Переводъ "Отечественныхъ Записокь".

ПОДЪ РЕДАКЦІЕЙ

М. А. Орлова.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Глава I. Нѣчто о родословной фамиліи Чодзльвитовъ

Глава II, въ которой читателю представляются нѣкоторыя особы, съ которыми, если угодно, онъ можетъ короче ознакомиться

Глава III, въ которой еще нѣкоторыя лица представляются читателю на прежнихъ условіяхъ

Глава IV, изъ которой читатель увидитъ, что если въ единеніи сила, и если родственную дружбу пріятно видѣть, то фамилія Чодзльвитовъ одна изъ самыхъ сильныхъ и пріятныхъ на свѣтѣ

Глава V, заключающая въ себѣ полное повѣствованіе о водвореніи новаго ученика мистера Пексниффа въ нѣдра его семейства, со всѣми сопровождавшими его торжествами и великою радостью Пинча

Глава VI, заключающая въ себѣ, между прочими знаменательными предметами, подробныя свѣдѣнія объ успѣхахъ мистера Пинча въ пріобрѣтеніи дружбы и довѣренности новаго ученика

Глава VII, въ которой мистеръ Чиви-Сляймъ доказываетъ независимость своихъ мнѣній, а "Синій-Драконъ" лишается одного изъ своихъ членовъ

Глава VIII. Путешествіе мистера Пексниффа и его очаровательныхъ дочерей въ Лондонъ, и ихъ дорожныя приключеніи

Глава IX. Лондонъ и пребываніе у мистриссъ Тоджерсъ

Глава Х, заключающая въ себѣ странныя вещи, отъ которыхъ многія изъ главныхъ событій этой повѣсти должны зависѣть

Глава XI, въ которой нѣкій джентльменъ оказываетъ особенное вниманіе одной дамѣ -- и многія событія предзнаменовываются

Глава XII, въ которой многое близко касается мистера Пинча и другихъ. Мистеръ Пексниффъ поддерживаетъ достоинство оскорбленной добродѣтели, и молодой Мартинъ Чодзльвитъ принимаетъ отчаянное намѣреніе

Глава XIII, описывающая то, что сталось съ Мартиномъ и его отчаяннымъ намѣреніемъ, съ кѣмъ онъ встрѣчался, какія безпокойства его мучили и какія новости онъ услышалъ

Глава XIV, въ которой Мартинъ прощается съ владычицею своего сердца и поручаетъ ея покровительству одного смиреннаго смертнаго, котораго будущность онъ намѣренъ устроить

Глава XV. Которой окончаніе "Наil Columbia!"

Глава XVI. Мартинъ сходитъ съ океанскаго корабля "Скрю" въ Нью-Іоркѣ, въ Соединенныхъ Штатахъ Сѣверной Америки. Онъ дѣлаетъ нѣкоторыя знакомства и обѣдаетъ за общимъ столомъ. Разныя подробности

Глава XVII. Мартинъ распространяетъ кругъ своего знакомства и увеличиваетъ свой запасъ мудрости. Онъ находитъ прекрасный случай повѣрить на дѣлѣ слова Билля Симмонса

Глава XVIII занимается торговымъ домомъ Энтони Чодзльвита и сына его, изъ которыхъ одинъ неожиданно удаляется

Глава XIX. Читатель знакомится еще съ нѣкоторыми лицами и проливаетъ слезу умиленія надъ сыновнею горестью добраго мистера Джонса

Глава XX, посвященная любви

Глава XXI. Снова въ Америкѣ. Мартинъ избираетъ товарища и дѣлаетъ покупку. Нѣчто объ Эдемѣ, какимъ онъ кажется на бумагѣ. Тоже о британскомъ львѣ, и о сочувствіи Общества Батертостскихъ Соединенныхъ Сочувствователей

Глава ХХТІ, въ которой будетъ объяснено, какъ и почему Мартинъ сдѣлался "львомъ" самъ по себѣ

Глава XXIII. Мартинъ и Ком. вступаютъ во владѣніе своею землею. Нѣкоторыя подробности объ Эдемѣ

Глава XXIV освѣдомляетъ о нѣкоторыхъ обстоятельствахъ касательно любви, ненависти, ревности и мщенія

Глава XXV касается нѣкоторыхъ профессіи и снабжаетъ читателя драгоцѣнными совѣтами насчетъ ухаживанья за больными

Глава XXVI. Неожиданная встрѣча и многообѣщающая перспектива

Глава XXVII, показывающая, что старые друзья являются иногда съ новыми лицами, что люди бываютъ склонны кусаться, и что кусающіеся бываютъ иногда сами укушены

Глава XXVIII. Мистеръ Монтегю дома и мистеръ Джонсъ Чодзльвитъ дома

Глава XXIX, въ которой одни люди являются скороспѣлками, другіе дѣловыми, а третьи таинственными

Глава XXX, доказывающая, что перемѣны возможны даже и въ наилучшимъ образомъ организованныхъ семействахъ

Глава XXXI. Мистеръ Пинчъ увольняется отъ своей должности, а мистеръ Пексниффъ исполняетъ священную обязанность относительно общества

Глава XXXII разсуждаетъ снова о "Тоджерскихъ" и вновь сгубленномъ цвѣткѣ, кромѣ прежнихъ

Глава XXXIII. Дальнѣйшія происшествія въ Эдемѣ и оставленіе его. Мартинъ дѣлаетъ одно важное открытіе

Глава XXXIV, въ которой путешественники ѣдутъ домой и встрѣчаются на пути съ нѣсколькими замѣчательными лицами

Глава XXXV. Прибывъ на родину, Мартинъ присутствуетъ при церемоніи, изъ которой извлекаетъ утѣшительное заключеніе, что его не забыли въ это отсутствіе

Глава XXXVI. Томъ Пинчъ отправляется искать счастья

Глава XXXVII. Томъ Пинчъ, заблудившись, находитъ, что такая бѣда приключилась не съ нимъ однимъ. Онъ мститъ падшему врагу

Глава XXXVIII. Тайная служба

Глава XXXIX, заключающая въ себѣ нѣкоторыя дальнѣйшія подробности о хозяйствѣ Пинчей, а также странныя новости изъ Сити, близко касающіяся Тома

Глава XL. Пинчи дѣлаютъ новое знакомство и пользуются свѣжимъ случаемъ изумляться

Глава XLI. Мистеръ Джонсъ и его другъ рѣшаются на одно предпріятіе

Глава XLII. Продолженіе предпріятія мистера Джонса и его друга

Глава XLIII имѣетъ вліяніе на участь нѣсколькихъ лицъ. Мистеръ Пексниффъ является въ полномъ своемъ могуществѣ и пользуется имъ съ твердостью и великодушіемъ

Глава XLIV. Продолженіе предпріятія мистера Джонса и его друга

Глава XLV, въ которой Томъ Пинчъ и сестра его наслаждаются маленькимъ удовольствіемъ въ домашнемъ и безцеремонномъ родѣ

Глава XLVI, въ которой миссъ Пексниффъ занимается любовью, мистеръ Джонсъ бѣшенствомъ, мистриссъ Гемпъ чаемъ, а мистеръ Чоффи дѣломъ

Глава XLVII. Заключеніе предпріятія мистера Джонса и его друга

Глава XLVIII сообщаетъ новости о Мартинѣ, Маркѣ и одной особѣ, извѣстной читателю; выставляетъ сыновнюю любовь въ отвратительномъ видѣ и бросаетъ сомнительный лучъ свѣта на одно очень темное мѣсто

Глава XLIX, въ которой мистриссъ Гаррисъ, при помощи чайника, поселяетъ раздоръ между двумя подругами

Глава L сильно удивляетъ Тома Пинча и показываетъ, какія откровенныя объясненія происходили между имъ и его сестрою

Глава LI проливаетъ новый и болѣе яркій свѣтъ на весьма темное мѣсто и заключаетъ въ себѣ послѣдствіе предпріятія мистера Джонса и его друга

Глава LII, въ которой все поворачивается кверху дномъ

Глава LIII. Что Джонъ Вестлокъ сказалъ сестрѣ Тома Пинча и что она ему отвѣчала; что Томъ Пинчъ сказалъ имъ обоимъ, и какъ былъ проведенъ остатокъ того дня

Глава LIV сильно озабочиваетъ автора, потому-то она послѣдняя

Послѣсловіе автора

Глава I. Нѣчто о родословной фамиліи Чодзльвитовъ.

Такъ какъ ни одинъ джентльменъ и ни одна дама, имѣющіе какое-нибудь притязаніе на утонченное воспитаніе, не могутъ питать сочувствія къ фамиліи Чодзльвитовъ, не убѣдившись напередъ въ необычайной древности этого почтеннаго рода -- мы на первый случай постараемся успокоить публику извѣстіемъ, что Чодзльвиты несомнѣнно происходятъ по прямой линіи отъ Адама и Евы, и что, съ самыхъ отдаленныхъ временъ, земледѣльческіе вопросы имѣли для нихъ выдающійся интересъ. Еслибъ нашлись люди злонамѣренные и завистливые, которые стали бы увѣрять, что нѣкоторые изъ членовъ этой фамиліи, въ разные періоды ея исторіи, были слишкомъ заражены аристократическою гордостью, мы, конечно, тому не удивимся: слабость этого рода, основанная на преимуществѣ древности происхожденія Чодзльвитовъ предъ остальнымъ человѣчествомъ, кажется намъ не только недостойною порицанія, но и весьма извинительною.

Лѣтописи всѣхъ древнѣйшихъ извѣстныхъ намъ фамилій непремѣнно заключаютъ въ себѣ сказанія о появлявшихся въ нихъ въ разныя эпохи разбойникахъ и смертоубійцахъ, и чѣмъ древнѣе родъ, тѣмъ болѣе бывало въ исторіи его случаевъ насилія и злодѣйства; а въ древнія времена, два эти развлеченія, заключавшія въ себѣ полезныя для здоровья возбудительныя средства и удобство поправлять разстроенное состояніе, были въ большомъ обыкновеніи у сильныхъ нашего отечества. Съ невыразимымъ удовольствіемъ сообщаемъ нашимъ читателямъ увѣренность, что и Чодзльвиты не хуже другихъ, въ разные періоды исторіи Англіи, дѣятельно занимались кровопролитными заговорами и кровавыми драками.

Не подвержено ни малѣйшему сомнѣнію, что по крайней мѣрѣ одинъ Чодзльвитъ явился въ Англію съ Вильгельмомъ-Завоевателемъ. Извѣстно также и то, что ни одинъ изъ членовъ этой фамиліи не отличался обладаніемъ большихъ помѣстій, хотя щедрый Норманнъ и не скупился въ раздачѣ земель своимъ сподвижникамъ и любимцамъ -- добродѣтель, весьма обыкновенная у великихъ людей, когда они имѣютъ случай дарить то, что принадлежитъ другимъ.

Въ этомъ мѣстѣ исторія нашего отечества можетъ пріостановиться, чтобъ поздравить себя съ огромнымъ количествомь храбрости, мудрости, краснорѣчія, добродѣтелей, знатности и истиннаго благородства, доставшихся Англіи отъ вторженія Норманновъ: обо всѣхъ этихъ вещахъ генеалогіи каждой древней фамиліи разсуждаютъ такъ умно и справедливо, что длинные ряды блестящихъ и рыцарскихъ потомковъ имѣютъ полное право гордиться своимъ происхожденіемъ, хотя бы даже Вильгельмъ-Завоеватель и былъ Вильгельмомъ-Завоеваннымъ: обстоятельство это, какъ достовѣрно извѣстно, не сдѣлало бы тутъ большой разницы.

Нѣтъ никакого сомнѣнія, что Чодзльвиты были замѣшаны въ знаменитомъ пороховомъ заговорѣ, да едва-ли и самъ архи-измѣнникъ Гэй Фоксъ не былъ отпрыскомъ этого замѣчательнаго древа. Такая догадка отчасти подтверждается наслѣдственными вкусами членовъ этой фамиліи: многіе Чодзльвиты, потерпѣвъ неудачи въ другихъ предпріятіяхъ и не имѣя ни малѣйшей надежды разбогатѣть, принялись, какъ и ихъ предокъ, знаменитый заговорщикъ, торговать углемъ безъ всякой видимой причины; многіе изъ нихъ цѣлые мѣсяцы сряду мрачно сидѣли надъ небольшимъ запасомъ угля, не торгуясь ни съ однимъ покупщикомъ.

Но приведемъ другое доказательство, которое должно убѣдить самаго невѣрующаго скептика въ соотношеніяхъ фамиліи Чодзльвитовъ съ однимъ изъ достопамятнѣйшихъ событій англійской исторіи.

Нѣсколько лѣтъ назадъ, одинъ изъ самыхъ почтенныхъ и безукоризненныхъ членовъ этой древней фамиліи имѣлъ у себя темный фонарь самой несомнѣнной древности, фонарь еще болѣе замѣчательный тѣмъ, что видомъ и строеніемъ своимъ онъ весьма походилъ на фонари, употребляемые въ нынѣшнія времена. Достойный джентльменъ, впослѣдствіи умершій, готовъ былъ во всякое время присягнуть, что онъ часто слыхалъ, какъ его бабушка, разсматривая съ почтеніемъ эту фамильную рѣдкость, говорила: "Да, да! Этотъ фонарь былъ у моего четвертаго сына пятаго ноября, когда онъ быль съ Гэемъ Фоксомъ!" Такое замѣчательное изреченіе, какъ и должно было ожидать, глубоко запечатлѣлось въ памяти почтеннаго джентльмена, и онъ имѣлъ привычку повторять его весьма часто. Истинное истолкованіе этихъ словъ и заключеніе, къ которому они ведетъ, должны восторжествовать надъ всякимъ сомнѣніемъ. Почтенная старушка, нѣкогда весьма умная, была между тѣмъ очень слаба и видимо угасала, а потому часто сбивалась въ рѣчахъ и идеяхъ, къ чему обыкновенно приводитъ дряхлость, хотя свѣтлому уму, съ маленькими комментаріями и исправленіями и нетрудно попасть на настоящую стезю. "Да, да" -- говаривала она,-- и въ этихъ двухъ изреченіяхъ нѣтъ никакой замѣтной несообразности;-- "да, да, фонарь этотъ носилъ мой прадѣдъ" -- уже, не четвертый сынъ, а прадѣдъ,-- "пятаго ноября, а онъ былъ Гэй Фоксъ". Приведенный здѣсь анекдотъ выводитъ насъ изъ всякаго недоразумѣнія; онъ такъ сообразенъ съ обстоятельствами, что его даже не стоило бы приводить въ оригиналѣ, еслибъ онъ не доказывалъ, до чего можетъ дойти, при маленькомъ усиліи, приложенномъ не только къ исторической прозѣ, но даже къ выдумкамъ воображенія, замысловатость порядочнаго комментатора.

Многіе говорили, что въ новѣйшія времена незамѣтно, чтобъ кто нибудь изъ Чодзльвитовъ былъ въ хорошихъ сношеніяхъ съ людьми сильными и важными. Но это только злыя выдумки праздныхъ и завистливыхъ умовъ, потому что и теперь у разныхъ членовъ этой фамиліи хранятся письма, изъ которыхъ ясно видно, что нѣкто Диггори Чодзльвитъ имѣлъ обыкновеніе обѣдать ежедневно у герцога Гомфри. Онъ былъ такимъ постояннымъ гостемъ за столомъ этого вельможи, что гостепріимство и сообщество его милости были ему даже нѣсколько въ тягость; въ письмахъ къ друзьямъ, онъ часто пишетъ, что если они не сдѣлаютъ черезъ сего подателя того-то или того-то, то ему ничего больше не останется, какъ снова обѣдать у герцога Гомфри. Выраженія его всегда отличались изъисканностью и точностью, что ясно обнаруживаетъ привычку жить въ знатныхъ и утонченныхъ обществахъ.

Носились также слухи, и не нужно доказывать, что они имѣютъ начало въ томъ же источникѣ, будто одинъ мужескаго пола Чодзльвитъ, котораго рожденіе покрыто нѣкоторымъ мракомъ неизвѣстности, былъ человѣкъ весьма низкаго происхожденія. Но чѣмъ это доказать? Когда сынъ того, кому предполагалась извѣстною тайна рожденія его отца, лежалъ на смертномъ одрѣ, ему предложили формально, ясно и торжественно слѣдующій вопросъ: "Тоби Чодзльвитъ, кто былъ твой дѣдъ?" Онъ, при послѣднемъ издыханіи, не менѣе торжественно, ясно и отчетливо отвѣчалъ: "лордъ Пo-Зу". Можно сказать, и даже было сказано (потому что человѣческая злость не имѣетъ предѣловъ), что такихъ лордовъ не существуетъ, и что между титулами угасшихъ фамилій нѣтъ ни одного не только подобнаго, но даже похожаго на него... Но что же изъ этого слѣдуетъ? Отбрасывая теорію нѣкоторыхъ благонамѣренныхъ людей, которые, судя по имени, выводятъ, что дѣдомъ Тоби былъ мандаринъ,-- развѣ трудно понять, что мистеръ Тоби Чодзльвитъ или получилъ свое имя отъ отца искаженнымъ, или забылъ его, или не такъ его выговорилъ, или что даже въ новѣйшія времена Чодзльвиты имѣли геральдическое сношеніе (съ лѣвой стороны) съ какимъ-нибудь неизвѣстнымъ знатнымъ домомъ.

Изъ хранящихся въ фамиліи документовъ ясно, что въ болѣе близкую къ намъ эпоху Диггори Чодзльвита, о которомъ мы говорили выше, одинъ изъ членовъ ея достигъ большаго богатства и вліянія. Порывшись въ избѣжавшихъ губительнаго дѣиствія моли отрывкахъ его корреспонденціи, находимъ, что онъ постоянно упоминаетъ о дядѣ, отъ котораго онъ ожидалъ весьма многаго, потому что старался снискать его благосклонность приношеніями серебра, посуды, драгоцѣнныхъ вещей, книгъ, часовъ и тому подобнаго. Такимъ образомъ, онъ пишетъ однажды къ ссоему брату, относительно соусной ложки, принадлежавшей этому брату, и которую онъ, Диггори, у него занялъ или пріобрѣлъ другими средствами: "Не сердись, что я разстался съ нею -- она у дяди". Въ другомъ случаѣ онъ выражается въ томъ же родѣ о какой-то серебряной вещи, которую ему поручили отдать въ починку. Потомъ опять: "я уже отдалъ дядюшкѣ все, что у меня было". О томъ, что онъ имѣлъ привычку дѣлать весьма постоянныя, и продолжительныя посѣщенія къ своему дядѣ, явствуетъ изъ слѣдующихъ строкъ: "За исключеніемъ той пары платья, которая теперь на мнѣ, весь мой гардеробъ у дяди". Въ доказательство того, что онъ былъ особою важною, племянникъ упоминаетъ: "Съ нимъ на бездѣлицахъ не сладишь! Какъ онъ всѣмъ интересуется! Это ужасно! И какъ онъ гордъ!" И не смотря на то, незамѣтно, чтобъ почтенный джентльменъ доставивъ своему племяннику какое-нибудь доходное мѣсто при дворѣ или по службѣ.

Кажется, больше не стоитъ приводить фактовъ, изъ которыхъ бы можно было заключить о важности и положеніи въ свѣтѣ Чодзльвитовъ въ разные періоды ихъ исторіи. Еслибъ это было нужно, то можно нагромоздить цѣлыя горы такихъ доказательствъ, которыя раздавили бы всякаго невѣрующаго. Присовокупимъ въ заключеніе, что многіе члены этой фамиліи, какъ мужескаго, такъ и женскаго пода, упоминаютъ въ дружеской перепискѣ между собою о прекрасныхъ лбахъ, носахъ и подбородкахъ, которыми украшались лица многихъ изъ нихъ. А ничего нѣтъ достовѣрнѣе, что эти примѣты, въ особенности безукоризненно правильные носы, суть необходимая принадлежность людей знатной породы.

Исторія, къ полному ея удовольствію, а слѣдственно и къ удовлетворенію читателей, уже доказала, что Чодзльвиты имѣли происхожденіе, достаточно важное для того, чтобъ желать болѣе близкаго съ ними знакомства, и что они достаточно дѣятельно участвовали въ распространеніи и размноженіи рода человѣческаго. Теперь исторія довольствуется двумя общими замѣчаніями: во-первыхъ, не признавая даже теоріи Монбоддо, будто-бы человѣческій родъ происходитъ отъ обезьянъ, можно достовѣрно сказать, что люди склонны къ страннымъ продѣлкамъ; а, во-вторыхъ, не заѣзжая въ теорію Блуменбаха, доказывающаго, что потомки Адама имѣютъ много качествъ особенно свойственныхъ свиньямъ, предпочтительно передъ всѣми другими животными,-- читатели увидятъ, что нѣкоторые люди отличаются особенною заботливостью о самихъ себѣ.

Глава II, въ которой читателю представляются нѣкоторыя особы, съ которыми, если угодно, онъ можетъ короче ознакомиться.

Была уже глубокая осень, когда заходящее солнце, пробиваясь сквозь туманъ, господствовавшій впродолженіе всего дня, проглянуло на маленькую Уильтширскую деревню, находящуюся въ небольшомъ разстояніи отъ добраго стараго города Сэлисбюри.

Подобно внезапному проблеску памяти въ умѣ старика, оно разлило свѣтъ на окрестную страну, которая снова зазеленѣла молодостью и свѣжестью. Мокрая трава заблистала; скудные остатки зелени, разбросанные мѣстами и храбро противившіеся самовластному вліянію рѣзкихъ вѣтровъ и раннихъ морозовъ, оживились; ручеекъ, пасмурный въ продолженіе цѣлаго дня, развеселился улыбкою, и птицы защебетали на обнаженныхъ сучьяхъ, какъ будто воображая, что зима уже прошла и снова настала весна. Флюгеръ шпица старой церкви заблисталъ сочувствіемъ ко всеобщей радости, и отѣненныя ивами окна отразили такіе отблески свѣта, какъ будто въ старомъ строеніи заперто теплоты и свѣта на двадцать жаркихъ лѣтъ.

Даже тѣ признаки поздняго времени года, которые наиболѣе напоминали о приближающейся зимѣ, украшали ландшафтъ и не затмѣвали его живыхъ чёртъ своимъ скучнымъ вліяніемъ. Павшіе листья, которыми земля была усѣяна, издавали пріятный запахъ и смягчали отдаленный шумъ колесъ и конскаго топота. На неподвижныхъ вѣтвяхъ нѣкоторыхъ деревьевъ висѣли остатки осеннихь плодовъ и ягодъ; другія, украшенныя небольшими клочками покраснѣвшихъ и увядшихъ листьевъ, спокойно ожидали ихъ отпаденія; около иныхъ лежали груды снесенныхъ вѣтромъ и свалившихся яблоковъ, тогда какъ другія, вѣчно зеленыя, стояли сурово и пасмурно, какъ будто напоминая, что природа даритъ долговѣчностью не веселыхъ и чувствительныхъ своихъ любимцевъ, а созданія болѣе суровыя и могучія. А между тѣмъ, красные лучи уходящаго солнца пробивались свѣтлыми путями сквозь мрачныя ихъ вѣтви, какъ будто не желая лишить и ихъ своихъ прощальныхъ отблесковъ.

Черезъ минуту все померкло; солнце закатилось за длинныя темныя полосы облаковъ, скопившихся на западномъ горизонтѣ; свѣтъ исчезъ. Старая церковь сдѣлалась но прежнему мрачною и холодною; ручеекъ пересталъ улыбаться, птицы замолкли, и пасмурность наступающей зимы надъ всѣмъ воцарилась.

Задулъ вечерній вѣтеръ, и легкіе высохшіе сучья затрещали подъ его скучные напѣвы; увядшіе листья поддались съ деревьевъ, спасаясь отъ холоднаго преслѣдованія; земледѣлецъ выпрягъ лошадей изъ плуга и, повѣсивъ голову, отправился съ ними домой; огоньки заблистали въ окнахъ деревни.

Тогда-то явилась во всемъ сіяніи деревенская кузница: веселые мѣха дули на огонь во всѣ щеки; раскаленное желѣзо разсыпало вокругъ себя искры; сильный кузнецъ со своими дюжими помощниками отпускалъ своей работѣ такіе удары, что самой темной ночи было бы любо смотрѣть, а дюжина дѣвочекъ, собравшихся у входа, глазѣла съ такимъ наслажденіемъ, какъ будто природа создала ихъ собственно для того, чтобъ онѣ торчали вокругъ пылающаго горна какъ столбы.

Наконецъ, сердито заревѣлъ вѣтеръ. Ворвавшись въ кузницу, онъ закрутилъ искры въ горнѣ и принялся раздувать пламя, какъ будто соперничая съ мѣхами; съ воемъ вынесъ онъ изъ трубы милліоны искръ, и такъ качнулъ старую вывѣску, красовавшуюся надъ дверьми сосѣдняго кабачка, что нарисованный на ней синій драконъ присмирѣлъ больше обыкновеннаго.

Стыдно было, казалось бы, уважающему себя вѣтру устремлять свою злобность на такія жалкія вещи какъ палый листъ. Однако, надругавшись надъ дракономъ, онъ не побрезгалъ наброситься и на листья, и нанесъ имъ такой страшный толченъ, что они, кувыркаясь, кружась, сталкиваясь, летѣли по воздуху, выдѣлывая самые отчаянные прыжки. Но тирану-вѣтру и этого было мало, онъ не могъ этимъ насытить своей ярости. Онъ накидывался на отдѣльныя кучки листьевъ, подхватывалъ ихъ, преслѣдовалъ и гналъ неумолимо и загонялъ ихъ въ ямы, въ кучи сложеннаго на дворѣ дерева; едва они тамъ укладывались и успокаивались какъ онъ снова выметалъ ихъ оттуда, перепутывалъ ихъ съ прихваченными мимоходомъ древесными опилками и опять принимался ихъ гонять, гонять!..

Листья, словно испуганные, мчались во весь духъ и старались хоть куда-нибудь схорониться отъ неугомоннаго преслѣдователя, въ какой-нибудь закрытый уголокъ, откуда ему трудно было ихъ добыть; они прятались подъ свѣсы крышъ, цѣплялись за космы сѣна, сложеннаго въ стогъ, влетали въ комнаты черезъ окна, забивались въ изгородь. Наконецъ, воспользовавшись внезапно открывшейся входною дверью въ домѣ мистера Пексниффа, они залетѣли къ нему въ сѣни. Вѣтеръ все мчался по ихъ слѣдамъ, и лишь только мистеръ Пексниффъ пріотворилъ дверь, вѣтеръ дунулъ въ нее съ такою силою, что она ударила почтеннаго джентльмена въ лобъ, и онъ въ одно мгновеніе ока растянулся у крыльца; въ то же самое время, найдя заднюю дверь отворенною, сквозной порывъ погасилъ свѣчу, бывшую въ рукахъ миссъ Пексниффъ, и потомъ, какъ будто радуясь своей продѣлкѣ, закрутился далѣе, черезъ болота и луга, по холмамъ и полямъ.

Въ то же время мистеръ Пексниффъ, ударившись головою объ уголъ ступени своего крыльца, лежалъ недвижно на улицѣ, вытаращивъ глаза на свою дверь; полученный имъ ударъ былъ изъ тѣхъ, которые зажигаютъ цѣлую иллюминацію искръ въ глазахъ несчастливцевъ, которымъ они достаются, вѣроятно, для ихъ развлеченія. Должно быть, что дверь дома имѣла наружность болѣе поучительную, нежели обыкновенныя двери, потому что онъ лежалъ передъ нею и созерцалъ ее необычайно долго, не думая справиться, ушибся онъ, или нѣтъ. Онъ не откликнулся даже на рѣзкій окликъ миссъ Пекснифффъ, пронзительно закричавшей въ замочную скважину: "кто тамъ?", и даже, когда миссъ Пекснифффъ, пріотворивъ дверь и заслоняя свѣчу отъ вѣтра рукою, оглядывалась на всѣ стороны, онъ не сдѣлалъ никакого замѣчанія и даже не показалъ ли малѣйшаго признака желанія быть поднятымъ.

-- Это ты!-- кричала миссъ Пекснифффъ мнимому шалуну, котораго она подозрѣвала въ ненамѣренномъ ударѣ въ дверь:-- ужъ тебѣ за это достанется!

Но мистеръ Пекснифффъ, можетъ быть потому, что ему уже значительно "досталось", не отвѣчалъ ничего.

-- Успѣлъ ужъ увернуться за уголъ!-- продолжала миссъ Пекснифффъ. Она сказала это наугадъ, но, случайно, слова были очень удачно примѣнимы къ случаю. У мистера Пекснифффа, ошеломленнаго ударомъ, такъ все завертѣлось, а потомъ затмилось въ головѣ, что, пожалуй, похоже было на то, что онъ убѣжалъ за уголъ.

Сказавъ нѣсколько словъ о констэблѣ и висѣлицѣ, миссъ Пексниффъ хотѣла уже снова затворитъ дверь, какъ отецъ ея, приподнявшись на одинъ локоть, охнулъ.

-- Его голосъ!-- вскричала миссъ:-- батюшка!

При этомъ восклицаніи, другая миссъ Пексниффъ выскочила изъ комнаты, и обѣ, общими усиліями, поставили несчастнаго джентльмена на ноги.

-- Па!-- кричали онѣ въ голосъ.-- Па! Говорите же, па! Да не смотрите такъ дико, милый па {Ра, сокращенное papa и "ma", вмѣсто mama, въ общемъ употребленіи въ англійскихъ семействахъ. Примѣч. переводчика.}!

Но такъ какъ, въ положеніи Пексниффа, ни одинъ джентльменъ не въ состояніи владѣть выраженіемъ своей физіономіи, то и онъ продолжалъ стоять съ разинутымъ ртомъ и вытаращенными глазами; шляпа съ него свалилась, лицо было блѣдно, волосы стояли дыбомъ, платье было въ грязи -- словомъ, вся наружность его была такъ жалка, что обѣ дочери невольно вскрикнули.

-- О-охъ!-- простоналъ онъ:-- Теперь мнѣ лучше!

-- Онъ приходитъ въ себя!-- вскричала младшая миссъ.

-- Онъ заговорилъ!-- воскликнула старшая.

Съ этими радостными словами, обѣ принялись цѣловать щеки мистера, Пексниффа и втащили его въ домъ. Послѣ этого, младшая Дочь выбѣжала на улицу, подобрала растерянные отцомъ ея во время паденія шляпу, узелокъ, зонтикъ, перчатки и проч., и, наконецъ, затворивъ дверь, обѣ дочери принялись разсматривать раны и ушибы своего отца. И то и другое не было опасно; почтенный джентльменъ ссадилъ себѣ локти и колѣни и получилъ около затылка новую шишку, неизвѣстную френологамъ. Облегчивъ эти ушибы наружными средствами и успокоивъ мистера Пексниффа стаканомъ крѣпкаго грога, старшая дочь начала разливать чай, а младшая принесла изъ кухни дымящееся блюдо съ бараниной и яйцами, а потомъ усѣлась на низкомъ стулѣ подлѣ отца, такъ что глаза ея были наравнѣ съ столомъ.

Изъ этого скромнаго положенія не должно еще выводить, что младшая миссъ Пексниффъ была такъ молода, чтобъ ей ужъ и нельзя было сидѣть на обыкновенномъ стулѣ по короткости ногъ: она сѣла на маленькій стулъ потому, что ея простодушіе и невинность были необычайны; она сдѣлала это такъ изъ игривости, изъ дѣтской шаловливости, изъ милой рѣзвости. Трудно вообразить себѣ существо болѣе наивное и вмѣстѣ съ тѣмъ болѣе плутоватое; она была такъ свѣжа и такъ безыскусственна, что никогда не носила гребенокъ, ни завивала, ни расчесывала, ни расплетала своихъ волосъ; она просто носила ихъ въ сѣткѣ, изъ подъ которой они вырывались своенравными локонами. Станъ ея быль немножко полноватъ и достигъ уже совершеннаго развитія, а между тѣмъ иногда -- и какъ же это было мило!-- она нашивала фартучекъ. О, младшая миссъ Пексниффъ была дѣйствительно "чудесная штучка", какъ ее назвалъ одинъ молодой провинціальный поэтъ въ стихахъ своихъ.

Самъ мистеръ Пексниффъ былъ человѣкъ глубоко нравственный, человѣкъ серьезный, съ высокими чувствами и рѣчами: онъ назвалъ свою младшую дочь Мерси, т. е. Жалость, и ужь, конечно, для такого чистосердечнаго существа трудно бы было придумать имя болѣе къ лицу. Имя сестры ея было Черити, т. е. Милосердіе, и также шло къ ней очень хорошо; ея проницательный, здравый разсудокъ, кроткая, но не сердитая важность, составляли самую очаровательную противоположность съ живостью и рѣзвостью младшей сестры. И эти противоположности сходились довольно часто, невольно, почти безъ вѣдома обѣихъ сестеръ.

Было уже замѣчено, что мистеръ Пексниффъ быль человѣкъ необычайно нравственный, особенно на словахъ и въ перепискѣ. Въ этомъ примѣрномъ человѣкѣ было больше добродѣтельныхъ правилъ, нежели въ прописяхъ любого учителя чистописанія. Нѣкоторые, правда, сравнивали его съ придорожнымъ столбомъ, который только указываетъ дорогу, а самъ по ней не ходитъ; но чего не выдумаютъ зависть и вражда! Онъ всегда носилъ низенькій бѣлый галстухъ, котораго узла не видалъ ни одинъ смертный, потому что онъ завязывался сзади, и выпускалъ длинные, туго накрахмаленные рубашечные воротнички. Волосы съ просѣдью онъ зачесывалъ кверху; былъ полонъ, но не толстъ, сладокъ и масленистъ въ пріемахъ и обращеніи.. Словомъ, вся его наружность, не выключая чернаго фрака, вдовства и болтавшагося на ленточкѣ двойного лорнета -- все невольно вызывало восклицаніе: "Какой высоконравственный человѣкъ мистеръ Пексниффъ!"

Мѣдная дощечка на дверяхъ объявляла проходящимъ, что здѣсь живетъ "Пексниффъ, архитекторъ"; на карточкахъ своихъ онъ прибавлялъ "и землемѣръ". Правда, никто не могъ припомнить, чтобъ мистеръ Пексниффъ что-нибудь выстроилъ или вымѣрилъ, но познанія его въ этихъ предметахъ не приводили никого въ сомнѣніе.

Главныя, если не исключительныя занятія мистера Пексниффа состояли въ томъ, что онъ бралъ къ себѣ на воспитаніе юношество; онъ имѣлъ особенный талантъ отыскивать довѣрчивыхъ родителей и опекуновъ молодыхъ людей, которые въ состояніи хорошо платить. Получивъ задатокъ съ молодого человѣка и принявъ его въ свой домъ, г-нъ Пексниффъ отбиралъ его математическіе инструменты (если они были оправлены въ серебро или вообще дорого стоили), приглашалъ его считаться членомъ его семейства и отсыпалъ ему цѣлую кучу комплиментовъ на счетъ его родственниковъ или опекуновъ; потомъ онъ давалъ ему полную свободу въ двухъ комнатахъ, выходившихъ на улицу, гдѣ, въ сообществѣ нѣсколькихъ чертежныхъ столовъ, параллельныхъ линеекъ, туго раздвигавшихся циркулей и двухъ или трехъ молодыхъ джентльменовъ, ему предоставлялось, впродолженіе трехъ или пяти лѣтъ, измѣрять со всѣхъ сторонъ высоту Сэлисбюрійскаго Собора и дѣлать построеніе въ воздухѣ огромнаго количества замковъ, парламентскихъ залъ и публичныхъ зданій. Нигдѣ и никогда, можетъ быть, не сооружалось этого рода строеній въ такомъ множествѣ, какъ подъ надзоромъ почтеннаго Пексниффа,

-- Даже земныя блага, которыми мы сейчасъ пользовались,-- сказалъ мистеръ Пексниффъ, кончивъ свой чай:-- даже сливки, сахаръ, чай, хлѣбъ, баранина...

-- И яйца,-- напомнила Черити вполголоса.

-- И яйца,-- сказалъ отецъ:-- все это имѣетъ свою нравственную сторону. Видите ли, какъ все это приходитъ и уходитъ! Всякое, удовольствіе скоропреходяще: мы не можемъ даже долго ѣсть. Упиваясь невиннымъ напиткомъ, мы получаемъ водяную болѣзнь; отъ крѣпкихъ мы пьянѣемъ. Какое утѣшительное размышленіе!

-- Не говорите мы пьянѣемъ, па,-- замѣтила старшая миссъ.

-- Когда я говорю "мы", моя милая,-- возразилъ отець:-- я подразумѣваю все человѣчество; въ морали нѣтъ личностей. Даже и этотъ случай,-- продолжалъ онъ, показывая на выросшую на затылкѣ шишку:-- доказываетъ намъ, что мы ни что иное какъ...-- онъ хотѣлъ было сказать "черви", но вспомнивъ, что у червей нѣтъ на головѣ волосъ, поправился и договорилъ -- жалкая перстъ. Мерси, мой другъ, помѣшай въ каминѣ.

Исполнивъ приказаніе отца, Мерси сѣла на свой стуликъ и положила цвѣтущую щеку на колѣно къ отцу. Миссъ Черити придвинулась ближе къ камину, какъ будто готовясь къ разговору и смотрѣла отцу въ глаза.

-- Да,-- заговорилъ мистеръ Пексниффъ:-- мнѣ удалось еще одно предпріятіе: у насъ скоро будетъ новый жилецъ.

-- Молодой?-- спросила Черити.

-- Да-а-а, молодой,-- протянулъ мистеръ Пексниффъ.-- Онъ будетъ имѣть случай воспользоваться выгодами лучшаго практическаго архитектурнаго воспитанія, соединенными съ удобствами домашней жизни и постояннымъ сообществомъ съ людьми, которые (какъ ни скромна ихъ доля и ограничены средства) твердо знаютъ свои нравственныя обязанности.

-- О, па!-- вскрикнула Мерси, поднявъ пальчикъ:-- да это прямо изъ печатнаго объявленія!

-- Ахъ ты моя птичка, пѣвунья-щебетунья!-- сказалъ отецъ. Но тутъ приходится сдѣлать оговорку. Называя свою дочку птичкою, мистеръ Пексниффъ отнюдь не могъ намекать на ея пѣвческіе таланты, ибо она ими не обладала. Мистеръ Пексниффъ просто на просто любилъ звучныя, гармоничныя слова и фразы, которыя ловко и удачно округляютъ рѣчь, впрочемъ, иной разъ, и не особенно безпокоился о ихъ смыслѣ и значеніи. А произносить такія слова онъ умѣлъ вѣско, многозначительно, производя ими очень прочное впечатлѣніе на слушателей, которые дивились его краснорѣчію и умѣнью находить слова и обороты, украшающія рѣчь.

-- Хорошъ онъ собою, па?-- спросила младшая сестра.

-- Глупенькая,-- сказала старшая:-- а великъ ли задатокъ?

-- Боже мой, Черри!-- вскричала миссъ Мерси:-- какая ты разсчетливая!

-- Онъ хорошъ собою,-- протянулъ снова мистеръ Пексниффъ ясно и медленно:-- довольно таки недуренъ. Я не жду отъ него немедленнаго задатка.

Несмотря на различіе своихъ наклонностей, Черити и Мерси открыли глаза болѣе обыкновеннаго при этомъ нежданномъ извѣстіи.

-- Но что же изъ этого!-- сказалъ Пексниффъ, улыбаясь.-- Развѣ на свѣтѣ ужъ нѣтъ безкорыстія? Неужели мы всѣ, люди, выстроены въ противныхъ и враждебныхъ другъ другу рядахъ? Есть нѣсколько и такихъ, которые ходятъ по серединѣ, помогаютъ нуждающимся и не пристаютъ ни къ одной сторонѣ!

Въ этихъ филантропическихъ отрывкахъ было нѣчто утѣшительное для сестеръ. Онѣ обмѣнялись взглядами, и лица ихъ и рознились.

-- О, не будемъ вѣчно разсчитывать, вычислять и задумывать впередъ,-- продолжалъ отецъ, глядя на огонь и улыбаясь болѣе и болѣе:-- мнѣ это наскучило. Если наклонности наши чистосердечно направлены къ добру, то предадимся имъ, хотя бы насъ и ожидалъ въ будущемъ убытокъ вмѣсто барыша. Не такъ ли, Черити?

Оглянувшись на дочерей и видя, что обѣ онѣ улыбаются, мистеръ Пексниффъ бросилъ имъ по нѣжному взгляду, которымъ младшая была до того тронута, что вдругъ повисла на шею отцу и поцѣловала его разъ двадцать съ самымъ неумѣренно веселымъ смѣхомъ, такъ что даже благоразумная Черити присоединилась къ ней.

-- Та-та-та! Что это за ребячество!-- сказалъ мистеръ Пексниффъ, отводя рукою Мерси.-- Зачѣмъ смѣяться безъ причины, когда, можетъ быть, придется еще плакать? Что новаго въ домѣ со вчерашняго дня? Джонъ Вестлокь отправился, надѣюсь?

-- Нѣтъ еще,-- отвѣчала Черити.

-- А почему же нѣтъ? Его срокъ кончился вчера, и чемоданъ быль готовъ, я самъ видѣлъ.

-- Онъ ночевалъ въ "Драконѣ",-- возразила старшая миссъ:-- и обѣдалъ съ мистеромъ нинчемъ; они провели вечеръ вмѣстѣ, а Пинчъ возвратился домой очень поздно.

-- А когда я его встрѣтила на лѣстницѣ, на,-- вмѣшалась Мерси съ своею обычною вертлявостью:-- онъ смотрѣль такимъ чудовищемъ! Глаза красные, тусклые, какъ будто вареные, цвѣтъ лица ужасный, и отъ него нестерпимо несло табачнымъ дымомъ и пуншемъ.

-- Мнѣ кажется,-- сказалъ Пексниффъ съ видомъ человѣка, кротко переносящаго оскорбленіе:-- что г. Пинчъ могъ бы избрать себѣ лучшаго товарища, а не того, кто меня такъ огорчилъ на прощаньѣ. Мнѣ кажется, г. Пинчъ поступилъ неделикатно; скажу болѣе, я даже не совершенно увѣренъ, чтобъ это было благодарно со стороны мистера Пинча.

-- Да чего ждать отъ Пинча!-- вскричала Черити, съ презрѣніемъ ударяя на это имя.

-- Какъ можно такъ выражаться, моя милая,-- возразилъ кротко отецъ:-- развѣ мистеръ Пинчъ не ближній намъ? Вѣдь и онъ составляетъ частицу обширнаго итога человѣчества, мой другъ, и мы имѣемъ право и должны надѣяться, что въ немъ со временемъ разовьются тѣ добрыя качества, обладаніе которыми внушитъ намъ смиренное уваженіе къ самимъ себѣ. Нѣтъ, нѣтъ, оборони Боже, чтобъ я рѣшился сказать, что отъ мистера Пинча нельзя ждать ничего добраго. Но г. Пинчъ оскорбилъ меня и обманулъ мои ожиданія; о немъ я, конечно, буду нѣсколько худшаго мнѣнія, нежели прежде; но о цѣломъ человѣчествѣ -- нѣтъ, о, нѣтъ!

Въ это время послышался легкій ударъ въ наружную дверь.

-- Вотъ это животное,-- сказала миссъ Черити:-- я увѣрена, что онъ пришелъ съ Вестлокомъ, чтобъ помочь ему перенести чемоданъ въ дилижансъ. Попомните мои слова, если онъ не за тѣмъ пришелъ.

Пока она говорила, чемоданъ, какъ можно было разслышать, понесли изъ переднихъ комнатъ, но послѣ нѣсколькихъ словъ поставили на полъ и кто-то постучался въ двери кабинета.

-- Войдите!-- вскричалъ мистеръ Пексниффъ не строгимъ, а только добродѣтельнымъ тономъ.

Некрасивый, неповоротливый, весьма близорукій и значительно, преждевременно оплѣшивѣвшій довольно молодой человѣкъ воспользовался этимъ позволеніемъ; видя, что мистеръ Пексниффъ сидитъ спиною къ нему и разсматриваетъ огонь въ каминѣ, онъ въ недоумѣніи пріостановился въ дверяхъ. Онъ былъ далеко нехорошъ собою; но, несмотря на его неуклюжесть, изношенное платье табачнаго цвѣта, сутуловатость и смѣшную привычку вытягивать шею, его нельзя было съ перваго взгляда считать дурнымъ человѣкомъ. Ему было около тридцати лѣтъ, но онъ принадлежалъ къ тому странному разряду людей, которые въ молодости кажутся старѣе и никогда не доходятъ до внѣшней дряхлости, даже въ самой глубокой старости.

Держась за ручку дверей, онъ смотрѣлъ поперемѣнно то на отца, то на Черити, то на Мерси; но все семейство какъ будто нарочно не обращало на него вниманія, а только пристальнѣе смотрѣло въ огонь,

-- Извините, мистеръ Пексниффъ, что я васъ обезпокоилъ, но...

-- Безъ извиненій, мистеръ Пинчъ,-- отвѣчалъ добродѣтельный джентльменъ, не оборачиваясь.--Не угодно ли вамъ сѣсть, мистеръ Пинчъ; да потрудитесь запереть дверь.

-- Слушаю, сударь,-- отвѣчалъ Пинчъ, не запирая, однако, дверей, а кивая кому то, стоявшему за нимъ:-- Вестлокъ, сударь, узнавъ, что вы возвратились домой...

-- Мистеръ Пинчъ, мистеръ Пинчъ!-- сказалъ Пексниффъ, повернувшись вмѣстѣ со стуломъ и глядя на него съ видомъ глубокой скорби:-- я не ожидалъ этого отъ васъ, я не заслужилъ этого отъ васъ!

-- Даю вамъ честное слово, сударь!..

-- Чѣмъ меньше вы скажете, мистеръ Пинчъ, тѣмъ лучше. Я не жалуюсь -- не оправдывайтесь.

-- Да выслушайте, сударь, сдѣлайте милость! Вестлокъ, сударь, разставаясь съ вами совсѣмъ, желаетъ оставить за собою только друзей. Вестлокь имѣлъ съ вами маленькія непріятности.

-- Маленькія непріятности!-- повторила Черити.

-- Маленькія непріятности!-- отозвалась Мерси.

-- Милыя мои!-- сказалъ мистеръ Пексниффъ, кротко поднявъ руку. Послѣ торжественной паузы онъ кивнулъ головою Пинчу, какъ будто приглашая его продолжать; но тотъ растерялся до такой степени, что разговоръ вѣрно тѣмъ бы и кончился, еслибъ не выступилъ красивый, недавно возмужалый молодой человѣкъ и не вмѣшался въ него.

-- Ну, мистеръ Пексниффъ,-- сказалъ онъ съ улыбкою:-- не сердитесь на меня; я очень сожалѣю о нашихъ неудовольствіяхъ и мнѣ весьма жаль, что я васъ огорчилъ. Перестаньте же сердиться!

-- Я не сержусь ни на кого.

-- Я тебѣ говорилъ, что онъ незлопамятенъ,-- сказалъ Пинчъ вполголоса:-- я знаю, что онъ не сердится! Онъ это всегда говоритъ.

-- Такъ дайте же мнѣ вашу руку!-- вскричалъ Вестлокь, подвигаясь впередъ и мигая Пинчу, чтобъ тотъ былъ внимательнѣе.

-- Гм!-- промычалъ мистеръ Пексниффъ самымъ кроткимъ тономъ.

-- Такъ вы мнѣ дадите руку?

-- Нѣтъ, Джонъ,-- отвѣчалъ Пексниффъ съ самымъ ангельскимъ спокойствіемъ: -- нѣтъ, я не протяну вамъ руки, Джонъ. Я простилъ васъ прежде, нежели вы перестали упрекать меня: я обнялъ васъ въ душѣ, Джонъ, а это лучше, нежели протянуть вамъ руку.

-- Пинчъ,-- сказалъ юноша, оборачиваясь къ Пинчу, съ сердечнымъ отвращеніемъ къ своему прежнему учителю:-- что я тебѣ предсказывалъ?

Бѣдный Пинчъ взглянулъ на Пексниффа, не сводившаго съ него глазъ, потомъ на потолокъ, и не отвѣчалъ ни слова.

-- Что до вашего прощенія, мистеръ Пексниффъ, я не желаю его на такихъ условіяхъ. Я не хочу быть прощеннымъ.

-- Вы не хотите, Джонъ? Но вы должны, вы не можете отъ этого избавиться. Прощеніе обидъ -- высокое качество, высокая добродѣтель -- она внѣ вашего вліянія! Я васъ простилъ, и вы ничѣмь не можете заставить меня вспомнить зло, которое вы мнѣ дѣлали.

-- Зло!-- вскричалъ Вестлокь со всѣмъ жаромъ и увлеченіемъ своего возраста: -- вотъ странный человѣкъ! Зло! Я сдѣлалъ ему зло! Онъ даже и не хочетъ вспомнить о пяти стахъ гинеяхъ, которыя онъ извлекъ изъ меня подъ ложными предлогами; или о семидесяти гинеяхъ ежегодной платы за квартиру и столъ, которые не стоятъ и семнадцати! Вотъ мученикъ!..

-- Деньги, Джонъ, корень всего зла, и мнѣ прискорбно видѣть, что оно пустило уже свои отпрыски въ васъ; но я не хочу помнить объ этомъ. Я не хочу помнить даже о поведеніи одного совратившагося съ истиннаго пути человѣка, который привелъ васъ теперь сюда, чтобъ нарушить сердечное спокойствіе того, кто готовъ бы былъ пролить за него всю кровь свою!

Голосъ Пексниффа трепеталъ, слышны были всхлипыванья его дочерей; въ то же время въ воздухѣ носились неясные звуки: -- "скотъ! дикарь!"

-- Прощеніе обидъ,-- продолжалъ Пексниффъ:-- полное и чистосердечное прощеніе прилично уязвленному сердцу, разстерзанной груди. Я съ гордостью говорю: я простилъ его! Нѣтъ! Прошу,-- воскликнулъ онъ громче, видя, что Пинчъ хотѣлъ заговорить:-- не дѣлайте никакихъ замѣчаній; я не въ силахъ выслушать ихъ; можетъ быть, черезъ нѣсколько времени у меня будетъ достаточно твердости, чтобы разсуждать съ вами, какъ будто ничего и не бывало; но не теперь, нѣтъ, не теперь!

-- Эхъ!-- вскричалъ Джонъ Вестлокъ со всѣмъ презрѣніемъ и отвращеніемъ, какое только можетъ выразить это междометіе.-- Прощайте, сударыни. Пойдемъ, Пинчъ; не стоитъ думать объ этомъ. Я былъ правъ, а ты нѣтъ. Но все это пустяки; ты будешь умнѣе въ другой разъ.

Сказавъ это, онъ почти насильно вывелъ Пинча изъ кабинета; потомъ оба подняли чемоданъ и направились къ дилижансу, который каждую ночь проѣзжалъ мимо угла одного переулка въ нѣкоторомъ разстояніи отъ дома Пексниффа. Нѣсколько минутъ шли они молча; наконецъ молодой Вестлокъ разразился громкимъ смѣхомъ, на который однако не отозвался его товарищъ.

-- Послушай, Пинчъ,-- сказалъ онъ отрывисто, послѣ продолжительнаго молчанія:-- ты удивительно наивенъ! Чертовски простъ и наивенъ!

-- Что жъ, тѣмъ лучше!

-- Тѣмъ лучше?-- Тѣмъ хуже!

-- А между-тѣмъ,-- сказалъ Пинчъ со вздохомъ:-- я далеко не такъ невиненъ, какъ ты говоришь, потому что я жестоко огорчилъ почтеннаго Пексниффа. Какъ онъ скорбѣлъ!

-- Онъ скорбѣлъ!

-- Да развѣ ты не видѣлъ, Джонъ, что у него чуть слезы не выступили изъ глазъ? Развѣ ты не слышалъ, что онъ готовъ пролить свою кровь за меня?

-- Да развѣ тебѣ нужно, чтобъ кто нибудь пролилъ за тебя свою кровь?-- вскричалъ Вестлокъ, видимо раздраженный.-- Проливаетъ ли онъ для тебя что нибудь изъ того, что тебѣ нужно? Дастъ ли онъ тебѣ выгодныя занятія, свѣдѣнія, карманныя деньги? Дастъ ли онъ тебѣ даже хоть баранины въ приличной пропорціи съ картофелемъ и овощами?

-- Послушай,-- сказалъ Пинчъ со вздохомъ:-- мнѣ кажется, что я ужасный обжора; я не могу скрыть этого отъ себя.

-- Ты обжора! Почему жъ ты такъ думаешь?

Вмѣсто отвѣта, Пинчъ вздохнулъ и потомъ продолжалъ:

-- Джонъ, такъ или иначе, въ глазахъ моихъ нѣтъ ничего хуже неблагодарности; и когда онъ меня въ этомъ упрекаетъ, я дѣлаюсь совершенно несчастливъ.

-- И ты думаешь, что онъ этого не замѣчаетъ?-- замѣтилъ Вестлокъ презрительно. Послушай, Пинчъ; прежде, нежели я буду продолжать, потрудись исчислить причины, но которымъ ты долженъ быть ему благодарнымъ.

-- Во-первыхъ, онъ взялъ меня къ себѣ на воспитаніе за гораздо меньшую противь обыкновеннаго цѣну.

-- Ну, далѣе?-- возразилъ его пріятель, нисколько не тронутый такимъ примѣромъ великодушія.

-- Далѣе,-- вскричалъ Пинчъ въ отчаяніи: да тутъ все! Моя бѣдная бабушка умерла, вполнѣ счастливая тѣмъ, что оставила меня въ рукахъ такого прекраснаго человѣка; я выросъ въ его домѣ, я его повѣренный, его помощникъ; онъ даетъ мнѣ жалованье, и когда его дѣла поправятся, тогда моя будущность прояснится. Но прежде всего, Джонъ, ты долженъ знать, что я родился для гораздо скромнѣйшей доли и не имѣю никакихъ особенныхъ способностей и дарованій.

Онъ выговорилъ все это съ такимъ убѣжденіемъ и чувствомъ, что товарищъ его невольно перемѣнилъ тонъ. Такъ какъ они уже пришли къ перекрестку, то спустили чемоданъ на землю и сѣли на него рядомъ.

-- Послушай, Томъ Пинчъ, мнѣ кажется, ты одинъ изъ лучшихъ ребятъ въ свѣтѣ.

-- Вовсе нѣтъ; еслибъ ты зналъ Пексниффа столько, сколько я его знаю, ты бы сказалъ это о немъ и былъ бы правь.

-- Я скажу о немъ все, что тебѣ угодно, и ни слова въ его осужденіе.

-- Это будетъ для меня, а не для него,-- сказалъ Пинчъ, недовѣрчиво качая головою.

-- Для кого тебѣ угодно, Томъ, лишь бы это тебѣ нравилось. О! онъ чудный малый! Онъ никогда не выпоражнивалъ въ свои карманы трудовыхъ денегъ, сбереженныхъ твоей бѣдною бабушкою. Вѣдь она была ключницей, не такъ ли, Томъ?

-- Да, ключницей у одного джентльмена.

-- Онъ никогда не выманивалъ ея денегъ, ослѣпляя ее перспективою твоего будущаго счастія и богатства, до которыхъ (онъ зналъ это лучше всякаго другого) ты никогда не доживешь! Онъ никогда не спекулировалъ на любовь ея къ тебѣ, на гордость ея при твоемъ воспитаніи, на желаніе ея видѣть тебя джентльменомъ. О нѣтъ, онъ этого никогда не дѣлалъ, Томъ!

-- Конечно, нѣтъ,-- отвѣчалъ Томъ, глядя въ глаза своему пріятелю съ нѣсколько недовѣрчивымъ выраженіемъ.

-- Я говорю то же самое; онъ взялъ плату меньшую той, которую требовалъ, не потому, чтобъ больше нечего было взять, конечно, нѣтъ! Онъ держитъ тебя при себѣ помощникомъ не потому, чтобъ ты былъ ему нуженъ, что твоя вѣра во всѣ его притязанія полезна ему какъ нельзя больше, что твоя честность отражается и на него, что твои занятія, чтеніе старинныхъ книгъ, изученіе иностранныхъ языковъ и прочее, извѣстно далѣе здѣшняго околотка; что слухи объ этомъ достигли даже до Сэлисбюри, и что его, Пексниффа-учителя, считаютъ тамъ человѣкомъ ученымъ и важнымъ. Ты этимъ не дѣлаешь ему никакой пользы, Томъ, безъ всякаго сомнѣнія!

-- Разумѣется, нѣтъ,-- сказалъ Пинчъ съ смущеннымъ видомъ.

-- Да вѣдь я и говорю, что смѣшно даже подозрѣвать подобныя вещи.

-- Это было бы сумасшествіемъ!

-- Сумасшествіемъ!-- возразилъ молодой Вестлокъ.-- Конечно, сумасшествіемъ. Кто, кромѣ сумасшедшаго подумаетъ, что Пексниффу большая забота, когда по воскресеньямъ говорятъ, что тотъ, кто добровольно играетъ въ церкви на органѣ и готовится къ тому цѣлые вечера, его воспитанникъ? Кто, кромѣ сумасшедшаго, вообразитъ, чтобъ ему было выгодно слышать имя свое во всѣхъ устахъ съ безчисленнымъ множествомъ прибавленій и эпитетовъ, которыми такъ щедро надѣляетъ его твоя благодарность? Кто, кромѣ сумасшедшаго, вообразитъ себѣ, что ты прославляешь его гораздо дешевле и удобнѣе всѣхъ аффишъ? Также безразсудно предполагать, чтобъ онъ не открывалъ передъ тобою всѣхъ сокровеннѣйшихъ мыслей, всѣхъ чувствъ своихъ; чтобъ онъ не былъ необыкновенно щедръ къ тебѣ. И, наконецъ, не правда-ли, надобно быть совершеннымъ чудовищемъ, чтобъ думать, что онъ получаетъ барыши отъ твоихъ природныхъ качествъ, заключающихся въ необыкновенной недовѣрчивости къ самому себѣ и въ самой слѣпой довѣрчивости къ тѣмъ, кто этого вовсе не заслуживаетъ? Какъ ты думаешь, Томъ? Вѣдь все это было бы сумасшествіемъ!

Пинчъ слушалъ его, какъ остолбенѣлый. Когда товарищъ его кончилъ, онъ глубоко вздохнулъ и пристально смотрѣлъ ему въ глаза, какъ-будто желая прочитать въ нихъ истинный смыслъ его словъ; наконецъ, онъ только что хотѣлъ отвѣчать, какъ вдругъ раздался звукъ рога, и пріятели должны были разстаться. Пинчъ протянулъ руку своему товарищу.

-- Обѣ руки, Томъ. Я буду писать къ тебѣ изъ Лондона, помни!

-- Да,-- отвѣчалъ Пинчъ:--пожалуйста, пиши. Прощай, будь счастливъ! Я едва могу вѣрить, что ты уѣзжаешь; мнѣ кажется, что ты пріѣхалъ только вчера. Прощай, прощай, другъ!

Джонъ Вестлокъ искренно пожалъ ему руки и вскочилъ на свое мѣсто, наверху дилижанса; дилижансъ тронулся и Пинчъ долго смотрѣлъ ему въ слѣдъ.

-- Чудный, славный малый; жаль только, что онъ такъ жестоко несправедливъ къ Пексниффу!

Глава III, въ которой еще нѣкоторыя лица представляются читателю на прежнихъ условіяхъ.

Было уже сказано о томъ, какъ нѣкій драконъ раскачивался и жалобно покрякивалъ надъ дверьми деревенскаго кабачка. То былъ старый, почтенный драконъ; много зимнихъ бурь, дождей, снѣговъ, слякоти и града превратили его первоначальный ярко синій цвѣтъ въ тускло сѣрый. А онъ все себѣ висѣлъ да висѣлъ, съ самымъ нелѣпымъ видомъ взвиваясь на дыбы и постепенно утрачивая, мѣсяцъ за мѣсяцемъ, свѣжесть своей окраски. Кто смотрѣлъ на него съ одного бока вывѣски, тому начинало казаться, что онъ исчезаетъ съ этого бока, словно продавливаясь сквозь вывѣску и появляясь потомъ на другой ея сторонѣ.

Но все же это былъ Драконъ учтивый и почтенный; по крайней мѣрѣ онъ быль таковъ въ свои лучшіе дни. Одну изъ своихъ лапъ онъ все держалъ около носа, словно хотѣлъ сказать:-- "Ничего, это я только такъ, я шучу!" Другую лапу онъ простиралъ, дѣлая жестъ гостепріимнаго приглашенія. Вообще Драконы нашихъ временъ сдѣлали успѣхи въ благонравіи и цивилизаціи. Прежній, древній драконъ требовалъ себѣ на обѣдъ красавицу дѣвицу, притомъ каждый день, съ такой же аккуратностью, съ какою джентльмены требуютъ себѣ горячую булочку; а нынѣшній привлекаетъ къ себѣ холостяковъ да сбивающихся съ пути женатыхъ, а женскій полъ скорѣе отбиваетъ нежели привлекаетъ.

Однако, посвятивъ нѣкоторую долю вниманія этимъ животнымъ, не будемъ дальше, углубляться въ нѣдра естественной исторіи; намъ нужно знать только одного этого Дракона, поселившагося по сосѣдству съ мистеромъ Пексниффомъ. Это учтивое твореніе не помѣшаетъ намъ продолжать нашу повѣсть.

Много лѣтъ покачивался и покрякивалъ онъ передъ двумя окнами лучшей спальни кабачка или трактира, которому онъ далъ свое названіе; но никогда, во все время его существованія, не было внутри такой тревоги, какъ на слѣдующій вечеръ послѣ разсказанныхъ нами происшествій; тамъ поднялась такая бѣготня, суетня и хлопоты, какихъ ни одинъ въ свѣтѣ драконъ, гиппогрифъ или единорогъ не запомнитъ съ тѣхъ поръ, какъ этимъ твореніямъ суждено красоваться на вывѣскахъ.

Причиною всего этого быль внезапный пріѣздъ стараго господина съ молодою дамою на почтовыхъ. Никто не зналъ откуда, никто не зналъ куда они ѣхали; они своротили съ большой дороги и остановились противъ "Синяго Дракона". Старый джентльменъ, вдругъ заболѣвшій въ каретѣ, страдая отъ самыхъ нестерпимыхъ судорогъ и спазмъ, клялся, что онъ ни за что не позволитъ послать за докторомъ и не пріиметъ никакихъ лекарствъ, кромѣ тѣхъ, которыми помогала ему обыкновенно молоденькая дама изъ дорожной аптечки. Онъ совершенно сбилъ съ толку и перепуталъ хозяйку трактира, которая предлагала ему свои услуги; изъ всѣхъ ея предложеній, онъ согласился на одно -- лечь въ постель.

Онъ былъ очень боленъ и жестоко страдалъ, можетъ статься, потому, что онъ былъ крѣпкій и сильный старикъ, съ желѣзною волей и звонкимъ голосомъ. Но ни опасенія за жизнь, ни боль не перемѣняли его рѣшимости -- не принимать никого. Чѣмъ хуже ему дѣлалось, тѣмъ непреклоннѣе была его настойчивость; онъ объявилъ, что если для него пошлютъ за кѣмъ бы то ни было, мужчиной, женщиной или ребенкомъ, то онъ уйдетъ изъ дома, хотя бы ему пришлось умереть на порогѣ. Видя трудное положеніе старика, хозяйка рѣшилась послать за единственнымъ жившимъ въ деревнѣ медицинскимъ существомъ -- бѣднымъ аптекаремъ, который въ то же время содержалъ мелочную лавочку; разумѣется, его не нашли, и потому хозяйка, все еще внѣ себя отъ хлопотъ, послала того же гонца за мистеромъ Пексниффомъ, какъ за ученымъ и нравственнымъ человѣкомъ, который въ состояніи помогать какъ страждущему тѣлу, такъ и духу. Но и это тайное порученіе не имѣло успѣха: гонецъ объявилъ, что и Пексниффа не было дома. Между тѣмъ, старика уложили въ постель и часа черезъ два ему сдѣлалось на столько лучше, что промежутки между припадками стали гораздо рѣже и наконецъ, постепенно, страданія его кончились, хотя утомленіе было необычайно.

Въ одинъ изъ промежутковъ отдыха, старикъ, озираясь съ осторожностью и съ видомъ таинственнымъ и недовѣрчивымъ, попытался воспользоваться письменными принадлежностями, которыя онъ вслѣдъ пряности въ себѣ и положить на столъ подлѣ кровати; хозяйка "Синяго Дракона" и молодая дама сидѣли около камина въ той же комнатѣ.

Хозяйка имѣла самую образцовую наружность трактирщицы; то была полная, плотная, румяная вдова, въ полномъ цвѣтѣ, съ розами на передникѣ, чепчикѣ, свѣжихъ щекахъ и губахъ, свѣтлыми черными глазами и черными какъ смоль волосами; она была не то, чтобъ очень молода, но вы бы присягнули, что на свѣтѣ есть множество молоденькихъ женщинъ, которыя вамъ бы и на половину такъ не понравились, которыхъ бы вы на четверть на столько не полюбили, какъ ее. Сидя у огня, она оглядывалась по временамъ вокругъ себя съ гордостью истинной хозяйки. Комната была обширная, съ низкимъ потолкомъ, покоробившимся поломъ и вовсе не принадлежала къ легкомысленно свѣтлымъ спальнямъ новѣйшаго времени, въ которыхъ нельзя было порядочно сомкнуть глаза. Здѣсь все было устроено такимъ образомъ, чтобъ постоялецъ помнилъ, что ему надобно спать и что онъ здѣсь именно за тѣмъ, чтобъ спать. Видъ и размѣры кровати, комода, стульевъ, занавѣсокъ, словомъ всего, такъ и располагали къ храпѣнію. Даже чучело лисицы, поставленное на комодъ для красы, не обнаруживало ни малѣйшей искры наклонности къ бдѣнію: глаза у нея вывалились и она спала стоя.

Вниманіе хозяйки "Синяго Дракона" бродило недолго по этимъ предметамъ; оно вскорѣ остановилось на ея сосѣдкѣ, которая съ потупленными глазами сидѣла передъ каминомъ въ молчаливой задумчивости. Она была очень молода, не болѣе семнадцати лѣтъ; пріемы ея обнаруживали робость, но вмѣстѣ съ тѣмъ показывали присутствіе духа и умѣніе владѣть своими душевными движеніями: послѣднее она доказала во время ухаживанья за больнымъ старикомъ. Ростъ ея былъ малъ, станъ легокъ и гибокъ; но всѣ прелести молодости и дѣвственности украшали ея блѣдное лицо. Темные волосы, распустившись во время недавней тревоги, упадали въ безпорядкѣ на затылокъ, но никто не имѣлъ бы духа упрекать ее въ томъ. Платье ея было весьма просто, но прилично и всѣ пріемы ея согласовались съ неизысканностью одежды. Сначала она сидѣла около кровати; но, видя, что больной успокоился и хочетъ заняться, она потихоньку отодвинулась къ камину, во-первыхъ, чувствуя, что старикъ желаетъ избѣгнуть наблюденія, а, во-вторыхъ, и для того, чтобъ втихомолку предаться своимъ чувствамъ, которыя она прежде должна была подавлять.

-- Часто съ этимъ джентльменомъ бываютъ такіе припадки, миссъ?-- спросила ее шепотомъ хозяйка "Синяго Дракона", уже успѣвая изучить своимъ наблюдательнымъ женскимъ взглядомъ своихъ постояльцевъ.

-- Я видала его очень больнымъ прежде, но не такъ, какъ въ нынѣшнюю ночь.

-- И съ вами были всѣ лекарства и рецепты, миссъ? Какая предусмотрительность!

-- Они заготовлены на подобные случаи. Мы никогда безъ нихъ не путешествуемъ.

-- О!-- подумала хозяйка:-- Такъ мы имѣемъ привычку путешествовать, и путешествовать вмѣстѣ!..

-- Этотъ джентльменъ,-- конечно, вашъ дѣдушка,-- начала она послѣ краткаго молчанія:-- отказывается отъ посторонней помощи; онъ навѣрное васъ очень тревожитъ, миссъ?

-- Дѣйствительно, положеніе его напугаю меня въ этотъ вечеръ. Но... онъ мнѣ не дѣдушка.

-- Я хотѣла сказать батюшка,-- поправилась хозяйка.

-- И не отецъ, и не дядя. Мы вовсе не родня другъ другу.

-- Ахъ, Боже мой! Какъ же я могла такъ ошибиться! Я и не догадаліясь. что всякій джентльменъ, когда онъ боленъ, кажется гораздо старѣе, нежели онъ въ самомъ дѣлѣ... Я бы должна была называть васъ мистриссъ, а не миссъ!

-- Я уже сказала вамъ, что мы не родня,-- сказала съ кротостью молодая дѣвушка, хотя и съ небольшимъ смущеніемъ. Мы нисколько не родня, даже и не супруги. Вы звали меня, Мартинъ?

-- Звалъ тебя?-- вскричалъ тревожно старикъ, поспѣшно пряча подъ одѣяло бумагу, которую онъ писалъ.-- Нѣтъ.

Она подошла шага на два къ кровати, но вдругъ остановилась.

-- Нѣтъ!-- повторилъ онъ, съ раздраженнымъ удареніемъ.-- Зачѣмъ ты меня спрашиваешь? Еслибъ я и звалъ тебя, то къ чему эти вопросы?

-- Должно быть заскрипѣла вывѣска, сударь,-- замѣтила хозяйка;-- примѣчаніе, мимоходомъ сказать, не очень лестное для голоса стараго джентльмена.

-- Что бы ни было, сударыня, все-таки не я. Да что ты стоишь, Мери, какъ будто я зачумленный! Но онѣ боятся меня,-- прибавилъ онъ, откидываясь на подушки:-- даже она! Проклятіе тяготѣетъ надо мною... Да чего мнѣ и ждать!

-- Да развеселитесь, сударь, оставьте эти больныя фантазіи,-- сказала добродушная хозяйка.

-- Что такое больныя фантазіи?-- возразилъ онъ.-- Что вы знаете о фантазіяхъ? Кто вамъ говорилъ о фантазіяхъ? Старая пѣсня -- фантазіи!

-- Да перестаньте, сударь; вѣдь не у однихъ больныхъ свои фантазіи, бываютъ онѣ и у здоровыхъ, да еще какія странныя!

Какъ ни невинна казалась эта рѣчь, она подѣйствовала на старика, какъ масло на огонь. Онъ поднялъ голову и устремилъ на хозяйку свои черные глаза, которыхъ блескъ еще болѣе увеличивался отъ блѣдности впалыхъ щекъ, а щеки, въ свою очередь, казались еще блѣднѣе отъ длинныхъ развѣвавшихся волосъ и отъ черной бархатной скуфьи, которую носилъ старикъ.

-- О, ты начинаешь слишкомъ скоро,-- сказалъ онъ тихимъ голосомъ, какъ будто разсуждая съ самимъ собою.-- Однако, ты не теряешь времени и заслуживаешь свою плату; ты вѣрно неисполняешь то, что тебѣ поручено; но кто бы могъ быть твоимъ кліентомъ?

Хозяйка взглянула съ величайшимъ удивленіемъ на ту, которую онъ называлъ Мери и которая стояла уныло, съ потупленными глазами, потомъ на него; сначала, она отступила невольно, воображая себѣ, что старикъ съ ума сошелъ; но медленность его рѣчи и обдуманность, выражавшаяся въ его рѣзкихъ чертахъ, отклоняли подобное предположеніе.

-- Кто же бы это былъ? Не думай, чтобъ мнѣ было слишкомъ трудно угадать его,-- продолжалъ старикъ.

-- Мартинъ,-- вмѣшалась Мери, взявъ его за руку:-- подумайте, что мы здѣсь очень недавно и что даже имя ваше здѣсь неизвѣстно.

-- А почему же нѣтъ, если ты...-- онъ повидимому готовъ былъ сказать, что она, можетъ быть, разболтала это хозяйкѣ; но вспомнивъ нѣжныя попеченія молодой дѣвушки, онъ остановился и замолчалъ.

-- Перестаньте, сударь, вы скоро выздоровѣете, все это пройдетъ,-- сказала мистриссъ Лишенъ; (подъ этимъ именемъ "Синему Дракону" разрѣшалось давать убѣжище людямъ и четвероногимъ) -- вы забыли, что окружены здѣсь только друзьями.

-- О,-- вскричалъ старикъ съ нетерпѣливымъ стономъ:-- зачѣмъ говорить мнѣ о друзьяхъ! Можешь ли ты или кто бы то ни было сказать мнѣ, кто мой друзья и кто враги?

-- Да, по крайней мѣрѣ, эта молодая миссъ другъ вамъ, въ этомъ я увѣрена!

-- Она не имѣетъ искушенія быть моимъ врагомъ,-- воскликнулъ старикъ голосомъ, выражавшимъ совершенную безнадежность:-- я полагаю, что она не противъ меня; впрочемъ, Богъ знаетъ! Но оставьте меня, я попробую заснуть; пусть свѣча останется на этомъ мѣстѣ.

Когда онѣ отошли отъ кровати, онъ вытащилъ изъ подъ одѣяла бумагу, которую писалъ, и сжегъ ее на свѣчѣ; потомъ, погасивъ свѣчу, отворотился съ тяжкимъ вздохомъ, накрылъ себѣ голову одѣяломъ и успокоился.

Сожженіе бумаги значительно напутало мистриссъ Люпенъ и заставило ее опасаться пожара. Но молодая дѣвушка не показала ни малѣйшаго удивленія, ни любопытства, ни безпокойства, и шепнула хозяйкѣ, что она намѣрена оставаться въ комнатѣ еще нѣсколько времени, прося ее въ то же время не безпокоиться о ней, потому что она привыкла оставаться одна и проведетъ время въ чтеніи.

Мистриссъ Люпенъ была съ избыткомъ надѣлена любопытствомъ, а потому въ другое время простого намека было бы слишкомъ недостаточно, чтобы заставить ее уйти; но теперь она такъ растерялась отъ всей этой таинственности, что, не говоря ни слова, удалилась въ свою комнату и бросилась въ кресла въ сильномъ волненіи. Въ эту минуту вошелъ мистеръ Пексниффъ и, сладко улыбаясь, пробормоталъ:

-- Добраго вечера, мистриссъ Люпенъ.

-- Ахъ, Боже мой, какъ я рада, что вы пришли!

-- Если я могу быть чѣмъ-нибудь полезенъ, то и я очень радъ, что пришелъ сюда.

-- Одинъ старый джентльменъ, заболѣвшій въ дорогѣ, былъ такъ плохъ сію минуту, сударь,-- сказала плачевно хозяйка.

-- О, ему было плохо?-- повторилъ мистеръ Пексниффъ.

Вѣдь, кажется, нѣтъ ничего особенно оригинальнаго въ этомъ замѣчаніи; но удареніе, съ которымъ онъ его произнесъ, благость, съ которою онъ кивнулъ головою, кроткій тонъ и чувство своего превосходства были такъ увлекательны, что мистриссъ Люпенъ почувствовала себя совершенно утѣшенною. Еслибъ онъ даже сказалъ, что дважды два -- четыре, то и тогда заставилъ бы удивляться своему человѣколюбію и мудрости.

-- Ну, а каково ему теперь?

-- Ему лучше; онъ совсѣмъ успокоился.

-- А, ему лучше и онъ успокоился. Хорошо, очень хорошо!

-- Должно быть, ему тяжко на душѣ, сударь, потому что онъ говоритъ престранныя вещи; мнѣ кажется, что вы бы ему очень могли помочь добрымъ совѣтомъ.

-- Надобно постараться помочь ему,-- отвѣчалъ мистеръ Пексниффъ, покачивая головою, какъ будто не довѣряя своимъ силамъ.

-- Я боюсь, сударь,-- продолжала хозяйка, оглядываясь, не подслушиваетъ ли ее кто-нибудь:-- я очень опасаюсь, что совѣсть его неспокойна насчетъ его сношеній съ одною молодою, очень молодою дѣвушкою... на которой онъ... не женатъ...

-- Мистриссъ Люпенъ,-- сказалъ Пексниффъ, поднявъ руку почти съ строгостью:-- вы говорите -- дѣвушка, молодая дѣвушка?

-- Очень молодая особа,-- повторила мистриссъ Люпенъ, краснѣя и присѣдая: но я такъ встревожена, что не знаю, какъ вамъ ее назвать -- ту, которая съ нимъ...

-- Ту, которая съ нимъ,-- бормоталъ мистеръ Пексниффъ, грѣясь около камина:-- Ахъ, Боже мой, Боже мой!

-- Вмѣстѣ съ тѣмъ, я должна вамъ сказать, по чистой совѣсти, что ея видъ и манеры обезоруживаютъ всякія подозрѣнія.

-- Подозрѣнія ваши, мистриссъ Люпенъ, весьма естественны, и, можетъ быть, безошибочны; я посмотрю на этихъ путешественниковъ.

Сказавъ это, онъ снялъ съ себя теплый сюртукъ и, пробѣжавъ пальцами въ волосахъ, положилъ одну руку зд пазуху, кротко кивая хозяйкѣ, чтобъ она показала ему дорогу.

-- Прикажете постучаться?-- спросила мистриссъ Люпенъ, когда они подошли къ дверямъ.

-- Нѣтъ,-- сказалъ мистеръ Пексниффъ:-- но потрудитесь войти.

Они вошли на ципочкахъ; старикъ все еще спалъ, а молодая спутница его продолжала читать у камина.

-- Я опасаюсь,-- прошепталъ мистеръ Пексниффъ:-- что все это очень сомнительно!

Въ это время онъ подошелъ ближе къ Мери, которая, услышавъ его шаги, встала. Пексниффъ взглянулъ на книгу и снова прошепталъ хозяйкѣ:-- Да, сударыня, книга хорошая. Я этого и опасался; тутъ что-нибудь да кроется, непремѣнно кроется.

-- Кто этотъ джентльменъ?-- спросила хозяйку дѣвушка.

-- Тсъ, не безпокойтесь, сударыня,-- сказалъ мистеръ Пексниффъ хозяйкѣ, которая собралась было отвѣчать.-- Эта молодая особа извинитъ меня, если я буду отвѣчать ей коротко, что я живу въ этой деревнѣ, можетъ быть, не лишенъ нѣкотораго вліянія, хотя и мало заслуженнаго, и что вы меня сюда вызвали. И здѣсь, какъ вездѣ, смѣю надѣяться, я сочувствую больнымъ и скорбящимъ.

Съ этими выразительными словами, онъ подошелъ къ кровати, взглянулъ на спящаго, завернутаго съ головою въ одѣяло, и весьма спокойно развалился въ близь стоявшихъ креслахъ, ожидая его пробужденія. Прошло съ полчаса, пока старикъ пошевельнулся; наконецъ, онъ поворотился на другой бокъ, пріоткрылъ свое лицо въ ту сторону, гдѣ сидѣлъ Пексниффъ, и медленно началъ протирать глаза, не замѣчая, впродолженіе нѣсколькихъ минуть, своего нежданнаго посѣтителя.

Во всемъ этомъ не было ничего необыкновеннаго, кромѣ впечатлѣнія, произведеннаго этимъ на Пексниффа. Онъ судорожно сжалъ руками ручки креселъ; глаза и ротъ его открылись отъ удивленія, волосы поднялись на головѣ, и наконецъ, когда старикъ поднялся на постели и разглядѣлъ его самого съ неменьшимъ душевнымъ волненіемъ, онъ громко воскликнулъ:-- Вы Мартинъ Чодзльвитъ?

-- Да, я Мартинъ Чодзльвитъ, и Мартинъ Чодзльвитъ желаетъ, чтобъ ты былъ повѣшенъ, прежде, нежели пришелъ тревожить его сонъ. Но что я говорю, этотъ человѣкъ мнѣ приснился!-- сказалъ онъ, отворачиваясь и ложась снова.

-- Милый братецъ!-- началъ Пексниффъ.

-- Такъ, вотъ его первыя слова!-- вскричалъ старикъ, всплеснувъ руками.-- Съ первыхъ словъ онъ напоминаетъ о нашемъ родствѣ! Я это зналъ! Всѣ они такъ дѣлаютъ! Близкіе или дальше, у всѣхъ одинъ обычай! Ухъ!... Какой огромный сводъ лжи, плутней, обмановъ, коварства одно названіе родства раскрываетъ переда мною!

-- Не будьте такъ поспѣшны, мистеръ Чодзльвитъ,-- сказалъ Пексниффъ въ высшей степени чувствительнымъ тономъ, потому что онъ уже оправился отъ удивленія и снова получилъ полную власть надъ своею добродѣтельною особою.-- Вы будете сожалѣть объ этомъ, я знаю, что будете жалѣть.

-- Ты знаешь!-- отвѣчалъ Мартинъ презрительно.

-- Да, да, мистеръ Чодзльвитъ. Не воображайте, чтобъ я имѣлъ намѣреніе льстить вамъ; я слишкомъ далекъ отъ этого! Не думайте также, чтобъ я сталъ повторять то непріятное слово, которое васъ сейчасъ такъ сильно взволновало. Для чего я буду это дѣлать? Чего мнѣ отъ васъ ждать? Въ вашихъ рукахъ нѣтъ ничего такого, сколько мнѣ извѣстно, чего бы стоило домогаться, судя по счастію, которое оно вамъ доставляетъ.

-- Это справедливо,-- пробормоталъ старикъ.

-- Сверхъ того,-- продолжалъ Пексниффъ, наблюдая за производимымъ имъ впечатлѣніемъ:-- вамъ должно быть ясно, что еслибъ я и хотѣлъ вкрасться въ ваше доброе мнѣніе, то прежде всего ужъ конечно не адресовался бы къ вамъ, какъ къ родственнику, зная напередъ, что одинъ этотъ титулъ былъ бы для меня худшимъ рекомендательнымъ словомъ.

Мартинъ не отвѣчалъ ни слова, но повидимому соглашался съ нимъ.

-- Нѣтъ,-- продолжалъ Пексниффъ, держа руку за пазухою, какъ-будто готовясь вынуть оттуда свое сердце по первому востребованію на разсмотрѣніе Мартина Чодзльвита:-- нѣтъ, я пришелъ предложить свои услуги человѣку, совершенно мнѣ чуждому, и не навязываюсь вамъ съ ними теперь, потому что знаю, что вы мнѣ не повѣрите. Видя васъ на этой кровати, я смотрю на васъ какъ на чужого и интересуюсь вами не болѣе того, какъ интересовался бы человѣкомъ совершенно мнѣ постороннимъ, который находился бы въ вашемъ теперешнемъ положеніи. А для васъ, мистеръ Чодзльвитъ, человѣкъ столько же посторонній, сколько вы для меня.

Сказавъ это, мистеръ Пексниффъ откинулся на спинку кресла, лицо его блистало такою святою радостью и кротостью, что мисстриссъ Люпенъ удивлялась, не видя вокругъ его головы сіянія.

Настало продолжительное молчаніе. Старикъ съ усиливавшимся безпокойствомъ нѣсколько разъ ворочался съ боку на бокъ; мистриссъ Люпенъ и Мери молча глядѣли на кровать, а Пексниффъ, прищурясь, поигрывалъ своимъ лорнетомъ.

-- Что?...-- воскликнулъ онъ наконецъ, взглянувъ на кровать.-- Извините, мнѣ показалось, что вы что то сказали, мистриссъ Люпенъ,-- продолжалъ онъ, медленно подымаясь.-- Я, кажется, больше ненуженъ; джентльмену этому лучше, и вы сами можете за нимъ ухаживать. А?

Этотъ второй вопросительный знакъ былъ вызванъ новою перемѣною положенія старика, обернувшагося лицомъ къ Пексниффу въ первый разъ послѣ того, какъ онъ отъ него отворотился.

-- Если вы желаете что-нибудь сказать мнѣ, прежде, нежели я уйду, я къ вашимъ услугамъ; но я долженъ требовать напередъ, чтобы вы обращались ко мнѣ, какъ къ человѣку постороннему, совершенно постороннему.

Чодзльвитъ посмотрѣлъ на него, потомъ, сдѣлавъ знакъ своей молодой спутницѣ удалиться, что она тотчасъ же и выполнила вмѣстѣ съ хозяйкою, и онъ остался глазъ на глазъ съ Пексниффомъ. Долго они смотрѣли другъ на друга; наконецъ, старикъ прервалъ молчаніе.

-- Такъ вы желаете, чтобъ я обратился къ вамъ, какъ къ человѣку совершенно мнѣ постороннему, не такъ ли?

Мистеръ Пексниффъ отвѣчалъ только трогательною пантомимою.

-- Желаніе ваше будетъ исполнено,-- продолжалъ Мартинъ.-- Я, сударь, человѣкъ богатый, не столько, можетъ быть, какъ думаютъ, но все таки богатый. Я не скряга, хотя въ этомъ меня обвиняли и многіе тому вѣрили. Я не нахожу никакого удовольствія въ томъ, чтобъ копить деньги, ни въ томъ, чтобъ обладать ими: демонъ, называющійся этимъ именемъ, не приноситъ мнѣ ничего, кромѣ несчастія.

Мистеръ Пексниффъ смотрѣлъ въ это время такъ добродѣтельно, что, кажется, масло не растаяло бы у него во рту.

-- Я не скряга, но и не мотъ,-- продолжалъ старикъ.-- Одни любятъ копить деньги, другіе -- тратить ихъ; я не принадлежу ни къ тѣмъ, ни къ другимъ. Скорби и огорченія -- вотъ все, что мнѣ доставили деньги... Онѣ мнѣ ненавистны.

Внезапная мысль блеснула въ умѣ Пексниффа и вѣроятно тотчасъ же отразилась на его физіономіи, потому что Мартинъ Чодзльвитъ вдругъ заговорилъ рѣзче и строже.

-- Вы, вѣроятно, хотите мнѣ присовѣтовать, чтобъ я для своего душевнаго спокойствія избавился отъ источника моихъ страданій и передалъ бы его кому нибудь, кому бремя это не показалось бы столь тяжкимъ, хоть вамъ, напримѣръ? Но, мой добрый христіанинъ, въ этомъ то и состоитъ мое главное затрудненіе. Я знаю, что другимъ деньги дѣлали добро; что черезъ нихъ многіе торжествовали и справедливо хвастались обладаніемъ этого главнаго ключа къ мірскимъ почестямъ и наслажденіямъ. Но кому, какому честному, достойному и безукоризненному существу передамъ я этотъ талисманъ теперь, или послѣ моей смерти? Знаете ли вы такого человѣка? Добродѣтели ваши, безъ сомнѣнія, необычайны; но назовете ли вы мнѣ хоть какую-нибудь живую тварь, которая выдержала бы столкновеніе со мною?

-- Столкновеніе съ вами?-- отозвался Пексниффъ.

-- Да, столкновеніе со мною, со мною! Вы слышали о человѣкѣ, котораго главное несчастіе состояло въ томъ, что онъ все къ чему ни касался, обращалъ въ золото. Главное проклятіе моей жизни заключается въ томъ, что золотомъ, которымъ я владѣю, я испытываю металлъ, изъ котораго сдѣланы люди, и нахожу его ложнымъ и пустымъ.

Мистеръ Пексниффъ покачалъ головою и сказалъ:-- Вы такъ думаете?

-- Да, я такъ думаю! Послушайте,-- продолжалъ онъ съ возрастающею горечью: -- я, богатый человѣкъ, прошелъ между людьми всѣхъ родовъ и состояній, родственниками, друзьями и чужими; я вѣрилъ имъ, когда былъ бѣденъ, и не ошибался, потому что они меня не обманывали и но дѣлали зла другъ другу. Но разбогатѣвъ, я не встрѣтилъ ни одной натуры, въ которой не отыскалъ бы скрытаго разврата, ждавшаго только случая, чтобъ обнаружиться. Измѣна, обманъ, низкіе помыслы, ненависть къ соперникамъ, истиннымъ или воображаемымъ, изъ за моей благосклонности, или, лучше, для моихъ денегъ; подлость, притворство, корысть, низкопоклонство, или... и тутъ онъ посмотрѣлъ въ глаза своему родственнику -- или наружный видъ честной независимости, худшій изъ всего этого:-- вотъ прелести, которыя мнѣ обнаружило мое богатство. Братъ противъ брата, дитя противъ отца, друзья, попирающіе ногами лица друзей своихъ -- вотъ зрѣлища, сопровождавшія меня на пути моемъ. Разсказываютъ повѣсти -- истинныя или ложныя -- будто-бы бывали богачи, которые, прикидываясь бѣдняками, отыскивали добродѣтель и вознаграждали ее,-- глупцы! Они должны были бы показать себя людьми, которые бы стоили того, чтобы ихъ обмануть, ограбить; чтобъ было изъ чего хлопотать около нихъ мерзавцамъ, которые послѣ, изъ благодарности, готовы на плевать на ихъ могилы, еслибъ имъ только удалось обмануть ихъ! Тогда поиски ихъ кончались бы тѣмъ же, чѣмъ мои, и изъ нихъ вышло бы то же, что изъ меня.

Мистеръ Пексниффъ, не зная что сказать и разсчитывая, что Мартинъ не дастъ ему говорить, показалъ, что имѣлъ намѣреніе отвѣчать, пока старикъ переводилъ духъ. Онъ не ошибся: замѣтивъ его намѣреніе, Чодзльвитъ прервалъ его.

-- Выслушайте меня до конца; судите, какую выгоду вамъ доставитъ повтореніе вашего посѣщенія, и потомъ оставьте меня въ покоѣ. Я до такой степени портилъ окружавшихъ меня возбужденіемъ въ нихъ моимъ присутствіемъ корыстолюбивыхъ видовъ; я произвелъ столько семейныхъ раздоровъ; я столько времени былъ горящимъ факеломъ, зажигавшимъ всѣ дурные газы и пары нравственныхъ атмосферъ людей, которые безъ меня были бы безвредны,-- что наконецъ бѣжалъ отъ людей, бѣжалъ отъ всѣхъ, кто меня зналъ, и искалъ себѣ убѣжища, какъ преслѣдуемый всѣми. Молодая дѣвушка, которая сейчасъ была здѣсь... Что?... Ужъ ваши глаза заблистали? Вы ужъ ее ненавидите? Не такъ ли?

-- Клянусь честью, сударь!-- сказалъ мистеръ Пексниффъ, положивъ руку на сердце и потупляя глаза.

-- Я забылъ,-- вскричалъ старикъ, устремивъ на него проницательные взоры, которыхъ силу тотъ повидимому чувствовалъ:-- извините, я забылъ, что вы мнѣ чужой! Я изъ эту минуту вспомнилъ объ одномъ Пексниффѣ, моемъ родственникѣ. Молодая дѣвушка эта -- сирота, которую я принялъ и воспиталъ; болѣе года она моя постоянная спутница. Я торжественно поклялся -- и это ей извѣстно -- что не оставлю ей послѣ моей смерти ни одного шиллинга, хотя при жизни моей она и получаетъ отъ меня довольно. Между нами уговоръ, чтобы другъ другу не говорить никакихъ нѣжностей, и называть другъ друга не иначе, какъ христіанскими нашими именами. Она привязана къ моей жизни узами выгоды и потеряетъ многое, когда я умру; она, можетъ-быть, искренно оплачетъ меня, но я объ этомъ мало думаю. Вотъ единственный другъ, котораго я имѣю и какого желаю имѣть. Судите изъ этого разсказа, какія выгоды вамъ отъ меня предстоятъ, оставьте меня и никогда ко мнѣ не возвращайтесь.

Мистеръ Пексниффъ медленно всталъ и, прокашлявшись приличнымъ образомъ, вмѣсто предисловія, началъ.

-- Мистеръ Чодзльвитъ!

-- Что еще? Ступайте; вы мнѣ надоѣли!

-- Очень сожалѣю объ этомъ, сударь, но считаю себя обязаннымъ выполнить одинъ долгъ, отъ котораго не откажусь, никакъ не откажусь.

Съ грустію сообщаемъ читателямъ печальный фактъ, что въ то время, какъ мистеръ Пексниффъ стоялъ подлѣ кровати со всѣмъ достоинствомъ благости и адресовался къ Чодзльвиту, старикъ бросилъ сердитый взглядъ на подсвѣчникъ, какъ будто чувствуя сильное желаніе пустить имъ въ голову своего родственника; однако, онъ удержался и только пальцемъ указалъ ему дверь, давая знать, что этимъ путемъ онъ можетъ выйти изъ комнаты.