I. Разсвѣтъ.

Древняя башня англійскаго собора? Какъ могла она попасть сюда, эта всѣмъ извѣстная, массивная, четырехугольная башня? На всемъ протяженіи улицы нѣтъ такого пункта, откуда между глазомъ наблюдателя и ею возвышался-бы болѣе высокій заржавленный шпиль! А, между тѣмъ, какая-то игла торчитъ передъ глазами. Откуда она? Можетъ быть, она водружена по повелѣнію султана, который собирался перевѣшать на ней орду турецкихъ разбойниковъ одного за другимъ? Судя по звону кимваловъ и по торжественному шествію султана во дворецъ -- такъ оно и есть. Вотъ и ятаганы блестятъ на солнцѣ, десять тысячъ ятагановъ! А вотъ тридцать тысячъ танцовщицъ устилаютъ путь султана цвѣтами! А вотъ еще далѣе цѣлый рядъ бѣлыхъ слоновъ въ разноцвѣтныхъ попонахъ и за ними безчисленная свита. А все-же на заднемъ планѣ этой картины, вопреки всякому правдоподобію, высится башня древняго собора, только на мрачномъ остріѣ ея не болтается ни одного трупа. Ба! Да и остріе это такое низкое, точно одинъ изъ прутьевъ старой желѣзной кровати?

Вся эта картина вполнѣ заслуживала того глухого смѣха сквозь сонъ, который она вызвала.

Фантастическую картину, только что нами описанную видѣлъ человѣкъ съ помутившимся сознаніемъ. Трясясь съ головы до ногъ и съ трудомъ поддерживая рукой свою отяжелѣвшую голову, онъ, повидимому, только что проснулся и недоумѣвающе озирался во всѣ стороны. Человѣкъ этотъ находился въ крошечной и грязной комнатѣ. Черезъ дырявую верхнюю занавѣску въ окно едва виднѣлся въ утреннемъ разсвѣтѣ маленькій дворикъ. Человѣкъ лежалъ на огромной, неуклюжей, покосившейся кровати.

Рядомъ съ нимъ, также, какъ и онъ, поперекъ постели, распростерты были еще три тѣла: какого-то китайца, матроса-индуса и старухи съ испитымъ лицомъ. Китаецъ и индусъ погружены были, повидимому, въ глубокій сонъ, или забытье. Старуха-же не спала. Она держала въ рукахъ что-то вродѣ трубки, въ которой она трясущимися пальцами разжигала огонь. Слабый свѣтъ этого огня освѣщалъ изъ подъ руки старухи полумракъ, царившій въ каморкѣ, и позволилъ ей разглядѣть только что проснувшагося человѣка, который, въ свою очередь, присматривался къ ней

-- Датъ еще одну?-- говоритъ старуха ворчливымъ, глухимъ голосомъ.

Проснувшійся опять начинаетъ озираться кругомъ, потирая себѣ лобъ.

-- Съ полночи, когда вы пришли, вы выкурили всего только пять трубокъ,-- ворчитъ старуха тѣмъ-же тономъ, въ которомъ, однако, слышится что-то жалобное. Горе мое горемычное. Совсѣмъ плохая стала у меня голова. Да и торговля совсѣмъ падаетъ. Вонъ тѣ двое пришли еще позже. Совсѣмъ мало стало бывать въ докахъ и китайцевъ, и индусовъ. Говорятъ и судовъ меньше стало приходить. Ну, вотъ трубка и готова, на! Только не забывай, дорогой: цѣна на опій поднялась страшно. За наперстокъ платишь три шиллинга шесть пенсовъ, а то и больше! Помни еще и то: кромѣ меня (да еще китайца Джэка, во дворѣ напротивъ) никто не знаетъ, какъ его надо приготовлять. Смотри-же, заплати по уговору. Заплатишь? Съ этими словами старуха раздуваетъ трубку и, пользуясь удобнымъ случаемъ, незамѣтно втягиваетъ въ себя значительную часть ея содержимаго.

-- Несчастная я,-- продолжаетъ старуха. Легкія совсѣмъ плохи стали! Погоди, сейчасъ будетъ готова. Эхъ, руки-то! Такъ дрожатъ, что вотъ-вотъ выроню трубку. Я какъ увидала, что вы идете, такъ и подумала: "ужъ приготовлю ему хорошую трубку, а онъ, зная, какъ опій дорогъ теперь, заплатитъ мнѣ какъ слѣдуетъ." О, моя головушка! Если-бъ вы только знали! Вѣдь я мастерю свои трубки изъ старыхъ маленькихъ чернильныхъ склянокъ, по пенни штука. Вотъ, посмотри. Эта такая-же. Я вставила только чубукъ, взяла изъ наперстка своей смѣси и наложила ее въ склянку. О, мои бѣдные нервы! До того, какъ я начала заниматься этимъ, я шестнадцать лѣтъ пила мертвую, и это такъ мало вредитъ мнѣ, что не стоитъ и говорить о томъ. А, между тѣмъ, отъ опія проходитъ и голодъ, и забываются заботы.

Наконецъ, старуха протягиваетъ посѣтителю почти пустую трубку, а сама валится лицомъ внизъ на кровать.

Онъ, шатаясь, встаетъ, кладетъ трубку на карнизъ, и, сорвавъ съ окна дырявую занавѣску, съ гадливымъ чувствомъ вглядывается въ распростертыхъ передъ нимъ товарищей. Его поражаетъ, что старуха, накурившись опіума, сдѣлалась страшно похожа на китайца. У нея сдѣлалось то-же выраженіе лица, того-же цвѣта лобъ и щеки. Но въ то время, какъ китаецъ въ конвульсіяхъ рычитъ и борется съ кѣмъ-то, быть можетъ, съ однимъ изъ своихъ боговъ, или-же съ дьяволомъ, индусъ улыбается, при чемъ изо рта у него течетъ слюна, а хозяйка остается безмолвна и неподвижна.

"-- Развѣ у нея могутъ быть какія нибудь видѣнія?" -- задается вопросомъ очнувшійся посѣтитель. И онъ поворачиваетъ къ себѣ лицо женщины и старается прочесть на немъ какую-нибудь мысль. Что можетъ ей сниться? Мясныя лавки, публичные дома, большій кредитъ? Какая у нея можетъ быть мечта? Чтобы увеличилось число ея несчастныхъ посѣтителей?.. Чтобы поправились ея плохія дѣла? Или чтобы обновилась ея старая кровать? Чтобы вымели ея грязный дворъ? Развѣ можетъ она имѣть какую-нибудь другую, высшую мечту, даже поглотивъ еще больше опіума?.. Что такое?..

Старуха что-то шепчетъ, и онъ наклоняется къ ней, стараясь разобрать ея несвязную рѣчь.

-- Нѣтъ, не понять!

Слѣдя за тѣмъ, какъ подергивается судорогами лицо старухи и какъ вздрагиваютъ всѣ ея члены, онъ самъ поддается непреодолимому желанію дѣлать то-же самое и, чтобы взять себя въ руки, опускается въ кресло, стоящее около камина, вѣроятно и поставленное тутъ въ виду такихъ случаевъ. Просидѣвъ нѣкоторое время неподвижно, онъ преодолѣваетъ, наконецъ, готовое, было, сказаться на немъ, дѣйствіе опіума, опять встаетъ и направляется къ кровати, на которой лежитъ китаецъ. Онъ схватываетъ его горло и грубо поворачиваетъ лицомъ къ себѣ. Китаецъ безсвязно бранится, и какъ-то нелѣпо сопротивляется.

-- Что ты говоришь?-- спрашиваетъ его человѣкъ.

Но китаецъ только мычитъ.

-- Ничего не понять!-- говорить проснувшійся человѣкъ, тщетно прислушиваясь къ этому мычанію. И онъ выпускаетъ изъ своихъ рукъ горло китайца и принимается за матроса-индуса, котораго сталкиваетъ съ кровати на полъ. Отъ паденія индусъ приходитъ въ себя, приподнимается и, сверкая глазами и стараясь выхватить изъ-за пояса ножъ, котораго тамъ нѣтъ, безсмысленно размахиваетъ руками. Очевидно, старуха, изъ предосторожности, отобрала у него ножъ. Очнувшись теперь, она вскакиваетъ, пытается успокоить индуса, но, едва двинувшись, снова впадаетъ въ состояніе полнаго опьянѣнія и вмѣстѣ съ матросомъ опять валится на кровать. Ножъ у ней за поясомъ.

Зритель этой безобразной сцены, долго еще прислушивался къ безсвязному лепету и брани лежавшихъ, упорно и мрачно повторяя про себя: "Ничего не понять!" Потомъ онъ положилъ на столъ какую-то серебряную монету, нашелъ свою шляпу, спустился по ветхой лѣстницѣ на дворъ, поздоровался съ привратникомъ и вышелъ на улицу.

Въ тотъ-же день, послѣ полудня, утомленный путникъ подходилъ къ огромной сѣрой башнѣ стариннаго собора. Повидимому, онъ долженъ былъ присутствовать на вечерней службѣ, такъ какъ торопился. Войдя въ церковь пришедшій подошелъ къ пѣвчимъ, которые уже облачились въ свои грязные бѣлые стихари, надѣлъ такое же облаченіе, какъ они, и вмѣстѣ со всей процессіей двинулся къ алтарю. Сторожъ заперъ рѣшетку, отдѣляющую алтарь отъ остальной церкви, пѣвчіе стали на свое мѣсто, на клиросъ, и черезъ нѣсколько минутъ старые мрачные своды собора огласились торжественными звуками и величественными словами псалма "Егда нечестивый"...

II. Настоятель и клиръ.

Каждый, наблюдавшій жизнь степенной церковной птицы -- грача, замѣчалъ, вѣроятно, что когда, съ наступленіемъ сумерекъ, эти птицы, тѣсной степенной компаніею возвращаются домой, непремѣнно отъ этой компаніи отдѣляются два грача, возвращаются къ церкви, останавливаются здѣсь, какъ будто желая подчеркнуть стоимъ отдѣленіемъ отъ остальной группы свое значеніе, и потомъ медленно и важно опятъ летятъ за всей стаей. Совершенно подобно этимъ грачамъ, когда, по окончаніи церковной службы, различныя важныя лица, весьма похожія на грачей, расходились по домамъ, двое изъ нихъ отдѣлились отъ толпы, вернулись назадъ и стали медленно прохаживаться по каменнымъ плитамъ церковной ограды.

Не только день подходилъ къ концу, но и годъ. Низкое солнце, несмотря на ясный день, не грѣло, а только сіяло холоднымъ блескомъ; дикій виноградъ, обвивавшій рѣшетку ограды, уже осыпался, и его темно-красные листья покрыли каменныя плиты. Послѣ полудня шелъ дождь; на плитахъ, въ ихъ ямкахъ и трещинахъ стояла вода, поверхность которой рябилъ осенній вѣтеръ; качались и гигантскіе вязы отъ этого вѣтра, проливая слезы на толстый слой листьевъ, покрывавшій землю. Нѣкоторые изъ этихъ листьевъ подхватывались вѣтромъ и сквозь низенькую дверь искали, какъ будто, убѣжища въ самомъ соборѣ. Но два человѣка, вышедшіе оттуда, снова отбросили ихъ оттуда ногами и зонтиками. Затѣмъ одинъ изъ нихъ заперъ церковную дверь большимъ ключомъ, а другой, съ папкой нотъ подъ мышкой, быстро удалился.

-- Кто это, Тонъ? Мистеръ Джасперъ?

-- Да, господинъ настоятель.

-- Долго же онъ оставался въ церкви.

-- Да, господинъ настоятель, мнѣ пришлось повозиться съ нимъ. Онъ былъ немного... того...

-- Скажите просто, былъ нездоровъ,-- замѣтилъ наставительнымъ тономъ болѣе молодой грачъ, какъ-бы желая этимъ дать понять своему собесѣднику, что онъ можетъ пренебрегать стилемъ съ простыми смертными и низшимъ духовенствомъ, но никакь не съ церковнымъ настоятелемъ, ректоромь.

Мистеръ Тонъ, соборный сторожъ и проводникъ, привыкшій гордо и свысока относиться къ посѣтителямъ церкви, сдѣлалъ видъ, что замѣчаніе относится не къ нему.

-- Что-же такое и когда именно случилось съ мистеромъ Джасперомъ, какое приключилось съ нимъ нездоровье?-- спросилъ въ свою очередь ректоръ. Да, именно, нездоровье, такъ какъ мистеръ Криспаркль совершенно вѣрно указалъ вамъ, что лучше сказать "былъ боленъ", чѣмъ "онъ былъ немного того".

-- Приключилось нездоровье,-- почтительно повторяетъ Тонъ.

-- И что-же, сильное нездоровье?

-- Да, господинъ ректоръ, ему совершенно сперло дыханіе.

-- Я бы выразился иначе, Тонъ,-- замѣтилъ Криспаркль.-- При ректорѣ такъ говорить неучтиво.

-- Да, лучше сказать "захватило дыханіе" -- снисходительно говоритъ ректоръ, довольный почтительнымъ къ нему вниманіемъ подчиненнаго.

-- Мистеръ Джасперъ до такой степени задыхался, входя въ соборъ,-- продолжалъ Тонъ, стараясь обойти грамматическія трудности разговора съ ректоромъ,-- что, право, я не понимаю, какъ могъ онъ разобрать свои ноты. Съ нимъ едва не случился обморокъ. Сознаніе его совершенно омрачилось -- (произнося это слово мистеръ Тонъ съ видомъ побѣдителя смотритъ на достопочтеннаго мистера Криспаркля, который ужъ, конечно, не сможетъ поправить его выраженіе) -- и у него сдѣлалось такое головокруженіе, какого я еще и не видывалъ. Одако, выпивъ воды, мистеръ Джасперъ, самъ не замѣчавшій, какъ сильно омрачено было его сознаніе (слово "омрачено" Тонъ произноситъ съ особымъ удареніемъ, какъ бы говоря этимъ, что онъ уже не боится ошибиться), пришелъ скоро въ себя.

-- И онъ ушелъ домой уже совсѣмъ здоровый?

-- Да, господинъ ректоръ, онъ пошелъ здоровый. Я убѣдился въ этомъ, увидя, что онъ затопилъ у себя дома каминъ; вѣдь, теперь сыро, а онъ въ соборѣ продрогъ, и я очень радъ, что онъ согрѣется.

Слова сторожа заставили ректора и Криспаркля взглянуть на окна квартиры мистера Джаспера, находившейся какъ разъ надъ воротами ограды. Изъ узорчатыхъ оконъ свѣтилъ, дѣйствительно, огонь и, глубже оттѣняя густую зелень плюща, узкой полосой прорѣзывалъ надвигавшійся мракъ. На соборной башнѣ пробили часы и, вмѣстѣ съ вѣтромъ, пробѣгавшимъ по листвѣ, торжественные звуки разнеслись по всему соборному зданію, по всѣмъ его уступамъ, нишамъ и башнямъ.

-- Племянникъ мистера Джаспера у него?-- спросилъ ректоръ.

-- Нѣтъ еще,-- отвѣчалъ Тонъ,-- его ждутъ. И онъ указалъ на виднѣвшуюся въ окнѣ тѣнь.

-- Это мистеръ Джасперъ. Онъ спускаетъ у себя шторы.

-- Ну, значитъ все хорошо,-- произнесъ ректоръ съ довольнымъ лицомъ, прекращая аудіенцію.-- Надѣюсь, что мистеръ Джасперъ благоразуменъ въ своей привязанности къ своему племяннику. Мы не должны поддаваться нашимъ чувствамъ, какъ бы они хороши не были. Наша обязанность быть выше ихъ, властвовать надъ ними. Однако, вотъ и звонокъ, которымъ зовутъ меня къ обѣду. Я проголодался и спѣшу домой. А вы, мистеръ Криспаркль, хорошо бы сдѣлали, если-бъ, по дорогѣ домой, заглянули къ Джасперу.

-- Хорошо, господинъ ректоръ. Я передамъ ему, что вы были такъ добры, что справлялись о его здоровьѣ.

-- Да, конечно, прошу васъ объ этомъ. Да, конечно, такъ и передайте, что я справлялся о его здоровьѣ.

Съ этими словами ректоръ надѣлъ съ нѣкоторымъ, дозволительнымъ для его особы, щегольствомъ свою шляпу немного вбокъ и степенно зашагалъ къ старому кирпичному дому, въ которомъ онъ обиталъ и гдѣ въ уютной столовой уже ждали его жена и дочь.

А мистеръ Криспаркль, красивый и румяный младшій каноникъ, любимымъ занятіемъ котораго было купанье во всѣхъ глубокихъ окрестныхъ рѣчкахъ,-- мистеръ Криспаркль, встающій всегда съ зарей, веселый, привѣтливый и добродушный юноша музыкальный и образованный,-- мистеръ Криспаркль, младшій каноникъ и прекрасный молодой человѣкъ, еще недавно ходившій по проселкамъ язычества, а теперь, введенный въ лоно истинной церкви какимъ-то покровителемъ за занятія съ его сыномъ -- направился къ дому мистера Джаспера.

-- Съ сожалѣніемъ узналъ отъ Тона, мистеръ Джасперъ, что вы нездоровы.

-- О, это былъ пустякъ.

-- Но вы выглядите немного усталымъ.

-- Развѣ? Я не думаю этого. Я чувствую себя гораздо лучше. Тонъ, вѣроятно, преувеличилъ мое нездоровье. Вы сами знаете, это почти его обязанность преувеличивать и черезчуръ красочно описывать все то, что имѣетъ отношеніе къ собору.

-- Вы разрѣшите мнѣ передать ректору, что вы уже поправились? Вѣдь, я зашелъ къ вамъ но его желанію.

-- Конечно,-- слегка улыбнувшись, произнесъ Джасперъ.-- Пожалуйста, не забудьте также поблагодарить его отъ меня за вниманіе.

-- Я съ радостью узналъ, что вы ждете къ себѣ юнаго Друда.

-- Да, я жду моего дорогого птенца каждую минуту.

-- Его пріѣздъ будетъ, навѣрное, для васъ полезнѣе всякаго доктора.

-- Полезнѣе, чѣмъ цѣлая дюжина. Друда я люблю, а эскулаповъ и ихъ стряпню ненавижу.

Мистеру Джасперу около 26 лѣтъ. У него густые блестящіе, тщательно расчесанные волосы и бакенбарды. Благодаря смуглому цвѣту лица, онъ кажется старше своего возраста. Голосъ его звучный, фигура и выраженіе лица производятъ пріятное впечатлѣніе, но манеры его сдержанны и носятъ оттѣнокъ угрюмости. Комната, въ которой онъ живетъ, довольно мрачна и совсѣмъ не уютна; можетъ быть до нѣкоторой степени она отразилась и на характерѣ жильца. Большая часть помѣщенія темная. До углубленія, гдѣ стоитъ рояль и до стѣны, около которой стоитъ полочка-этажерка съ полями и книжные шкафы, а также и до полу законченнаго портрета, висящаго надъ каминомъ, не доходитъ даже яркое солнце.

На портретѣ представлена дѣвочка, волосы которой перехвачены голубой лентой. Выраженіе хорошенькаго дѣтскаго дичика капризное. Художественныхъ достоинствъ въ портретѣ нѣтъ никакихъ, это просто набросокъ. Но, присматриваясь къ нему, видно, что художникъ хотѣлъ придать портрету нѣкоторую каррикатурность, подчеркнувъ рѣзкія черты оригинала.

-- Конечно, Джасперъ, сегодня мы уже не увидимъ васъ на музыкальномъ вечерѣ очередной среды, но дома вамъ остаться лучше. Покойной ночи, и да сохранитъ васъ Богъ!..

Съ этими словами добрѣйшій младшій каноникъ мистеръ Криспаркль скрывается за дверью и, напѣвая "Скажи мнѣ, скажи мнѣ, пастухъ, видалъ ли ты, видалъ ли ты мою Флору",-- сходитъ съ лѣстницы.

Вдругъ съ нижней площадки до ушей Джаспера долетаютъ звуки взаимныхъ привѣтствій, а черезъ минуту къ нему въ объятія бросается молодой человѣкъ.

-- Эдвинъ, дорогой мой!

-- Какъ я радъ, что вижу, тебя, милый Джонъ!

-- Снимай пальто, дорогой мой мальчикъ, и усаживайся вотъ сюда, въ твой любимый уголъ. Не промокли ли у тебя ноги. Пожалуйста, сними сапоги!

-- Милый Джонъ, я сухъ какъ обглоданная кость и прошу тебя не хлопотать обо мнѣ. Терпѣть не могу ухаживаніи.

Замѣтивъ, какъ холодно встрѣтилъ гость его энтузіазмъ, мистеръ Джасперъ останавливается на полусловѣ и молча смотритъ, какъ молодой человѣкъ снимаетъ съ себя пальто, шляпу, перчатки и т. п. Нужно замѣтить, что когда Джасперъ смотрѣлъ на своего племянника, его взглядъ всегда выражалъ самую неусыпную и самоотверженную, хотя и очень требовательную любовь. И при томъ въ этомъ взглядѣ проглядывала какая-то озабоченность и сосредоточенность.

-- Ну, вотъ, я и готовъ и усаживаюсь въ свой любимый уголокъ, Джонъ. А какъ обѣдъ?

Мистеръ Джасперъ открываетъ дверь изъ своей комнаты. За ней виднѣется другая комната съ накрытымъ столомъ, вокругъ котораго суетится какая-то женщина. Столъ и комната ярко освѣщены.

-- Вотъ это отлично, старина Джонъ!-- восклицаетъ юноша и хлопаетъ въ ладоши.-- Но, въ чемъ дѣло? Сегодня именины? Чьи?

-- Не твои, конечно.

-- Знаю, знаю, нашей Киски!

При этихъ словахъ на сосредоточенномъ лицѣ Джона и въ его пристальномъ взглядѣ, направленномъ на Эдвина, отразилось какъ-будто то самое выраженіе, которое было на портретѣ.

-- Да, Джекъ, Киски! И мы должны выпить за ея здоровье. Ну, дядюшка, бери племянника подъ руку и идемъ обѣдать.

Сказавъ это, мальчикъ (Эдвинъ былъ почти мальчикъ) кладетъ руку на плечо Джаспера, который весело и, видимо, съ радостью обнимаетъ его, и они оба идутъ къ столу.

-- Боже мой! Да здѣсь сама мистриссъ Тонъ!-- восклицаетъ юноша, входя въ столовую. Да какая вы хорошенькая! Еще лучше, чѣмъ были!

-- Оставьте меня въ покоѣ, мистеръ Эдвинъ,-- отвѣчаетъ жена соборнаго сторожа.

-- Не могу, слишкомъ ужъ вы хорошенькая. Поцѣлуйте меня, по случаю именинъ Кошечки.

-- Будь я на мѣстѣ Кошечки, ужъ поцарапала-бы я васъ, молодой человѣкъ,-- съ напускнымъ гнѣвомъ говоритъ мистриссъ Тонъ, краснѣя отъ комплимента.-- Черезчуръ васъ балуетъ дядюшка, вотъ что! Онъ такъ васъ высоко ставитъ, что вы и зазнались. Думаете, что стоитъ вамъ поманить къ себѣ кошечекъ, какъ они тотчасъ и сбѣгутся къ вамъ дюжинами.

-- Мистриссъ Тонъ,-- вмѣшался въ разговоръ Джасперъ,-- вы забыли также, какъ и Нэдъ, что слова "дядюшка" и "племянникъ", по нашему обоюдному уговору строго запрещены. И занявъ свое мѣсто за столомъ и весело улыбнувшись на племянника и мистриссъ Тонъ, "дядюшка" прочиталъ предобѣденную молитву.

-- Совсѣмъ, какъ ректоръ!-- воскликнулъ Эдвинъ Друдъ.-- Ну, Джонъ, начинай рѣзать мясо, я не могу.

Этою шуткой начинается обѣдъ, во время котораго ведется разговоръ, весьма мало, вѣрнѣе, вовсе не имѣющій отношенія къ настоящему разсказу. Наконецъ, скатерть убирается, на столъ подается блюдо орѣховъ и графинъ искрящагося хереса.

-- Неужели, Джонъ, ты серьезно думаешь, что одно упоминаніе о нашемъ родствѣ можетъ помѣшать намъ быть друзьями? Я не думаю этого.

-- Дѣло въ томъ, Нэдъ, что обыкновенно дяди гораздо старше племянниковъ. И вотъ, когда меня называютъ дядей, я невольно думаю объ этомъ.

-- Можетъ быть, это и такъ, но какое же значеніе можетъ имѣть разница всего въ шесть лѣтъ? Къ тому же бываетъ такъ, что и племянники старше своихъ дядюшекъ... Хотѣлось бы мнѣ, чортъ возьми, быть старше тебя!

-- Это зачѣмъ же?

-- А затѣмъ, что тогда тонъ всему задавалъ-бы не ты -- всегда серьезный и скучный -- а я, веселый и жизнерадостный. Ты помнишь пѣсенку:

Прочь скучная забота,

Ты юношу во старца обратишь!

Прочь скучная забота

Ты старца въ пепелъ обратишь!

Но погоди-же, Джонъ, не пей!

-- Почему-же мнѣ не пить.

-- И онъ еще спрашиваетъ! Какъ! Пить въ день именинъ Кошечки и не провозгласить при этомъ тоста за ея здоровье! За здоровье Кошечки и Джона! Желаю имъ всякаго благополучія.

Джонъ молча съ улыбкой пожалъ протянутую къ нему руку юноши и выпилъ свой бокалъ.

-- Ура, ура девять разъ! Девять счастливыхъ лѣтъ. Ура! Еще одинъ на придачу!-- воскликнулъ Эдвинъ. А затѣмъ, дорогой Джэкъ, поговоримъ о Кошечкѣ. Кстати, нѣтъ ли щипцовъ для орѣховъ? Возьми себѣ одну пару, а другую передай мнѣ. И щелкнувъ орѣхъ, онъ продолжалъ: Ну какъ же идутъ дѣла Кошечки?

-- Съ музыкой? Прекрасно.

-- Боже, какой вы осторожный человѣкъ, Джонъ! Ну, зачѣмъ скрывать что нибудь отъ меня. Она невнимательна?

-- Нѣтъ, когда она хочетъ, ей все дается безъ труда.

-- Вотъ въ этомъ и дѣло: "когда захочетъ". Ну, а когда она не хочетъ?

Кракъ!..-- со стороны Джаспера.

-- Ну, а какъ она выглядитъ вообще?

Серьезное лицо Джаспера становится еще серьезнѣе и на немъ опять появляется то-же выраженіе, какъ и на портретѣ.

-- Она очень похожа на твой набросокъ,-- отвѣчаетъ онъ, наконецъ.

-- Я немного горжусь этимъ своимъ портретомъ -- говоритъ Друдъ. Вѣдь я писалъ его по памяти, и по-моему, недурно. Я вѣрно схватилъ хорошо знакомое мнѣ выраженіе ея лица.

Кракъ!.. Кракъ!.. Кракъ!.. раздается съ обѣихъ сторонъ, и снова настаетъ молчаніе.

-- Если говорить правду,-- опять продолжаетъ Друдъ, съ недовольнымъ видомъ вертя въ рукахъ скорлупу, это выраженіе бросается мнѣ въ глаза всякій разъ, какъ я вижу Кошечку. Когда его нѣтъ на живомъ лицѣ, я вспоминаю о немъ по портрету. Да, это именно такъ, капризная прелестница... Вотъ вамъ!

И онъ угрожаетъ портрету щипцами.

Кракъ!.. Эдвина Друда.

Кракъ!.. м-ра Джаспера.

-- Что-же ты молчишь, Джонъ? Ужъ не отнялся-ли у тебя языкъ?

-- А у тебя?

-- Но вѣдь, въ концѣ концовъ, это досадно...

Мистеръ Джасперъ съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ смотритъ на Эдвина.

-- Ну да, конечно, досадно, что даже въ такихъ дѣлахъ человѣкъ не можетъ быть въ своемъ выборѣ свободенъ. И знаешь, что я скажу тебѣ, Джэкъ: еслибъ я имѣлъ свободу, то мой выборъ остановился бы на Кошечкѣ, даже еслибы я выбиралъ ее изъ числа всѣхъ хорошенькихъ дѣвушекъ цѣлаго міра.

-- Но вѣдь тебѣ и выбирать не надо. Чего-же лучше?

-- Вотъ это-то мнѣ и не нравится. Мой покойный отецъ и отецъ Кошечки безъ нашего вѣдома порѣшили, что мы должны съ нею стать мужемъ и женой. Чортъ возьми, сказалъ-бы я, еслибъ не боялся обидѣть покойниковъ,-- чортъ возьми, развѣ они не могли предоставить этого рѣшенія намъ самимъ?

-- Тише, тише, мой милый,-- останавливаетъ племянника тономъ нѣжнаго упрека мистеръ Джасперъ.

-- Тише! Хорошо тебѣ говорить "тише", Джонъ. Ты свободенъ. Ты можешь дѣлать съ собой, что хочешь. Твоя жизнь не предопредѣлена, не размѣрена заранѣе. Ты не понимаешь, какъ мучительно думать, что тебя подозрѣваютъ, будто ты навязанъ извѣстной дѣвушкѣ, а эта дѣвушка мучается сознаніемъ, что она навязана тебѣ. Ты можешь выбрать себѣ жену самъ. Твоя жизнь не подстриженный садовникомъ кустикъ, а красиво и свободно раскинувшійся своими лепестками цвѣтокъ...

-- Продолжай, продолжай,-- проговорилъ глухимъ голосомъ Джасперъ.

-- Развѣ я тебя обидѣлъ, Джонъ?

-- Чѣмъ же ты могъ меня обидѣть, дорогой?

-- Боже милосердный, да ты выглядишь совсѣмъ больнымъ, Джэкъ. У тебя сдѣлались совсѣмъ мутные глаза!

Стараясь улыбнуться, мистеръ Джасперъ вытягиваетъ впередъ руку, какъ бы желая успокоить собесѣдника и затѣмъ съ нѣкоторымъ усиліемъ произноситъ:

-- Видишь ли, у меня бываютъ иногда припадки, и очень мучительные, а потому я принималъ опіумъ. Подъ его дѣйствіемъ у меня кружится по временамъ голова. Сейчасъ какъ разъ наступила такая минута. Но это сейчасъ пройдетъ, отвернись только отъ меня на минуту.

Перепуганный юноша повинуется и обращаетъ тревожный взглядъ свой на догорающіе въ каминѣ угли. Между тѣмъ, Джасперъ, тоже устремивъ глаза на огонь и крѣпко ухватившись руками за ручки кресла, сидитъ неподвижно. По его лбу текутъ крупныя капли холоднаго пота. Черезъ нѣсколько минутъ онъ, точно очнувшись отъ обморока, глубоко вздыхаетъ и приходитъ опять въ себя. Друдъ нѣжно и заботливо ухаживаетъ за очнувшимся регентомъ. Оправившись, Джасперъ кладетъ руку на плечо племяннику и спокойнымъ тономъ, несоотвѣтствующимъ, впрочемъ, смыслу его словъ, насмѣшливо говоритъ ему:

-- Люди болтаютъ, что въ каждомъ жиломъ домѣ замуравленъ скелетъ. Какъ ты думаешь, Нэдъ, въ моемъ домѣ онъ тоже есть?

-- Не знаю, право, Джонъ, но я, какъ и ты, вѣрю въ это и, при одной мысли, что даже въ домѣ Кошечки, еслибъ у нея былъ домъ, и у меня...

-- Постой, когда я давеча противъ воли прервалъ тебя, ты говорилъ, что моя жизнь покойна и счастлива. Конечно, вокругъ меня нѣтъ ни шума, ни суеты, я не знаю ни торговыхъ разсчетовъ, ни хлопотъ, ни риска, мнѣ не надо кочевать съ мѣста на мѣсто, я могу съ любовью отдаваться дорогому дѣлу...

-- Въ самомъ дѣлѣ, Джонъ я думалъ почти то самое, что ты только что сказалъ. Но я, все-таки, прибавилъ бы и еще кое что, чего ты, говоря о себѣ, конечно сказать не могъ. Я бы выставилъ на видъ то всеобщее уваженіе, которымъ ты пользуешься, какъ регентъ нашего собора; я бы указалъ на твое независимое общественное положеніе, на твои знакомства и связи, на твою репутацію прекраснаго преподавателя (Кошечка, которая не любитъ учиться и та говоритъ, что ты отличный учитель).

-- Я прекрасно понималъ, къ чему ты велъ рѣчь. И знаешь что я скажу тебѣ: все это я ненавижу.

-- Ненавидишь?-- съ удивленіемъ воскликнулъ Эдвинъ.

-- Да, ненавижу. Однообразный ходъ моей жизни точитъ меня какъ червь. Какъ тебѣ понравилось пѣніе соборныхъ пѣвчихъ?

-- Я нахожу, что оно божественно.

-- Ну, вотъ видишь. А мнѣ оно такъ надоѣло, оно такъ тяготитъ меня, что по временамъ представляется дьявольскимъ навожденіемъ. Иногда мнѣ кажется, что звуки моего голоса подъ сводами собора смѣются и плачутъ надъ моей безцвѣтной и никому ненужной жизнью. Я думаю, что ни одинъ монахъ, безсмысленно проводившій свою жизнь въ этомъ зданіи, не тяготился ею такъ, какъ я. У него было, по крайней мѣрѣ, хоть одно развлеченіе: онъ могъ отводить душу, рисуя чертей на лавкахъ и стѣнахъ. А я, что я могу? Выжигать изображеніе дьяволовъ въ собственномъ сердцѣ?

При этихъ словахъ Джаспера Эдвинъ, глубоко изумленный всѣмъ услышаннымъ, наклоняется на своемъ креслѣ, протягиваетъ руку, дружески мягко кладетъ ее на колѣии регента и съ любовнымъ участіемъ говоритъ:

-- Я полагалъ, Джонъ, что ты, дѣйствительно, нашелъ себѣ свой уголъ и что ты доволенъ жизнью.

-- Знаю, Эдвинъ, что ты думалъ такъ. Знаю. Всѣ такъ думаютъ.

-- Я тоже полагалъ, что всѣ такъ думаютъ. Вотъ и Кошечка того-же мнѣнія.

-- Когда она сказала тебѣ это?

-- Во время моего послѣдняго пребыванія здѣсь) Помнишь, это было три мѣсяца тому назадъ.

-- Какъ-же она выразилась?

-- Она замѣтила только, что стала твоей ученицей и высказалась въ томъ смыслѣ, что ты созданъ для своей службы.

И молодой человѣкъ взглядываетъ при этихъ словахъ на портретъ. Эта подробность не ускользнула отъ вниманія Джаспера.

-- Во всякомъ случаѣ, дорогой Нэдъ,-- заключилъ Джасперъ грустно покачавъ головой, мнѣ остается только мириться съ моей службой. Искать другой поздно, и, внѣшнимъ образомъ, я долженъ быть вѣренъ ей. Но помни, что все сказанное сейчасъ, должно остаться между нами.

-- Обѣщаю тебѣ свято сохранить молчаніе о нашей бесѣдѣ.

-- Я довѣрилъ тебѣ мою тайну, потому что...

-- Я чувствую это, повѣрь мнѣ. Ты довѣрился мнѣ потому-что ты меня любишь, какъ и я люблю тебя. Дай обѣ твои руки, Джэкъ!

Джасперъ беретъ протянутыя къ нему руки и, смотря въ глаза племяннику, продолжаетъ:

-- Теперь ты знаешь, что не только такіе люди, какъ ты, Нэдъ, но даже и бѣдный какой нибудь регентъ, исполняющій сгобо монотонную службу, можетъ терзаться не только честолюбіемъ, но и нѣкоторой высшей неудовлетворенностью, или какъ тамъ назвать ее?..

-- Да, дорогой Джонъ.

-- И ты будешь помнить это?

-- Дорогой Джекъ, развѣ я могу легко забыть то, что ты сказалъ съ такимъ чувствомъ?

-- Пусть же слова мои послужатъ тебѣ предостереженіемъ.

Эдвинъ высвобождаетъ свои руки изъ рукъ Джаспера, отодвигается отъ него на шагъ, останавливается и, послѣ небольшого раздумья надъ тѣмъ, что сказалъ Джасперъ, разстроганнымъ голосомъ произноситъ:

-- Боюсь, Джонъ, что я пустой и поверхностный ребенокъ и что голова моя устроена не очень хорошо, но я знаю, что я молодъ и надѣюсь, что съ годами я сдѣлаюсь не хуже, а лучше. Во всякомъ случаѣ я чувствую всею душой благородство твоего поступка и понимаю, что ты открылъ мнѣ раны своего сердца только для того, чтобы предостеречь меня.

При этихъ словахъ лицо и вся фигура Джаспера становятся до такой степени неподвижными и сосредоточенными, что кажется, будто онъ пересталъ дышать.

-- Я не могъ не замѣтить, Джэкъ, что твое признаніе стоило тебѣ огромныхъ усилій, что ты страшно волновался, дѣлая его, и что ты потерялъ свое обычное самообладаніе. Конечно, я зналъ, что ты вѣришь мнѣ и любишь меня, но я совсѣмъ не былъ приготовленъ къ такой жертвѣ съ твоей стороны.

Мистеръ Джасперъ быстро оживляется и, незамѣтно перейдя въ совсѣмъ иное настроеніе, пожимаетъ теперь плечами, смѣется и машетъ правой рукой.

-- Не отнѣкивайся отъ своихъ чувствъ, Джэкъ, я говорю совершенно серьезно. Не можетъ быть сомнѣній, что тѣ душевныя страданія, которыя ты такъ ярко описалъ, переносить очень тяжело. Я могу успокоить тебя, Джонъ, мнѣ они не грозятъ. По крайней мѣрѣ мой жизненный путь далекъ отъ нихъ. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ, во всякомъ случаѣ не позднѣе будущаго года, я возьму изъ школы Кошечку, и она станетъ мистриссъ Эдвинъ Друдъ. А затѣмъ я уѣду съ ней на Востокъ инженеромъ. Правда, сейчасъ между нами довольно часто бываютъ размолвки, но я думаю, что виной этому только тѣ пошлыя рамки, въ которыя втиснули наши чувства и что все это пройдетъ, какъ только мы обвѣнчаемся. Однимъ словомъ мы заживемъ такъ, какъ объ этомъ говорится въ старой пѣсенкѣ, которую я напѣвалъ во время обѣда -- (кто-же лучше тебя знаетъ старинныя пѣсенки?): жена будетъ цѣлый день плясать, а я пѣть. И если при этомъ Кошечка, которая, безъ всякаго сомнѣнія, красива, будетъ еще и добра (Эдвинъ взглянулъ на портретъ), то я уничтожу нарисованную мной каррикатуру и сдѣлаю для ея учителя музыки новый портретъ.

Мистеръ Джасперъ подпираетъ подбородокъ рукой и внимательно, съ благосклонностью и нѣкоторою мечтательностью, слушаетъ своего племянника. Онъ ловитъ не только выраженіе его лица, но и каждый жестъ. И даже когда Эдвинъ умолкаетъ, онъ продолжаетъ оставаться въ какомъ-то очарованіи отъ словъ юноши, который имъ нѣжно любимъ и каждымъ шагомъ котораго онъ интересуется. Затѣмъ Джасперъ съ добродушной улыбкой говоритъ;

-- Значитъ, мои предостереженія тебѣ не нужны?

-- Нѣтъ, Джэкъ.

-- И, вообще, предостерегать тебя нечего?

-- Нѣтъ, и ты не долженъ дѣлать этого. Пока мнѣ никакой опасности не грозитъ, и я не могу допустить, чтобы ты изъ за меня страдалъ и мучился.

-- Не пройтись-ли намъ по церковному двору?

-- Всенепремѣнно! Но извини меня. Я на минутку сбѣгаю въ монастырскій домъ. Мнѣ нужно передать туда пакетъ, перчатки для Кошечки. Я купилъ ей ровно столько паръ, сколько ей сегодня лѣтъ. Вѣдь на рѣдкость поэтично, Джэкъ?

Мистеръ Джасперъ, все еще сидящій въ прежней задумчивой позѣ, бормочетъ: "Ничего нѣтъ слаще этого въ жизни, Нэдъ!"

-- Вотъ онъ тутъ и лежитъ въ карманѣ моего пальто. Надо обязательно доставить до ночи, иначе въ моей затѣѣ не будетъ ничего поэтическаго. Было бы противъ правилъ просить свиданія съ Кошечкой сегодня, но передать пакетъ не откажутъ. Ну, я готовъ, Джэкъ! Идемъ!

Мистеръ Джасперъ медленно встаетъ, точно ему жаль разстаться съ своимъ кресломъ, и оба выходятъ на улицу.

III. Монастырскій пансіонъ.

Уважительныя причины, которыя выяснятся изъ дальнѣйшаго разсказа, заставляютъ называть старый соборный городъ вымышленнымъ именемъ. Назовемъ его Клойстергэмъ. Весьма возможно, что друиды когда-то именовали его иначе, что по другому называли его римляне, саксонцы и норманны, но для его пыльныхъ лѣтописей не можетъ имѣть никакого значенія еще одно лишнее имя.

Городъ древній, Клойстергэмъ не представляетъ ничего интереснаго для людей, любящихъ суетную и шумную жизнь. Однообразный, молчаливый, онъ весь обвѣянъ какимъ-то могильнымъ воздухомъ огромнаго соборнаго кладбища. Дѣти мѣстныхъ жителей садятъ салатъ на монахинь и монаховъ, или-же дѣлаютъ песочные пирожки изъ ихъ остатковъ. А мѣстные земледѣльцы, при обработкѣ своей пашни, перемалываютъ кости когда-то знатныхъ архіепископовъ, епископовъ и настоятелей, какъ тотъ сказочный людоѣдъ, который пекъ хлѣбъ изъ костей своихъ гостей.

Удивительный это городъ Клойстергэмъ! Онъ точно заснулъ. По крайней мѣрѣ, его жители со странной, хотя и не очень рѣдкой, непослѣдовательностью думаютъ, что чреда временъ уже исполнилась, что жизнь позади, а не впереди и что никакихъ измѣненій ожидать имъ нечего. Очень большія древности, трудно поддающіяся изученію, производятъ странное моральное воздѣйствіе на людей! Улицы Клойстергема до того безмолвны (если не говорить про эхо, которое громко отдается въ этомъ безмолвіи), что въ лѣтній день занавѣски на окнахъ лавокъ какъ-будто даже не колышатся, несмотря на южный вѣтеръ. Видъ-же города такъ чопоренъ, такъ бездушенъ, что когда въ него попадетъ какой-нибудь здоровый загорѣлый странникъ или бродяга, то онъ поскорѣе торопится выбраться изъ давящей атмосферы Клойстергэма. Къ счастью, это не особенно затруднительно, такъ какъ въ сущности говоря во всемъ городѣ всего только и имѣется одна улица. Ею начинается и кончается Клойстергэмъ. Остальныя улицы не больше, какъ тупики, представляющіе собой грязные дворы. Нѣкоторое отрадное впечатлѣніе оставляетъ только соборная площадь, да мѣсто, занимаемое кварталомъ квакеровъ, постройки котораго и своей формой и цвѣтомъ напоминаютъ головной уборъ квакеровъ.

Вообще, весь Клойстергэмъ, съ своими охрипшими отъ времени колоколами, грачами, летающими около собора, и клерикальными грачами, лежащими въ могилахъ, подъ землей,-- городъ давно минувшаго, чуждаго намъ времени.

Обвалившіяся старыя стѣны, полуразрушенныя часовни, ветхій монастырь и драгія зданія приходятся какъ-то совершенно некстати среди новыхъ строеній и садовъ. Они попали сюда такъ-же случайно и такъ-же необъяснимо, какъ древнія отжившія идеи въ умы современныхъ жителей Клойстергэма. На всемъ здѣсь лежитъ печать старины, забвенія. Даже единственный существующій въ городѣ ростовщикъ до того состарился, что уже не беретъ ничего въ закладъ. А накопившіяся у него вещи до того залежались, что ихъ никто не покупаетъ, хотя между ними есть такіе дорогіе предметы, какъ старые потускнѣвшіе отъ времени часы, сломанные серебрянные щипцы для сахара и нѣсколько разрозненныхъ томовъ какихъ-то книгъ. Наиболѣе видное и понятное доказательство нѣкотораго движенія жизни въ Клойстергэмѣ заключается въ его обильной растительности. Даже невзрачный маленькій городской театръ имѣетъ собственный садикъ, впрочемъ до того крошечный, что когда Мефистофель исчезаетъ со сцены въ преисподнюю, онъ, вѣроятно, падаетъ, смотря по времени года, или въ душистый горошекъ, или же въ устричныя раковины.

Въ центрѣ Клойстергэма стоитъ "женскій монастырь". Это приличное кирпичное зданіе получило такое прозваніе вслѣдствіе легенды о его прежнемъ назначеніи. На его воротахъ, ведущихъ въ старый дворъ, прибита блестящая мѣдная доска съ надписью: "Женское учебное заведеніе Миссъ Твинкльтонъ". На старомъ, оставшемся фасадѣ эта доска своимъ блескомъ до такой степени бросается въ глаза, что прохожій, имѣющій нѣкоторое воображеніе, смотря на нее, можетъ легко представить себѣ стараго, потрепаннаго франта съ моноклемъ въ глазу.

Какъ ходили когда-то монахини въ низкихъ кельяхъ этого монастыря, гдѣ потолки такъ были низки, что только склонивши голову не рисковали онѣ стукнуться о балки, какъ сидѣли онѣ на окнахъ и, заглушая въ себѣ голосъ жизни, перебирали свои четки, вмѣсто того, чтобы дѣлать изъ нихъ ожерелья, какъ замуравливали ихъ въ стѣнахъ этого стараго зданія за то, что онѣ не умѣли умертвить свою плоть, въ которой не выдыхалась закваска матери-природы, закваска, вѣчно приводящая въ броженіе творческія силы міра,-- на всѣ эти вопросы могли бы развѣ отвѣтить тѣ духи, которые посѣщали стѣны дома миссъ Твинкльтонъ. Что касается ея самой, то она интересовалась лишь приходными и расходными статьями. Ея практическую натуру не интересовало ни прошлое, ни его легенды, и, беря на себя обязанность воспитанія юныхъ дѣвицъ, почтенная миссъ имѣла въ виду лишь аккуратное полученіе третного содержанія.

Подъ вліяніемъ опьяненія или животнаго магнетизма человѣкъ испытываетъ иногда какъ бы двойственное сознаніе. Такъ, напримѣръ, если я, пьяный, спрячу свои часы, то, трезвый, я ни за что не припомню, куда я ихъ спряталъ, ибо работа моего пьянаго сознанія имѣла свое особое самостоятельное бытье. И для того, чтобы припомнить ходъ этой работы и найти часы, мнѣ опять нужно напиться. Тѣ двѣ жизни, которыми жила миссъ Твинкльтонъ напоминали нѣчто подобное. Ежедневно, какъ только ея воспитанницы улеглись, миссъ Твинкльтонъ преображается. Она взбиваетъ свою прическу, придаетъ какимъ-то способомъ особый блескъ своимъ глазамъ, становится веселой и оживленной. Такою воспитанницы не видятъ ее днемъ никогда. Въ эти часы, неизмѣнно повторяющіеся каждый день, миссъ Твинкльтонъ ведетъ бойкія бесѣды о всѣхъ наиболѣе секретныхъ и интимныхъ происшествіяхъ Клойстергэмской жизни, о которой днемъ она какъ будто и не подозрѣваетъ. Въ эти часы миссъ Твинкльтонъ неизбѣжно вспоминаетъ о проведенныхъ ею дняхъ на Тернбриджскихъ водахъ (называемыхъ ею въ эти часы просто "водами"), гдѣ какой-то весьма приличный господинъ объяснился ей въ любви (Миссъ Твинкльтонъ называетъ его въ эти часы "глупый мистеръ Бортерсъ"),-- обстоятельство, о которомъ въ теченіе дня миссъ Твинкльтонъ хранитъ такое же глубокое молчаніе, какое хранитъ гранитъ о сдѣланной на немъ надписи. Обычнымъ другомъ обоихъ періодовъ жизни миссъ Твинкльтонъ -- въ школѣ и дома -- является отлично умѣющая приспособиться къ ней, нѣкая мистриссъ Тишеръ, почтеннаго возраста вдова, у которой постоянно болитъ спина и которая говоритъ глухимъ голосомъ и вѣчно о чемъ то вздыхаетъ. Обязанность мистриссъ Тишеръ наблюдать за гардеробомъ дѣвицъ. Почему-то служанки учебнаго заведенія -- быть можетъ потому, что мистриссъ Тишеръ любитъ вспоминать прежніе лучшіе дни своей жизни -- увѣрены, что покойный мистеръ Тишеръ былъ парикмахеромъ.

Любимая пансіонерка учебнаго заведенія миссъ Твинкльтонъ,-- это миссъ Роза Будъ, которую всѣ зовутъ "Розовый Бутонъ" {Rose -- роза; bud -- почка, глазокъ, бутонъ. Прим. перев.}. Это крайне наивная, очень хорошенькая и очень капризная дѣвушка, возбуждающая всеобщій интересъ своей романтической судьбой. Ея подругамъ извѣстно, что по завѣщанію ея отца ей давно уже выбранъ мужъ, которому и долженъ передать ее опекунъ по достиженіи женихомъ совершеннолѣтія. Когда миссъ Твинкльтонъ находится въ классахъ или дортуарахъ, то она пытается разрушить въ умахъ своихъ воспитанницъ предосудительный въ ея глазахъ интересъ къ романтической судьбѣ Розы, и вздыхаетъ и горестно пожимаетъ плечами за спиной Розы, съ ужасомъ думая о несчастной судьбѣ маленькой жертвы. Но всѣ усилія почтенной наставницы не достигаютъ цѣли. Можетъ быть, причиной этого является глупый мистеръ Портерсъ; во всякомъ случаѣ, видя демонстративные жесты миссъ Твинкльтонъ, ея воспитанницы единогласно называли ее у себя въ дортуарахъ "старой ханжой".

Въ тѣ дни, когда маленькую Розу навѣщаетъ ея нареченный мужъ (воспитанницы увѣрены, что онъ имѣетъ на это полное право и что, въ случаѣ протестовъ миссъ Твинкльтонъ ее немедленно бы сослали чуть ли не на каторгу), учебное заведеніе миссъ Твинкльтонъ положительно въ волненіи. Какъ только у воротъ раздается его звонокъ, каждая изъ подругъ Розы, если только это физически для нея возможно, старается выглянуть въ окно, и тѣ изъ нихъ, которыя не могутъ этого сдѣлать, глубоко взволнованы: играющія на фортепіано берутъ фальшивыя ноты, а въ классѣ французскаго языка ученицы переговариваются при помощи книжной закладки, которая подобно заздравному кубку на веселыхъ собраніяхъ прошлаго вѣка, быстро передается изъ рукъ въ руки.

На слѣдующій же день послѣ пріѣзда Друда послѣ полудня у дверей учебнаго заведенія миссъ Твинкльтонъ раздался обычный звонокъ.

-- Мистеръ Эдвинъ Друдъ желаютъ видѣть миссъ Розу,-- докладываетъ старшая горничная.

-- Ну что-жъ, идите внизъ, милочка,-- обращается къ Розѣ покорнымъ тономъ, съ меланхолическимъ выраженіемъ на лицѣ, миссъ Твинкльтонъ.

Подъ пристальнымъ взглядомъ своихъ подругъ, жадно слѣдящимъ за каждымъ ея движеніемъ, миссъ Роза спускается внизъ, въ собственную гостиную миссъ Твинкльтонъ. Здѣсь ждетъ ее мистеръ Эдвинъ Друдъ. Гостиная эта, чопорная комната, совсѣмъ не похожа на остальное школьное помѣщеніе. Единственное, что придаетъ ей нѣсколько школьный видъ -- это два глобуса: одинъ земной, а другой небесный. Эти два предмета своимь краснорѣчивымъ молчаніемъ должны внушать родителямъ и опекунамъ воспитанницъ мысль, что даже и въ частной своей жизни миссъ Твинкльтонъ не перестаетъ думать о школѣ и, точно Вѣчный Жидъ, странствуетъ мыслями по небу и землѣ, повсюду ища духовной пищи для ввѣренныхъ ея попеченію дѣвицъ.

Новая горничная, ни разу еще не видѣвшая нареченнаго жениха Розы, конечно, не преминула взглянуть на него сквозь дверную щель, но была замѣчена при этомъ, и съ шумомъ бросилась внизъ по лѣстницѣ въ кухню, а въ дверь гостиной въ то-же время вошло маленькое прелестное созданіе, закрывъ свое личики передникомъ.

-- Какъ это все смѣшно!-- вскрикиваетъ прелестное созданіе, остановившись посрединѣ комнаты.-- Не надо, не нужно, Эдди!

-- Что не нужно, Роза?

-- Не нужно подходить ко мнѣ, не нужно... Это такъ глупо!

-- Да что глупо, Роза?

-- Все, все ужасно глупо. Глупо остаться сиротой и оказаться помолвленной, глупо, что товарки и даже служанки подсматриваютъ за мной, какъ мыши, въ щели, глупо, что ты приходишь ко мнѣ!

-- Ну, и хорошо же вы меня встрѣчаете, Кисанька.

-- Но сейчасъ я не могу иначе. Подожди минутку.

И, переведя духъ, дѣвушка быстро и отрывисто произноситъ:

-- Какъ поживаешь?

-- Сейчасъ, очень даже плохо, потому что я не вижу твоего лица.

Слова эти заставляютъ дѣвушку показать изъ-за передника одинъ глазъ, но, увидѣвъ что-то, она опять закрываетъ лицо и вскрикиваетъ:

-- Господи! Ты остригъ себѣ половину волосъ!

-- Я, кажется, сдѣлалъ бы еще лучше, если-бъ остригъ себѣ и голову,-- ворчливо замѣчаетъ Эдвинъ, теребя свои волосы и невольно взглянувъ въ зеркало. Можетъ быть, вы хотите, чтобъ я ушелъ?

-- Нѣтъ, не уходите, Эдди!-- проситъ Роза.-- Это будетъ не хорошо. Если вы уйдете сейчасъ, мои подруги начнутъ спрашивать меня, почему вы ушли такъ скоро.

-- Въ такомъ случаѣ, Роза, открой-же, наконецъ, свое лицо и поздоровайся со мной!

Дѣвушка откидываетъ съ лица передникъ.

-- Ну, здравствуй, Эдди, и подойди. Дай руку... Нѣтъ, нѣтъ, не цѣлуйся со мной, у меня во рту леденецъ.

-- Ты рада меня видѣть, Кисанька?

-- Да, я ужасно рада. Ну, садись, только подальше отъ меня. Вотъ идетъ миссъ Твинкльтонъ.

Во время посѣщеній Розы мистеромъ Эдвиномъ Друдомъ почтенная содержательница пансіона, ради приличія, считала своимъ непремѣннымъ долгомъ являться въ пріемную чуть ли не каждыя три минуты, подъ предлогомъ взять какую-либо нужную вещь. Если же ей почему-либо не хотѣлось или нельзя было зайти самой, то ее замѣняла мистриссъ Тишеръ.

Миссъ Твинкльтонъ, дѣйствительно, входитъ въ комнату, жеманно покачиваясь съ боку на бокъ, и, дѣлая видъ, что отыскиваетъ что-то, любезно обращается къ Эдвину:

-- Мое почтеніе, мистеръ Друдъ. Какъ поживаете? Извините, что я помѣшала.

И, взявъ какой-то предметъ, миссъ Твинкльтонъ торжественно выплываетъ въ дверь, а прерванный разговоръ молодыхъ людей возобновляется.

-- Ты принесъ мнѣ вчера перчатки, Эдди. Я была имъ ужасно рада. Спасибо.

-- Ну, хоть этимъ угодилъ,-- недовольнымъ тономъ говоритъ Эдвинъ. Ну, а какъ ты провела день своего рожденія, Кошечка?

-- Великолѣпно. Я получила массу подарковъ, а вечеромъ у насъ былъ ужинъ и балъ.

-- Балъ? Вотъ что! И при этомъ прекрасно обошлись безъ меня! Тебѣ не дурно живется, Кошечка!

-- Превосходно живется!-- вполнѣ искренно отвѣчаетъ Роза.

-- Какой же у васъ былъ ужинъ?

-- Бутерброды, апельсины, студень и креветки.

-- А кавалеры тоже были?

-- Нѣтъ, конечно. Мы танцовали другъ съ другомъ, причемъ нѣкоторыя воспитанницы играли роль своихъ братьевъ. Ужасно было весело...

-- Ну, а мою роль...

-- Твою? Конечно, играли. Объ этомъ позаботились раньше всего,-- говоритъ Роза Будъ, весело улыбаясь.

-- И хорошо исполнили мою роль?-- спрашиваетъ съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ Эдвинъ.

-- Отлично! Но я отказывалась съ тобой танцевать.

-- Почему?

-- Потому что ты, мой милый, надоѣлъ мнѣ,-- отвѣчаетъ Роза. Но, видя, какъ хмурится при этомъ лицо Эдвина, она прибавляетъ: -- А развѣ я не надоѣла тебѣ? Вѣдь тоже надоѣла?

-- Когда же я говорилъ тебѣ объ этомъ?

-- Еще бы сказалъ! Но ты далъ мнѣ понять... Ахъ, какъ хорошо она изобразила тебя!

-- Вотъ дерзкая дѣвчонка,-- замѣчаетъ Друдъ. Впрочемъ, Кошечка, это послѣднее рожденіе, которое ты провела въ этомъ старомъ домѣ.

-- Да, въ самомъ дѣлѣ,-- говоритъ печальнымъ тономъ Роза, складывая ручки и опуская глаза.

-- Ты огорчена этимъ, Роза?

-- Мнѣ жалко разставаться съ этимъ старымъ домомъ. Когда я, такая молодая, уѣду, здѣсь будутъ скучать обо мнѣ.

-- Но вѣдь можно оставить все по старому.

Кошечка игриво взглядываетъ на Эдвина, но потомъ качаетъ головкой и, вздыхая, опускаетъ глаза.

-- Значитъ, надо покориться нашей судьбѣ?

Дѣвушка киваетъ головкой и затѣмъ съ живостью говоритъ:

-- Да, Эдди, и мы непремѣнно должны повѣнчаться здѣсь. Если это будетъ иначе, мои подруги заплачутъ отъ горя.

На мгновеніе лицо будущаго нареченнаго мужа Розы выражаетъ скорѣе сожалѣніе, чѣмъ любовь, но онъ овладѣваетъ собой и говоритъ:

-- Пойдемъ погулять, милая Роза?

Милая Роза задумывается на минуту, но потомъ смѣется и весело восклицаетъ:

-- Да, да, пойдемъ, Эдди. И знаешь, что? Вообрази, что ты женихъ кого-нибудь другого, а я представлю себѣ, что выхожу замужъ тоже не за тебя. Тогда и наши ссоры кончатся.

-- Неужели ты думаешь, Роза, что мы только поэтому и ссоримся?

-- Конечно. Но осторожнѣе. Смотри въ окно. Миссъ Тишеръ...

Дѣйствительно, въ комнату, шелестя платьемъ, точно привидѣніе вплываетъ миссъ Тишеръ.

-- Какъ ваше здоровье, мистеръ Друдъ?-- говоритъ она.-- Впрочемъ, васъ нечего и спрашивать объ этомъ, стоитъ посмотрѣть на ваше лицо. Я вамъ помѣшала, извините. Мнѣ нужно было взять ножикъ. Ахъ, вотъ онъ!

И она исчезаетъ.

-- Вотъ еще что, Эдди. Когда мы выйдемъ на улицу или поближе къ стѣнѣ...

-- Могу тебѣ сдѣлать это удовольствіе, но зачѣмъ это тебѣ?

-- Мнѣ не хочется, чтобы тебя видѣли воспитанницы.

-- Можетъ быть мнѣ открыть и зонтикъ?

-- Не придумывай, пожалуйста, глупостей,-- говоритъ Роза, надувъ губы и пожимая плечами. Дѣло совсѣмъ не въ этомъ, а въ томъ, что тебя не лакированные сапоги.

-- Но, можетъ быть, твои подруги и не замѣтятъ этого,-- замѣчаетъ Эдвинъ, съ отвращеніемъ смотря на свои сапоги.

-- Не замѣтятъ! Отъ ихъ вниманія ничто не ускользнетъ. Я даже увѣрена, что нѣкоторыя изъ нихъ будутъ смѣяться надо мной и увѣрять меня, что никогда не выйдутъ замужъ за человѣка, у котораго нѣтъ лакированныхъ сапогъ... Но, вотъ, миссъ Твинкльтонъ. Погоди, я отпрошусь у нея.

Въ самомъ дѣлѣ, за дверью раздастся голосъ миссъ Твинкльтонъ. Она спрашиваетъ кого-то:

-- Вы видѣли мой рабочій ящикъ?

Роза спрашиваетъ разрѣшенія и милостиво получаетъ его. Молодая парочка выходитъ изъ дома и, принявъ всякія предосторожности, чтобы скрыть сапоги Эдвина отъ взоровъ любопытныхъ подругъ Розы, отправляется на прогулку.

-- Куда же намъ итти, Роза?-- спрашиваетъ Эдвинъ.

-- Въ турецкую лавку покупать сласти.

-- Какую турецкую лавку?

-- Ну, гдѣ продаются турецкія лакомства. Неужели ты не знаешь ее? А еще инженеръ!

-- Но почему же, если я инженеръ, долженъ я знать такія вещи?

-- Потому что ихъ люблю я. Впрочемъ я и забыла, что мы рѣшили оба притворяться. Ты правъ, Эдвинъ, ты не долженъ знать ничего объ этомъ.

При такихъ-то обстоятельствахъ, удрученнаго печалью Эдвина ведутъ въ лавку турецкихъ сластей. Накупивъ ихъ, Роза предлагаетъ отвѣдать отъ своей покупки и Эдвину, но онъ сердито отказывается. Тогда она принимается за лакомства сама; снимаетъ свои свѣтлыя перчатки и съ довольнымъ видомъ кладетъ въ ротъ рахатъ-лукумъ; при этомъ сахаръ пристаетъ къ ея розовымъ пальчикамъ и она облизываетъ ихъ.

-- Будь-же милымъ, Эдди, и не забывай своей роли. Итакъ, сэръ, вы собираетесь жениться?

-- Да, я уже женихъ.

-- И невѣста ваша хороша?

-- Прелесть!

-- Высокая?

-- Очень высокая (Роза очень небольшого роста).

-- Вѣроятно, она очень неграціозна?-- спокойнымъ тономъ спрашиваетъ Роза.

-- Извините, совсѣмъ нѣтъ,-- замѣчаетъ съ дѣланной ядовитостью Эдвинъ, входящій во вкусъ спора.-- Она очень изящная и красивая женщина.

-- А носъ большой?-- задаетъ съ тѣмъ-же спокойствіемъ Роза новый вопросъ.

-- Ужъ, конечно, не маленькій! (У Розы носикъ крошечный).

-- Я знаю: длинный, бѣлый, съ бородавкой. Я видѣла такіе носы,-- говоритъ она, утвердительно кивая головкой и продолжая невозмутимо уписывать лакомства.

-- Вы не можете, миссъ, знать такихъ носовъ,-- горячо возражаетъ Эдвинъ, потому что такихъ носовъ не бываетъ!

-- Какъ? У нея носъ не бѣлый?

-- Нѣтъ.

Эдвинъ рѣшилъ возражать на все.

-- Въ такомъ случаѣ красный? Мнѣ не нравятся и красные носы. Впрочемъ, она можетъ пудрить его.

-- Не станетъ она пудриться!-- возражаетъ съ горячностью Эдвинъ.

-- Вотъ глупая! Неужели не станетъ? Неужели она такъ глупа?

-- Вовсе она не глупа!

Разговоръ на время умолкаетъ. Прикрывая лицо рукой капризная Кошечка украдкой слѣдить за своимъ женихомъ. Затѣмъ, послѣ довольно продолжительнаго молчанія, Роза насмѣшливо говоритъ:

-- Неужели это прелестное созданье довольно, что ей придется ѣхать въ Египетъ?

-- Да. Она очень интересуется техническими сооруженіями, тѣмъ болѣе, что она знаетъ, какое значеніе эти сооруженія будутъ имѣть въ малокультурной странѣ.

-- Въ самомъ дѣлѣ?-- говоритъ Роза, пожимая плечами и лукаво улыбаясь.

-- А что-же? Тебѣ бы больше нравилось, чтобы она не интересовалась этимъ?-- въ свою очередь спрашиваетъ Эдвинъ, насмѣшливо смотря на Розу.

-- Да, больше, Эдди! А какъ, скажи, она относится къ хозяйству, къ кухонной посудѣ и прочимъ предметамъ?

-- У нея достаточно ума, чтобы не относиться къ этимъ вещамъ легкомысленно. Что-же касается "прочихъ предметовъ", о которыхъ ты говорила, то я не понимаю, что ты подразумѣвала подъ ними?

-- Я хотѣла спросить тебя, не относится ли она презрительно къ арабамъ, туркамъ, фелахамъ?

-- Разумѣется, нѣтъ.

-- Не можетъ быть. Пирамиды она ненавидитъ навѣрное; Такъ, вѣдь, Эдди?

-- Зачѣмъ ты хочешь, чтобъ она была такъ глупа?

-- Боже мой! Да ты послушалъ-бы только, что говоритъ намъ о пирамидахъ миссъ Твинкльтонъ!-- восклицаетъ Кошечка, жуя при этомъ какія-то сласти. По ея словамъ, это наводящія тоску и уныніе могилы! Кому нужны всѣ эти Изиды, Хеопсы и всякіе фараоны? Она разсказывала еще, что въ какую-то изъ гробницъ лазалъ нѣкій Бельцони и едва тамъ не задохнулся; его вытащили за ноги. И мои подруги всѣ говорятъ, что такъ ему и слѣдовало и жаль, что ему не было еще хуже.

Разговоръ на этихъ словахъ прерывается снова, и молодая парочка довольно уныло бродитъ вдоль церковной ограды, тонча опавшіе съ деревьевъ листья.

-- Вотъ, мы и умолкли, Роза,-- говоритъ, наконецъ, Эдвинъ.

-- Что же мнѣ говорить еще?-- замѣчаетъ Роза.

-- Это очень мило съ твоей стороны, особенно при твоемъ...

-- При чемъ, моемъ?

-- Если я скажу, ты разсердишься, начнешь опять спорить...

-- Ну, ужъ будь справедливъ, Эдди, начинаешь споры всегда ты, а не я.

-- Нѣтъ, ты, Роза.