, и я началъ подумывать о томъ, что не вполнѣ исполнилъ мои обязанности относительно нея; я рѣшилъ, что ей слѣдовало дать образованіе лучшее, нежели то, которое я давалъ ей своимъ преподаваніемъ. Когда я сталъ объяснять ей мои намѣренія, мы оба много плакали, но что необходимо, то необходимо, и этого нельзя измѣнять ни смѣхомъ, ни слезами.

Однажды въ Лондонѣ я взялъ ее за руку и пошелъ съ нею въ институтъ глухонѣмыхъ. Къ намъ вышелъ какой-то господинъ, и я сказалъ ему:

-- Вотъ что я вамъ скажу, сэръ. Я только разносчикъ, тѣмъ не менѣе мнѣ удалось отложить кое-что на черный день. Это моя единственная дочь, пріемная. Нельзя создать дѣвушку болѣе глухою или нѣмою. Научите ее, чему только можно и въ самое короткое время, назначьте цѣну, и я выложу деньги. Я не утаю ни одного фартинга, сэръ, и уплачу вамъ деньги здѣсь же и сейчасъ. Я охотно предложу вамъ фунтъ.

Господинъ улыбнулся и отвѣтилъ:

-- Хорошо, хорошо, мнѣ нужно прежде всего посмотрѣть, что она уже знаетъ. Какъ вы говорите съ нею?

Я сдѣлалъ Софи знакъ; она написала печатными буквами названіе многихъ вещей; потомъ мы съ нею стали живо разговаривать о небольшомъ разсказѣ, который она прочла въ книгѣ, данной ей этимъ господиномъ.

-- Удивительно!-- сказалъ джентльменъ.-- Неужели одни вы учили ее?

-- Одинъ я, да она сама.

-- Вы умный и хорошій малый,-- сказалъ джентльменъ.

Никогда я не слыхалъ ничего болѣе пріятнаго. Джентльменъ передалъ свои слова Софи, и она захлопала въ ладоши, поцѣловала его руку, заплакала и засмѣялась.

Мы четыре раза приходили къ этому господину. Записывая мое имя, онъ спросилъ, почему я "докторъ"; тутъ-то и оказалось, что съ сестриной стороны (повѣрите ли!) онъ приходился племянникомъ тому доктору, въ честь котораго меня назвали моимъ именемъ

-- Скажите мнѣ, Мэригольдъ,-- спросилъ онъ меня,-- что вы хотите, чтобы знала ваша пріемная дочь?

-- Мнѣ хочется, сэръ, чтобы она была какъ можно меньше отрѣзана отъ всего остального міра, чтобы она безъ труда и съ удовольствіемъ могла читать все, что только написано людьми.

-- Милѣйшій,-- возразилъ джентльменъ, широко раскрывая глаза,-- вѣдь я и самъ не въ состояніи читать и понимать все!

Я понялъ его шутку и засмѣялся (зная по опыту, какъ непріятно, когда на вашу шутку не смѣются) и объяснился точнѣе.

-- Что вы сдѣлаете съ нею потомъ?-- спросилъ джентльменъ и съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ взглянулъ на меня.-- Вы намѣрены всюду возить ее съ собой?

-- Въ фурѣ, сэръ, только въ фурѣ; она будетъ вести частную жизнь; никогда мнѣ и въ голову не придетъ показывать толпѣ ея убожество. Я не буду выставлять ее напоказъ ни за какія деньги.

Джентльменъ кивнулъ головой и, повидимому, одобрилъ меня.

-- Хорошо,-- сказалъ онъ.-- Можете ли вы разстаться съ нею на два года?

-- Для ея пользы? Да, сэръ.

-- Теперь другой вопросъ,-- сказалъ онъ, взглянувъ на Софи.-- Можетъ ли она разстаться съ вами на два года?

Не знаю, былъ ли этотъ вопросъ затруднительнѣе перваго (такъ какъ первый былъ для меня достаточно тяжелъ), но ее труднѣе было уговорить. Наконецъ, она все-таки успокоилась, и мы рѣшили разстаться. Не буду и говорить, съ какой грустью разстались мы съ нею въ темный вечеръ. Знаю только, что, вспоминая эту ночь, я никогда не прохожу мимо института глухонѣмыхъ безъ сердечной боли и спазмъ въ горлѣ, и что я не былъ бы въ состояніи въ виду этого зданія продать вамъ свои лучшіе товары, съ моей обыкновенной находчивостью. Нѣтъ, мнѣ не удалось бы продать вамъ даже ружья или пары очковъ, если бы министерство давало мнѣ въ награду за успѣхъ пятьсотъ фунтовъ или мѣсто въ немъ.

Я остался одинъ въ фурѣ; но это не было прежнее одиночество. Хотя срокъ свиданія съ Софи долженъ былъ наступить нескоро, я все же зналъ, что увижусь съ нею и могъ думать о томъ, что она принадлежитъ мнѣ, а я ей. Я все время мечталъ объ ея возвращеніи, а черезъ нѣсколько мѣсяцевъ купилъ вторую фуру. Угадайте зачѣмъ? Я скажу вамъ. Я рѣшилъ повѣсить въ ней множество полокъ и положить на нихъ книги для нея; я мечталъ, что поставлю себѣ туда стулъ, на которомъ буду сидѣть, глядя, какъ она читаетъ, и думая, что я первый началъ ее учить. Я не торопился попусту; всѣ приготовленія дѣлались разумно подъ моимъ личнымъ наблюденіемъ. Я велѣлъ поставить въ фуру кровать съ пологомъ, письменный столъ, конторку, повсюду положилъ ея книги; тутъ были книги съ картинками и безъ картинокъ, въ переплетахъ и безъ переплетовъ, съ позолоченными обрѣзами и самыя простыя; я собралъ всѣ книги, которыя мнѣ удалось достать, разъѣзжая по свѣту, бывая на сѣверѣ и на югѣ, на востокѣ и на западѣ, терпя непогоду и наслаждаясь солнечнымъ сіяніемъ, то взбираясь на горы, то спускаясь въ долины. Когда у меня было столько книгъ, что больше уже не могло помѣститься въ фурѣ, въ моей головѣ явился новый планъ. Я думалъ о немъ такъ много и такъ усидчиво, что это помогло мнѣ прождать два года.

Я не скупъ по природѣ, но люблю, чтобы мои вещи мнѣ принадлежали вполнѣ. Напримѣръ, я бы не хотѣлъ, чтобы у меня былъ компаньонъ въ фурѣ, хотя бы сами вы, не то, чтобы я не не довѣрялъ вамъ, а просто мнѣ пріятнѣе думать, что фура всецѣло моя. Подобнымъ образомъ и вамъ бы, вѣроятно, больше хотѣлось, чтобы фура всецѣло принадлежала вамъ. Хорошо! При мысли, что другіе прочли книги, предназначавшіяся для Софи, раньше нея, во мнѣ поднималось что-то вродѣ ревности. Мнѣ казалось, что книги, уже прочтенныя другими, не вполнѣ будутъ принадлежать моей дѣвочкѣ. Я сталъ обдумывать: нельзя ли будетъ написать книгу нарочно для нея, которую она прочла бы раньше всѣхъ другихъ?

Мысль мнѣ понравилась. Я никогда не давалъ мысли, явившейся въ моей головѣ, засыпать (будучи разносчикомъ, приходится будить цѣлыя семьи мыслей и даже навсегда сжигать ихъ ночные колпаки, иначе никогда не будешь имѣть успѣха). Вотъ я и принялся разрабатывать ее. Мнѣ приходилось странствовать и натыкаться на одинъ литературный типъ здѣсь, на другой тамъ, а потому я и рѣшилъ, что если книга будетъ сложною вещью, вродѣ прибора бритвъ, утюговъ, хронометровъ, тарелокъ, скалокъ или зеркалъ, то части ея нельзя будетъ продавать порознь, какъ, напримѣръ, продаешь очки или ружье. Когда я дошелъ до этого заключенія, я вскорѣ дошелъ и до другого. Вы, конечно, согласитесь со мною.

Я часто жалѣлъ, что Софи никогда не слыхала, какъ я говорю, стоя на подножкѣ, и что она никогда не будетъ въ состояніи меня слышать. Я не тщеславенъ, но вѣдь не слѣдуетъ прятать свѣтильника подъ сосудъ. Что человѣку въ его славѣ, если то существо, оцѣнка котораго для него дороже всего, не можетъ понять, почему онъ пользуется своей репутаціей? Итакъ, вотъ что я рѣшилъ! Чего стоитъ мое рѣшеніе: шесть пенсовъ, пять, четыре, три, два пенса, полпенса, фартингъ? Нѣтъ, оно не стоитъ и фартинга. Хорошо! Я рѣшилъ начать книгу Софи съ повѣствованія о себѣ. Прочтя нѣсколько образчиковъ того, какъ я говорю съ подножки, Софи могла бы составить себѣ понятіе о моихъ разносчичьихъ достоинствахъ. Я чувствовалъ, что я не въ состояніи судить о себѣ правильно. Человѣкъ не можетъ описать своихъ глазъ (по крайней мѣрѣ, я не знаю, какъ это сдѣлать), не можетъ онъ описать и своего голоса или оцѣнить смыслъ своей рѣчи, быстроту дѣйствій или силу остроумія. Но общественный ораторъ можетъ записать обороты своей рѣчи; я даже слыхалъ, что ораторы часто пишутъ свои рѣчи передъ тѣмъ, чтобы сказать ихъ.

Хорошо! Принявъ рѣшеніе, я сталъ думать о томъ, какъ назвать книгу. Какую форму придать этому горячему желѣзу? Труднѣе всего мнѣ было объяснить Софи, что мое имя "Докторъ", хотя я и не докторъ медицины. Въ концѣ концовъ я почувствовалъ, что мнѣ не удалось правильно растолковать ей это, несмотря на всѣ мои старанія. Вѣря въ то, что она за два года очень усовершенствуется, я рѣшился попробовать пошутить съ нею и посмотрѣть, какъ она приметъ шутку. Шутка покажетъ мнѣ, думалъ я, понимаетъ ли она разницу между именемъ "Докторъ" и названіемъ врача -- докторъ. Мы впервые поняли наше недоразумѣніе, когда однажды она попросила меня прописать ей лекарство, полагая, что я докторъ съ медицинской точки зрѣнія. Теперь я сказалъ: "Я дамъ книгѣ названіе моихъ предписаній, и если она пойметъ, что мои предписанія составлены только для ея интереса и увеселенія, для того, чтобы она смѣялась съ удовольствіемъ или плакала съ удовольствіемъ, это будетъ для насъ обоихъ доказательствомъ того, что мы преодолѣли затрудненіе". Мое испытаніе удалось великолѣпно: когда Софи увидала, что книга, которую я сочинилъ (напечатанная книга!), лежитъ на ея пюпитрѣ и прочла заглавіе: "Предописанія Д-ра Мэригольда", она посмотрѣла на меня удивленными глазами, потомъ перелистовала страницы и вдругъ засмѣялась самымъ очаровательнымъ смѣхомъ. Черезъ мгновеніе она уже щупала себѣ пульсъ, покачивая головой, перелистывала книгу, дѣлая видъ, что очень внимательно просматриваетъ страницы. Вдругъ она поцѣловала книгу и прижала къ своей груди обѣими руками. Никогда въ жизни мнѣ не было такъ хорошо!

Но не нужно забѣгать впередъ (я взялъ это выраженіе изъ романовъ, купленныхъ мною для Софи). Я открывалъ многіе изъ нихъ и въ каждомъ романистъ говорилъ: "Не будемъ забѣгать впередъ". Меня удивляетъ одно, зачѣмъ же онъ забѣгаетъ впередъ и кто его объ этомъ проситъ? Итакъ, не будемъ забѣгать впередъ. Составленіе книги заняло все мое свободное время.

Не легко было соединить въ одно всѣ различныя отдѣльныя ея части. Пришлось поработать мнѣ. Сколько стараній и черновиковъ мнѣ пришлось истратить, сколько терпѣнія понадобилось на это! Писать книгу -- все равно что стоять на подножкѣ фуры. Публика и понятія не имѣетъ, что это значитъ! Наконецъ, дѣло было сдѣлано, и два года присоединились къ тому времени, которое исчезло передъ ними. Куда дѣвалось оно, кто знаетъ?

Отдѣлка новой фуры окончилась. Снаружи ее окрасили желтой краской съ ярко-красными филенками. Приборъ придѣлали мѣдный. Въ новую фуру я запрегъ старую лошадь. Новая лошадь возила разносчичью фуру; я нанялъ для нея мальчика. Прибравшись, я отправился за Софи. Стояла свѣтлая холодная погода; трубы фуръ дымились; а сами фуры стояли на широкомъ открытомъ мѣстѣ за Вандсворсомъ; вы могли бы ихъ видѣть отъ югозападной желѣзной дороги или изъ ея вагона, посмотрѣвъ направо въ окно, уѣзжая.

-- Мэригольдъ,-- сказалъ джентльменъ и сердечно протянулъ мнѣ руку,-- я очень радъ видѣть васъ.

-- А между тѣмъ,-- отвѣтилъ я.-- врядъ ли вы и вполовину рады мнѣ такъ, какъ я вамъ.

-- Время показалось вамъ долгимъ, не правда ли, Мэригольдъ?

-- Не скажу, сэръ, вѣдь оно дѣйствительно было длинно, но...

-- Какъ вы вздрогнули, мой милый!

-- Еще бы, она стала женщиной, красивой, умной женщиной! Я вѣдь зналъ, что это мое дитя, не то я бы не узналъ Софи, когда она спокойно остановилась у двери.

-- Вы смутились,-- замѣтилъ джентльменъ ласково.

-- Я вижу,--отвѣтилъ я,-- что я просто неотесанный болванъ въ жилетѣ съ рукавами.

-- А я вижу,-- возразилъ онъ,-- что вы подняли ее изъ нищеты и униженія и научили ее разговаривать съ ей подобными. Но почему мы говоримъ между собою, когда намъ возможно разговаривать съ нею? Поговорите съ нею по вашему.

-- Я такой неотесанный мужикъ, сэръ,-- сказалъ я,-- а она такая красивая дѣвушка и такъ спокойно стоитъ у двери.

-- Посмотрите, не двинется ли она по вашему старому знаку.

Они вмѣстѣ задумали, задумали этотъ добрый знакъ, Софи бросилась къ моимъ ногамъ на колѣни, протянула ко мнѣ руки, а изъ ея глазъ такъ и полились радостныя, любовныя слезы. Я взялъ ее за руки, поднялъ ее. Софи обняла меня за шею и прильнула къ моей груди. Я ужъ не помню, какъ я безумствовалъ; наконецъ, мы всѣ заговорили беззвучно. Казалось, что-то нѣжное, чудное разлилось во всемъ мірѣ для насъ.

Теперь вотъ что: я вамъ предложу весь этотъ сложный приборъ, книгу Софи; никто не читалъ ее, кромѣ моей пріемной дочки, и я исправилъ и дополнилъ мое сочиненіе, когда она прочла его. Въ книгѣ сорокъ восемь напечатанныхъ страницъ, девяносто шесть столбцовъ -- это работа Уайтинга, изъ фирмы Бофорювъ; она напечатана въ паровой типографіи на бумагѣ лучшаго сорта; у нея великолѣпный зеленый переплетъ. Книга выглажена, какъ чистое бѣлье, только-что принесенное отъ прачки, и сшита такъ хорошо, что, съ точки зрѣнія рукодѣлія, лучше, нежели образчики бѣлошвеекъ, выставляемые на городской экзаменъ, на право умереть съ голоду; а сколько я спрашиваю за этотъ товаръ -- восемь фунтовъ? Не такъ много! Шесть? Меньше! Четыре фунта? Врядъ ли вы мнѣ повѣрите, но это именно моя цѣна -- одна сшивка стоила половину этого. Здѣсь сорокъ восемь оригинальныхъ страницъ, девяносто шесть оригинальныхъ столбцовъ -- все за четыре фунта! Вы желаете получить больше за четыре фунта? Ну, хорошо! Въ книгѣ цѣлыхъ три страницы объявленій, самыхъ интересныхъ -- они прибавлены безплатно. Прочтите ихъ и повѣрьте имъ.-- Желаю вамъ Рождества и счастливаго Новаго года, долгой жизни и благоденствія! Мои пожеланія стоили бы двадцать фунтовъ, если бы исполнились съ томъ размѣрѣ, въ которомъ я ихъ посылаю вамъ. Помните тутъ и заключительное докторское предписаніе: "Принимать всю жизнь"; изъ него вы увидите, гдѣ остановилась, наконецъ, фура и гдѣ окончились ея странствія. Вы все еще думаете, что четыре фунта дорого? Все еще? Я вамъ скажу кое-что! Скажемъ четыре пенса, но не болтайте объ этомъ!

II. Не принимать на ночь.

Это легенда о домѣ, называемомъ "харчевней дьявола"; онъ стоитъ на Каннеморской возвышенности, среди вереска, въ неглубокой равнинѣ. Кругомъ него поднимается пять вершинъ. Иногда въ сентябрьскіе вечера туристы видятъ это дряхлое почернѣвшее отъ непогоды строеніе; солнце зловѣщимъ образомъ горитъ на его запятнанныхъ ставняхъ. Проводники не заходятъ въ него.

Зданіе это построилъ иностранецъ, пришедшій неизвѣстно откуда. Народъ прозвалъ незнакомца Коль-Дью (Черный Коль) изъ-за его унылаго вида и страсти къ одиночеству, а его домъ -- "харчевней дьявола" такъ какъ никогда ни одинъ усталый путникъ, какъ извѣстно, не находилъ въ немъ пріюта, ни одинъ другъ хозяина не переступалъ его порога. Съ Коль-Дью жилъ только сморщенный темнолицый старикъ; когда онъ ходилъ въ сосѣднюю деревню за провизіей, онъ сторонился отъ встрѣчныхъ крестьянъ и молчалъ, какъ камень, не говоря ни слова о томъ, что касалось его прошлаго или прошлаго его господина. Первый годъ ихъ пребыванія въ странѣ ходило много предположеній о томъ, кто они и что они дѣлаютъ тамъ, вверху, среди облаковъ и орловъ. Нѣкоторые говорили, что Коль-Дью потомокъ знатнаго рода, владѣвшаго нѣкогда всѣми окрестными землями, что бѣдность и гордость озлобили его и онъ похоронилъ себя въ уединеніи, предаваясь мыслямъ о своемъ несчастіи. Другіе толковали о преступленіи, о бѣгствѣ; третьи шептали о людяхъ, проклятыхъ при рожденіи, которые не могутъ ни улыбаться, ни дружиться съ подобными имъ до самой смерти.

Прошло два года; къ пришельцамъ нѣсколько привыкли; о Коль-Дью перестали думать, только пастухи вспоминали о немъ, когда вдругъ сталкивались съ высокимъ темнымъ человѣкомъ, не смѣя ему сказать: "Храни васъ Боже", или женщины, качая колыбель въ зимнюю ночь, крестились, слушая, какъ буря проносилась надъ крышей и вскрикивая: "Ну, этому Коль-Дью сегодня довольно свѣжаго воздуха надъ его головой".

Такъ Коль-Дью прожилъ нѣсколько лѣтъ въ своемъ уединеніи. Вдругъ прошелъ слухъ, что въ домъ подъ горой пріѣзжаетъ полковникъ Блэкъ. Съ одной изъ вершинъ, окружавшихъ гнѣздо Коль-Дью, суровый человѣкъ могъ видѣть прямо подъ горой, въ миніатюрѣ, сѣрый старый домъ съ поросшими плющемъ трубами и потемнѣвшими стѣнами; зданіе это стояло среди рѣдкихъ деревьевъ и суровыхъ воинственныхъ утесовъ, придававшихъ ему видъ крѣпости; старый домъ смотрѣлъ на Атлантику всѣми своими окнами, точно спрашивая, какія извѣстія изъ Новаго Свѣта?

Коль-Дью видѣлъ, какъ внизу толпились каменщики и плотники, точно муравьи на солнцѣ; они ползали по старому дому съ фундамента до трубъ; тутъ стучали, тамъ спиливали стѣны, падавшія въ облакахъ пыли и казавшіяся съ высоты пригоршней кирпичиковъ; выводили другія, которыя взгляду Коль-Дью представлялись игрушечными загородочками въ дѣтской фермѣ. Нѣсколько мѣсяцевъ Коль-Дью смотрѣлъ, какъ работаютъ хлопотливые муравьи, разрушаютъ старое, воздвигаютъ новое, уродуютъ и украшаютъ дома. Но, когда все было готово, ему не пришло въ голову, хотя бы изъ любопытства, сойти внизъ и посмотрѣть на прекрасное убранство новой билліардной комнаты или полюбоваться красивымъ видомъ изъ окна гостиной, выходившей на большую водную дорогу къ Ньюфаундленду.

Лѣто превратилось въ осень; желтыя полосы поползли и потянулись по спѣлому пурпуру равнинъ и горъ.

Полковникъ Блэкъ, его единственная дочь и нѣсколько ихъ общихъ друзей пріѣхали въ старый домъ подъ горой. Онъ оживился. Коль-Дью пересталъ наблюдать за нимъ изъ своего гнѣзда. Чтобы смотрѣть на закатъ или восходъ солнца, Коль взбирался теперь на утесъ, съ котораго не открывалось вида на человѣческое жилье; когда онъ уходилъ изъ дому съ ружьемъ въ рукѣ, онъ направлялся въ самыя пустынныя мѣста, спускался въ самыя уединенныя долины, поднимался на самыя обнаженныя вершины. Если онъ слышалъ, что идетъ кто-либо, онъ прятался въ расщелины и избѣгалъ встрѣчи. Несмотря на все это, судьба рѣшила, чтобы онъ и полковникъ Блэкъ встрѣтились.

Свѣтлый сентябрьскій день клонился къ вечеру; вѣтеръ перемѣнился, и черезъ полчаса горы окутались густой, непроницаемой мглой. Коль-Дью былъ далеко отъ своей берлоги, но онъ такъ хорошо зналъ горы, такъ привыкъ къ ихъ климату, что ни буря, ни дождь, ни туманъ не могли испугать его.

Коль-Дью спокойно шелъ своей дорогой; вдругъ сквозь туманъ до него донесся слабый крикъ ужаса. Онъ быстро пошелъ по направленно голоса и скоро очутился подлѣ человѣка, съ опасностью жизни пробиравшагося по крутой и узкой тропинкѣ.

-- Идите за мною,-- сказалъ Коль-Дью.

Черезъ часъ онъ благополучно довелъ путника до равнины къ дому, смотрѣвшему такими внимательными глазами на Атлантическій океанъ.

-- Я, полковникъ Блэкъ,-- сказалъ откровенный солдатъ, когда они вышли изъ тумана и остановились въ свѣтѣ, падавшемъ изъ оконъ.-- Прошу васъ, скажите мнѣ скорѣе, кому я обязанъ жизнью?

Онъ говорилъ и смотрѣлъ на своего спасителя, высокаго человѣка съ загорѣлымъ темнымъ лицомъ.

-- Полковникъ Блэкъ,-- повторилъ Коль-Дью послѣ странной паузы,-- вашъ отецъ уговорилъ моего отца поставить на карту все, что онъ имѣлъ. Искуситель выигралъ. Оба умерли, но вы и я живы, и я поклялся отмстить вамъ.

Полковникъ добродушно засмѣялся, глядя на неспокойное лицо, смотрѣвшее на него.

-- И вы начали приводить свою клятву въ исполненіе съ того, что спасли мнѣ жизнь?-- сказалъ онъ.-- Я солдатъ и знаю, какъ встрѣчать врага, но мнѣ больше хочется пріобрѣсти новаго друга. Я не успокоюсь, пока вы не откушаете у меня хлѣба и соли. У насъ сегодня праздникъ въ честь рожденія моей дочери. Войдемте, присоединимся къ обществу.

Коль-Дью непривѣтливо смотрѣлъ въ землю.

-- Я уже сказалъ вамъ,-- замѣтилъ онъ,-- кто я. Я не хочу переступать вашего порога.

Но въ эту минуту (такъ говорится въ моей исторіи) отворилось французское окно среди цвѣтовъ, и въ немъ явилось такое видѣніе, отъ котораго слова замерли на устахъ Коль-Дью. Въ заросшей плющемъ двери стояла красивая дѣвушка, одѣтая въ бѣлое атласное платье. Теплый свѣтъ обливалъ ея прекрасно очерченную фигуру, выдѣлявшуюся на темномъ фонѣ ночи. Ея лицо было блѣдно, слезы наполняли глаза; однако, улыбка явилась на ея губахъ, когда она протянула къ отцу свои руки. Свѣтъ, горѣвшій сзади нея, упалъ на блестящія складки ея платья, на блестящее жемчужное ожерелье, на ея щечки, на вѣнокъ яркокрасныхъ розъ, окружавшихъ ея косы, сложенныя узломъ на затылкѣ. Развѣ Коль-Дью изъ "харчевни дьявола" никогда не видалъ до сихъ поръ атласа, жемчуга и розъ?

Эвелина Блэкъ не была ни нервной, ни плаксивой дѣвушкой. Она сказала отцу только нѣсколько торопливыхъ словъ: "Слава Богу, вы живы, остальные съ часъ уже дома", потомъ она сжала своими, украшенными кольцами, пальцами руки отца. Больше ничѣмъ она не выразила того безпокойства, которое мучило ее.

-- Моя милая, я обязанъ жизнью вотъ этому джентльмену,-- сказалъ полковникъ.-- Заставь его войти въ нашъ домъ и быть нашимъ гостемъ. Эвелина, онъ желаетъ уйти опять въ свои горы, исчезнуть въ туманѣ, въ которомъ я нашелъ его или, вѣрнѣе, онъ нашелъ меня. Пойдемте, сэръ (сказалъ онъ Коль-Дью). Вы должны сдаться этому красивому побѣдителю.

Послѣдовало представленіе.

-- Коль-Дью,-- прошептала Эвелина.

Она слышала уже толки о немъ. Тѣмъ не менѣе молодая дѣвушка радушно позвала спасителя своего отца.

-- Прошу васъ, войдите,-- сказала она.-- Безъ васъ наша радость прекратилась бы. На насъ падетъ тѣнь грусти, если нашъ благодѣтель съ презрѣніемъ откажется отъ нашего общества.

Граціозно, нѣжно, но съ оттѣнкомъ нѣкоторой гордости, которая никогда не покидала ее, Эвелина протянула бѣлую ручку высокому, мрачному призраку, стоявшему подлѣ окна; Коль-Дью схватилъ и сжалъ эту ручку такъ, что глаза гордой дѣвушки вспыхнули отъ негодованія, и ея маленькая ручка сжалась съ неудовольствіемъ, спрятавшись, какъ оскорбленная, въ блестящія складки ея платья. Что этотъ Коль-Дью сумасшедшій или просто онъ неотесанный человѣкъ?

Гость пересталъ отказываться войти въ домъ Блэка. За бѣлой фигурой онъ прошелъ черезъ маленькую студію, освѣщенную лампой; тутъ мрачный чужестранецъ, полковникъ и молоденькая хозяйка могли вполнѣ осмотрѣть другъ друга. Эвелина взглянула на лицо новаго гостя и вздрогнула отъ страха и отвращенія, потомъ обратилась къ отцу, объясняя свою дрожь народной поговоркой: "Кто-то прошелъ надъ моей могилой". Коль-Дью принялъ участіе въ праздникѣ, данномъ въ честь рожденія Эвелины Блэкъ. Подъ крышу, которая могла принадлежать ему, онъ вошелъ человѣкомъ постороннимъ, всѣмъ чужимъ, извѣстнымъ только по своему прозвищу, человѣкомъ одинокимъ, обходимымъ всѣми, жившимъ среди орловъ и лисицъ. Коль-Дью, питавшій лютое намѣреніе отмстить сыну врага своего отца за бѣдность и униженіе, за то, что сердце его матери разбилось, за самоубійство отца, за печальное скитаніе по бѣлу свѣту своихъ братьевъ и сестеръ, стоялъ среди комнаты, какъ Самсонъ, потерявшій силу, и все это только потому, что у надменной дѣвушки были смягчающіе сердце глаза, покоряющія уста, только потому, что она казалась сіяющимъ видѣніемъ, одѣтымъ въ атласъ и розы.

Съ Эвелиной не могла сравняться ни одна изъ ея подругъ, хотя многія изъ нихъ были очень хороши собой. Она ходила среди своихъ гостей, силясь не замѣчать мрачнаго взгляда странныхъ глазъ, которые ежеминутно слѣдили за нею повсюду. Когда отецъ попросилъ ее быть привѣтливой съ нелюдимымъ гостемъ, котораго онъ хотѣлъ примирить съ жизнью, она вѣжливо повела Коль-Дью въ новую картинную галлерсю, прилегавшую къ гостинымъ. Она объясняла, при какихъ странныхъ обстоятельствахъ полковнику досталась та или другая картина, и употребляла все свое тонкое искусство, чтобы докончить дѣло отца, однако, не выходя изъ предѣловъ своей всегдашней сдержанности.

Молодая дѣвушка старалась отвлечь вниманіе гостя отъ себя и обратить его на тѣ предметы, которые она ему показывала. Коль-Дью ходилъ за своею путсводительницсй и слушалъ ея голосъ; но смыслъ ея словъ не занималъ его; тоже не могла она заставить его много говорить въ отвѣтъ; наконецъ, они остановились въ отдаленномъ углу, въ полумракѣ, подлѣ окна съ откинутой занавѣской. Окно было открыто и изъ окна виднѣлась только вода.

Надъ Атлантикой высоко стоялъ полный мѣсяцъ, подъ нимъ тянулась гряда облаковъ, словно серебряная полоса, раздѣлявшая два міра. Говорятъ, на этомъ мѣстѣ произошла слѣдующая сцена.

-- Мой отецъ самъ задумалъ сдѣлать здѣсь окно. Не правда ли, это говоритъ, что у него есть вкусъ?-- сказала молодая хозяйка, глядя на луну. Въ эту минуту Эвелина казалась прелестнымъ видѣніемъ воплощенной красоты.

Коль-Дью ничего не отвѣтилъ, но вдругъ (какъ говорятъ) попросилъ у нея розу изъ того букета, который былъ приколотъ къ кружевамъ на ея груди. Вторично въ этотъ вечеръ глаза Эветины Блэкъ блеснули недобрымъ огнемъ, но этотъ человѣкъ спасъ ея отца. Она сломала одинъ цвѣтокъ и съ самымъ любезнымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ величественнымъ видомъ подала его Коль-Дью. Онъ схватилъ не только розу, но и руку, протянутую къ нему, и покрылъ ее поцѣлуями. Гнѣвъ молодой дѣвушки вырвался наружу.

-- Сэръ,-- вскрикнула она,-- если вы джентльменъ, вы, должно быть, сошли съ ума. Если вы не безумны, вы не джентльменъ.

-- Смилуйтесь,-- сказалъ Коль-Дью.-- Я люблю васъ! Боже мой, до сихъ поръ я еще не любилъ ни одной женщины. Ахъ,-- прибавилъ онъ, увидя отвращеніе на ея лицѣ,-- вы меня ненавидите. Вы вздрогнули, увидавъ меня впервые. Я люблю васъ, а вы ненавидите меня.

-- Да, ненавижу,-- рѣзко вскрикнула Эвелина, забывая все, кромѣ своего негодованія.-- Ваше присутствіе мнѣ кажется чѣмъ-то зловѣщимъ для меня. Ваши взгляды отравляютъ меня. Прошу васъ, сэръ, не говорите больше со мной такимъ образомъ.

-- Я больше не буду безпокоить васъ,-- сказалъ Коль-Дью и, подойдя къ окну, положилъ одну изъ своихъ могучихъ рукъ на подоконникъ и выпрыгнулъ прочь.,

Съ непокрытой головой Коль-Дью ушелъ, но не домой. Всю темную ночь, какъ полагаютъ, бродилъ онъ по горамъ. На зарѣ поднялся сильный вѣтеръ, гнавшій облака. Коль-Дью ничего не ѣлъ цѣлыя сутки и все время пробылъ на ногахъ, а потому онъ съ удовольствіемъ увидалъ чью-то бѣдную хижину и вошелъ въ нее. Коль-Дью попросилъ дать ему воды и указать уголъ, гдѣ бы онъ могъ отдохнуть. Въ домикѣ не спали; въ кухнѣ толпился народъ; всѣ, казалось, были утомлены отъ безсонной ночи. Старики дремали, сидя съ трубкой подлѣ очага; нѣсколько женщинъ въ полуснѣ склонялись на колѣни другъ къ другу. Не спавшіе перекрестились, когда фигура Коль-Дью заслонила дверь, они знали его недобрую славу. Но старикъ, хозяинъ дома, пригласилъ его войти въ комнату и предложилъ ему молока, обѣщая вскорѣ дать ему печенаго картофеля. Старикъ провелъ Коль-Дью въ маленькую комнату за кухней, одинъ конецъ которой былъ заваленъ верескомъ. Тутъ сидѣли двѣ женщины и болтали при огнѣ.

-- Вотъ путникъ,-- сказалъ старикъ и кивнулъ головой имъ. Женщины отвѣчали тоже наклоненіемъ головы, точно желая сказать: онъ имѣетъ всѣ права странника. Коль-Дью бросился на верескъ въ самый дальній уголъ маленькой комнатки. Женщины замолчали на нѣсколько времени, потомъ, когда имъ показалось, что новопришедшій заснулъ, онѣ снова заговорили шопотомъ. Въ комнату черезъ крошечное окошечко слабо свѣтилъ старый разсвѣтъ, но женщины наклонялись надъ очагомъ, и при блескѣ пламени Коль-Дью могъ разсмотрѣть ихъ. Старуха сидѣла впереди, грѣя надъ золой свои увядшія руки; дѣвушка прислонилась къ стѣнѣ. Ея лицо сіяло здоровьемъ, глаза блестѣли, красная одежда по временамъ какъ бы вспыхивала отъ свѣта колеблющагося пламени.

-- Это была самая странная свадьба!-- говорила дѣвушка.-- Три недѣли до нея онъ всѣмъ и каждому говорилъ, что ненавидитъ ее, какъ ядъ.

-- Конечно,-- сказала старуха, таинственно нагибаясь.-- Это мы всѣ знали, только, что же онъ могъ сдѣлать, когда она повѣсила на него приворотный ремень?

-- Что?!-- спросила дѣвушка.

-- Приворотный ремень! Этимъ она приворожила его къ себѣ. Проклятая!-- Старуха закачалась и постаралась заглушить ирландское восклицаніе, готовое вырваться изъ ея сморщенныхъ губъ, тѣмъ, что прижала къ своему лицу платье.

-- Но что это,-- спросила дѣвушка,-- что это за приворотъ и откуда она его достала?

-- Ахъ, ахъ! Не молодымъ бы ушамъ слышать! Ну, да ужъ такъ и быть. Приворотный ремень -- это полоса кожи; ее нужно срѣзать съ тѣла мертваго человѣка отъ макушки до пятки такъ, чтобы кожа не разорвалась или не лопнула, а потомъ повѣсить на шею того, кого хочешь заставить полюбить себя. Дѣйствительно, отъ ремня загорается въ сердцѣ любовь горячая и сильная, раньше чѣмъ пройдутъ сутки.

Дѣвушка выпрямилась и смотрѣла на старуха глазами, расширившимися отъ ужаса.

-- Милосердый Боже,-- вскрикнула она,-- неужели есть человѣкъ на землѣ, который согласится сдѣлать такое черное дѣло, не боясь проклятія неба!

-- Да, есть такіе люди, а не дьяволы! Не слыхала ты о Пекси, которая живетъ между двумя холмами Мамъ Теркъ?

-- Слыхала,-- беззвучно отвѣтила дѣвушка.

-- Хорошо, вотъ она-то и достаетъ ремни за деньги. Правда, люди прогнали ее съ сальрукскаго кладбища, гдѣ она выкопала мертвеца, и они бы убили ее, но потеряли ея слѣдъ и упустили ее.

-- О, мама!-- сказала дѣвушка.-- Путсшественникъ-то собирается въ дорогу. Недолго отдыхала эта бѣдная душа.

Коль-Дью слышалъ достаточно. Онъ всталъ и прошелъ въ кухню; старикъ уже приготовилъ картофель и упросилъ гостя поѣсть. Коль-Дью охотно согласился. Подкрѣпивъ свои силы, онъ опять пошелъ въ горы. Солнце вставало, блистая среди водопада. Его лучи прогоняли ночную мглу. Вечеромъ того же дня на закатѣ Коль-Дью пробирался по холмамъ Мамъ Теркъ, спрашивая пастуховъ, какъ пройти въ хижину женщины по имени Пекси.

На унылой пожелтѣлой полянѣ стояла хижина Пекси; кругомъ нея со всѣхъ сторонъ поднимались горы. Пекси была дома. Коль-Дью увидѣлъ желтолицую старуху, одѣтую въ темнокрасное сукно; съ ея головы свѣшивались пряди грубыхъ заплетеныхъ черныхъ волосъ, выбивавшихся изъ-подъ оранжевой повязки, которая окружала ея сморщенныя щеки. Она сидѣла, наклонившись надъ огнемъ. Въ котлѣ варились травы; Пекси посмотрѣла на Коль-Дью недобрымъ взглядомъ, когда онъ остановился въ дверяхъ.

-- Вашей милости нуженъ ремень?-- спросила она, когда онъ объяснилъ ей, зачѣмъ пришелъ.-- Ай-ай, дайте денегъ Пекси. Ремень трудно достать.

-- Я заплачу,-- сказалъ Коль-Дью и положилъ передъ нею на скамейку соверенъ. Колдунья схватила монету, захохотала и взглянула на своего гостя взглядомъ, отъ котораго вздрогнулъ даже Коль-Дью.

-- Ваша милость платитъ, какъ король,-- сказала старуха.-- Я достану ремень. Ха-ха, вы получите ремень отъ Пекси, но денегъ мало. Дайте еще, еще!

Она протянула къ нему свою руку, похожую на лапу хищной птицы. Коль-Дью бросилъ ей второй соверенъ. Съ колдуньей сдѣлались еще болѣе ужасныя судороги отъ восторга.

-- Ну, довольно,-- крикнулъ Коль-Дью.-- Я довольно заплатилъ тебѣ, но если твой адскій приворотъ не подѣйствуетъ, я буду преслѣдовать тебя за колдовство.

-- Не подѣйствуетъ?-- вскрикнула Пекси и вытаращила глаза.-- Если приворотъ Пекси не подѣйствуетъ, пусть ваша милость придетъ и побьетъ ее камнями. Э, онъ подѣйствуетъ. Если даже дѣвушка ненавидитъ вашу милость, какъ самого дьявола, она полюбитъ вашу милость, какъ свою душу, раньше чѣмъ зайдетъ или взойдетъ солнце. Она или полюбитъ васъ, или... (тутъ Пекси покосилась на Коль-Дью) сойдетъ съ ума черезъ часъ.

-- Вѣдьма,-- крикнулъ Коль-Дью,-- то, что ты сказала подъ конецъ, твоя адская выдумка! Я ничего не слыхалъ про безуміе. Если тебѣ нужно еще денегъ, скажи, но не шути со мной такъ ужасно.

Колдунья посмотрѣла на него своими лукавыми глазами и увидала, какая страсть бушуетъ въ немъ.

-- Ваша милость вѣрно угадали,-- сказала она,-- бѣдной Пенси нужно еще немного денегъ. Опять протянулась костлявая рука. Коль-Дью отшатнулся и бросилъ золото на столъ.

-- Король, король!-- захлебываясь, вскрикнула Пекси.--Ваша милость истинный король. Ваша милость получитъ ремень. Она будетъ любить васъ, какъ свою собственную бѣлую душу. Ха-ха! Только ваша милость должны придти черезъ двѣнадцать дней: ремень трудно достать. Уединенное кладбище очень далеко и нелегко выкапывать покойниковъ.

-- Довольно,-- крикнулъ Коль-Дью,-- ни слова больше! Мнѣ нуженъ твой ужасный приворотъ, но я не хочу знать, въ чемъ онъ состоитъ и откуда ты его возьмешь.

Коль обѣщался вернуться черезъ двѣнадцать дней и ушелъ. Отойдя немного, онъ обернулся и увидалъ, что Пекси смотритъ на него. Ея фигура вырѣзывалась на яркомъ фонѣ заката. Мрачному Коль-Дью почудилось, что Пекси -- фурія, за спиной которой пылаетъ цѣлый адъ.

Въ назначенное время Коль-Дью получилъ приворотъ, онъ вмѣстѣ съ благовоніями заключилъ его въ золото и привѣсилъ къ прекрасной цѣпи. Коль-Дью положилъ ужасное ожерелье въ ту шкатулку, въ которой прежде хранились золотыя вещи его несчастной матери; въ футлярѣ цѣпь казалась довольно красивой дорогой бездѣлушкой.

Между тѣмъ жители горъ, сидя вечеромъ у очаговъ, сыпали проклятія: прошелъ снова слухъ о нечистомъ дѣяніи на ихъ кладбищѣ. Они рѣшили выслѣдить и схватить преступника.

Прошло двѣ недѣли, а Коль-Дью все еще не могъ найти возможности надѣть приворотъ на шейку гордой дочери полковника. Онъ всыпалъ еще золота въ жадные когти Пекси, и колдунья обѣщала помочь ему. Колдунья одѣлась скромно и прилично; зачесала свои космы подъ бѣлоснѣжный чепецъ, согнала со своего лица недобрыя морщины, взяла въ руку корзину, заперла дверь своей хижины и пошла къ подножію горъ. На видъ Пекси превратилась въ простую продавщицу грибовъ. Домоправительница сѣраго замка купила грибы у бѣдной женщины и сказала, чтобы та приносила ихъ каждое утро. Пекси исполнила приказаніе, ежедневно являлась она къ дому полковника и каждый разъ, кромѣ грибовъ, приносила букетикъ дикихъ цвѣтовъ, прося передавать подарокъ миссъ Эвелинѣ. Боже, благослови ее! Бѣдная Мурида никогда не видала миссъ Блэкъ, но она слышала разсказы о ея нѣжномъ, чистомъ лицѣ. Наконецъ, однажды старуха встрѣтила Эвелину, возвращавшуюся съ прогулки, и рѣшилась лично поднести дѣвушкѣ букетъ.

-- Ахъ,-- сказала Эвелина,-- это вы каждый день приносите мнѣ цвѣты? Они очень хороши.

Старухѣ хотѣлось только взглянуть на нее; теперь, увидавъ ясное, какъ солнышко, красивое, какъ лилія, личико, она возьметъ корзинку и уйдетъ въ горы. Но она не уходила.

-- Неужели молодая леди никогда не поднималась на большія горы?-- спросила Пекси.

-- Нѣтъ,-- смѣясь, отвѣтила Эвелина. И она прибавила, что боится, что ей будетъ трудно взбираться пѣшкомъ.

-- Конечно! Леди должна поѣхать съ другими леди и джентльменами на хорошенькихъ маленькихъ осликахъ на вершину большой горы. Дивныя вещи увидитъ леди на высотѣ!

И Пекси принялась за дѣло. Цѣлый часъ молодая дѣвушка слушала чудныя исторіи о горахъ. Когда Эвелина посмотрѣла на могучія вершины, она подумала о томъ, что странная старушка, вѣроятно, права. Конечно, тамъ на высотѣ дивный, странный міръ!

Какъ бы то ни было, вскорѣ послѣ этого Коль-Дью узналъ, что большое общество изъ сѣраго дома отправляется въ горы, что Эвелина Блэкъ будетъ участвовать въ прогулкѣ и что ему, Коль-Дью, слѣдуетъ приготовить все для пріема и угощенія усталыхъ путниковъ. Они, истомившись и проголодавшись, придетъ вечеромъ къ двери его дома, ихъ приведетъ къ нему старуха, которая встрѣтится имъ, вызовется быть ихъ проводницей, собьется съ дороги, заставитъ взбираться на крутизны, спускаться виизъ, поведетъ по самымъ опаснымъ мѣстамъ и посовѣтуетъ слугамъ побросать корзины съ провизіей, чтобы ноша не мѣшала имъ идти по крутизнамъ. Коль-Дью не лѣнился. Онъ приготовилъ такой пиръ, какого еще никогда не бывало среди облаковъ. Намъ разсказывали, что нечистыя руки доставили ему чудесныя кушанья изъ того мѣста, въ которомъ гораздо жарче, нежели нужно для приготовленія яствъ. Намъ также говорили, что обнаженныя комнаты дома Коль-Дью внезапно украсились бархатными занавѣсями съ золотой бахромой, что простыя бѣлыя стѣны вдругъ покрылись красивыми красками и позолотой, что драгоцѣнныя картины вдругъ явились въ простѣнкахъ, что на столахъ появились чудныя блюда и золотые приборы, заблестѣлъ драгоцѣнный хрусталь, полилось такое вино, какого еще никто никогда не пивалъ, что въ домѣ стали толпиться слуги въ богатыхъ ливреяхъ, среди которыхъ фигура самого хозяина казалась какою то убогою. Слуги стояли, готовясь разносить удивительныя блюда, необыкновенный ароматъ которыхъ привлекалъ орловъ, бившихся въ стекла, и лисицъ, подбѣгавшихъ къ стѣнамъ "харчевни дьявола". Конечно, утомленное общество въ назначенное время пришло къ дому Коль-Дью и хозяинъ вышелъ навстрѣчу путникамъ и пригласилъ ихъ переступить черезъ его одинокій порогъ. Полковникъ Блэкъ (Эвелина по своей деликатности не разсказала ему о странномъ поведеніи Коль-Дью) былъ очень доволенъ; общество съ радостью сѣло за столь Коль-Дью, хотя всѣ, какъ говорятъ, очень удивлялись великолѣпію уединеннаго горнаго жилища. Гости пошли пировать, только одна Эвелина остановилась у порога наружной двери; она устала, но не согласилась войти отдохнуть въ домъ Коль-Дью. Она проголодалась, но ей не хотѣлось сѣсть за столъ Коль-Дью. Она стояла, подобравъ кембриковое платье, измятое отъ труднаго пути; щеки молодой дѣвушки немного загорѣли, маленькая темная головка, украшенная косами, откинулась назадъ. Эвелина стояла безъ шляпы, вѣтеръ обвѣвалъ ея головку; лучи заходящаго солнца падали на нее. Эвелина держала шляпу за завязки. Ея нога время отъ времени ударяла о камень порога. Такою всѣ видѣли ее. Крестьяне говорятъ, что полковникъ и Колъ-Дью просили ее войти въ домъ, что нарядные слуги приносили къ порогу кушанья, но она не сдѣлала ны шагу впередъ и не отвѣдала ни куска.

-- Ядъ, ядъ,-- шептала она и бросала кушанья лисицамъ, которыя бѣгали въ верескѣ.

Наконецъ, къ голодной дѣвушкѣ подошла добрая старая проводница; смягчивъ на лицѣ всѣ злобныя морщины, колдунья стала вкрадчиво просить Эвелину скушать грибовъ, приготовленныхъ ею и лежавшихъ на простой полинялой тарелкѣ.

-- Дорогая моя лэди, бѣдная Мурида сама приготовила грибы; никто изъ этого дома не дотронулся до нихъ, никто даже не видалъ грибовъ бѣдной Муриды.

Эвелина взяла тарелку. Едва дѣвушка окончила вкусное блюдо, какъ тяжелая дремота охватила ее. Эвелина не могла больше держаться на ногахъ и сѣла на порогъ, прислонившись къ косяку дверей; она скоро впала въ глубокій сонъ; такъ ее нашли.

-- Что за упрямая дѣвочка!-- сказалъ полковникъ, положивъ руку на красивую головку.

Онъ поднялъ дочь и отнесъ ее въ комнату (которая, какъ говорятъ, еще утромъ была печальнымъ и пустымъ чуланомъ, а теперь блистала восточнымъ великолѣпіемъ). Эвелину положили на роскошное ложе; ножки дѣвушки покрыли пурпуровымъ одѣяломъ. Тутъ при мягкомъ свѣтѣ, лившемся изъ окна, украшеннаго драгоцѣнными каменьями (въ которомъ вчера было простое, грубое подъемное стекло), отецъ въ послѣдній разъ полюбовался ея прелестнымъ личикомъ.

Полковникъ вернулся къ хозяину дома и къ своимъ друзьямъ; вскорѣ все общество пошло смотрѣть на отсвѣтъ яркаго заката, который обливалъ пламенемъ холмы. Когда всѣ порядочно отошли отъ дому, Коль-Дью вспомнилъ, что ему нужно сходить назадъ за телескопомъ. Онъ не надолго уходилъ отъ своихъ гостей, но все же у него хватило времени на то, чтобы крадущимися шагами войти въ теплую восточную комнату, накинуть легкую цѣпь на шею спящей дѣвушки и спрятать въ складки ея платья отвратительной блистающій талисманъ.

Онъ ушелъ, а Пекси подкралась къ двери, пріоткрыла ее и сѣла на циновку подлѣ порога снаружи. Прошелъ часъ. Эвелина Блэкъ все еще спала, отъ дыханія дѣвушки тихо шевелилось убійственное украшеніе на ея груди; потомъ она начала стонать и что-то шептать. Пекси прислушалась. Жертва проснулась и встала. Пекси просунула лицо въ скважину двери, съ ужасомъ завыла и убѣжала изъ дому. Никто больше не видалъ ея въ тѣхъ мѣстахъ.

Свѣтъ потухалъ; общество возвращалось къ "харчевнѣ дьявола"; нѣсколько дамъ, опередившихъ остальныхъ, встрѣтили Эвелину Блэкъ. Молодая дѣвушка шла имъ навстрѣчу по вереску. Ея волосы растрепались, на головѣ ея не было шляпы. Дамы замѣтили, что на ея шеѣ висѣло что-то, при каждомъ ея движеніи блестѣвшее, какъ золото. Онѣ стали смѣяться надъ тѣмъ, что Эвелина заснула у порога, вмѣсто того, чтобы пойти обѣдать, и со смѣхомъ подошли къ подругѣ, чтобы поговорить съ нею. Но Эвелина странно вздрогнула, завидя ихъ, и прошла мимо, точно мимо незнакомыхъ. Подруги обидѣлись и стали говорить о ея причудахъ, только одна изъ нихъ посмотрѣла ей вслѣдъ; остальныя стали смѣяться, когда та выразила безпокойство по поводу страннаго поведенія Эвелины. Дамы направились къ дому Коль-Дью, а одинокая фигура пошла дальше, ея платье казалось краснымъ отъ заката, а роковой подарокъ сіялъ при отблескахъ зари. Эвелинѣ встрѣтился заяцъ; она громко захохотала и, захлопавъ въ ладоши, бросилась за нимъ; потомъ остановилась, стала говорить съ камнями и била ихъ ладонью, не получая отвѣта. За скалой сидѣлъ маленькій пастухъ, онъ-то и видѣлъ всѣ ея странныя дѣйствія. Вскорѣ она начала звать птицъ дикимъ пронзительнымъ голосомъ, пугая это горъ. Часть общества возвращалась домой по опасной тропинкѣ, они прислушались.

-- Что это?-- спросилъ одинъ изъ друзей Блэка.

-- Молодой орелъ,--отвѣтилъ Коль-Дью, блѣднѣя.-- Они часто кричатъ такимъ образомъ.

-- Крикъ страшно походитъ на женскій голосъ,-- былъ отвѣтъ.

Снова раздался дикій возгласъ со скалы, съ обнаженнаго и похожаго на пилу утеса, который поднимался въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ нихъ. Одинъ его зубецъ висѣлъ надъ бездной, точно огромный жадный зубъ. Черезъ мгновеніе всѣ замѣтили, что легкая фигура Эвелины Блэкъ безразсудно подвигается къ этому острію.

-- Эвелина!--крикнулъ полковникъ.-- Она безумна, если рѣшается идти туда!

-- Безумна!-- повторилъ Коль-Дью и бросился спасать молодую дѣвушку со всей силой и быстротой своихъ ногъ и рукъ. Когда онъ подошелъ, Эвелина уже почти достигла края ужаснаго утеса. Онъ осторожно подбирался къ ней, желая схватить ее своими сильными руками, прежде чѣмъ она замѣтитъ его, и унести ее подальше отъ опаснаго мѣста, но въ роковую минуту Эвелина повернула голову и увидала его. Изъ ея губъ вырвался громкій крикъ ненависти и ужаса; вопль ея испугалъ орловъ и разогналъ стаю караваекъ, летавшихъ надъ ея головой. Она отступала, она была на краю могилы. Коль-Дью сдѣлалъ огромный отчаянный прыжокъ и схватилъ Эвелину въ свои объятія. Взглянувъ ей въ глаза, онъ увидѣлъ, что борется съ сумасшедшей. Она тянула его назадъ и ему не за что было ухватиться. Скользкая скала не представляла упора для его ногъ. Дальше, дальше! Жестокое замираніе сердца... ужасная борьба! На скалѣ не осталось ни души -- Коль-Дью и Эвелина лежали далеко, во мракѣ бездны.

III. Принимать за обѣдомъ.

Знаетъ ли хоть одинъ человѣкъ, кто даетъ названія улицамъ, кто придумываетъ изреченія для бумажныхъ хлопушекъ? Во всякомъ случаѣ я не завидую умственнымъ способностямъ этихъ изобрѣтателей и полагаю, что они занимаются переводами произведеній иностранныхъ авторовъ. Знаетъ ли кто-нибудь, кто вводитъ новыя блюда, на кого должна пасть отвѣтственность за появленіе. различныхъ новыхъ словъ? Знаетъ ли кто-нибудь, чья сила заставляетъ насъ вѣчно говорить о братствѣ и движеніи впередъ?.. Знаетъ ли кто-нибудь мудреца, къ которому обращаются парфюмеры, прося придумать названіе особеннаго бритвеннаго мыла или эликсира для волосъ? Извѣстно ли хоть одному непосвященному, откуда въ промышленности являются названіе вродѣ: Rypopliagon, Euxcsis, Depilatory, Bastakeïson. Знаетъ ли хоть одна человѣческая душа, кто придумываетъ загадки? На послѣдній вопросъ, только на послѣдній, я отвѣчаю:-- я знаю.

Довольно давно (я не считаю нужнымъ говорить, что это было въ нашемъ столѣтіи) я быль маленькимъ мальчикомъ, остроумнымъ маленькимъ мальчикомъ, хотя и очень худымъ. Впрочемъ, эти два качества часто идутъ рука объ руку. Я умолчу о томъ, сколько мнѣ было лѣтъ, замѣтивъ только, что я посѣщалъ тогда школу недалеко отъ Лондона и находился въ томъ возрастѣ, когда мальчики обыкновенно носятъ (вѣрнѣе носили) жакетки и брыжжи. Я глубоко и всей душой любилъ загадки. Я предавался сверхъ мѣры изученію этихъ проблемъ и до крайности прилежно собиралъ ихъ. Въ то время многія періодическія изданія задавали загадку въ одномъ номерѣ, а отвѣтъ на нее печатали въ слѣдующемъ. Промежутокъ въ семь дней и семь ночей лежалъ между появленіемъ вопроса и отвѣтомъ. Какіе семь дней переживалъ я бывало! Я искалъ рѣшенія загадки въ свободные часы (немудрено, что я былъ худъ) и иногда (съ гордостью вспоминаю объ этомъ) разгадывалъ загадку раньше появленія оффиціальнаго отвѣта.

Когда мое дѣтство вступило въ періодъ самой большей худобы тѣла и остроумія ума, появился новый родъ головоломныхъ задачъ; онѣ смущали меня болѣе, нежели шарады или загадки, состоявшія изъ словъ. Я говорю о загадкахъ, которыя можно было бы назвать символическими загадками, кажется, онѣ называются ребусами. Это маленькія неопрятныя картинки, изображающія всевозможные предметы, перемѣшанные въ страшномъ безпорядкѣ. Иногда въ нихъ попадаются буквы азбуки и даже обрывки словъ, что только усиливаетъ впечатлѣніе хаоса. Напримѣръ, въ субботу появляется: купидонъ, пускающій изъ лука перо; рашперъ, буква "х", музыкальный тактъ, "р" и "g" и будка; за картинкой слѣдуетъ объявленіе, въ которомъ говорится, что черезъ недѣлю въ субботу будетъ напечатано объясненіе таинственнаго и ужаснаго хаоса образовъ. Объясненіе является; но рядомъ съ нимъ и новая загадка, еще труднѣе предыдущей; на картинкѣ изображена клѣтка, заходящее солнце, слово "рѣзать", колыбель и животное, названіе котораго затруднился бы опредѣлить самъ Бюффонъ.

Мнѣ не везло относительно этихъ задачъ, я рѣшилъ въ жизни только одну изъ нихъ. Плохо угадывалъ я и поэтическія шарады, часто нѣсколько натянутыя, какъ, напримѣръ:

"Мое первое боа констрикторъ,

А второе римскій ликторъ,

Мое третье деканъ,

Все жь -- животное на пальцахъ".

Такія трудности бывали не по моимъ умственнымъ силамъ.

Разъ въ одномъ журналѣ я увидалъ ребусъ, исполненный лучше, нежели всѣ тѣ, которые я видалъ раньше. Онъ страшно заинтересовалъ меня.

Загадочная картинка состояла изъ буквы "А", фигуры, очевидно, очень добродѣтельнаго человѣка въ длинномъ одѣяніи, съ сумой, посохомъ и раковинами на шляпѣ; дряхлаго старика съ развевающимися сѣдыми волосами и бородой; цифры "2" и человѣка на костыляхъ, смотрѣвшаго на калитку изъ пяти брусковъ. О, этотъ ребусъ не выходилъ у меня изъ головы. Я увидалъ его въ приморской библіотекѣ во время праздниковъ; до появленія слѣдующаго номера я уже возвратился въ школу. Изданіе, въ которомъ появилась эта замѣчательная картинка, принадлежало къ числу дорогихъ, купить номеръ у меня не хватало средствъ; такъ что никакимъ образомъ я не могъ добыть объясненія ребуса. Я рѣшился побѣдить трусость и, боясь забыть одинъ изъ символовъ, записалъ ихъ всѣ по порядку. Когда я писалъ, мнѣ въ голову пришло одно толкованіе загадки:-- старость пилигрима -- убожество. Такъ ли я рѣшилъ ее? Восторжествовалъ ли я или потерпѣлъ пораженіе? Наконецъ, тревога такъ овладѣла мною, что я рѣшилъ написать издателю журнала, въ которомъ былъ помѣщенъ ребусъ, умоляя его сжалиться надо мной и успокоить мой умъ. Я не получилъ отвѣта. Можетъ быть, редакторъ помѣстилъ отвѣтъ въ "почтовомъ ящикѣ" журнала, но, чтобы прочитать его, мнѣ нужно было бы купить номеръ. Я останавливаюсь на подробностяхъ, потому что этотъ маленькій случай имѣлъ вліяніе (и немалое) на мою дальнѣйшую жизнь. Происшествіе, о которомъ идетъ рѣчь, заставило меня сочинить загадку. Я много разъ стиралъ ее и снова писалъ на грифельной доскѣ. Много волненій пережилъ я, придумывая, какъ бы лучше выразить ее словами. Въ окончательной и исправленной формѣ загадка гласила: "Почему молодой человѣкъ, кушающій пуддингъ, который въ его учебномъ заведеніи подаютъ раньше мяса, походитъ на метеоръ?" "Потому что онъ лучезаренъ" (effulgent) {Игра словъ: "effulgent" лучезаренъ -- звучитъ, какъ "а full gent" полный молодой человѣкъ.}.

Конечно, этимъ выражалась только надежда! Въ сочиненіи не было ничего неестественнаго, преждевременнаго. Написана была загадка подъ вліяніемъ чисто дѣтскаго огорченія; для меня представляло извѣстный интересъ сдѣлать намекъ на обвѣтшалое обыкновеніе подавать пуддингъ передъ мясомъ въ учебныхъ заведеніяхъ съ цѣлью пріостановить аппетиты воспитанниковъ и физическое развитіе этихъ молодыхъ людей.

Хотя я написалъ мою загадку на недолговѣчной грязной доскѣ непрочнымъ грифелемъ, она не исчезла безслѣдно. Ее повторяли; она стала популярной и ходила по всей школѣ, наконецъ, о ней узналъ учитель. Этотъ, лишенный фантазіи, человѣкъ не любилъ искусствъ. За мной послали. Учитель спросилъ меня -- было ли это произведеніе плодомъ моего ума? Я отвѣтилъ утвердительно и получилъ очень ощутительный и даже болѣзненный ударъ кулакомъ по головѣ и вдобавокъ приказаніе, хорошенько написать двѣсти разъ подрядъ слово: "Опасныя насмѣшки", на той же самой доскѣ, на которой впервые появилась моя загадка.

Несмотря на деспотизмъ этого ничего непонимавшаго чудовища, всегда обращавшагося со мною, какъ съ существомъ безполезнымъ (хотя я отлично зналъ противное), я продолжалъ уважать геніевъ, блиставшихъ на вышеупомянутомъ поприщѣ, и уваженіе это росло вмѣстѣ со мною.

Подумайте только объ удовольствіи, о восхищеніи, которое доставляютъ загадки людямъ со здоровымъ умомъ! Только подумайте о невинномъ чувствѣ торжества, которое испытываетъ человѣкъ, говоря цѣлому обществу совершенно новую загадку! Одинъ онъ знаетъ отвѣтъ. Онъ въ блестящемъ положеніи. Онъ всѣхъ заставляетъ ждать, улыбаясь спокойной, тихой улыбкой. Всѣ остальные въ его власти. Онъ счастливъ -- невинно счастливъ.

Но кто составляетъ загадки?

Открою ли я великую тайну? Просвѣщу ли я непосвященныхъ? Повѣдаю ли міру, какъ это дѣлается? Да, повѣдаю.

По большей части загадки пишутся при помощи лексикона; однако, составленіе загадки до того утомляетъ автора, что безъ привычки невозможно заниматься этимъ дѣломъ долѣе четверти часа, не отдыхая.

Самый процессъ ужасенъ. Прежде всего вамъ нужно чувствовать себя бодрымъ и живымъ; хорошо при кризисѣ запускать пальцы въ волосы. Вы берете лексиконъ и, выбравъ, одну какую-нибудь букву, просматриваете весь столбецъ, останавливаясь на каждомъ словѣ, которое кажется вамъ хоть сколько-нибудь подходящимъ; вы созерцаете такое слово со стороны, какъ художникъ, который отходитъ отъ своей картины, чтобы лучше разсмотрѣть ее. Вы крутите и перевертываете слово на всѣ лады. Если ничего не получается изъ него, вы переходите къ слѣдующему. Особенно усердно займитесь существительными, такъ какъ изъ нихъ можно больше извлечь пользы, нежели изъ другихъ частей рѣчи. Что же касается омонимовъ -- плохи вы или ужъ очень несчастливы, если вамъ не удастся сдѣлать изъ нихъ чего-либо. Предположимъ, что вы обязаны составлять загадки каждый день, такъ какъ вашъ обѣдъ зависитъ отъ успѣха вашихъ стараній. Я беру вашъ лексиконъ и наудачу развертываю. Предположимъ, что онъ открылся на буквѣ "F", и что вы остановились на словѣ felt. Это прошедшее причастіе глагола (to feel) чувствовать; вмѣстѣ съ тѣмъ слово felt значитъ войлокъ, то есть, обозначаетъ названіе матеріала, изъ котораго дѣлаются шляпы. Вы разсматриваете слово. Нельзя ли будетъ задать вопросъ такъ: "Почему шляпочникъ..." нѣтъ, "Почему на шляпочника всегда можно смотрѣть, какъ на разсудительнаго человѣка?" Потому что у него всегда есть (felt) войлокъ для его дѣла или потому, что онъ всегда все предусматриваетъ {Не has always felt for.}.

Нѣтъ, не годится. Вы продолжаете: fen -- болото. Въ болотѣ грязь. "Почему можно ожидать, что ирландскіе повстанцы непремѣнно попадутъ въ грязь?" -- "Потому что ихъ возмущеніе феніанское (fenian). Нехорошо. Но вамъ не хочется бросить это слово. Fen -- болото и morass -- тоже болото. Слово можно раздѣлить такъ: More-ass, "more" -- больше, "ass" -- оселъ. Почему ирландскій повстанецъ болѣе оселъ, нежели плутъ? Нѣтъ, опять не то.

Съ грустью, но упрямо, вы продолжаете ваше занятіе, наконецъ, доходите до слово fertile -- плодородный, Fer-tile. Tile -- шляпа. "Почему шляпа, сдѣланная изъ бобра, походитъ на землю, которая всегда приноситъ обильную жатву?" "Потому что ее можно назвать Fertile" (Fur-tile) {Слово fertile -- плодородный, произносится, какъ слова "fur" (мѣховая) "tile" (шапка).}. Это годится. Не первоклассная загадка, но ничего, сойдетъ.

Составлять загадки все равно, что ловить рыбу; одинъ разъ вы поймаете маленькую форель, другой разъ большую. Эта загадка,-- маленькая форель, тѣмъ не менѣе, вы кладете ее въ корзину. Теперь вы горячо предаетесь своему дѣлу. Вы доходите до слово, Forgery (подлогъ), и снова останавливаетесь. Слово Forgery звучитъ, какъ слово for Jerry -- для Джерри. Сложная первоклассная загадка! Она запутана и совершенно въ Кольриджевскомъ вкусѣ. "Если"... нѣтъ. "Почему господинъ, у котораго есть любимый малолѣтній сынъ, по имени Іеремія, кладя за дессертомъ въ карманъ грушу, упоминаетъ объ извѣстномъ родѣ мошенничества, которое прежде наказывалось смертной казнью?" "Потому что при этомъ говоритъ: for Jerry {Forgery -- подлогъ звучитъ, какъ слова for Jerry -- для Джерри, уменьшительное отъ Іеремія.} (для Джерри)". Въ корзину!

Загадки обыкновенно льются потокомъ. Еще сложная того же типа. Fungus -- грибъ. Если хорошо воспитанная молодая особа, въ шутку ударитъ своего кузена Августа лиловымъ съ бѣлымъ зонтикомъ и сдѣлаетъ ему больно, какой продуктъ растительнаго царства назоветъ она, въ извиненіе? "Fungus -- (поросль, грибъ)" Fun gus -- Шутка Гусъ {Gus уменьшительное отъ Августа.}. Туда же! Просмотрѣвъ всѣ "F", вы отдыхаете немножко, потомъ, напрягая умъ и снова схвативъ лексиконъ, вы опять открываете его. На этотъ разъ передъ вами С. Вы съ надеждой останавливаетесь на словѣ "com" (хлѣбъ, мозоль). У слова два значенія, оно должно пригодиться. Нужно сдѣлать, чтобы оно пригодилось! Это особенно благопріятный случай. Вы рѣшаетесь составить загадку по правиламъ. Не нужно для этого обладать геніальностью. У слова два значенія; слѣдуетъ только употребить то и другое; это чисто механическая работа. Почему жнецъ за работой похожъ на хиропедиста? Потому что онъ срѣзываетъ хлѣбъ (com -- хлѣбъ, com -- мозоль). Эта загадка составлена по правиламъ, безупречна, но неинтересна. Буква Е мало благопріятствуетъ вамъ; вы переходите къ В. Медленно вы доходите до глагола Bring -- приносить; вы посмотрите на него тупымъ взглядомъ, вдругъ вы оживаете. Bring -- приносить. Brought -- принесенный. Brought up -- воспитанный и въ то же время принесенный наверхъ. Brought up -- годится. "Почему ящикъ для каменнаго угля, который Мэри принесла изъ кухни во второй этажъ, походитъ на ребенка, вскормленнаго на рожкѣ?" "Потому что эта корзина принесена (brought up) снизу наверхъ" {Brought up -- относительно ребенка имѣетъ значеніе вскормленный.}.

Вы снова дѣлаете попытку; на этотъ разъ ваши надежды покоятся на буквѣ "H". Вы просматриваете столбцы и останавливаетесь на словѣ horse -- лошадь. "Почему лошадь, запряженная въ экипажъ скряги, походитъ на военный пароходъ настоящаго времени?" "Потому что ею правитъ screw -- скряга {Screw -- значитъ также пароходный винтъ.}. Hoarse -- сиплый. "Почему родъ, члены котораго подвержены горловой болѣзни, походитъ на Дерби?" "Потому что они сиплый родъ. Hoarse race -- сиплый родъ. Horse race -- лошадиная порода".

Однако, не всегда работа съ лексикономъ даетъ такую крупную добычу; это тяжелый, истощающій трудъ и хуже всего въ немъ то, что ему и конца нѣтъ; скоро вы теряете возможность отдѣлываться отъ вашего занятія, даже въ минуты отдыха. Больше: вамъ кажется, будто вы должны вѣчно думать о вашей спеціальности, чтобы не упустить удобнаго случая, который, можетъ быть, иначе никогда не представится вамъ. Это-то и дѣлаетъ эпиграмматическую литературу утомительной. Сидите ли вы въ театрѣ, возьмете ли газету, спрячетесь ли въ уголокъ съ романомъ въ рукѣ, все равно ваша профессія не перестаетъ преслѣдовать и терзать васъ. Діалогъ въ театрѣ, слова книги могутъ вамъ внушить что-либо и потому вамъ приходится быть насторожѣ.

Ужасное, съ ума сводящее ремесло! Составляя загадки, вы гораздо скорѣе избавитесь отъ излишней полноты, нежели въ теченіе недѣли, взбѣгая ежедневно на гору, закутавшись въ теплое одѣяло или пройдя систематическій курсъ турецкихъ ваннъ.

Сверхъ того, составителю загадокъ приходится переносить многое, когда онъ пристраиваетъ свои готовыя произведенія. Для сбыта вашего товара существуетъ публичная продажа и частная. Общественный спросъ на нашъ товаръ не великъ и, долженъ сознаться, съ нимъ обходятся не особенно милостиво. Журналовъ, печатавшихъ наши ребусы и загадки, немного, а редакторы и издатели этихъ журналовъ не особенно гонятся за произведеніями этого рода литературы. Загадкѣ или ребусу приходится долго стучаться въ дверь редакціи и часто ихъ помѣщаютъ только потому, что въ номерѣ осталось свободное мѣсто. Когда мы помѣщены, мы всегда, замѣтьте всегда, занимаемъ самое послѣднее мѣсто, внизу столбца или послѣдней страницы журнала, вмѣстѣ съ неизбѣжной шахматной игрой, въ которой бѣлые въ четыре хода даютъ матъ противной партіи. Одна изъ лучшихъ моихъ загадокъ -- лучшая, мнѣ кажется,-- стучалась въ редакцію журнала цѣлыхъ шесть недѣль, прежде чѣмъ публика прочла ее. Вотъ что говорилось въ ней: "Почему маленькій человѣчекъ, вѣчно разсказывающій длинныя неинтересныя исторіи, похожъ на извѣстный новый родъ ружей? Отвѣтъ: "Потому что онъ скучный маленькій человѣкъ (small-bore) {Small-bore -- въ то же время обозначаетъ узкое дуло.}.

По случаю этой шарады я узналъ, что произведенія эпиграмматическихъ писателей сбываются и въ частныя руки. Одинъ господинъ, не сказавшій своего имени (я тоже не назову его фамиліи, хотя отлично знаю ее) пришелъ въ редакцію журнала, помѣстившаго эту шараду, на слѣдующій же день послѣ того, какъ она появилась, и спросилъ имя и адресъ ея автора.

Помощникъ издателя журнала -- мой вѣрный другъ, я обязанъ ему многимъ; онъ сообщилъ этому джентльмэну мою фамилію и мой адресъ; и вотъ, въ одинъ прекрасный день на мою лѣстницу, задыхаясь, взобрался господинъ среднихъ лѣтъ. Его глаза лукаво блестѣли; вокругъ его рта лежали юмористическія складки. И глаза, и ротъ обманывали людей, такъ какъ у моего друга не было ни капли остроумія. Онъ представился мнѣ, говоря, что поклоняется генію, а потому, какъ прибавилъ онъ съ любезнымъ движеніемъ руки, мой покорный слуга желалъ бы знать, соглашусь ли я доставлять ему время-отъ-времени образчики эпиграмматической литературы, то шараду, то эпиграмму, то исторійку, которую было бы возможно разсказать въ короткихъ, но эффектныхъ словахъ. Онъ желалъ лишь, чтобы все было совершенно ново и оригинально, и сдѣлано только для него одного. Онъ хотѣлъ, чтобы ни одно человѣческое существо не знало того, что будетъ написано исключительно для него. Мой джентльменъ прибавилъ, что онъ хорошо заплатитъ и дѣйствительно предложилъ мнѣ такія условія, отъ которыхъ я открылъ глаза во всю ихъ ширину.

Скоро я узналъ, чѣмъ былъ мой другъ, Прайсъ Скруперъ. Я называю его изъ приличія вымышленнымъ именемъ, но немного похожимъ на настоящее его имя; онъ былъ блюдолизомъ и пріобрѣлъ нѣкоторую временную репутацію остроумнаго человѣка, которую кое-какъ составилъ себѣ, имѣя всегда въ запасѣ новый разсказъ. Скруперъ больше всего на свѣтѣ любилъ обѣдать за чужимъ столомъ. Онъ постоянно съ ужасомъ думалъ о томъ, что можетъ наступить время, когда онъ станетъ получать меньшее количество приглашеній. Такимъ-то образомъ завязались отношенія между нами, между мною, эпиграмматическимъ писателемъ, и мистеромъ Скрунеромъ-блюдолизомъ.

Въ первый же его визитъ я снабдилъ его одною или двумя хорошенькими вещицами. Я далъ ему исторію, которую мой отецъ разсказывалъ мнѣ, бывало, въ моемъ дѣтствѣ. За нее я былъ спокоенъ, такъ какъ уже давно она поросла травой забвенія. Кромѣ того я снабдилъ его двумя-тремя шарадами, бывшими у меня; онѣ были такъ плохи, что никто не могъ подумать, что ихъ составилъ спеціалистъ. Доставивъ ему подобный матеріалъ, я отъ него получилъ средства прожить нѣкоторое время. Мы разстались довольные другъ другомъ.

Мы постоянно видались съ Скруперомъ; я давалъ ему загадки, шарады и т. д., онъ вознаграждалъ меня за это деньгами. Конечно, какъ при всякихъ коммерческихъ отношеніяхъ на землѣ, и у насъ со Скруперомъ выходили маленькія непріятности, хотл я вообще ладилъ съ заказчикомъ. Иногда Скруперъ жаловался на то, что нѣкоторыя изъ моихъ остротъ не имѣли успѣха, т. е. приносили ему мало выгоды. Что было отвѣчать на это? Не могъ же я сказать ему, что это случилось по его винѣ и только разсказалъ ему исторію Исаака Вольтока о священникѣ, который, услыхавъ проповѣдь одного изъ своихъ собратьевъ, произведшую на него огромное впечатлѣніе, попросилъ ее взаймы. Онъ попробовалъ разсказать ее своимъ собственнымъ прихожанамъ, но, вернувшись, жаловался на то, что потерпѣлъ полную неудачу, что его слушатели остались совершенно холодны къ его краснорѣчію. Вотъ какимъ отвѣтомъ уничтожилъ его авторъ проповѣди. "Я одолжилъ вамъ,-- сказалъ онъ,-- мою скрипку, но не смычекъ", подразумѣвая подъ этимъ, какъ объясняетъ Исаакъ, "я не одолжилъ вамъ таланта и ума, съ которыми слѣдовало произнести поученіе!"

Мой другъ, повидимому, не понялъ смысла этого анекдота. Мнѣ кажется, когда я разсказывалъ его, онъ старался только запомнить исторію для того, чтобы въ будущемъ воспользоваться ею, получивъ отъ меня такимъ образомъ новый разсказъ. Это было низко съ его стороны. М-ръ Скруперъ отъ природы былъ непоправимо глупъ, да вдобавокъ поглупѣлъ отъ старости; онъ нерѣдко забывалъ или перепутывалъ то, въ чемъ заключалась вся соль исторіи; нелѣпымъ образомъ измѣнялъ отвѣты на загадки и шарады. Я ему щедро поставлялъ ихъ, работая изо всѣхъ силъ. чтобы приготовить для него загадки, пригодныя для его требованій. Такъ какъ Скруперъ вѣчно обѣдалъ у кого-нибудь, то ему больше всего подходили застольныя шарады, намекающія на вещи, связанныя съ удовольствіями, которыя доставляетъ обѣдъ, и я поставлялъ ихъ ему въ большомъ количествѣ. Вотъ нѣсколько образчиковъ такихъ шарадъ:

"Почему вино (замѣтьте, какъ легко задать этотъ вопросъ послѣ обѣда!), приготовленное для британскаго рынка, похоже на дезертира арміи?"

"Потому что оно всегда бываетъ разбавлено (Brandied {Brandied значитъ также заклейменный.}) водкой, передъ тѣмъ, какъ его отпускаютъ въ продажу".

"Почему корабль, которому предстоитъ вытерпѣть бурю, до достиженія мѣста назнаенія, походитъ на вино, къ которому обыкновенно примѣшиваютъ кампешское дерево и тому подобныя вещества?"

"Потому что оно претерпѣваетъ многое до прибытія въ портъ {It goes through а great dea!-- претерпѣваетъ многое -- говорится о кораблѣ.

Goes through а deal -- проходитъ черезъ дерево -- говорится о винѣ.}".

"Какая часть отдѣлки въ нарядѣ женщины походитъ на первоклассный Остъ-Индскій хересъ?"

"Та, которая огибаетъ воротникъ" {Cape -- воротникъ и въ то же время cape -- мысъ; подразумевается мысъ "Доброй Надежды".}.

Труднѣе всего для Скрупера было, по его словамъ, (онъ былъ откровененъ со мною, какъ бываютъ откровенны люди со своими докторами или адвокатами), итакъ, самое трудное было для него запоминать, въ какомъ изъ домовъ онъ разсказывалъ ту или другую исторію или задавалъ ту или другую шараду; для кого загадка будетъ новостью, кому она уже извѣстна? Иногда Скруперъ спрашивалъ отвѣтъ на загадку вмѣсто того, чтобы задать вопросъ, что производило смущеніе; иногда онъ задавалъ вопросъ вѣрно, а когда все общество не могло найти отвѣта, говорилъ отвѣтъ на другую загадку.

Разъ мой патронъ пришелъ ко мнѣ въ сильнѣйшемъ негодованіи.

Новая загадка, да еще такая, за которую я спросилъ большую цѣну, считая ее хорошей, потерпѣла неудачу. Скруперъ въ бѣшенствѣ явился упрекать меня.

-- Она провалилась вполнѣ,-- сказалъ онъ.-- Одна непріятная личность сказала, что въ ней нѣтъ смысла и что, должно быть, въ шараду вкралась ошибка. Это было гадко, такъ какъ я выдалъ шараду за свою. Какъ могъ я ошибиться въ моей собственной загадкѣ?

-- Могу я спросить,-- вѣжливо сказалъ я,-- какъ вы задали вопросъ?

-- Конечно; я сказалъ: "Почему мы имѣемъ право думать, что меккскіе пилигримы предпринимаютъ путешествіе съ коммерческими намѣреніями?"

-- Вѣрно,-- сказалъ я.-- А отвѣтъ?

-- Отвѣтъ,-- продолжалъ мой патронъ,-- былъ такимъ, какимъ вы его дали мнѣ: "Потому что онц идутъ туда ради Магомета".

-- Неудивительно,-- замѣтилъ я холодно, чувствуя, что меня осудили несправедливо,-- что ваши слушатели были поставлены втупикъ. Вотъ отвѣтъ, который я вамъ дамъ: потому что они идутъ туда ради пророка, (игра словъ: profit -- выгода и prophet -- пророкъ, звучатъ одинаковымъ образомъ). Мистеръ Скруперъ извинился.

Я подхожу къ концу моего разсказа. Конецъ его грустенъ, какъ конецъ исторіи короля Лира. Хуже всего то, что мнѣ приходится сознаться въ жалкой слабости съ моей собственной стороны.

Я получалъ очень недурной маленькій доходъ отъ м-ра Скрупера; но однажды утромъ ко мнѣ пришелъ совершенно незнакомый мнѣ господинъ; какъ и м-ръ Скруперъ, это былъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, тоже со сверкающими глазами и юмористическимъ ртомъ, тоже блюдолизъ, съ двойной фамиліей. Я буду называть его м-ръ Керби Постлесуетъ, и подойду такимъ образомъ такъ близко къ настоящему, имени, какъ возможно.

М-ръ Керби Постлесуетъ пришелъ за тѣмъ же, за чѣмъ взошелъ и Скруперъ наверхъ моей лѣстницы. Онъ тоже прочелъ одно изъ моихъ произведеній въ журналѣ (такъ какъ я все чаще имѣлъ дѣло съ прессой); ему тоже нужно было поддержать свою репутацію. Находя, что его воображеніе и умъ часто отказываются ему служить, онъ пришелъ ко мнѣ съ предложеніемъ, которое когда-то сдѣлалъ мнѣ и Прайсъ Скруперъ. Нѣсколько мгновеній я не могъ перевести духа отъ странности совпаденія; безмолвно я смотрѣлъ на него такимъ взглядомъ, по которому онъ могъ бы рѣшить, что врядъ ли я могу дать ему что-либо блестящее. Тѣмъ не менѣе я, наконецъ, пришелъ въ себя. Говорилъ я очень осторожно, но подъ конецъ выразилъ готовность войти въ сдѣлку съ моимъ новымъ нанимателемъ. Мы скоро условились съ нимъ. М-ръ Керби Постлесуетъ сдѣлалъ мнѣ еще болѣе щедрыя предложенія, нежели м-ръ Прайсъ Скруперъ. Меня затрудняло только одно: слѣдовало очень быстро доставить желаемое этому джентльмену. Онъ очень торопился, такъ какъ въ тотъ же день ѣхалъ на обѣдъ и ему было болѣе чѣмъ важно отличиться. Онъ желалъ поручить отъ меня что-нибудь выходящее изъ ряду. Онъ не станетъ торговаться, но проситъ чего-нибудь замѣчательнаго. Больше всего ему хотѣлось бы имѣть загадку, совершенно новую загадку.

Я перебралъ всѣ мои запасы, я ограбилъ мой пюпитръ, а онъ все еще не былъ доволенъ. Вдругъ въ моей головѣ блеснула мысль о томъ, что у меня есть нѣчто совершенно подходящее: загадка, намекавшая на современный вопросъ, на предметъ разговора, бывшій на устахъ всѣхъ въ то время; было бы болѣе, чѣмъ легко навести рѣчь именно на эту тему. Словомъ, я нашелъ отличную вещицу. Одно только сомнѣніе мучило меня, не продалъ ли я уже этой вещи моему первому патрону? Вотъ въ чемъ состоялъ вопросъ и я никакъ не могъ дать себѣ отвѣта на него. Жизнь человѣка, предающагося составленію загадокъ, настоящій хаосъ; особенно же моя, вѣдь я работалъ и для общественной литературы, и для частныхъ лицъ. У меня не было ни книгъ, ни росписокъ какого бы то ни было рода, словомъ, никакихъ слѣдовъ сдѣлокъ. Одно заставляло меня предполагать, что загадка еще не была пущена въ оборотъ, а именно, я отлично зналъ, что Скруперъ не говорилъ мнѣ, имѣла ли она успѣхъ или потерпѣла неудачу. Скруперъ же всегда сообщалъ мнѣ о томъ, какое впечатлѣніе производили мои вещи на слушателей. Я долго колебался, наконецъ, рѣшилъ сомнѣніе въ мою пользу (ужъ очень княжескую награду предложилъ мнѣ мой новый патронъ) и передалъ мое произведеніе искусства м-ру Керби Постлесуету.

Если бы я сказалъ, что я былъ спокоенъ, покончивъ это дѣло, я бы солгалъ. Ужасныя предчувствія волновали мой умъ; нѣсколько разъ я былъ готовъ взять у Постлесуста мою загадку и сдѣлалъ бы это, если бы нашелъ малѣйшую возможность исполнить свое намѣреніе. Но это было невозможно. Я даже не зналъ, гдѣ живетъ мой новый заказчикъ. Мнѣ оставалось только ждать и успокоивать себя.

Оба лица, исправлявшія главныя роли въ вечернемъ представленіи, очень подробно, не безъ раздраженныхъ комментаріевъ вскорѣ разсказали мнѣ о томъ, что случилось вечеромъ этого достопамятнаго дня. Да, ужасно сказать, на слѣдующій же день оба мои патрона явились ко мнѣ въ страшномъ бѣшенствѣ, чтобы разсказать мнѣ о томъ, что произошло, называя меня первой главной причиной несчастія. Оба казались внѣ себя, но Постлесуетъ былъ особенно взбѣшенъ. По словамъ этого джентльмена, онъ въ назначенное время отправился къ господину, пригласившему его и который, какъ онъ мнѣ заявилъ, былъ почтенной личностью. Постлесуетъ очутился среди самаго избраннаго общества. Онъ хотѣлъ придти позже всѣхъ, но ждали какого-то Скрупера или Прайса, или что-то въ этомъ родѣ, можетъ быть, Прайса Скрупера. По словамъ Постлесуета, Скруперъ тоже скоро пріѣхалъ и общество пошло обѣдать.

По время обѣда (не буду распространяться о его великолѣпіи) эти два джентльмена все время мѣшали другъ другу (въ этомъ отношеніи оба разсказа вполнѣ сходятся между собой), противорѣча одинъ другому, прерывали другъ друга, не давали времени разсказывать исторіи, наконецъ, между ними возгорѣлась такая ненависть, какую христіане иногда чувствуютъ, вкушая за однимъ столомъ хлѣбъ-соль. Полагаю, что каждый изъ моихъ заказчиковъ уже слышалъ о своемъ противникѣ, какъ о блюдолизѣ, хотя и не встрѣчалъ его, и былъ готовъ заранѣе ненавидѣть своего собрата. Строго придерживаясь разсказа Постлесуета, я вижу, что все это время, даже раздраженный поведеніемъ моего перваго патрона, онъ утѣшался надеждой на оружіе, которое въ извѣстную минуту могло окончательно побѣдить его соперника. Этимъ оружіемъ была моя загадка, касавшаяся вопроса дня. Наконецъ, наступило рѣшительное мгновеніе; я дрожу, вспоминая разсказъ Постлесуета. Обѣдъ окончился, стали разносить вино и Керби Постлесуетъ тихо, вкрадчиво, съ ловкостью стараго практика, началъ направлять разговоръ на нужную ему тему. Онъ сидѣлъ очень близко отъ моего перваго патрона, Прайса Скрупера. Какъ же удивился м-ръ Постлесуетъ, услыхавъ, что и Скруперъ тоже направляетъ разговоръ на вопросъ дня!

"Не видитъ ли онъ, что мнѣ нужно и не играетъ ли онъ мнѣ въ руку?-- подумалъ мой позднѣйшій кліентъ.-- Можетъ быть, онъ уже не такой дурной малый. Я сдѣлаю другой разъ то же самое для него".

Но недолго длилось такое дружелюбное настроеніе. Послышались одновременно два голоса.

М-ръ Прайсъ Скруперъ:

-- Этотъ вопросъ внушилъ мнѣ сегодня утромъ загадку...

М-ръ Керби Постлесуетъ:

-- Совершенно внезапно я взглянулъ на это дѣло съ точки зрѣнія загадокъ сегодня утромъ.

Мои кліенты внезапно замолчали.

-- Простите,-- сказалъ мой первый патронъ съ холодной вѣжливостью,-- вы изволили сказать, что...

-- Что я составилъ загадку,-- сказалъ мой второй заказчикъ.-- Да, кажется, вы тоже намекнули на нѣчто въ этомъ родѣ?

-- Именно.

Весь столъ умолкъ. Кто-то изъ присутствовавшихъ нарушилъ тишину, замѣтивъ:

-- Какое странное совпаденіе!

-- Во всякомъ случаѣ,-- вскричалъ хозяинъ,-- скажите намъ одну изъ загадокъ. М-ръ Скруперъ вы первый начали -- говорите.

-- Я настойчиво желаю слышать вашу загадку, м-ръ Постлесустъ,-- произнесла хозяйка дома. (Она благоволила къ моему второму патрону).

И вотъ, оба они замолкли, потомъ оба заговорили сразу -- дуэтъ повторился.

М-ръ Прайсъ Скруперь:

-- Почему атлантическій кабель въ теперешнихъ условіяхъ...

М-ръ Керби Постлесуетъ:

-- Почему атлантическій кабель въ теперешнихъ условіяхъ...

Всѣ зашумѣли, заволновались.

-- Повидимому, наши загадки довольно сходны?-- замѣтилъ Постлесуетъ съ горечью и мрачно взглянулъ на моего перваго заказчика.

-- Это необычайная странность,-- возразилъ Скрунеръ.

-- Великіе умы сходятся,-- замѣтилъ опять тотъ-же гость, который говорилъ о странномъ совпаденіи.

-- Во всякомъ случаѣ,-- скажите намъ одну изъ загадокъ,-- повторилъ хозяинъ дома.-- Быть можетъ, въ нихъ похожи только первыя слова, а дальше они не сходны. Ну, Скруперъ.

-- Да, дайте намъ прослушать одну изъ загадокъ до конца,-- сказала хозяйка дома и посмотрѣла на м-ра Постлесуетъ. Но онъ мрачно молчалъ.

Прайсъ Скруперъ воспользовался этимъ обстоятельствомъ и договорилъ свой вопросъ до конца.

-- Почему,-- спросилъ онъ,-- атлантическій кабель въ теперешнихъ условіяхъ походитъ на школьнаго учителя?

-- Это моя загадка,-- замѣтилъ м-ръ Постлесуетъ, какъ только тотъ умолкъ,-- Я составилъ ее.

-- Напротивъ, это моя загадка, увѣряю васъ,-- упрямо возразилъ м-ръ Скруперъ.-- Я составилъ ее, когда брился сегодня утромъ.

Снова наступила пауза; молчаніе нарушалось только короткими восклицаніями удивленія присутствовавшихъ. Больше всѣхъ волновался все тотъ же гость. Снова хозяинъ дома явился на выручку моихъ заказчиковъ.

-- Лучше всего,-- сказалъ онъ,-- рѣшить споръ, узнавъ, кто изъ нашихъ двоихъ друзей дастъ отвѣтъ на вопросъ. Того, кто дастъ отвѣтъ, мы и будемъ считать авторомъ загадки. Пусть каждый изъ этихъ джентльменовъ напишетъ на клочкѣ бумаги отвѣтъ, свернетъ его и передастъ мнѣ. Если отвѣты окажутся идентичны, совпаденіе будетъ, дѣйствительно, необыкновенно.

-- Кромѣ меня никто не можетъ знать отвѣта,-- замѣтилъ м-ръ Скруперъ, написавъ свой отвѣтъ на бумажкѣ и свернувъ ее въ трубочку.

Мой второй патронъ тоже написалъ отвѣтъ и свернулъ бумажку.

-- Только я и могу знать отвѣтъ,-- замѣтилъ онъ.

Хозяинъ дома развернулъ билетики и прочелъ ихъ одинъ за другимъ. Отвѣтъ, написанный мистеромъ Прайсомъ Скруперомъ, гласилъ: "Потому что его поддерживаютъ буйки". Отвѣтъ, написанный мистеромъ Керби Постлесуетомъ: "Потому что его поддерживаютъ буйки" {Buoys -- буйки, звучитъ, какъ Boys -- мальчики.}.

Произошла сцена, посыпались обвиненія. Какъ я сказалъ, на слѣдующее утро оба мои патрона явились ко мнѣ. Впрочемъ, имъ не пришлось много говорить; развѣ я не держалъ ихъ обоихъ въ рукахъ? Страннѣе всего то, что съ этого времени начался упадокъ моего профессіональнаго значенія. Конечно, мои заказчики навсегда разстались со мною. По мнѣ слѣдуетъ сказать, что и моя способность составлять загадки, тоже оставила меня навѣкъ. Проводя утро съ лексикономъ, я все меньше и меньше находилъ матеріала и только двѣ недѣли тому назадъ, въ прошедшую среду, я послалъ въ одинъ еженедѣльный журналъ ребусъ, состоявшій изъ страннаго сочетанія предметовъ; я изобразилъ: жирафу, стогъ сѣна, полу-мѣсяцъ, человѣческій ротъ, написалъ "я жалѣю", дальше виднѣлась собака, стоящая на заднихъ ногахъ, и вѣсы. Ребусъ напечатали; онъ занялъ, поразилъ публику. Но у меня нѣтъ ни малѣйшаго представленія о томъ, что онъ значитъ -- и я погибъ!

IV. Не принимать за достовѣрное.

Сегодня я, Евниція Фильдингъ, просмотрѣла дневникъ, который писала въ первыя недѣли своей жизни по выходѣ изъ заточенія школы германскихъ моравскихъ братьевъ. Читая дневникъ, я чувствовала что-то вродѣ странной жалости къ себѣ въ прошломъ, жалости къ тому нѣжному, неопытному созданію, которымъ я была, придя изъ мирнаго пріюта и очутившись внезапно среди домашнихъ огорченій и печалей.

Я перелистывала первыя страницы и передо мной, точно воспоминанія о прежней жизни, вставали картины: безшумныя, поросшія травой улицы, старые дома, спокойныя ясныя лица, смотрящія добрымъ взглядомъ на толпу дѣтей, идущихъ въ церковь; вотъ домъ "одинокихъ сестеръ", полный свѣтлыми, чистыми кельями, за нимъ церковь, въ которой молились онѣ и мы; въ церкви широкій центральный проходъ, отдѣлявшій женщинъ отъ мужчинъ; въ моемъ воображеніи являлись дѣвушки въ живописныхъ шапочкахъ, обшитыхъ краснымъ, синія ленты матронъ и снѣжно-бѣлыя повязки вдовъ; а за церковью кладбище, на которомъ поддерживалось раздѣленіе, гдѣ сестры спали въ своихъ одинокихъ могилахъ; видѣлся мнѣ и простосердечный пасторъ, умилявшійся, созерцая нашу слабость. Картины мелькали передо мной по мѣрѣ того, какъ я перелистывала мой коротенькій журналъ, а въ моей душѣ просыпалось слабое стремленіе вернуться къ отдыху, къ невинности невѣдѣнія, окружавшей меня въ то время, когда я жила вдали отъ горестей міра.

7-го ноября.-- Послѣ трехлѣтняго отсутствія я снова дома; но какъ все перемѣнилось у насъ. Прежде во всемъ домѣ чувствовалось присутствіе моей матери, даже когда она бывала въ самой дальней комнатѣ. Теперь Сусанна и Присцилла носятъ ея платья; когда онѣ проходятъ мимо, когда мимо меня мелькаютъ платья цвѣта горлинки, я вздрагиваю, словно надѣюсь снова увидать лицо матушки. Сестры гораздо старше меня. Когда я родилась, Присциллѣ было уже десять лѣтъ, а Сусанна на три года старше Присциллы. Онѣ очень степенны и серьезны; о ихъ религіозности говорятъ даже въ Германіи. Думаю, что въ ихъ возрастѣ я буду такою же, какъ онѣ.

Не знаю, ощущалъ ли когда-нибудь мой отецъ дѣтскія движенія души; у него видъ, будто онъ прожилъ нѣсколько столѣтій. Вчера вечеромъ я не посмѣла хорошенько вглядѣться въ его черты. Сегодня же вижу, что очень доброе и мирное выраженіе смягчаетъ всѣ морщины и складки, проведенныя заботами на этомъ лицѣ. Въ его душѣ кроется тихая, ясная глубина, никакая буря не въ силахъ возмутить ея. Это ясно! Онъ добръ, я знаю, хотя о его добротѣ не говорили мнѣ въ школѣ, какъ о добросердечіи Присциллы и Сусанны. Когда кучеръ остановился передъ нашей дверью и отецъ выбѣжалъ на улицу безъ шляпы, а потомъ схватилъ меня на руки, какъ маленькое дитя, я перестала тосковать о томъ, что разсталась съ подругами, съ сестрами и съ пасторомъ и только радовалась тому, что я съ нимъ. Если Господь поможетъ, а Онъ, конечно, поможетъ мнѣ въ этомъ, я буду поддержкой для папы. Нашъ домъ совершенно не похожъ на то, чѣмъ онъ былъ при жизни мамы. Комнаты имѣютъ унылый видъ, сырость и плѣсень покрываютъ стѣны, ковры совершенно износились и истерлись. Можно подумать, что сестрамъ до дома нѣтъ никакого дѣла. Правда, Присцилла помолвлена за одного изъ братьевъ; онъ живетъ въ Вудбури, за десять миль отсюда. Вчера вечеромъ она мнѣ разсказывала, что у него есть чудный домъ, убранный такъ хорошо и роскошно, какъ это рѣдко дѣлается въ нашемъ быту, тѣмъ болѣе, что мы не ищемъ свѣтскаго блеска. Она также показала мнѣ тонкое бѣлье и множество платьевъ изъ шелка и другихъ матерій. Все это было ея приданымъ. Когда она разложила свои вещи на нашу бѣдную мебель, онѣ показались мнѣ такими великолѣпными, что я невольно подумала о ихъ цѣнѣ и спросила, хорошо ли идутъ дѣла моего отца. Присцилла только покраснѣла, а Сусанна тихо пробормотала что-то. Для меня это было достаточно яснымъ отвѣтомъ. Сегодня утромъ я распаковала мой сундукъ и передала обѣимъ моимъ сестрамъ по письму изъ нашей церкви. Въ письмахъ говорилось, что братъ Шмитъ, миссіонеръ въ Вестъ-Индіи, желаетъ, чтобы ему по жребію избрали подходящую жену и прислали ее къ нему. Многія изъ одинокихъ сестеръ записались; Сусанна и Присцилла пользовались такой репутаціей, что имъ предложили сдѣлать то же самое. Присцилла уже помолвлена, а потому письмо не касается ея, но Сусанна цѣлый день раздумывала; теперь она сидитъ противъ меня; ея лицо блѣдно, темнорусые заплетенные волосы, въ которыхъ я вижу нѣсколько серебристыхъ нитей, обрамляютъ ея худыя щеки. Она пишетъ и слабый румянецъ вспыхиваетъ на ея лицѣ; кажется, будто она слышитъ шепотъ брата Шмита, котораго никогда не видала и голоса котораго никогда не слыхала. Вотъ своимъ четкимъ, круглымъ, спокойнымъ почеркомъ она написала свое имя; я могу прочесть: "Сусанна Фильдингъ".

Ея имя смѣшаютъ со многими другими; одинъ изъ билетиковъ выберутъ на-удачу и на немъ будетъ стоять имя будущей жены брата Шмита.

9-го ноября.-- Я провела дома всего два дня, но какая перемѣна произошла во мнѣ! Мой умъ смущенъ, мнѣ кажется, я уже сто лѣтъ тому назадъ вышла изъ школы. Сегодня утромъ къ намъ явилось двое какихъ-то, незнакомыхъ мнѣ людей. Они желали повидаться съ отцомъ; голоса этихъ грубыхъ и жестокихъ посѣтителей рѣзко раздавались въ кабинетѣ моего отца; онъ писалъ что-то до ихъ прихода, а я сидѣла съ шитьемъ подлѣ камина. Я подняла голову, когда они заговорили ужъ очень громко и увидала, что отецъ смертельно поблѣднѣлъ и опустилъ свою сѣдую голову на руки; однако, черезъ минуту онъ оправился, снова заговорилъ съ незнакомыми мнѣ людьми и велѣлъ мнѣ пойти къ сестрамъ. Онѣ были въ гостиной. Лицо Сусанны выражало безумный ужасъ. Присцилла билась въ истерикѣ. Черезъ нѣсколько времени онѣ обѣ пришли въ себя; когда Присцилла уже лежала спокойно на диванѣ, а Сусанна, задумавшись, опустилась на материнское кресло, я снова прокралась къ кабинету отца и тихонько постучалась къ нему въ дверь.

-- Войдите,-- сказалъ онъ. Отецъ былъ одинъ и очень печаленъ.

-- Отецъ,-- спросила я,-- что случилось? Увидя его милое доброе лицо, я бросилась къ нему.

-- Евниція,-- прошепталъ онъ,-- я все скажу тебѣ.

Я опустилась передъ нимъ на колѣни и не спускала взгляда съ его глазъ; онъ мнѣ разсказалъ всю свою исторію, длинную, печальную исторію; каждое его слово отодвигало все дальше и дальше отъ меня дни школьной жизни, заставляло меня смотрѣть на это недалекое прошлое, какъ на что-то давно, давно оконченное. Въ заключеніе отецъ сказалъ, что двухъ незнакомцевъ прислали его кредиторы съ тѣмъ, чтобы они описали все, что было въ нашемъ старомъ домѣ, въ которомъ жила и умерла моя мать. Сначала мнѣ показалось, что со мною сдѣлается истерика, какъ съ Присциллой, но я подумала, что этимъ я ничуть не помогу отцу, и минуты черезъ двѣ я уже могла снова храбро взглянуть въ его глаза. Онъ сказалъ, что ему нужно просмотрѣть свои книги, я поцѣловала его и ушла. Въ гостиной Присцилла попрежнему лежала, закрывъ глаза, Сусанна глубоко задумалась о чемъ-то. Ни одна изъ нихъ не обратила вниманія на то, что я два раза входила и уходила. Я направилась въ кухню, чтобы поговорить съ Дженъ объ обѣдѣ для отца. Она качалась на стулѣ и терла грубымъ передникомъ глаза такъ, что они совсѣмъ покраснѣли. Недалеко отъ нея на креслѣ, которое прежде принадлежало моему дѣдушкѣ (всѣ братья знали Джорджа Фильдинга), сидѣлъ одинъ изъ людей, приходившихъ къ отцу; на немъ была коричневая плисовая шляпа, изъ подъ полей которой виднѣлись его глаза, пристально смотрѣвшіе на мѣшокъ съ сухими травами, висѣвшій на крюкѣ. Даже когда я вошла и остановилась, какъ пораженная громомъ, на порогѣ, онъ не опустилъ глазъ, только губы его большого рта закруглились, точно онъ собирался засвистать.

-- Здравствуйте, сэръ,-- сказала я оправившись (я вспомнила, что отецъ сказалъ мнѣ, что мы должны смотрѣть на этихъ людей, только какъ на орудія, которымъ свыше дозволено принести намъ горе).-- Будьте такъ добры, скажите мнѣ ваше имя.

Онъ спокойно посмотрѣлъ на меня и слегка улыбнулся, точно про себя.

-- Меня зовутъ Джонъ Робинсъ; Англія -- моя родина; Вудбури -- мѣсто моего жительства. Христосъ -- мое спасеніе!

Онъ говорилъ, покраснѣвъ, и его глаза снова устремились на мѣшокъ съ маіораномъ; они сверкали, точно онъ былъ очень доволенъ. Я подумала объ его отвѣтѣ и смыслъ его словъ вполнѣ успокоилъ меня.

-- Я очень рада слышать это,-- проговорила я наконецъ,-- мы люди религіозные и я боялась, что вы можете оказаться не такимъ.

-- О, я не буду вредить вамъ, миссъ,-- отвѣтилъ онъ,-- будьте спокойны. Попросите Мэри приносить мнѣ аккуратно пиво, и я не стану оскорблять вашихъ чувствъ.

-- Благодарю васъ,-- отвѣтила я.-- Дженъ, вы слышите, что говоритъ мистеръ Робинсъ? Провѣтрите одѣяла и сдѣлайте кровать въ комнатѣ братьевъ. Мистеръ Робинсъ, тамъ, на столѣ, вы найдете Библію и книгу псалмовъ.