Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений в девяти томах

Том девятый. Письма

М.--Л, "Художественная литература", 1964

1848

1. M. A. КОСТРОВУ *

* Цифрами со звездочкой обозначены примечания Н. Г. Чернышевского.

18 сентября 1848. Нижний Новгород

Почтеннейший наставник мой! Михаил Алексеевич!

Письмо Ваше от 7 сентября мы имели удовольствие получить.1 Душевно радуемся и от всего сердца поздравляем Вас, что труды Ваши увенчались желанным успехом,2 чего и должно было ожидать, судя по Вашим занятиям. Желаем Вам всяких успехов также и во все продолжение учения Вашего. Чувствительно благодарим Вас за Вашу память о нас. Мы все, слава богу, здоровы, чего и Вам искренно желаем. Я переведен во второе отделение словесности1* третьим учеником, чем я, конечно, обязан Вам. И за это позвольте мне искренно поблагодарить Вас. Ибо Вы были первый мой наставник,2* и я обязан всегда помнить Вас, так как Вы дали первое развитие моим способностям.

С истинным почтением имею честь быть ученик Ваш

Николай Добролюбов.

Сентября 18 дня 1848 года

1* Во второе из двух параллельных отделений первого класса семинарии.

2* Николай Александрович не считает г. Садовского,3 потому что его преподавание было непродолжительно.

1850

2. M. П. ПОГОДИНУ

Ноябрь 1850. Нижний Новгород

Ваше превосходительство,

милостивый государь,

Михаил Петрович!

Ваш прекрасный журнал, который год от году становится все лучше и лучше, отличается также особенною любовью к поэзии. Между несколькими посредственными произведениями в нем помещено было множество прекрасных стихотворений, замечательных и по мысли и по стиху. У меня также есть несколько стихотворений. Не смея причислять их к последним, могу надеяться, что они не совсем плохи для первых. Если найдете в них что-нибудь годное, прошу Вас поместить их в Вашем журнале. Вот эти стихотворения...1

Если Вам благоугодно будет напечатать присланные стихотворения, то прошу Вас дать им особую нумерацию под общим названием "Стихотворения, присланные из Нижнего Новгорода" и вместо всякой подписи просто ставить внизу: Нижний Новгород.

P. S. Кроме этих, у меня есть еще до тридцати или более стихотворений.2 Если Вам будет угодно, то я перешлю Вам и их. Но прошу Вас в таком случае прислать мне за них 100 руб. сер. не как плату, но как вспомоществование, потому что я, сказать правду, -- очень беден.3 А насчет платы за стихи у меня есть стих...4

1852

3. В. Н. ВИССОНОВУ (?)

Начало апреля 1852. Нижний Новгород

Любезный брат мой,

Вл<адимир> Нарк<исович>!

Христос воскресе!

Славный подарок получили мы1 от Вас на второй день праздника, 31 марта. И если бы Вы знали, как я ему обрадовался, с каким наслаждением читал я Ваше письмо,2 хотя оно и не много относится ко мне. Но мне приятно было видеть Ваши чувства, Ваши мысли в этом письме, и <я> без ума восхищался, что Вы по-прежнему остались нашим истинным братом и другом, что Вы не забыли, не разлюбили, не презираете нас. И как хороши эти воспоминания о нашей прежней жизни! Я читал их в Вашем письме со слезами на глазах, а между тем на душе у меня было так светло и радостно. Часто, очень часто с безотчетным, невыразимым восторгом вспоминаю я самые пустые подробности, самые незначительные обстоятельства наших детских игр, и меня утешают даже наши глупости. У меня и теперь еще хранятся письма Ромула, Аннибала, Батыя и Фердинанда к Наполеону и писанные Вашей рукой ответы его на эти письма!3 Не помните ли и Вы об них? А древность их не восходит далее 1847 года. Как вспомнишь, как давно, как долго мы с Вами не видались, так и верить не хочется, будто в 47 году продолжались еще наши игры!..

Однако надобно оставить игры для более важных занятий, для поклонов. Итак -- primo: 1* папаша и мамаша4 посылают Вам поклон и привет сердечнейший и искреннейший. Мамаша приказывает Вам сказать, что Вы изволили написать чистый вздор, будто мы Вас не узнаем при встрече: она, с своей стороны, обещает узнать Вас из тысячи. Secundo: мой четыре сестры: Анна, Антонина, Катерина и Юлия Вам кланяются и делают ручкой. Tertio: Ваш тезка, а мой братец, Владимир посылает Вам покьён,2* а полугодовой братишка Ванечка смотрит и смеется -- ему тоже, должно быть, весело. Quarto: Василий Иванович Добролюбов5 свидетельствует Вам почтение и просит уверить в своем всегдашнем к Вам расположении. Quinto: Лука Иванович и Варвара Васильевна6 живут, слава богу, подобру-поздорову, очень часто вспоминают о Вас, искренно любят Вас, как и всегда, но не посылают Вам поклона, потому что мы с ними после получения Вашего письма еще не видались. Впрочем, считайте, что получили и этот поклон. Тетушка Варвара Васильевна на память о Вас выучилась играть на гитаре. Только я с мамашей остановились, потому что...3*

1* То есть "во-первых"; дальше будет secundo, tertio и проч. -- "во-вторых", "в-третьих" и проч.

2* Подражание детскому лепету Володи.

3* Этими словами кончается листок, а следующий листок не сохранился, поэтому трудно с достоверностью пополнить сокращенно написанные слова неоконченной фразы; но, вероятно, должно читать так: "только я с мамашей (или маменькой) остановились (учиться играть на гитаре), потому что..."

4. В. Н. ВИССОНОВУ (?)

7 ноября 1852. Нижний Новгород

7 ноября 1852 г.

Милостивый государь,

Вл<адимир> Н<аркисович>!

Не знаю, как это случилось, что прошло уже скоро полгода с тех пор, как мы получили от Вас письмо,1* а все еще не собрались написать к Вам, при всем нашем желании. Дело странное, но довольно понятное для того, кто испытал, как мелкие житейские суеты часто поглощают наше внимание и важнейшие заботы. Надеюсь, Вы поймете такое положение, и великодушное прощение загладит мою вину. Но между тем это нисколько не мешало мне по-прежнему постоянно помнить Вас и сохранять к Вам всю прежнюю любовь. И ныне еще с какой-то грустной радостью люблю я вспоминать наши бывалые игры, и теперь не стыжусь этого, когда увидел из Вашего письма, что и у Вас бывают подобные воспоминания. С этими играми, кажется, кончилось для меня то время, когда рассудок мой не возмущал спокойствия и радостей сердца. Когда Вы уехали от нас, я уже начал учиться.2* Правда, семинарское образование с самого начала не слишком привлекло меня, но тем не менее неизбежное влияние его отразилось и на мне. Жизнь сердца кончилась, начал работать рассудок. Глупое зубрение уроков не далось мне, гораздо более нравилось мне чтение книг, и вскоре оно сделалось моим главным занятием и единственным наслаждением и отдыхом от тупых и скучных семинарских занятий. Я читал все, что попадалось под руку: историю, путешествия, рассуждения, оды, поэмы, романы, -- всего больше романы. Начиная от Жанлис и Радклиф до Дюма и Жоржа Занда и от Нарежного1 до Гоголя включительно, все было поглощаемо мной с необыкновенной жадностью. Только почти и делал я во все эти пять лет.3* Выучился я, правда, в семинарии писать различные хрии и диссертации на русском и латинском языке, искусился немного в философии, но все это чисто по-семинарски, и надо еще в этом отношении очищать и сглаживать мои познания, чтобы сбросить с них всю пыль и шероховатость школьного изучения. Теперь, слава богу, виден уже берег этого бедственного моря училищной премудрости: я переведен в последний класс,2 и через два года -- шутка сказать -- всему конец, и я свободен!

И предо мною жизни даль

Лежит светла, необозрима,3

и я уже начинаю строить планы о будущем. В настоящем я не имею никакой привязанности, нет у меня никакого сердечного наслаждения, так же как нет истинного друга и искренней откровенности. И если мне чего жаль в моей жизни, то это прошедшего, не того прошедшего, когда я был глупеньким капризником и за мной с трогательным участием ухаживала родимая матушка, и не того, когда сказывали мне страшные сказки про полканов и Ягу-бабу, -- нет -- именно того прошедшего, когда мы жили вместе с Вами,4* когда продолжались еще наши воинственные игры, когда мы сочиняли глубокомысленные послания от Ромула к Наполеону и от Наполеона к китайскому императору и к Аннибалу. Это время снова хотел бы я воротить, но чувствую, что не воротится уже не только время, но и те чувства, которые были тогда в душе моей. Не знаю почему, когда зайдет дело о счастии и радости, -- я всегда сбиваюсь на этот предмет. Порадовался я Вашей радости, что Вы наконец сделались действительным членом общества и слугою царским. Что ни говорите, а хорошо должно быть это -- жить и служить. Как к Вам, я думаю, пристал офицерский мундир! Я с нетерпением жду того времени, когда приведется мне увидеть Вас в этом наряде: здесь ли, в другом ли месте -- как бог приведет!

Все наши здоровы и Вам кланяются, желают служить отлично, благородно5* и не теряют надежды когда-нибудь увидеть Вас.

Прошу Вас не забывать нас, не будьте так ленивы, как мы, -- храброму воину это неприлично, -- напишите к нам поскорее несколько строк. Да хранят Вас боги бессмертные. Прощайте.

1* Итак, письмо (не сохранившееся. -- Ред.), на которое отвечает Николай Александрович, было получено в мае или июне, когда воспитанники военно-учебных заведений кончали курс и были производимы в офицеры.

2* То ость учиться в школе, по условиям школьной формалистики, а не по-домашнему.

3* По досаде на то, что терял много времени в чтении романов, Николай Александрович выражался слишком резко. В эти пять лет он прочел массу книг ученого содержания. Притом он писал стихи, повести, занимался учеными работами.*

4* Судя по этому выражению, должно полагать, что семейство Владимира Наркисовича до отъезда из Нижнего жило в доме Добролюбовых.

** Легкая переделка стиха Пушкина (из "Евгения Онегина", глава первая, строфа III. -- Ред.) "Служив отлично, благородно".

1853

5. РЕДАКТОРУ НЕИЗВЕСТНОГО ЖУРНАЛА

20 мая 1853. Нижний Новгород

Милостивый государь.

Не имея чести знать Вас лично, но тем не менее хорошо знакомый с Вами по литературе, я смею надеяться, что в возглавляемом Вами журнале найдет место небольшое извещение о несчастном происшествии, недавно случившемся в Нижнем Новгороде. Оно замечательно сколько само по себе для нижегородцев, столько же для других по обстоятельствам естественным, при которых совершилось оно, и по участию в нем высшей помощи, единодушно признанной всеми очевидцами. В наше время самые даже малейшие факты подобного рода должны быть тщательно сохраняемы, и потому я не считаю излишним передать Вам свой простой рассказ о событии,1 столь близком ко мне и столь бедственном для многих.

17 мая нынешнего года постигло нижегородцев одно из ужасных несчастий, какие происходят от свирепости стихии. Около полудня этого числа произошел здесь пожар.

20 мая 1853 г.

6. А. М. КРЫЛОВУ

13 марта -- 25 июня 1853. Нижний Новгород

13 марта 1853 г.

Милостивый государь, Андрей Матвеевич!

Недавно, разбирая свои бумаги, нашел я в них записку Вашу,1 в которой Вы говорите: "Мне от души хочется читать Ваши стихотворные произведения. Приятно читать своих родных по одной школе поэтов и пр. ..." Мне стало стыдно своей бессовестности: я воспользовался Вашей снисходительностью, доставил себе удовольствие чтением Ваших стихотворений, а после сам не хочу сделать того же, vice versa,2 как говорят наши педанты,-- и не хочу из пустой лени и беззаботности... Да, Андрей Матвеевич, только по этой причине я доселе остаюсь должником Вашим. К стыду моему я должен признаться, что не имею благородной любви поэта к своим произведениям. Они для меня игрушка, которую я не боюсь разбить, которую презираю и над которой смеюсь. Я давно бы без зазрения совести передал Вам мои стихотворения, но это решительно невозможно физически: я пишу их обыкновенно на первом лоскутке, какой попадется под руку во время стихописного жара. Таких лоскутков, исписанных не совсем разборчиво, набралось у меня около сотни. Как же с ними быть? Перебелять такую дрянь, право, не очень важное удовольствие. Я уже не говорю о стихотворениях, которые писал в классе, когда учился в словесности. Это просто какая-то галиматья, без складу и ладу, без чувства и меры... Но и свободные, не заказные мои стихотворения куда как не мудры. Я решаюсь наконец собрать несколько стихотворений и переслать Вам, переписав их в хронологическом порядке.3 Надеюсь, что продолжений не захотите. Посмотрите сами, что это за стихотворения. Это уроды нравственные, порождения даже не фантазии, а какого-то резонерства, вычитанного из чужих сочинений. Иногда есть в них и претензии на высокую мысль, оригинальная выходка, стремление или искание какого-то чувства; но все это, кроме того, что вяло и неудачно, -- ложно; все это не мое собственное, а чужое, вычитанное, слышанное иногда, -- и я сам для себя становлюсь очень смешон,

С своим напевом заученным,4

когда подумаю, какое понятие можно составить обо мне на основании моих стихотворений. Я хочу предостеречь Вас от ложного мнения, потому что я чувствую, как глуп должен казаться человек, который бы стал руководиться правилами и чувствами, выраженными в моих стихотворениях, и вообще в каком ложном свете они выставляют меня. Для этого я хочу немного истолковать Вам мои произведения, чтобы сообщить на них правильный взгляд. (Мне, видите, тоже хочется, чтобы на них глядели.) Вот, например, перед Вами мое первое стихотворение.6 Это пошлый водевильный куплет, приторное, пересоленное остроумие, которое испортило бы даже порядочный водевиль, а между тем я написал его как отдельное стихотворение и, вероятно, когда писал, думал, что это пиеска хоть куда... Прочтя это произведение, не подумайте, что оно порождено страстью поострить... Нет, -- я, к счастью, очень посредственно подвержен этой страсти и если вздумал высказывать в стихах такую наклонность к пошлому остроумию, то всего скорее -- с отчаяния, что не могу острить в живой разговорной болтовне.

Второе произведение * в другом роде. Вы видите, что я дерзнул на искажение великого, божественного произведения.7 Не думайте поэтому, чтобы я был очень самонадеян или не уважал библейского красноречия: ни то, ни другое, а так, сам не знаю, что за демон (конечно -- один из самых глупых) внушил мне этакую нелепую мысль... Я бы сказал, что я тогда белены объелся, но -- в апреле ее еще нет...

В третьем стихотворении 8 также посягнул я на одно из священнейших чувств христианина. Из того, что я так опро-фанировал это чувство, не заключайте опять, что во мне вовсе нет его. Напротив, я хоть человек довольно холодный, но во дни страстной седмицы также чувствую что-то особенное в сердце: только грех мой помянулся, что я вздумал перелагать чувствование сердца в стихи...

Два стиха, впрочем, сказаны здесь от души...

Святое чувство затаите

Во глубине своей души.

Несмотря на обоюдность в слове "затаите" (повелительное настоящее и изъявительное будущее), они мне нравятся: я действительно такого мнения, что "сердечных излияний" не должно быть у человека, истинно проникнутого чувством, а что толковать о том, что у тебя на сердце, -- можно только в минуты тяжкой скуки, да еще -- когда нет ничего ни на сердце, ни в голове...

Затем идет какая-то элегия.9 Вещь очень плаксивая, как видите. Но в Вас, конечно, да и во мне уже теперь, она возбуждает чувство самое комическое. Эти -- "мрачно и темно", "она лишь одна", "свет светлеется", "веры светоч" -- все это очень забавно.

О пятом стихотворении10 мне уже, кажется, совестно говорить... Как будто нарочно хотел я показать в нем, до чего может доходить человек в иные взбалмошные минуты. Конечно, в оправдание я могу сказать, что это стихотворение написано экспромтом, но оно написано, и этого довольно, чтобы Вы и всякий другой имели право с сожалением пожать плечами и задать автору вопрос: не рехнулся ли он. Нет, нет, Андрей Матвеевич, слава богу: это старая-престарая песня... Я уж столько развился нынче, что она мне кажется написанною как будто сто лет тому назад...

Вот следующее стихотворение11 так уже не мое: это, я наверное помню, подражание какому-нибудь бездарному писаке конца прошлого или начала нынешнего века. Прежде такие вещи были в моде. Поэтому здесь мне стыдно только за стих, вялый и нестерпимо грубый, шероховатый, с вопиющими ошибками против смысла и языка. Жалко читать такие вирши, как --

Недвижим лежит он и хладен,

Как мертвый бывает всегда...

или

Как по лбу вдруг щелкнуло: хлоп!

Варварство. Да, жребий жалкий, ужасный, как тут уже сказано, выпадает иногда на долю человеку: писать и потом, через три года, перечитывать подобные гадости.

Седьмое стихотворение12 носит на себе признаки бессильного стремления к глубине мысли. Было время, когда мне не шутя нравились заключительные стихи этой пиески. Но теперь мне уже досадно, что так мелка эта глубина, что так бесцветно вышло все стихотворение. Но всего досаднее, что тут действительно могла быть мысль и в голове у меня, конечно, была, но надо же было ее так исковеркать, изуродовать. Читая этот подбор слов, я невольно вспоминаю то время, когда пренаивно писал я разные периоды, стараясь подобрать как можно больше синонимов, эпитетов и т. п. "славностей". О, реторика, реторика! Недобрый человек был тот, кто тебя выдумал, но уж зато слишком должен быть добр и прост, кто тебя выучит.

Об осьмом стихотворении13 я могу сказать ясно и определенно, что оно в столько раз хуже предыдущих, сколько в нем точек и восклицательных знаков... Это уж и по мысли (точнее -- по бессмыслице) и по стиху -- "геркулесовские столпы, далее которых бездарность не дерзает", как говорил некогда один журнал (да еще восхищался своим выражением).14

Девятое стихотворение 15 имеет то достоинство, что -- коротко. Это, впрочем, не помешало явиться в нем осьмерице синонимов и эпитетов, из которых всех лучше -- "гадкий".

Вот Вам пока, Андрей Матвеевич, одна тетрадка моих стихотворений. Может быть, и еще что-нибудь пришлю я Вам с комментариями. Затем к Вам просьба: не называйте меня поэтом, как Вы однажды назвали меня, хоть не прямо, в своей записке. Это оскорбляет во мне чувство истины и чувство изящного, оскорбляет в глазах моих поэзию и истинных ее представителей. Господи боже мой! Ежели я поэт, то после этого и попугай -- поэт потому что повторяет с особенным акцентом затверженные звуки, и о. Паисий16 поэт, потому что коверкает задушевный народный мотив... Зовите меня рифмач, стихоплет, писака, но уж никак не поэт, потому что я даже в душе не наахожу в себе ни искры поэтического дара. Итак -- разочаруйтесь.

Н. Добролюбов.

25 м. 1853 г.

Не знаю, каким-то образом нашелся у меня еще листок перебеленных моих стихотворений. Посылаю Вам и их,17 считаю нужным, по обещанию, написать и на эти несколько комментариев. Итак:

X.18 Может быть, повод, по которому написано это стихотворение,19 действительно был печален, но тем не менее элегия эта весьма бесцветна и нисколько не передает грустного состояния души, а только заставляет думать, что автор в это время находился в совершенном расслаблении нравственном и умственном, потому что мог выдумать такую нелепую вещь и решился написать ее.

XI. Это, прошу не прогневаться, -- подражание.20 Вы, может быть, и не читали стихотворения Ф. Т--ва (Тютчев): это далеко не первостепенный поэт, но мне очень нравятся его описания природы, то есть известных моментов ее жизни. Прочитав как-то одно из его хорошеньких произведений, я вздумал и сам сотворить что-нибудь подобное и -- отличился... Вышло "все так пошло", что "любо подивиться", как поется в одной малороссийской песне.

Эти "разлитые лужи" и "мокрые курицы" с кухаркой, которая тащит кадочки (или кадки те), это "скрытое солнце" и вообще все "взмокшее на дворе" чрезвычайно кстати заключается последним четверостишием. Действительно, радость далеко спрячется, когда прочтешь это дубоватое стихотворение.

XII. А это -- еще претензия на глубокую мысль и сжатость выражения. В восьми стихах -- целая драма.21 После каждого гвустишия точки и в заключение exclamatio22 с целым рядом точек; все это представлялось мне некогда очень эффектным. Но как это глупо на самом деле, нечего и говорить...

XIII. Это шутовская штука23 на известную тему:

О люди, жалкий род, достойный слез и смеха.24

Стихи эти, впрочем, замечательны по крайней шероховатости грубости выражений. Ни одного почти стиха нет порядочного. Уж очень я не мастер на обработку стиха; но и у меня таких стихов, как этот, не много... Каждая фраза по ушам дерет.

XIV. Подражание Кольцову. Вам, конечно, случалось читать, и Вы сами по себе убеждены, что Кольцов неподражаем. Мне это тоже совершенно известно, но что может остановить пиитическое парение.

Я выбрал кольцовский размер, вставил несколько его выражений и был уверен, что я -- подражаю.25

Идейка стихотворения, правда, недурная, и я где-то еще повторил ее;26 но я не мог совладать с нею как следует, и вышло что-то очень, очень непригожее. Печаль, тоска ходит у меня в ретивом сердце, грусть разрешается током в два ручья. После дождичка (как нежно!) пропадают все тучи черные. И опять это совсем не русская форма: разразилася, разрешилася и пр. А в этом и поставлял я некогда простоту и народность стихотворений Кольцова.

XV. Еще подражание,27 тоже отчасти Кольцову.

Но здесь уже эпический элемент. И на беду мою ведь есть несколько удачных стихов, и событие, выбранное мною, в простой жизни также заслуживает некоторое сочувствие. На этом основании долго воображал я, что это произведение очень недурно и что, следовательно, я гожусь хоть сейчас в поставщики эпических поэм, где случится в них надобность, но непоэтическая натура сумеет высказаться везде. Несколько прозаических стихов, неприятно поражающих патетически настроенного читателя, большая вялость и растянутость целого и особенно неестественно сочиненное окончание -- достаточно показывают, как хорошо вдумался автор в положения своих действующих лиц и как много он им сочувствовал. Даже самый выбор размера, который так однообразно стучит в ухо, обличает отсутствие в нем всякого поэтического чувства и такта.

Стихотвореиьишко вышло ничтожное.

Заметьте, в заключение, как обилен мой "поэтический гений".

Посмотрите на числа под каждым стихотворением, чуть не каждый день как блины пек я их... Может ли быть тут истинное чувство, увлечение своей идеей? Мог ли я взлелеять, выработать в себе свои чувства и образы, которые хотел передать бумаге? Ничего не бывало: я просто шалил и творил -- пародию на поэзию, и пародию-то неудачную, потому что и стихом-то я не умею владеть...

Пишите ко мне, Андрей Матвеевич.

Н. Добролюбов.

25 июня 1853 г.

7. И. M. СЛАДКОПЕВЦЕВУ

31 декабря 1852, 6, 15 января, 30 мая,

10 июля 1853. Нижний Новгород

31 дек. 1852 г.

Милостивый государь,

Иван Максимович!

Давно уже хотелось мне злоупотребить данным Вами позволением -- писать к Вам. Но меня все удерживала мысль, что я должен купить это удовольствие ценою Вашей скуки. Долго я не решался; наконец придумал средство удовлетворить потребности сердца, не докучая Вам. Я решился писать и потом оставлять у себя написанное. Когда-нибудь, может быть чрез несколько месяцев, а может, и через несколько лет, я передам Вам эту тетрадку, и Вы зараз отделаетесь от всей этой скуки, если, разумеется, захотите прочитать мое писанье. По крайней мере я выскажу на бумаге то, чего никогда не решался сказать Вам на словах. А много еще, много хотел бы я сказать Вам, много собирался открыть заветных мыслей -- обо мне и о Вас... Судьба судила иначе, и я расстался с Вами, не успев, с обыкновенной робостью моей, в пять месяцев знакомства с Вами высказать даже того, сколько я был к Вам привязан. Но Вы сами заметили это и более нежели слишком вознаградили меня: иначе чему же приписать мне Ваше благосклонное внимание, Ваше сближение со мною, который дорожил каждым Вашим словом, старался подмечать каждый взгляд Ваш?.. Благодарю Вас за все -- вот что только могу я сказать теперь; но что же Вам моя благодарность, что моя привязанность? Вы не можете быть уверены, подобно мне, что никто не любил и не уважал Вас столько, как я. Другие, может быть, умели сказать Вам это прежде, а я решаюсь говорить только теперь, когда не вижу Вас перед собою, когда Вы не видите пылающего лица моего; не слышите дрожащего моего голоса... А как, бывало, хотелось иногда поговорить с Вами откровенно, со всем увлечением юношеского сердца, со всеми порывами, которые я так тщательно скрывал от всех! Иногда я даже заводил подобный разговор и делал несколько неясных намеков, -- оставалось произнести несколько решительных слов, после которых рекою полились бы признания, -- но этого-то я и не мог... Со мною сбывалось то, что говорит Огарев в "Исповеди":

Что только лишь сказать хочу,

Как вдруг в лице весь вспыхну,

Займется дух, и я молчу,

И головой поникну...

Конечно, может быть, мои признания навели бы на Вас скуку, но зато сколько был бы счастлив я, счастлив в эти минуты тем эгоистическим счастьем, которое занимается только собою и не обращает внимания на других, даже виновников этого счастья. Но зато хоть теперь позвольте мне рассказать Вам отрывок из моей душевной жизни, именно о знакомстве с Вами. Простите мне, я знаю, что для Вас нисколько не интересно знать, что думал и говорил о Вас один мальчик из Ваших бывших учеников, который не имеет теперь к Вам никакого отношения; но говорю Вам, что я пишу, собственно, для своего удовольствия, чтобы удовлетворить неодолимому желанию сердца, а не для того, чтобы сколько-нибудь занять Вас. Еще раз простите меня, пожалуй -- не читайте дальше, но я не могу не писать, не могу допустить мысли, что мы теперь совершенно чужды друг другу и что все сношения наши прерваны. Мне стыдно, мне жалко своего ничтожества перед Вами, я вполне чувствую, что беспокою Вас, надоедаю Вам своим вздором; но при всем том что-то чудное, для меня самого неразгаданное заставляет меня докучать Вам, Иван Максимович! Будьте снисходительны ко мне, как прежде, и простите юношеское увлечение, которое тем сильнее, чем дольше было от всех скрываемо!

Итак -- как теперь, помню я первую весть и первый отзыв о Вас, когда Вы только еще приехали в Нижегородскую семинарию. В двенадцать часов, шедши из класса, услышал я от одного из Ваших тогдашних учеников, что у них в классе был новый профессор -- Сладкопевцев. При этом, не знаю почему, я тотчас спросил: "Да как же его зовут?" -- "Иван Максимович", -- отвечали мне. "Ну что же, каков?" -- "Молодец во всех отношениях: и умен и благороден". -- "Из Петербургской академии?" -- "Из Петербургской". -- "Надобно будет посмотреть. Каков он собой-то?" -- "Черен только очень, а то хорош". -- "Как-нибудь надо увидать..." Мы разошлись. И этим разговор кончился. И после этого, по-видимому, пустого разговора я уже не мог успокоиться. Смутно я постигал что-то прекрасное в этом соединении понятий: брюнет, из Петербургской академии, молодой, благородный и умный... Не говоря уже об уме и благородстве, надо заметить, что я особенно люблю брюнетов, чрезвычайно уважаю Петербургскую академию и молодых профессоров предпочитаю старым. Я с нетерпением ждал минуты, когда увижу Вас, и во все это время я чувствовал что-то особенное... Чего ищешь, то обыкновенно скоро находишь: на следующий же день я с полчаса прогуливался по нижнему коридору и дождался-таки Вас. Правду сказать, при моей близорукости я не мог хорошо рассмотреть Вашей физиономии, но и один беглый взгляд на Вас достаточен был, чтобы произвести во мне самое выгодное впечатление. Я люблю эти гордые, энергические физиономии, в которых выражается столько отваги, ума и мужества. Признаюсь, я несколько ошибся тогда, признавши Вас существом гордым и недоступным; но это было тогда полезно мне тем, что я стал с того времени считать Вас чем-то высшим, неприступным, пред чем я должен только благоговеть и смиренно посматривать вслед, жалея, что не могу взглянуть прямо в глаза. И тем приятнее было мне после разувериться, и тем совершеннее было мое счастие... Вскоре после того разнеслась весть о Вашем поступке с учениками В. и С.2 Много было тогда шума, много толков по всей семинарии... Боже мой! Сколько пересудов, сколько брани, сколько ожесточенных угроз сыпалось на Вашу голову! Я не мог терпеть этого: горой встал я за Вас, ссорился (со всеми),3 кто только мог со мной ссориться, спорил, бросал на Ваш поступок взгляды философские, рассматривал его на основании закона христианского и решительно не мог найти в нем ничего предосудительного. И один только голос отозвался вначале на мои клики, голос Ив. Знам.,4 известного Вам ученика Вашего... Все прочие назвали нас подлецами, а один, считавший себя моим другом, говорил даже мне: "Что ты, дескать, больно по новом-то ревнуешь? Против него теперь просто все озлоблены; смотри не попадись!" -- "Пожалуйста, не беспокойся, -- говорил я ему, -- вот посмотри -- пройдет какой-нибудь месяц, и все станут говорить то же, что я, что лучше Ивана Максимыча не бывало профессора в нашей семинарии". И действительно -- скоро все заговорили иначе: Вы умели привлечь к себе этих озлобленных учеников, от которых Ваша жизнь могла быть в опасности, как уверял Л. Ив!..5 Такова сила душевного превосходства над самыми грубыми людьми, каковы наши бурсаки!..

6 янв. 1853 г.

С тех пор три дня особенно заметил я в своей памяти до действительного знакомства с Вами: 29 ноября 1851 и 23 января и 7 февраля 1852. В первый из этих дней Вы приходили к нам, на немецкий класс, вместо П. Асафта,6 и спрашивали меня. Сколько мечтаний пробудилось тогда во мне! Сколько надежд приятно ласкали меня еще в то время, когда я шел в класс! Теперь припоминаю я подобное нетерпеливое ожидание в то время, когда, за год с лишним пред тем, ждали в Нижний вел. кн. Николая Николаевича с Михаилом Николаевичем.7 Но то ожидание было ничто в сравнении с нетерпением, с которым я ждал вашего прихода в класс! -- Наконец Вы явились <...>8 меня, заставили переводить <...> Переводили о крестовых походах, спросили, кстати, в котором веке жил Григорий VII?9 Я не знал тогда этого и сказал, что в XIII. Вы заметили мне, что нет, и я сконфузился и покраснел, как сказавший ужасную глупость и заслуживший от Вас невыгодное мнение. Долго горел я от стыда, что показал пред Вами свое незнание, и только тогда немного успокоился, когда справившись, увидел, что Григорий жил в конце XI и в начале XII века. "Ну, еще это ничего, -- подумал я, -- И. М. подумает, что я как-нибудь не нарочно смешал; одно столетие ничего не значит". Таким образом, хоть ложными аргументами я па этот раз успокоился.

В другой раз приходили Вы к нам па латинский класс 23 января 1852 года. В этот раз Вы также спрашивали меня переводить и заметили, что не нужно очень скоро читать и что не в этом состоит достоинство хорошего чтения. Это было для меня очень чувствительно, потому что действительно до этого времени я полагал, по крайней мере частию, и в этом достоинство хорошего чтения. По-латыни я знал хорошо и перевел тогда недурно, но все-таки не отличился. А отличиться чем-нибудь в Ваших глазах было необходимой потребностью души моей.

Но отличиться было нечем. Тщетно искал я случая и возможности, тщетно придумал разные глупые средства. Здравый смысл мой всегда меня удерживал при одних предположениях. Зато случай как-то представился сам: я встретился с Вами в четверг на масленице, 7 февраля 1852 года, в коридоре. Не знаю, слышали ль Вы что-нибудь обо мне, знали ль моего папеньку или просто так заговорили со мной, но -- Вы заговорили, и я вдруг исполнился какого-то восторга и, кажется, чрезвычайно поглупел и растаял. Я снял фуражку и стоял перед Вами в почтительном отдалении, едва отвечая на Ваш вопрос о том, где собрались ученики семинарии.10 Вы заметили мне, чтоб я надел фуражку, но мне казалось это нестерпимой дерзостью, и я продолжал стоять без фуражки, ничего не отвечая, так, что Вы наконец усомнились, есть ли со мною фуражка, и спросили меня об этом. Наконец я решился послушаться Вас в этом случае -- и это, вероятно, один из тех весьма редких случаев, когда бы я не послушался Вас с первого слова. И Вы начали говорить со мной так хорошо, но главное -- так ласково и откровенно, что я решительно бил вне себя от радости, и удовольствие слушать Вас смешалось во мне с гордостью и самодовольствием, оттого что я был и говорил с Вами. Это были счастливые минуты для меня.

15 янв. 1853 г.

Но это была только заря благодатного дня... После этого с лишком четыре месяца я не имел с Вами никаких сношений. И не знали Вы, проходя иногда мимо меня, с какой любовью глядел я на Вас, каким участием к Вам было наполнено это сердце. Я принимал близко к сердцу всякую перемену в Вашем положении, всякую, даже ничтожную весть о Вас. Я, например, страшился за Вас, не зная Вас, когда слышал о Вашем будто бы близком знакомстве с Апол. Ал. Кн.,11 когда говорили мне, что драгоценный наш о. Паисий невыгодно отзывался о Вас пред архиереем12 и т. п.; радовался, слыша о Вас хорошие отзывы, когда, например, Вас расхваливали все ученики за первый экзамен, на котором Вы были, когда моя тетушка Варвара Васильевна восхищалась Вашим умом и образованием. Но особенно я беспокоился о Вас во время Вашей двукратной болезни, когда так хорошо заставили Вас еще не совсем здорового явиться на небывалый экзамен перед рождеством. На святках я несколько раз приходил в семинарию, чтобы спросить подлекаря Соколова о Вашем здоровье, и не мог довольно нарадоваться, когда узнал, что Вы выздоровели... Но что же было со мною, когда наконец я сошелся с Вами ближе... Но я не могу утерпеть, чтобы не припомнить некоторых, скучных для Вас, но интересных собственно для меня, подробностей.

Дело было таким образом. Мне нужна была одна книжка "Христианского чтения"13 1847 года, и я пошел в библиотеку. Хозяин библиотеки Е. Понятовский сказал мне, что эта книга у Вас... Это представляло мне прекрасный случай по крайней мере побывать у Вас, и я решился им воспользоваться. Но -- увы! -- решительность моя тотчас исчезла, как только я пошел к Вам. Мне представлялось это почему-то неловким, дерзким; я думал, что это может быть неприятно для Вас. С половины дороги воротился я и потом больше недели собирался сходить к Вам. Однажды встретились Вы мне в коридоре, и я хотел спросить о книге, но тотчас представилось мне, что если И. М. скажет, что книги нет у него -- и только, и случай быть в его квартире опять потерян для меня, и, может быть, невозвратно. И хорошо, что не спросил я тогда!.. Наконец 17 июня я решился. С каким трепетом отворил я заветную дверь, как билось мое сердце, когда, вошедши в прихожую, услышал я шаги Ваши в смежной комнате!.. Чуть слышным, дрожащим голосом объяснил я Вам причину своего прихода и покраснел, когда Вы сказали: "Нет". С смущением и сожалением хотел уже я уйти, как вдруг -- не скажу неожиданно, но вопреки всем моим расчетам -- Вы пригласили меня посидеть у Вас. Я давно уже мечтал о знакомстве с Вами, и это была одна из любимейших дум моих, но я всегда и оставлял ее, как мечту, несбыточную в настоящем моем положении. Никак не полагал я, чтобы Вы были столько снисходительны. Поэтому, хотя Ваше приглашение отвечало тайной мысли моего сердца, однако я с удивлением услышал Ваши приветные слова, смешался еще более, а счастие было так полно, что я не имел сил притвориться и остался у Вас, хотя сам не понимал хорошенько, что же из этого выйдет... Напрасно старался бы я описывать весь тогдашний восторг мой, все счастье, которым я наслаждался, слушая Вас и смотря на благородные черты лица Вашего вблизь, так, что в первый раз тогда я хорошо рассмотрел Вас. Совершенно забывшись, вне себя от восторга, я часа четыре пробыл у Вас и, уходя, не позаботился даже извиниться, даже не подумал, что я утомил Вас: я думал только о себе. Как великому счастью, как великой милости судьбы радовался я тому, что мог услужить Вам, оставивши у Вас книжку "Современника". Притом -- это открывало мне возможность продолжать и вперед свои посещения... Долго после того не помнил я себя от восхищения... Давно уже не радовался я так искренно и полно, как в тот день.

К сожалению, я не долго пользовался своим счастьем: через месяц наступили вакации, и Вы уехали. Но прежде этого случилось еще одно обстоятельство, которое также надолго останется для меня памятным. Это было на экзамене. Спрашивали по Вашему предмету: сидели Вы и Андрей Егорович.14 Вызвали меня, и досталось мне читать по психологии о памяти: статья очень знакомая и простая сама по себе, но очень запутанная и отрывистая в наших лекциях. Я стал читать, остановился, снова принялся, опять встал и -- сбился. А. Е. сидел как пень и что-то отыскивал в конспекте; Вы мне и давали вопросы и возражения и поправляли и выручали меня. Но о. ректор 15 заметил, что я нетвердо читаю, и спросил А. Е., есть ли у меня память. При всем том, что я был в довольно неприятном положении, не мог я не улыбнуться, когда А. Е. вдруг встал, вытаращил глаза на ректора, потом на меня, заикнулся и -- высунул язык... Так оп и простоял да промычал что-то; Вы же заметили, что у меня более развит рассудок. Не знаю, хотели ли Вы только выручить меня или в самом деле подметили во мне эту черту, но только Вы сказали правду, и я в ту же самую минуту пожелал только, чтоб Ваши слова были искренни. В этот же день Вы еще раз показали свою внимательность ко мне, когда меня спросили с латинского языка. Из нашего отделения меня вызвали первого, а между тем ректор хотел продолжать то же, что переводили ученики первого отделения. Я не мог найти места, о. ректор рассердился и хотел отослать меня, не спросивши, А. Е. забился куда-то в угол; к счастию -- Вы были тут: тотчас дали Вы мне в руки свою книгу, указали место, и я стал переводить вместе с Вами. За этот раз я благодарен был Вам чуть ли не больше, чем за первый: там не так досадно было срезаться, потому что уроков я действительно не учил, но не ответить с латинского языка, при хорошем знании его, было бы уже особенно досадно... Несмотря на Ваше заступление, я был очень недоволен этим экзаменом и особенно сокрушался о том, что Вы будете уже нехорошего мнения о моих познаниях. Но и эта мысль на другой же день была почти совсем уничтожена Вами: Вы так снисходительно отозвались о моем ответе, так хорошо умели оправдать меня, что я совершенно успокоился на этот счет.

Не удалось мне проводить Вас в июле месяце на родину. Через несколько минут после Вашего отъезда вошел я в Вашу опустелую квартиру, пожалел, что не застал уже Вас, поговорил о Вас с подлекарем Соколовым, от всего сердца пожелал Вам мысленно счастливого пути и благополучного возвращения и грустно пошел домой, раздумывая, что лучше было бы, если бы Вы здесь остались... Да, лучше было бы!.. Лучше -- может быть, Вы и сами с этим согласитесь...

30 мая

Что мне еще говорить Вам, невыразимо добрый Иван Максимович, до сего места дочитавший нескладное мое писанье?.. Еще два месяца наслаждался я своей участью в знакомстве с Вами; но я не понимал тогда хорошенько ни своих чувств, ни своего положения... Вы, конечно, сами лучше меня видели, что происходило в душе моей. Вы не бранили меня, что я так часто ходил к Вам и так долго у Вас засиживался, Вы не хотели холодным приемом разрушить мои мечты, убить мое счастье, и я всегда встречал у Вас радушный привет. Я, конечно, очень хорошо сознавал, что Вы принимали меня "из милости", но, несмотря на мою гордость, мне не казалось унизительным пользоваться, и даже слитком, этой милостью: Вы были так высоки для меня, что я все бы принял от Вас, как и сам бы все сделал для Вас. Иногда думал я и то, что обременял Вас своими посещениями; но эти посещения приносили мне столько счастия, что я не в силах был противиться искушению. Никогда не забуду я этих вечеров, проведенных с Вами наедине, этой живой, одушевленной речи, в которой я участвовал только тем, что слушал ее; этих минут откровенности, которыми Вы иногда дарили меня. И мог ли я после этого не привязаться к Вам всеми силами молодой души, которая находила в Вас приближение к своему идеалу?.. Между своими товарищами я не нашел друга, потому что все они были очень пусты и по душе гораздо ниже меня. Привязавшись к Вам, я узнал наслаждения дружбы. Странное дело, кажется: наши отношения должны быть другого рода. Но я именно так понимал дружбу. Я слушал Вас, смотрел на Вас с такою искреннею и сильною любовью, Ваша радость и грусть так действовали на меня, Ваше счастье было для меня так дорого и я так жадно хотел бы чем-нибудь ему способствовать, что поистине никакой друг не мог бы более любить своего друга. С другой стороны, и Вы были ко мне так снисходительны, Ваше знакомство, беседы с Вами приносили мне столько счастья, что я не знаю, может ли какая-нибудь дружба принести более. А беспредельное уважение, какое я всегда имел к Вам, служило еще к большему скреплению и утверждению наших отношений...

Нижний. 10 июля 53 г.

Милостивый государь,

Иван Максимович!

Получивши это послание, Вы, конечно, немало удивитесь, и большого труда будет стоить Вам припомнить этого юного энтузиаста, который спустя лето вздумал теперь отправиться по малину. Но все-таки я еще надеюсь, что Вы припомните меня, хотя, прочитавши все, здесь написанное, Вы встретите совсем не то, чего бы могли ожидать от моей застенчивости. Ныне я и сам удивился, перечитав письмо. Многому Вы можете не поверить, многое принять за лесть, над многим посмеяться. Но что же мне за польза хвастать и льстить Вам теперь, ради каких благ рошусь я на такой подвиг? Если и есть что-нибудь льстивое в моих словах, то льстила Вам душа моя, которая -- может быть, и слишком -- увлеклась Вашими достоинствами. Смеяться же над наивностью, с которою выражены мои чувства, Вы властны сколько угодно. Я и сам теперь уже ставлю знаки вопроса против некоторых выражений тогдашних. Но умоляю Бас: верьте моей искренности и не смейтесь над моими чувствами: они заслуживают лучше быть принятыми.

Я хотел отослать к Вам мое письмо не прежде, как уже будучи обреченным в С.-Петербургскую академию. Но решения моего дела нет и доселе,16 так что я начинаю сомневаться, будет ли оно. А между тем до отпуска Вашего остается всего пять дней (нас отпустили ныне 2-го числа, по случаю холеры, от которой, впрочем, никто из наших знакомых не умер), и я должен поспешить, чтобы письмо застало еще Вас в Тамбове. Вот если такая сентиментальная вещь попадется в руки какому-нибудь тамбовскому остряку! Возрадуется, я думаю!.. Со стороны ведь этого не поймут...

Но между тем -- что бы ни случилось, Иван Максимович, если я и останусь в семинарии, и тогда -- еще более, нежели при других обстоятельствах, -- я умоляю Вас об одном: напишите мне маленькую записочку: она осчастливит и поддержит меня среди этой несносной, грязной и, если можно сказать, -- мертвой семинарской жизни, доходящей до высшей степени пошлости в нашем бесценном инспекторе17 (продолжающем производить: жена от jungo18 и дурак от duras19). Утешьте же меня!

Может быть, мы и увидимся с Вами: от всей души молю бога, чтоб успешно было Ваше намерение перейти в Московскую семинарию (только отчего же не в Петербургскую?). Тогда при свиданье, я, может быть, скажу Вам то, чего не мог сказать прежде, и уверю Вас в моей искренности. Я сознаю и могу обещать, что чувства мои останутся неизменны, тем больше что с Вашей стороны не может быть никакого повода к перемене: Вы не обманете моих мечтаний и надежд!.. Только вот в чем может быть впоследствии перемена: пройдет много лет, исчезнет этот детский, несвязный лепет, который Вы сейчас будете читать, и место его заступит мужественное, крепкое слово... Простите.

Ваш отъезд был для меня великим ударом судьбы. И теперь еще горько мне вспомнить об этом, а вот что писал я в своем дневнике, в порыве первого чувства, когда только узнал об Вашем отъезде: "Нынешний вечер сидел я у Ив. М., и чудные, непонятные желания томили меня. Голова моя горела; мне хотелось -- то расплакаться, то разбить себе череп, то броситься к нему на шею, расцеловать его, расцеловать его руки, припасть к ногам его. С грустным отчаянием смотрел я на него, наглядывался, может быть, в последний раз, и никогда еще, казалось мне, черные волосы его не лежали так хорошо, в каком-то чудном беспорядке на его голове, никогда смуглое, мужественное лицо его не было так привлекательно, никогда в темно-голубых глазах его не отражалось столько ума, благородства, добродушия и этого огня и блеска, в котором выказывалась сильная и могучая природа его. Я мысленно прощался с ним, и сердце мое надрывалось. И вот жизнь наша: были мы знакомы, в хороших отношениях, души наши сроднились несколько, и вдруг -- несколько сот верст расстояния разделяют нас, и мы ничего не знаем друг о друге, и нет между нами ничего общего". Это было писано 11 ноября 1852 года.20 Но что же? Неужели в самом деле, случайно сошедшись и разошедшись, мы навсегда останемся совершенно чужими друг другу? Это было бы слишком тяжело для меня, и я хочу верить, что Вы не разрушите моих надежд на продолжение знакомства с Вами. Кроме того -- Вы мне обязаны, потому что я доставил Вам случай неведомо сделать доброе дело. Прочтите, что писал я в дневнике 19 ноября, проводивши Вас уже совсем: "...Но, чтобы навсегда была драгоценна для меня память его, я даю обещание, в память его <...>"21 Таким образом, Ваше имя тесно соединяется с историею моего нравственного развития, и -- какие еще узы могут крепче связывать меня с Вами, хотя Вы, разумеется, остаетесь при этом свободны от всякого обязательства?..

Будьте же и ныне моим добрым гением, Иван Максимович! Храните меня издалека, как хранили вблизи! Через несколько месяцев я сердечно желал бы получить от Вас несколько строк в Петербурге, куда я, вероятно, отправлюсь в нынешнем году: прошение к графу22 подано еще в марте, и за меня просил письменно наш преосвященный.23 Кстати: это случилось в четверток на масленице,24 в тот самый день, в который прошлого года в первый раз сошелся я с Вами.25 17 июня придет, может быть, и решение из Петербурга.26 И как только я поступлю в академию, первым долгом почту уведомить Вас и, может быть, попросить Ваших советов, которые мне тогда будут, вероятно, очень нужны. Вы позволите мне надеяться, что мои искренние, благородные чувства в отношении к Вам найдут в Вас хоть какое-нибудь сострадание (simpathia), и Вы не откажетесь осчастливить меня хоть маленьким "post scriptum" по крайней мере, в письме к кому-нибудь из Ваших знакомых в Петербургской академии? Я, конечно, не имею никакого права на Ваше внимание, но при всем том -- признаюсь -- мне больно было бы заслужить от Вас оскорбительное презрение...

Вечно с любовию помнящий Вас

Ник. Добролюбов.

8. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

6 августа 1853. Москва

Москва, 6 авг. 53 г.

Воображаю, милые мои папаша и мамаша, с каким мучительным беспокойством смотрели Вы вслед удалявшемуся дилижансу, который оторвал меня от родимого крова.1 Вас тревожила не столько горесть расставанья, сколько страх грядущих неприятностей, которые могли встретиться со мною на неведомом пути. Но бог, которому молились так усердно все мы, и особенно Вы, добрая мамаша, милосердый бог сохранил меня цела и невредима. Вот мой путь.

Когда мы поехали, товарищ мой,1* вследствие некоторых влияний, находился довольно в [телячьем] расположении духа и потому начал тотчас сердечные излияния. Я не мешал ему, и потому скоро сам пришел незаметно к участию в его разговоре, то есть стал его слушать со вниманием. Впрочем, он не умел этим воспользоваться,2* и дело тем кончилось. Немного погодя я почувствовал вдруг, что мы остановились;3* скоро я выглянул, вижу -- ямщик хлопочет около лошадей; хочу спросить кондуктора -- его нет; через несколько минут, впрочем, является и он и на вопрос мой о причине остановки отвечает, что это, дескать, станция. С этим словом мы тотчас поехали: тут я понял, как хорошо сделали Вы, отправив меня в дилижансе. Вся езда была такого рода. Дорога большею частью шла лесами. Ельнику и сосняку -- несметное число; не диво, что нашим не дается ремесло топить торфом. Вечером 4-го пили мы чай в каком<-то> Черноречье, кажется; поутру 5-го, в четвертом часу, -- в Вязниках; напившись чаю, пока закладывали лошадей, я прошел его4* вдоль и поперек и, кажется, навел на жителей великое удивление: по крайней мере все встречные кланялись мне с какой-то нерешительностью и боязнью. Чем заслужил такое уважение, я, впрочем, не понимаю. Обедали мы во Владимире, это очень недурной городок, и если судить по той улице, чрез которую мы проезжали, то -- не хуже Нижнего; но кондуктор говорит, что только одна улица и есть порядочная во всем Владимире. Затем повечеру мы еще где-то пили чай, ночью проехали Покров и Богородск и в девятом часу во вторник приехали в Москву.2 До самой Москвы мы продовольствовались почти одним домашним запасом, а чаю, я полагаю, и в Петербурге мне не выпить: ужасающее количество; мятных лепешек станет на целую вечность, по замечанию Ивана Гаврилыча.3 За все это я, разумеется, очень благодарен Вашей трогательной заботливости. Что касается до матушки Москны, то я ничего но скажу о ней: "дистанция огромного размера!"4 Сейчас почти видел я ее с колокольни Симонова монастыря: я влезал на самый верх и действительно могу похвалиться, что видел всю Москву, разумеется, через два стеклышка.5* Сходя с колокольни, большею частию по винтовой лестнице, я насчитал 363 ступени: вышины в ней, говорят, 47 сажен; впрочем, это не знаю -- верно ли. Нынче же видел в Новоспасском и высокопреосвященного Филарета:5 он еще очень свеж, сед меньше Вас, папаша, но говорить едва может, как следует в церкви. Я стоял от него через три человека и едва мог расслушать некоторые слова из Евангелия, которое он читал на молебне... С ним служили два архимандрита, но отца Аполлония6 не было; поэтому прямо из Новоспасского поехали мы в Симонов, но нам сказали, что он (не Симонов, а Аполлоний) может принять нас не ранее вечерни; мы попросили отца Вениамина (бывшего оранского7 иеромонаха; он Вам свидетельствует почтение) доложить отцу архимандриту, что мы были, и затем отправились кататься по Москве; извозчик, по обыкновению, содрал с нас ужасно дорого. Завтра отправляемся в Петербург: в белокаменной смотреть больше нечего. Ходить по ней пешком -- невозможно, а поедешь --

Мелькают мимо: будки, бабы,

Мальчишки, лавки, фонари... и пр. и пр.

См. у Пушкина.8 Кстати: если хотите иметь понятие о всей Москве (вообще, то есть), то возьмите только у Александра Ивановича6* "Физиологию Петербурга", прочтите статью Белинского "Петербург и Москва",9 и Вы будете понимать ее лучше, нежели побывши в ней неделю: статья писана за десять лет, но с тех пор ничего не изменилось в главном.

NB. Надеюсь, мне нет еще нужды уверять Вас, что я люблю Вас столько, сколько можно любить нежнейшему сыну, и что я никого из знакомых не позабыл?

Н. Добролюбов.

Если кто-нибудь будет обижаться, что поклонов нет, то, умоляю Вас, напишите: следующее письмо будет состоять из поклонов, низких, нижайших и глубочайших.

1* Воспитанник Нижегородской семинарии Иван Гаврилович Журавлев, посланный в Петербургскую духовную академию на казенный счет, или, как тогда это называлось, "по вызову". Отправление "но вызову" производилось так: духовная академия присылала в семинарию требование прислать воспитанника; семинарское начальство выбирало воспитанники и, по одобрении выбора архиереем, посылало в академию на казенный счет.

2* Он заснул, как это видно по ходу дела.

3* То есть вслед за товарищем уснул и Николаи Александрович.

4* Город Вязники.

5* "Через два стеклышка" значит, вероятно, не через бинокль, а через очки. H. A--ч еще в Нижнем стал носить очки; но, кажется, редко надевал их; так должно думать по рассказу его в "Дневнике" 1853 года о том, как он в зале Дворянского собрания смотрел с хоров на выборы: он пришел туда без очков и долго не решался надеть; надел только, когда подошел дядя и сказал, что надеть их не будет нарушением приличия.

6* Александра Ивановича Щепотьева; прежде он жил в доме Добролюбовых. Они оставались близкими знакомыми.10

9. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

10 августа 1853. Петербург

СПбург, 10 авг. 53 г.

Из первого письма моего Вы уже знаете, добрые и милые мои папаша и мамаша, что я благополучно прибыл в Москву. Так же точно благополучно переехал я от Москвы до Петербурга, по пресловутой в наших краях железной дороге. Я не успел рассмотреть хорошо устройства станций на этой дороге, -- ни московской, ни петербургской: московской потому, что приехал поздно, за четверть часа до отправления. Сначала задержал нас высокопреосвященный Филарет, к которому ходили мы принять его благословение, а потом долго хлопотал я в почтамте с деньгами Леонида Ивановича.1* Кстати -- уведомьте его при случае, что поручение его я исполнил самым неудачным образом: не нашел в Москве никого из тех, которым мог передать его деньги, и переслал их в Горки по почте, а перстень так и остался у меня. Таким образом, сама судьба идет наперекор убеждениям Леонида Ивановича, который прочит меня в монахи:2* через него же она посылает мне перстень... Приехав на станцию железной дороги, я прежде всего должен был взвесить чемодан, отдал за него рубль серебром (по две коп. сер. с фунта), получил No, который наклеили также и на чемодане, потом показал свой билет,3* взял билет на место, заплатил семь рублей4* и сел в вагон. В Нижнем я имел самое нелепое понятие о вагоне и даже несколько удивился, когда ввели меня в настоящий, а не воображаемый. Я представлял себе вагон просто экипажем, хоть и особенной формы, но все же экипажем, а между тем он есть не что иное, как маленький четвероугольный домик -- настоящий Ноев ковчег, -- состоящий из одной большой комнаты, в которой поделаны скамейки для пассажиров. Он имеет двери с двух сторон, окошечко вверху и по бокам -- четыре; аршина четыре в ширину и сажен пять или шесть даже -- в длину. В ряд садится в нем -- вдоль десять, а поперек четыре человека, итого сорок человек всего: обстоятельство довольно неприятное, потому что в вагоне делается душно, особенно если попадется сердитый кондуктор, который никак не хочет ни отворить дверь, ни выпустить пассажира на платформу, из опасения, что он упадет. Весь день ехали мы прекрасно, ночь -- не совсем удобно, потому что спать неловко, особенно ежели попадется сосед довольно беспокойный. Со мной рядом сидела во всех отношениях очень приятная дама,1 но только постоянно ворчала к вечеру, что очень счастливы те, кому пришлось сидеть одному на скамейке. (А надобно заметить, что скамьи расставлены поперек -- по две в ряду -- и на каждой помещается по два человека; если же полного числа нет, то на некоторых сидит один.) Я отвечал ей, что совершенно согласен с ней и что если б была пустая скамейка, то я непременно бы занял ее, чтобы сидеть одному, и она замолчала. Я сидел в вагоне 3-го класса. Вагоны 2-го класса отличаются только тем, что в них ставится обыкновенно не голая деревянная скамья, а софа. В первом классе и драпировка, и кушетки, и кресла, и ломберные столы с зеленым сукном -- все удобства; вагон огромный. Впрочем, когда Вы поедете ко мне в Петербург, я бы советовал Вам сесть лучше во второй, чем в третий вагон. Удобство одинаков, но дело в том, что туда не всякий садится, что для Вас имеет большую важность. Конечно, при нас5* самые великие неприятности этого рода состояли в том, что возле меня немилосердно истребляли балык, да еще один купец выдрал за уши мальчишку за то, что он ушел с своего места, оставив без присмотра вещи, а тот не совсем вежливо, хотя и с большим юмором, высказывал ему причину своей отлучки; но в другое время, с другими пассажирами может случиться и что-нибудь худшее. Затем Вы, конечно, сами видите, что страху тут нет никакого: впереди едет паровоз, за ним -- в нашем поезде ехало восемь вагонов, мы мчались так, что я и не замечал ничего, что делается за стенами моего ковчега... Приехали мы в Петербург во время дождя, и дождя осеннего, мелкого, спорого. Нанял я извозчика за 25 коп. серебром до Духовной академии, товарищ мой также; смотрим, довез нас извозчик до Казанского моста и остановился: здесь, говорит. Так и сяк, спрашиваем будочника, где найти академию (а уж я знал, что у Казанского моста нет ее), он указал нам, и нас привезли на Васильевский остров, условившись, что еще четвертак я должен отдать за это. Приехали, смотрю -- Академия художеств!.. "Что ты за болван, братец мой! Куда ты завез меня?" -- "Да куда же, сударь? Мы только и знаем, что одну микодемию; разве еще есть какая"? Делать нечего, растолковал кое-как, что Духовная академия и Невская лавра значит то же, что Невский монастырь, и что тут же Невский проспект. Негодяй понял наконец, но очень основательно начал доказывать, что, привезши меня сюда за полтинник, он не иначе может довезти меня отсюда, как за полтинник же. Дождик продолжал лить, чемодан довольно тяжел, и я увидел себя в необходимости согласиться. Приехавши в академию, я нашел тотчас отца Иустина2 и узнал от него, что подобная история случается очень со многими. Вы бы сказали, говорит, чтоб вез в Невский монастырь или, еще лучше, на Невский проспект; а то ведь они ни Духовной академии, ни лавры не знают. Я обещал с редкою искренностию, что вперед всегда так буду делать. Иван Гаврилович6* оказался в этом случае ровно столько же глуп, как и я... В академии видел я всех земляков, кончивших здесь курс, представлялся А. П. Соколову,3 пил чай у него, сходил в столовую академическую, был у всенощной, после того представлен был инспектору и услыхал от него объявление, что до окончания экзаменов (то есть до сентября, вероятно) я должен жить на квартире; а Ивану Гаврилычу велел он отвести комнату, хотя и заметил ему: "Что Вы зверьком смотрите? Здесь это не понравится..." Земляки еще заранее отыскали мне комнатку недалеко от академии, за три рубля серебром в месяц, впрочем без стола. "Да что ж я буду есть-то", -- подумал я. Одной булкой нельзя питаться, а в трактире за раз возьмут, пожалуй, мой недельный бюджет... Предложил хозяину доставлять мне стол; говорит: "Не могу; вы иной день не придете, а я буду готовить; ведь у меня пропадет". Я обещал с вечера сказывать, когда не приду, и должен был согласиться платить рубль двадцать копеек ассигнациями на каждый день за стол. Конечно, это не совсем выгодно, но мое положение теперь таково, что им всякий спекулятор может пользоваться. Теперь расскажу Вам дело... Здесь случилось со мной весьма важное и, может быть, счастливое обстоятельство. На моей квартире нашел я поселившегося в одной комнате со мной студента Педагогического института,4 одного из тех, которые в предпрошлом году поступили в институт, не выдержав экзамена в Духовную академию. Наверху жили в том же домике два брата, один -- кончивший курс в здешней академии, другой -- студент Вятской семинарии, сыновья тамошнего ректора. Младший брат приехал было держать экзамен в Духовную академию, но брат не посоветовал ему, и он подает прошение в Педагогический институт. Вчера к студенту института пришел товарищ,5 живущий на даче, которую нанимают для студентов каждое лето и на которую мой соквартирец не попал только потому, что приехал из отпуска7* раньше срока (не подумайте, чтоб кто-нибудь из студентов должен был все время ученья жить на квартире). Этот товарищ рассказывал: в институте, "брат, слезы; на 56 вакансий явилось только 23 человека, и из числа их только 20 могли быть допущены к экзамену, потому что из трех остальных -- одному 38 лет, другому 14, третий какой-то отчаянный.8* Через несколько дней еще был экзамен: явилось пять человек, и все приняты почти без экзамена..." Я сказал, что если не примут в академию, то и я бы попытался, и студенты начали такие уверения,9* что мне даже не верилось. Наконец один начал советовать, чтоб я сходил на днях в институт, поэкзаменовался там (а это можно сделать без всяких письменных документов моих)10* и потом быть спокойным. Я сказал, что не вижу причины, для чего бы решаться на такую мистификацию, и он объявил мне вот что: "Теперь они11* в отчаянии и принимают всякого, а между тем хлопочут по всем гимназиям и семинариям.12* Например, один профессор выписал шесть человек из одной смоленской семинарии, где он сам учился. Министр объявил, что если к 1 сентября не будет полного комплекта, то он закроет заведение, а между тем у вас13* к тому времени только кончатся экзамены. Если вас постигнет неудача,14* куда вы тогда денетесь?.. А теперь,15* выдержавши экзамен,16* вы можете быть спокойны насчет академии. Если же вас примут,17* то придите только к директору и скажите: "Ваше превосходительство! Я получил от родителей письмо, в котором мне ни под каким видом не советуют поступать в Педагогический институт", -- и он, не имея в руках ваших документов, не может никак вступиться за это". Такой ход дела поставил меня в страшное раздумье. Мне бы так хотелось поступить в институт, что, выдержавши там экзамен, я бы стал умышленно молчать на экзамене академическом.18* Но, во всяком случае, я не решусь избрать окончательно место воспитания без воли Вашей, мои милые, дорогие, бесценные папаша и мамаша, которых теперь больше, чем когда-нибудь, люблю я. Умоляю Вас, решите мое недоумение, выведите меня поскорее -- если можно, ныне 19* -- из того мучительного состояния, в котором я нахожусь теперь... Пока еще можно воротиться мне,20* а между тем, кроме других выгод, у меня останутся в кармане (зашитыми) 35 целковых, которые, право, жалко отдать за неуклюжую шляпу и не совсем тонкий сюртук академический.21* Весь нынешний день я в таком волнении, что, как видите, даже бумагу взял вверх ногами,6 начиная писать к Вам. Простите. Все, что говорили о болезнях, и климате, и воде -- чистый вздор; я живу двое суток здесь и не чувствую их влияния. Желаю Вам всего, всего, что только есть лучшего на земле. Знакомых я действительно позабыл было на этот раз:22* так, пожалуй, не сказывайте им, что я писал к Вам.

Н. Добролюбов.

1* Леонид Иванович был один из профессоров Нижегородской семинарии.7

2* Леонид Иванович "прочил" его в монахи, то есть уговаривал поступить в монахи, когда будет в академии, внушая ему, без сомнения, ту мысль, что, пошедши в монахи, он наверное станет архиереем.8

3* Тот документ, которым семинарское начальство удостоверяло, что предъявитель его -- воспитанник Нижегородской семинарии такой-то и проч., едущий в Петербург с разрешения начальства. В первое время по открытии Московско-Петербургской железной дороги пассажирские билеты выдавались только по предъявлении так называемого "вида" (паспорта или другого документа, удостоверяющего личность).

4* В 1853 году это была цена двух билетов третьего класса.

5* То есть: при мне и Журавлеве.

6* Журавлев.

7* Из отпуска на каникулы.

8* Полоумный.

9* Относительно легкости приемного экзамена в институт.

10* Находившихся у академического начальства, которому были представлены при заявлении просьбы о допущении к экзамену в академию.

11* Лица, составляющие институтское управление, директор и конференция, членами которой были профессоры.

12* Посылая приглашения ехать в институт.

13* В академии.

14* На академическом экзамене.

15* "а теперь" -- разговорное выражение, имеющее смысл: "а теперь подумайте хорошенько о моих словах".

16* Выдержавши экзамен в институт.

17* Примут в академию.

18* Для чего ж идти на академический экзамен, если идти с намерением молчать на нем, чтоб оказаться но выдержавшим его? -- Для того, чтоб отец имел оправдание перед архиереем, мог сказать ему: мой сын поступил в Педагогический институт лишь потому, что не выдержал экзамена в академии. -- Николай Александрович предполагал, что архиерей рассердится на него за поступление не в академию, а в светское учебное заведение. Опасение было напрасное. В те времена поступление воспитанника семинарии в университет или в одно из двух тогдашних учебных заведений, равных университетам, -- в Педагогический институт или Медико-хирургическую академию -- считалось успехом, делающим честь семинарии; непосредственное начальство семинарии гордилось этим; приятно это было и архиерею, высшему начальнику семинарии.

19* "Выведите меня поскорее -- если можно, ныне -- из" и т. д. -- смысл ясен: "Отвечайте мне, если можно, в тот же день, как будет получено вами это письмо"; возможность отвечать в тот же день зависела от того, почтовый ли день это будет (почта из Нижнего в Москву -- и через Москву в Петербург -- Ходила тогда или только три, или даже только два раза в неделю). -- Итак, смысл слова "ныне" ясен; но оно употреблено неправильно. Николай Александрович уж не делал тогда ошибок подобного рода. Но вот теперь, переносясь воображением в тот день, когда получится его письмо, он уж называл этот день нынешним; такая неправильность выражения показывает, что когда он делал ее, мысли его путались от волнения.

20* Трудно разобрать, о чем именно думал Николай Александрович, когда писал, что "пока" ему еще можно "воротиться". Хотел ли он сказать, что ему еще не поздно отказаться от намерения поступить в институт и вернуться к намерению поступить в академию, или он считал свои слова имеющими то значение, что ему еще можно возвратиться в Нижний, в Нижегородскую семинарию? -- Кажется, он хотел сказать именно это: дальше он говорит, что если вернется, то будут сбережены деньги, которые пришлось бы ему внести в академию за одежду академической формы. Но обратный путь в Нижний стоил бы ему дороже, нежели путь из Нижнего в Петербург: он ехал из Нижнего до Москвы в дилижансе; теперь ему пришлось бы или прожить в Москве несколько дней, пока достанется на его очередь место в дилижансе, идущем в Нижний (места в дилижансах разбирались нарасхват, надобно было записаться и ждать очереди); или, если б он не захотел проживать деньги в Москве, дожидаясь места в дилижансе, ему пришлось бы ехать на перекладных; хотя б нашелся попутчик, как тогда говорилось, то и половина "прогонов" составляла сумму больше цены места в дилижансе; потому с мыслью о возвращении в Нижний была несообразна мысль о сбережении 35 рублей, "зашитых", по тогдашнему провинциальному обычаю, для вернейшей безопасности, под подкладку одежды. -- О чем же, собственно, думал Николай Александрович, когда писал, что ему еще не поздно "воротиться"? -- Мысли у него путались; кажется, он хотел сказать, что ему не поздно воротиться в Нижний (то есть в Нижегородскую семинарию); действительно, было бы не поздно: он еще оставался воспитанником семинарии, был только уволен в отпуск. Но когда он писал эти слова, в его воображении была неотвязная мысль о поступлении в институт, и в числе "выгод" возвращения в Нижний оказалось сбережение, которое обусловливалось поступлением в институт и было несовместно с мыслью о возвращении в Нижний.

21* Te воспитанники семинарии, которые приезжали в Духовную академию не на казенный, а на свой счет, должны были при поступлении в нее вносить деньги за выдаваемую им одежду академической формы. Принимаемые в Педагогический институт все получали обмундировку бесплатно.

22* Вероятно, ему говорили перед отъездом из Нижнего, что он в своих письмах из Петербурга станет забывать правило тогдашнего провинциального приличия, требующее писать поклоны знакомым.

10. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

23 августа 1853. Петербург

СПбург, 23 авг. 53 г.

Простите меня, мои милые, родные мои папаша и мамаша, которых так много люблю и почитаю я во глубине души моей!.. Простите моему легкомыслию и неопытности! Я не устоял в своем последнем намерении,1* и письмо Ваше1 пришло уже слишком поздно1 -- к вечеру того дня, в который поутру объявлен я студентом Главного педагогического института... Не оправдал я надежд и ожиданий Ваших, и -- горе непослушному сыну!.. Тоска, какой никогда не бывало, надрывает меня эти два дня, и только богу известно -- скольких слез, скольких мук бесплодного раскаяния стоило мне последнее письмо Ваше! Как в горячке метался я оба дня, дожидаясь почты, и, если б можно, сам полетел бы к Вам, чтобы у ног Ваших вымолить прощение... Не стану теперь оправдываться, не стану ничего рассказывать Вам, потому что я слишком возмущен,2* но, с полным сознанием своей вины, прибегаю к Вам с мольбой о прощении и благословении... Оно только может возвратить мне потерянное спокойствие, которого нигде я не нахожу теперь... Как ни хорош Педагогический институт и как ни хорошо принят я в нем, но я лучше бы желал быть последним в академии -- именно потому только, что Вы это одобряете... Не считайте же меня ослушным, непокорным сыном... Клянусь, если б я знал, что Вы так сильно вооружитесь против института, не поступил бы я туда ни за какие блага в мире. Всеми преимуществами, всей будущностью своей пожертвовал бы я, чтобы только исполнить волю Вашу, волю любящих родителей, которых счастие для меня дороже моего, которого еще я не понимаю... Но я ошибся, я обманулся, и жестоко наказываюсь3* за опрометчивость!.. Горе же мне, несчастному своевольнику, без благословения родителей!.. Я чувствую, что не найду счастья с одной своей неопытностью и глупостью...

Неужели же оставите Вы меня,4* столь много любившие меня, так много желавшие мне всего доброго?.. Неужели по произволу пустите Вы меня5* за мою вину перед Вами?.. Простите, умоляю Вас... Простите и требуйте чего хотите, чтоб испытать мое послушание. Скажите слово -- и я уволюсь тот же час из института, ворочусь в семинарию и потом пойду, куда Вам будет угодно, хоть в Казанскую академию... Лучше вытерпеть все пытки горького унижения и пошлых насмешек, лучше испытать все муки раздраженного самолюбия, разбитых надежд и несбывшихся мечтаний, чем нести на себе тяжесть гнева родительского. Я вполне испытал это в последние дни после получения Вашего письма. Избавьте же меня от этого состояния, простите, простите меня... Я знаю -- Вы меня любите... Не смею подписаться тем, чем недавно я сделался,6* чтобы не раздражить Вас... Но все еще надеюсь, что Вы позволите мне назваться сыном Вашим.

Н. Добролюбов.

С следующей почтой, поуспокоившись, я буду обстоятельно писать к Вам... По горько смущает меня, тяжело налегает на сердце страшная мысль, как будет принято это письмо мое. Еще раз -- ради господа бога, ради всего святого и дорогого для Вас -- простите моей неопытности, не лишите меня Вашей любви и благословения, без которых нет в мире счастья, не оставьте Вашими советами, без которых я пропаду здесь. Ради бога, ради Христа -- умоляю любовь Вашу. Иначе -- я не знаю, что будет со мною...

1* В своем намерении ждать их решения.

2* Возмущен раскаянием, печалью; взволнован, расстроен.

3* Наказываюсь раскаянием, страданиями совести.

4* Оставите вы без вашего благословения, без ваших советов.

5* Неужели покинете меня на произвол моей неопытности, на волю судьбы.

6* Семинаристы, поступившие в какое-нибудь высшее училище, имели обычай подписываться в первое время по поступлении: студент такого-то учреждения. Так подписался и Николай Александрович в письме 6 сент., получив уверение, что отец и мать не сердятся на него.

11. В. В. ЛАВРСКОМУ

25 августа 1853. Петербург

СПбург, 25/VIII 1853

Я не обещался писать к Вам, Валериан Викторович, но, как обыкновенно бывает в таких случаях, не держу своего слова. Это -- вследствие того соображения, что не могу же я, в самом деле, адресовать мое письмо просто в Нижегородскую семинарию, для того чтобы оно было прочитано всеми товарищами, как говорил я Вам на прощанье. Будьте же Вы за всех их и передайте им всем нежнейшие чувства любви и преданности моей, которые не премину сохранить навеки нерушимо ко всем им вообще, хотя всех почти позабуду в частности. Разделавшись с ними таким образом, спешу принести Вам повинную в том, что я ничего не осматривал и ничего не видал особенно хорошего в Москве, в которой был всего один день. Только церковь Василия Блаженного доставила мне некоторое удовольствие: долго смеялся я над разноцветными ее головами. Не вкусил я даже и саек московских и калачей не отведал... то есть просто совершенным профаном остался насчет всех московских прелестей. Очень сожалею об этом, и тем более искренно, что если б я присмотрелся побольше к Москве, то, полагаю, восхищение мое Петербургом было бы гораздо полнее и внезапнее... Здесь я занимаю пока небольшую, впрочем чистенькую, комнатку, отделенную только перегородками от других двух, что дает мне возможность знакомиться с петербургскими нравами (в низшем, конечно, классе). Впрочем, беспрестанные россказни двух старух очень мешали мне два-три вечера, когда я готовился к экзамену. Экзамены в академии кончатся, кажется, завтра. Журавлев отличается и поддерживает честь семинарии; я же не имел этого счастия. По общему отзыву экзаменующихся, нынешнее испытание довольно безалаберно, и потому -- не то, чтобы строго, и не то, чтобы слабо, а так -- куда вывезет. Впрочем, несмотря на то, все согласны и в том, что кто плохо отвечает, тот всеконечно плох, а кто бойко держит этот приемный экзамен, тот и впредь будет умный человек. Я, с своей стороны, много об этих предметах не любопытствую, и потому -- извините, что не могу сказать ничего определенного... Еще один земляк наш потерпел здесь самое незаслуженное несчастие. Это -- Аврорин,1 который еще некогда обратил Ваше внимание своей проповедью, которую говорил он в Мироносицкой церкви. Так он выдержал очень хорошо экзамен в Педагогическом институте и затем был принят, но на другой день после принятия опять уволен за старостию лет: ему 22 года. Теперь не знаю уже, куда он, бедный, девался: дня два я его не видал здесь... Позвольте, однако, обременить Вас некоторыми поручениями. Митрофану Ефимовичу1* скажите мое почтение и вместе передайте, что писать к нему я скоро не буду, потому что причина или стимул для этого более не существует. Зато я попрошу Журавлева обо всем его уведомить. Ивану Александровичу2 скажите, что 7 сентября я не забыл и не забуду, но что письма от меня он долго не дождется, по всей вероятности до рождества. У меня в эти месяцы будет очень много работы: к рождественским экзаменам я должен выучиться французскому языку, если не хочу отправиться обратно в Нижний. Дмитрию Ивановичу Соколову3 объявите, что в Медико-хирургической академии прекрасное житье и что вакансий для стипендиатов открывается все более и более. Ныне увеличено число флотских стипендиатов и предложены новые стипендии от министерства внутренних дел. Стало быть, поступить в число стипендиатов гораздо легче, чем прежде; но зато экзамен стал строже -- оттого, говорят, что сюда2* обращается ныне очень много поляков, которых права очень ограничены теперь во всех прочих учебных заведениях. Потом поклоны товарищам раздайте, как сами знаете... Это уже совершенно в Вашей воле и на Вашей ответственности. Может быть, я отправлю скоро официальное послание к кому-нибудь из начальствующих наших, которым подобных нигде не наш ел я здесь. Жалко, право, становится, как вспомнишь о некоторых. Здесь -- хоть бы в академии3* -- все прекрасно, все безукоризненно, но все-таки мало веселья, все слишком серьезно: ни анекдота, ни перехода чрез Геликон4 какой-нибудь, ничего этого столь знакомого и столь милого... Право, только затем, чтобы послушать таких прекрасных вещей, чрез год захочется в Нижний. А до тех пор между тем не томиться же мне духовной жаждой, влачась в этой пустыне незнакомого города.5 Так вот что: не оставьте поднести чашу студеных анекдотов, чтобы не вдруг лишиться мне этого сокровища. В самом деле -- пишите ко мне, пожалуйста. Очень приятно будет знать, что делается на родине. Адрес пишите: студенту Главного педагогического института NN, которым имею честь быть.

1* Лебедеву; он был товарищем Николая Александровича по семинарии. Впоследствии M. E. Лебедев жил в Петербурге; в последнее время болезни Николая Александровича Митрофан Ефимович ухаживал за ним с неутомимою заботливостью самого любящего родного брата.8

2* Вместо: "туда" (в Медико-хирургическую академию).

3* В Духовной академии.

12. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

6 сентября 1853. Петербург

СПбург, 6 сент. 53 г.

Так Вы на меня не сердитесь, так Вы благословили меня!1 И даже ни одного упрека за своевольство! Как я теперь весел, спокоен и счастлив, этого невозможно высказать... Теперь я буду писать Вам, милые мои папаша и мамаша, много, много, все буду писать Вам. Вот, если хотите, с начала истории. Когда сказали мне, что можно поступить в Педагогический институт, я не мог не впасть в сильное раздумье. Я соображал и припоминал, я молился, и после долгого, мучительного размышления только с самим собою и ни с кем больше решился я на этот важный шаг, определяющий судьбу моей будущности. Я припомнил, что и Вы говорили мне о поступлении в институт при неудаче в академии или даже после ученья академического; я сообразил и советы и отзывы некоторых знакомых, вошел и в свои собственные наклонности и после всего этого приступил к делу. Отправивши письмо к Вам,1* я не рассчитал, что ответ придет очень поздно,2* и потому писал, что без Вашего согласия не решусь ни на что. Но потом увидел я, что если до этого ни на что не решаться, то ничего и не сделаешь. Поэтому вечером 12-го числа отправился я к инспектору института, Александру Никитичу Тихомандрицкому; 2 спросил его, можно ли держать экзамен без документов моих, которые представлю после, объяснил обстоятельно все дело и получил позволение явиться на экзамен 17-го числа. В этот же самый день назначен был первый экзамен в академии. (Поэтому я вечером 16-го послал Журавлеву 3* записку, что зубная боль препятствует мне быть на экзамене.3 Он тотчас пришел осведомиться, потому что квартира моя была почти возле академии. Я лег и очень болезненно отвечал ему, что, к несчастию... и проч.) На другой день пошел я в институт, вместе с сыном вятского ректора. Пришедши туда, прежде всего должен я был написать сочинение "О моем призвании к педагогическому званию",4 и как написать что-нибудь дельное нельзя было на такую пошлую тему, то я и напичкал тут всякого вздору: и то, что я хорошо учился, и то, что я имею иногда страшную охоту поучить кого-нибудь, и то, что мне 17 лет, и то, что мне самому прежде очень хочется поучиться у своих знаменитых наставников. Знаменитый наставник посмотрел сочинение, посмеялся, показал другим и решил, что оно написано очень хорошо. На экзамен 4* я вышел прежде всего к Лоренцу.6 Он прогнал меня по всей всеобщей истории и заключил: "Ви отшень хорошо знаете историю". Это меня ободрило, и с веселым духом держал я экзамен по другим предметам, а после экзамена подошел к инспектору и спросил его: "Александр Никитич, позвольте узнать, могу ли я надеяться поступить в институт? Иначе я могу еще теперь обратиться в академию". Он, вместо ответа, развернул список и, показав мне мои баллы, довольно высокие, сказал: "Помилуйте, а это что же?" Затем 20-го числа был другой экзамен. В этот день поутру спросил я инспектора о моих документах, не нужны ли они. Он отвечал мне: "Вы только держите экзамен так, как начали, и все будет хорошо. Об этом не беспокойтесь". По окончании экзамена он поздравил меня с поступлением. На другой день пришли мы на докторский осмотр, согнали нас в одну комнату, разоблачили донага, и потом доктор осматривал каждого. Я оказался здоровым как нельзя больше, и потому с этой стороны Вы имеете теперь сильное ручательство. Затем в этот же день, 21-го числа, позвали нас в конференцию, и директор прочитал: принимаются такие-то безусловно. Таких нашлось человек двенадцать, меня не было. "Без благословения родителей нет счастья", -- подумал я; но директор начал снова: "Затем следуют те, которые, хотя оказались хорошими, даже очень хорошими, по всем предметам, но слабы или в немецком или во французском языке, и потому (тут -- можете представить -- он остановился и закашлялся; я задрожал) могут быть приняты только под условием, что они к первым зимним праздникам окажут свои успехи в этих языках". В этот разряд попала большая часть семинаристов, и я -- первый. Таким образом, я был уже принят, когда, пришедши домой, получил второе письмо Ваше,5* которое в один миг повергло меня в такое отчаяние. Вы, кажется, недовольны слишком сильным тоном моего письма,6* в котором я ничего путем не объяснил Вам. Но я тогда решительно не мог писать иначе: так быстр и так тяжел был этот переход от полного счастья к безнадежной горести. Хорошо еще, если бы я мог кому-нибудь сказать мое горе;7* но -- Вы знаете мой характер... Получил я письмо при товарищах: слезы навернулись у меня на глазах, когда я прочел его, но я только свистнул и очень равнодушно8* положил его в карман... Зато после9* плакал целый вечер. В одну из самых горьких минут написал я Вам мое письмо, которым, может быть, даже напугал Вас. Простите, но вспомните -- ведь Вы писали, что если я не поступлю в академию, то осрамлю и себя, и Вас, и семинарию, что Вы не думали, чтоб я был так легковерен, и пр., и пр. Было от чего прийти в отчаянье. Я даже не ожидал от Вас и теперь такого всепрощения. Но зато теперь я совершенно счастлив...

Так -- дело у меня оставалось за документами. И, как нарочно, долго преследовало меня несчастье после этого дня. Сначала инспектор обещал требовать их из академии официально, но в понедельник, 24-го числа, директор призвал меня с четырьмя другими, не представившими документов, и объявил, что если к 1 сентября не представим своих бумаг, не будем приняты. Я отправился в академическое правление... Но, позвольте, здесь произошла маленькая сценка, которая может служить образчиком, как обходятся с студентами в академии. Вошел я в приемную, -- сторож кричит: "Что надо?" -- "Евграфа Иваныча",7 -- отвечаю. (Это -- секретарь.) "Вон он сидит", -- говорит сторож и указывает пальцем. "Так доложи, что его спрашивают". -- "Как я могу", -- с испугом прерывает он. "Так скажи хоть письмоводителю"... Ну, сказал письмоводителю; выходит... "Что вам?" -- "Евграфа Иваныча". Сходил, доложил. Евграф Иваныч высылает опять спросить, по какому делу пришел я. Я объяснил, письмоводитель сходил и сказал ему, и опять он выслал сказать, что это не его дело, чтоб шел к его помощнику. А помощник еще пред этим посоветовал сходить к преосвященному,10* узнать, что мне делать... Видя такой порядок и доброжелательство, я написал прошение о выдаче документов и отправился в духовно-учебное управление, не без трепета при мысли, что же такое секретарь духовно-учебного управления, если таков академический секретарь. Но оказалось совсем не то: секретарь там очень просто вышел ко мне, попросил подождать, доложил тотчас вице-директору Ив. Ив. Домонтовичу, который управлял в отсутствие Карасевского,11* и ввел меня в присутствие. Домонтович очень вежливо расспросил меня о моих обстоятельствах, припомнил, что у меня батюшка протоиерей12* в самом Нижнем, что обо мне писал преосвященный, потребовал дело обо мне, прочел прошение, и так как оно написано было довольно искусно, то есть очень неопределенно и чуть недвусмысленно, то он начал меня расспрашивать на словах о деле. Я представил ему все так, что он подумал сначала, будто я пришел к нему с жалобою на академическое начальство;13* я поспешил отстранить такое подозрение, и после долгого разговора он заключил: "Так Вы так и говорите, что просто переменили решение, а не то, что Вас не допустили к экзамену". Я промолчал на это. Домонтович поговорил еще со мной о холере, о здоровье преосвященного14* и ректора15* и отпустил меня, приказав тотчас заготовить доклад к графу.16* Граф, разумеется, подписал, не читая. 28-го числа я получил из академического правления свои документы, представил директору17* и в тот же день поселился в институте, где пребываю и до сих пор, в добром здоровье и совершенном теперь счастии.

Теперь я ответил на большую часть Ваших вопросов. Остается еще сказать о том, лучшим ли я нахожу для себя институт, чем академию?.. Вы можете так спрашивать, не видавши института и академии, и чтобы вполне представить превосходство первого, надобно самому присмотреться к обоим. Разумеется, у кого какой вкус; кому что нравится: еще не дольше как вчера один студент наш восхищался Медицинской академией, потому что там можно курить когда и где угодно и ходить по корпусу без сюртука, или, лучше сказать прямо, просто "в натуре".18* Другим нравится и Духовная академия; но что касается до меня, то Вы, конечно, припомните, что я поехал в Духовную академию только от крайности. Давнишняя мысль моя и желание было поступить в университет; но когда сказали мне,19* что это невозможно, я старался найти хоть какое-нибудь средство освободиться от влияния [Андреев Егорычей, Порфириев Асафычей, отцов Паисиев и других],20* и это средство я нашел в Петербургской академии. Но и при этом у меня всегда оставалась мысль -- не только поступить на статскую службу, но даже учиться в светском заведении.21* Мысль эта глубоко вкоренилась во мне и ничуть не была пустой мечтою, как уверял один человек.22* Я уж умел наблюдать за своими склонностями, умел сообразить кое-что и давно понял, что я совсем не склонен и не способен к жизни духовной и даже к науке духовной.23* И припомните, слышали ль Вы от меня хоть раз хоть одно слово о преимуществе Духовной академии пред университетом?.. Кажется, никогда. Я покорился судьбе, хвалил академию Петербургскую насчет других академий духовных, но никогда не возвышал ее над светскими заведениями... И что же мог я чувствовать, когда, приехавши сюда, вдруг увидел возможность осуществить давнишние мечты, 8 когда я опять нашел то, что считал уже невозвратно потерянным?.. Я не мог не броситься на эту мысль -- поступить в институт,24* не мог упустить благоприятный случай, тем более что экзамен институтский был легче25* академического (в академию из 49 человек желающих принято 27 или 29. Из остальных 5 поступило в институт. Экзамены там кончились 26-го числа, от 17-го продолжались непрерывно...)9 и что перейти из академии в институт, как Вы писали, можно не через год, а только через два.26* Для чего же бесполезно тратить их?.. Притом -- в институтском начальстве, товарищах и пр. я нашел совсем другое, чем в академических. Когда я приехал в академию, прежде всего мне сказали, чтоб я снял очки; здесь, говорят, на первый раз это не годится. Я послушался и в первый же день пропустил мимо себя Иоанна, инспектора,27* не поклонившись ему. Затем пошел я в сад с земляком, погуляли, хотели идти назад, я спросил, по какой дорожке ближе пройти в корпус,28* мне сказали, что вот, дескать, по этой гораздо ближе, да тут нельзя идти... "Почему?" -- "Тут профессор гуляет". Лучицкий10 какой-то... Потом меня отправили на квартиру, но я иногда приходил в академию до начала экзаменов и -- поверите ли -- не слышал другого разговора, кроме как на следующие темы: как мы будем держать экзамен и -- из какой Вы семинарии?..29* Между тем как студенты института так были образованны и так радушны, что, поживши с одним только сутки, я будто век знал его, а другой всего несколько часов провел со мной и был как родной. Потом увидел я старших студентов,30* высоко, высоко вознесенных -- потому что им в академии дана велия власть, -- величающих каждого младшего студента милостивым государем, говорящих грубости и самих же потом обижающихся. Напротив, здесь -- у нас -- старшие студенты почти то же самое, что и свои товарищи, потому что у нас за всем смотрит гувернер, а не старший студент, который столько же подлежит этому надзору, как и мы.31* Потому все здесь равны, все радушны, все приятели. Наконец, увидел я в академии и кончивших курс студентов, бледных, испитых, неуклюжих, удовлетворяющих потребности наслаждений отвратительною шарманкою (да, я был один вечер болен, оттого что какой-то кончивший студент пришел к моему хозяину и вздумал потешиться шарманкой: у меня просто головушку разломило, а он себе только приплясывал!..); увидел, что они, даже будущие бакалавры, прогнаны жить в подвале, окрещенном по-ученому -- катакомбами (страсть во все вмешивать науку господствует в академии; о катакомбах можете узнать от Ал. Андреича),11 что они не знают, а иные и не надеются, когда получат и получат ли они место, и -- одним словом -- бедствуют и будут бедствовать еще, лучшие -- с месяц, а худшие -- месяца четыре, а может быть, и целый век. Напротив, съездив на дачу института,32* я увидел, что кончившие курс веселы и довольны, живут вместе с прочими студентами, пользуются пока теми же правами и нисколько не заботятся о будущей судьбе своей. И действительно, к первому сентября оставалось только трое незамещенных студентов, и все посланы в учители гимназий, младшие и старшие (в уездные учители ни одного не послали). Как же еще не лучше в институте против академии? Именно -- Вы сказали правду -- промысл привел меня сюда, и я вижу в этом вознаграждение за то терпенье, за ту кротость, с которой я покорился судьбе и перенес отказ Ваш, или, лучше, решение необходимости, касательно поступления в университет. А ведь, в самом деле, припомните -- Вы, папаша, несколько раз спрашивали, видя меня за историей, за словесностью, за математикой: "Да что ты все этим занимаешься; разве это там важно, разве это там требуют?" Под там Вы разумели академию, а я почему-то готовился с этих именно предметов, совсем не имея ее в виду. И вот -- это мне пригодилось. И ведь нужно же было случиться, чтобы со мной послали на казенный счет Журавлева, чтобы мы выехали 4-го числа, совершенно без всякой нужды, чтобы меня поместили земляки мои на квартире именно там, где был и тот студент (Ал. Ив. Чистяков), который посоветовал мне поступить в институт. Внушил же Вам господь ни о чем не просить Карасевского33* при свидании с ним... Да и опять, надо же было извозчику привезти меня в первый раз прямо к институту (он возле почти Академии художеств), и надобно было Вам в первом письме12 ни слова не сказать об академии, даже не пожелать мне успеха на экзамене. Все эти обстоятельства я принял за знаки того, что именно премудрый промысл награждает мою преданность и покорность своей судьбе и приводит к поступлению в институт. Да и то сказать: меня в академии постоянно убивала бы мысль, что я поступил туда не сам собой, а по разным протекциям преосвященного,13 Волкова,14 гр. Толстого,15 который просил за меня Макария,34* как мне здесь сказали. Между тем здесь я поступил именно сам собою, а не по чужой милости, или, лучше, по одной милости божией, которую постараюсь заслуживать всегда, сколько возможно слабому человеку. По некоторым Вашим отзывам обо мне и о моем характере я думаю, что Вы достаточно знаете меня и потому поймете, что последнее обстоятельство тоже для меня не последней важности.

Вы еще спрашиваете меня, все ли у меня цело, есть ли деньги? Да куда же я дену тридцать пять-то целковых? Ведь я не вносил их в академию. Вещи все также в совершенной сохранности. Только они теперь, кажется, все почти для меня совершенно бесполезны. Сюртук, пальто, шинель, триковые брюки, жилет мне уже нельзя носить: форменное все.35* Манишка, сорочки и прочее белье -- совершенно бесполезно. Каждый четверг и воскресенье выдается казенное белье, манишек совсем не носят. Таким образом все это сделалось здесь лишним для меня и осталось на квартире. Кстати, Вы беспокоились о том, спокойно ли, сытно ли мне и пр.36* Теперь уведомляю Вас, что все было как нельзя лучше. Хозяева мои были такие добрые, что, право, смешно смотреть было на них. Хозяйка, старая чухонка, совершенно, впрочем, обрусевшая, Елена Васильевна по имени, старалась набивать меня всякими пряностями и сладостями и постоянно жаловалась, что я мало ем, -- точно как дома... Она точно по чутью узнавала, что я люблю, и готовила постоянно то котлеты, то картофельную дрочену, то сладкий суп и т. п. А с наступлением мясоеда у меня постоянно был кофе и сухари. Словом, Вы,мамаша, можете быть совершенно спокойны на этот счет: я не голодал. (Получил я и Вашу посылку.37* "Ну, брат, ты, видно, изнежен",-- сказал мне один товарищ, увидав ее, а потом он же принял участие в истреблении этих, очень сладких и сдобных, вещиц.) Но ничто меня столько не радует, как Ваши письма, особенно последнее. Я терпеть не могу чувствительности, однако же умилился, прочтя письмо, и весь день был очень глуп. Пишите же ко мне прямо в институт, а то я заждался последнего письма; я рассчитывал получить его 2-го или 3-го, а получил 5-го: оно гостило у Журавлева. Много еще осталось писать, но это уже после. Прощайте...

Сын Ваш С. Г. П. И.

Н. Добролюбов. 38*

P. S. От 2-го числа послал я письмо к о. Антонию,16 в котором плачу о том, что обманул ожидания начальства, преосвященного и пр., и прошу его быть ходатаем пред преосвященным, с которым не знаю как и разделаться.39*

Об увольнении меня из духовного звания скоро Вы, вероятно, получите отношение из конференции Главного педагогического института. Сын вятского ректора, о котором Вы спрашиваете, теперь, вероятно, на дороге в Вятку. Не принят в институт, а в Духовную академию не допущен уже был и к экзамену. Прошу передать мое глубочайшее почтение, нижайший поклон и проч. и проч. всем нашим родным и знакомым, которых очень помню и желал бы от некоторых получить по несколько строчек. Антонина Александровна, я думаю, успевает в музыке, желаю того же и Анне Александровне.40* Всем сестрам желаю здоровья. Володе пора учиться, а Ване говорить. Михаила Алексеевича17 прошу переслать мне историю Устрялова;18 применительно к ней Устрялов читает у нас.

1* Письмо от 10 августа, с просьбой о дозволении держать экзамен в Педагогический институт.

2* Вместо "слишком поздно", провинциализм, по которому смешивались слова "очень" и "слишком". -- Ответ отца и матери пришел действительно только 21 августа, когда экзамен для поступления в Педагогический институт был уже кончен.

3* Тому воспитаннику Нижегородской семинарии, который был послан в Петербургскую академию начальством и вместе с которым Николай Александрович ехал в Петербург. Он, как отправленный в академию на казенный счет, был немедленно по приезде помещен в доме академии.

4* То есть на изустный экзамен, удовлетворительно сдав письменный.

5* Письмо их, бывшее ответом на просьбу его о дозволении держать экзамен в институт, -- то письмо, отзывом па которое было письмо Николая Александровича от 23 августа.19

6* "Слишком сильным тоном" письма от 23 августа -- слишком взволнованным тоном, слишком сильным выражением огорчения.

7* Высказать мое горе, поделиться с кем-нибудь моим горем.

8* "Очень равнодушно" -- сохраняя вид совершенного равнодушия.

9* Когда остался один.

10* Вероятно, к тому архиерею, который был или председателем Петербургской духовной консистории, или ректором Петербургской духовной академии; кажется, одну из этих должностей или и обо их занимал помощник петербургского митрополита, викарный епископ.20

11* Директора.

12* Домонтович ошибся; Александр Иванович пе был протоиереем.

13* То есть не сумел рассказать, как следовало говорить в официальном изложении дела.

14* Нижегородского преосвященного, Иеремии.

15* Нижегородской семинарии.

16* Протасову, обер-прокурору синода.

17* Директору Педагогического института.

18* "В натуре" -- выражение взятое из Гоголя ("Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем". -- Ред.).

19* "Сказали мне" -- то есть: сказано было мне; сказал это отец, думавший, что на содержание в университете надобно было не меньше тысячи рублей ассигнациями (или, по другому способу выражения, триста рублей серебром).

20* Здесь в списке, по которому печатаются письма Николая Александровича, находится небольшой пробел, соответствующий двум или трем словам, уничтоженным в подлиннике (они восстановлены нами в квадратных скобках. -- Ред.); их уничтожил, по всей вероятности, отец; и если действительно он, то, без сомнения, из предосторожности (он показывал и читал письма сына знакомым; мог спросить их у него и архиерей, с которым он часто виделся). Уничтоженные слова были, очевидно, собственные имена. Одно из них, без сомнения, "Паисий", инспектор Нижегородской семинарии, преподававший богословие в том из двух параллельных отделений богословского класса, в котором находился Николай Александрович. Паисий был человек недалекий и менее ученый, чем другие профессоры семинарии, придумывал нелепые производства русских слов от латинских, восхищался ими, толковал в классе вместо богословия о них и о других нелепых выдумках своей мнимой учености, смешил этими вздорами слушателей и наводил тоску на Николая Александровича. -- К имени Паисий присоединено было, по всей вероятности, имя "Ерема", как называли архиерея Иеремию.21

21* То есть: мысль не только выйти из духовного звания по окончании курса в академии, но и не оставаться в академии до окончания курса, перейти из нее при первой возможности в высшее светское учебное заведение и потом поступить на службу. Поступление в светское учебное заведение соединено было с увольнением из духовного звания, или, как тогда говорилось, переходом в светское звание.

22* Какой-то знакомый; быть может, тот Леонид Иванович, который, как упоминается в письме Н. А. Добролюбова от 6 августа к отцу и матери, убеждал его поступить в монахи, когда будет в академии.22

23* Не по недостатку религиозности (Николай Александрович был тогда человек верующий), а потому, что формы преподавания в духовных заведениях казались ему очень неудовлетворительны, формы быта духовенства тяжелы и, что всего важнее, ему хотелось посвятить себя литературе.

24* Педагогический институт занимал в системе высших учебных заведений положение, одинаковое с университетами, считали как будто университетом, который имеет лишь ту особенность, что предназначен собственно для приготовления преподавателей в гимназии и принимает всех поступающих на казенное содержание.

25* Это еще отголосок того настроения мыслей, которое давало H. А--чу извинение перед самим собою в намерении держать экзамен в институт. Далее в этом письме он, отвечая на один из вопросов отца, сам приводит факт, показывающий, что экзамен в институт не был легок для семинаристов: сын вятского ректора не выдержал этого экзамена. Некоторые воспитанники семинарий, не выдержав академического экзамена, выдерживали институтский, но не потому, чтоб он был легче, а потому, что они, мало занимаясь специальными предметами семинарского курса, занимались "светскими предметами", как назывались на семинарском языке история, география, математика и т. п. науки.

26* Совет поступить в академию и перейти через год в институт был дан отцом, вероятно, в письме, порицавшем намерение сына не поступать в академию. Перейти в институт через год нельзя было потому, что курсы классов института были тогда двухлетние, соответственно тому и прием в институт происходил лишь раз в два года (по нечетным годам).

27* Инспектор академии23.

28* Корпусом назывался тот дом, в котором жили студенты академии.

29* То есть воспитанники семинарий, съехавшиеся в Петербургскую академию держать экзамен для поступления в нее, дичились друг друга, медлили сближаться между собой; это была та обыкновенная семинарская дикость, которую в приписке к одному из писем Зинаиды Васильевны младшая сестра ее, Варвара Васильевна, справедливо считает принадлежностью "кутьи" и радуется, что племянник избавится от нее, поступив в светское учебное заведение.24

30* Студентов старшего отделения академии. Четырехлетний курс академии делился на два двухлетние класса, называвшиеся отделениями. Студентам старшего отделения был поручен падзор за студентами младшего; пока студенты младшего отделения были новичками, надзор студентов старшего отделения за ними не был совершенно пустой формальностью; потом натянутые отношения сглаживались, студенты старшого отделения переставали держать себя начальниками и установлялись хорошие товарищеские отношения между обоими отделениями студентов. Но вначале некоторые из студентов старшего отделения держали себя высокомерно перед младшими.

31* Скоро Николай Александрович увидел, что гувернеры в институте гораздо более стесняют жизнь всех студентов, чем в академии старшие студенты жизнь новопоступивших.

32* На ту дачу, где жили студенты института.

33* Директор духовно-учебного управления Карасевскпй незадолго перед тем приезжал в Нижний.

34* Макарий, уж начинавший приобретать ученую известность своими трудами по истории русской церкви и пользоваться некоторым влиянием в духовно-учебном управлении, жил тогда в Петербурге. Прежде он был инспектором Нижегородской семинарии.25

35* То есть студенты института должны постоянно быть в форменной одежде; это было в то время правилом и для студентов университета, живших на казенном содержании в университетском доме.

36* Подразумевается: было на квартире.

37* В посылке были, как видим, какие-то сладкие печенья, деланные, вероятно, самой Зинаидой Васильевной.26

38* То есть сын ваш студент Главного педагогического института Н. Добролюбов.

30* Опасение, что Иеремия будет досадовать на поступление Николая Александровича в институт, оказалось напрасным, как и мог бы предвидеть на месте Николая Александровича каждый, не запугивавший себя фантастическими страхами всяческих нравственных наказаний за мнимое преступление. Через несколько дней Николай Александрович узнал из письма о. Антония, что Иеремия в первые минуты, не сообразив дела, вздумал было, по своему характеру, поворчать, но тут же рассудил, что известие, на которое он стал ворчать, приятно для него, и высказал удовольствие успехом, с каким выдержал экзамен в высшее светское учебное заведение воспитанник семинарии, находившейся под его начальством.

40* "Антонина Александровна", "Анне Александровне" -- шутливая почтительность выражений.

13. M. И. БЛАГООБРАЗОВУ

11 сентября 1853. Петербург

11 сент. 1853 г.

О тебе уж я знаю наизусть, mein liebster Bruder,1 что не будешь сердиться за долгое молчанье. Право, брат, нечего писать. Пожалуй, ведь я напишу, что здесь, например, носится слух, будто единственная причина будущей войны Россиис Турцией состоит в том, что в Турции христиан называют собаками, а в России собак зовут султанами; но что же будет хорошего в этом и подобных сказаниях? Тем более что отсюда нельзя вывести никакого утешительного заключения касательно турецкого табаку... Можно бы взять предмет и поближе ко мне, да вот в чем беда: у меня недостанет потребного для такого дела вдохновения и поэтического жара. Жалею, право, что я такой черствый человек... Целый месяц в Петербурге, и ни строчки о нем не сказал никому в своих письмах. Я раз пятьдесят по крайней мере прошел насквозь весь Невский проспект, гулял по гранитной набережной, переходил висячие мосты, глазел на Исакия, был в Летнем саду, в Казанском соборе, созерцал картины Тициана и Рубенса, и -- все это произвело на меня весьма ничтожное впечатление. Только однажды вечером вид взволнованной Невы несколько поразил меня, и то более потому, что я стоял в это время на мосту, который колебался под моими ногами и будто двигался с своего места, так что я вздрогнул в первый раз, как приметил это движение. Был я здесь и в театре, видел Каратыгина, Мартынова, Максимова2 и др. Игра Каратыгина сначала заставила меня забыть, что я в театре и что это -- игра: так просто и естественно выходит у него каждое слово. Потому я не вдруг даже понял, как много таланта и труда нужно для такой игры: мне казалось это так просто, что не за что и хвалить Каратыгина. Уже по приходе домой раскусил я загадку. Ну-с, что же еще?.. Да, все-таки об институте. Кстати же я не описывал еще порядка моей нынешней жизни (я предполагаю, что ты читал мои прежние письма, не к тебе писанные).

В шесть часов раздается пронзительный звонок, и я встаю. Одевшись и умывшись, иду в камеру и принимаюсь за дело -- до половины девятого. В это время -- новый звонок, и все идем завтракать. На завтрак дается обыкновенно булка и кружка молока -- сырого или вареного; я беру обыкновенно сырое. Пред завтраком читаются утренние молитвы, дневные -- апостол и евангелие. Потом в девять часов начинаются лекции, каждая по полтора часа. В двенадцать часов приносят оловянное блюдо, нагруженное ломтями черного хлеба: это еще завтрак или полдник. Потом опять лекции продолжаются до трех часов. До обеда обыкновенно быв(ает) четыре лекции. В три часа обед, на котором быв<ает> три блюда, а после обеда до четырех с половиной мы можем и даже почти должны гулять по городу. В половине четвертого еще лекция -- до шести часов. В шесть часов пьем чай -- свой, а не казенный. В восемь с половиной ужин из двух кушаний. В десять спать отправляемся, как вот и теперь сейчас отправлюсь. Прощай, брат, спокойной ночи. Пиши ко мне, пожалуйста, что-нибудь.

Желаю всех благ и наслаждений, радостей и веселостей тетушке Фавсте Васильевне1* на многая лета.

Скажите,2* что я помню и люблю по-прежнему всех родных и знакомых наших. Луке Ивановичу и Варваре Васильевне я, кажется, скоро буду писать особо.

Твой и пр. Н. Добролюбов.

1* Михаил Иванович, сын Фавсты Васильевны, жил при ней.

2* "Скажите" -- подразумевается: Вы, тетушка, и ты, Мишель.

14. М. А. КОСТРОВУ

11 сентября 1853. Петербург

11 сент. 1853 г.

Наконец собрался я писать к Вам, Михаил Алексеевич. Извините, что так долго собирался, но я был уверен, что все возможные сведения обо мне передаются Вам от моих родных. Потому-то я считал излишним писать в одно время и к Вам и к ним. Но теперь, когда я уже поосмотрелся здесь и когда домашние мои не имеют особенной надобности в непосредственных сведениях обо мне, вот и к Вам является маленькая эпистола. Разумеется, Вам нет надобности сказывать, что я не поступил и не поступал в академию, вопреки -- увы! -- всем нашим предположениям... Если бы я сделал это сам, намеренно, то я гордился бы своим искусством и считал бы себя великим человеком. Но, к счастию или нет, судьба моя переменилась почти без моего ведома, и я знаю только то, что мне весьма нравится этот оборот дела. Скажите, пожалуйста, моим родным, чтобы они не верили различным нелепостям, рассказываемым каким-нибудь Пав. Ив. Ник.1 Положим, что он пятнадцать лет учителем, но тем не менее он ничего не смыслит касательно Педагогического института.1* Желательно бы знать, например, на каких данных основано известие, что Педагогический институт упадает, и в каком смысле должно понимать его? Что касается самого здания, то оно -- могу Вас уверить -- стоит цело и невредимо, даже не покривилось ни на один бок. В отвлеченном смысле -- тоже, кажется, нельзя найти признаков упадка. Директор наш И. И. Давыдов давно уже известен ученостью своей и трудами.2 Профессора---все славы, и большею частию заслуженные, предметом своим каждый из них занимается, наверное, лучше какого-нибудь <...>2* Да и, во всяком случае, такие профессора, как Лоренц, Устрялов, Срезневский, Благовещенский, Михайлов, Ленц, Остроградский3 и др. не ударят в грязь лицом никакого заведения. Стало быть, упадок -- в учениках? Так это еще бог весть, где они лучше -- в академии или здесь. И сюда поступают многие семинаристы и, во всяком случае, могут украсить это заведение своими богословскими и философскими познаниями. Уверьтесь же, пожалуйста, и уверьте всех там,3* что моя особа ничего, ровно ничего не потеряла, попавши в институт, а не в академию, и что ежели и суждено когда-нибудь упасть институту, то я, по всей вероятности, не дождусь этого (разве будет сильное наводнение: он стоит на самом берегу Невы)... Точно то же должен я сказать об отзыве директора Нижегородского института.4 Он застращал наших семинаристов, и по его милости <...>4* Раф. Остроумов,6 например, доселе разгуливает, не пристроившись. А между тем ничего страшного не было в этом экзамене. Не спрашивали ни тригонометрии -- от поступающих на исторический факультет, ни математической географии по Талызину,6 даже французский язык не был необходимым условием принятия. Даже и дьяческих детей троих приняли,6* только для проформы директор сказал, что конференция института берет на себя ходатайствовать за них пред министром. Да и кандидатов явилось не более восьмидесяти, а Сперанский говорил, что до двухсот будет. Вот какие неверные показания разглашаются у нас в Нижнем, или в Нижегородске, как здесь многие называют его.

Что касается до академии, Вы знаете, что ею я очень недоволен. Более ничего но могу сказать, потому что ничего не знаю. Разве сообщить Вам несколько сведений об Александре Петровиче. Здесь опять нужно начать с того, что известие о его поступке с Матв. здесь единодушно отвергается и признается выдумкою.7 Напротив, Лл. Петровичем все недовольны, и даже начальство академии не намерено долее удерживать его при академии. На его место назначен уже новый бакалавр. Теперь Ал. П. хлопочет о месте для себя в Швейцарии. Хорошо, если выйдет, но если это дело и не состоится, все-таки, говорят, на своем месте он не останется, а будет послан куда-нибудь в инспекторы семинарии. Недавно был я у него с Журавлевым и слышал, будто Вы намерены выйти во священники в Арзамас, только просите смотрительского места.6* Вероятно, это нелепость, вроде упадка института. Глориантов8 здесь оставлен бакалавром математики и физики и уже начал свои лекции и бакалаврство.

Письмо из Петербурга не может обойтись без новостей; но -- да будут в качестве оных вышеприведенные. Еще, впрочем, слышал я, не знаю, верно ли, что отец Иоанн получил степень доктора богословия, и что здешний викарий Христофор просится на покой, и что ректор Московской академии делается викарием московским, а ректор семинарии тоже куда-то переходит, чуть ли не в ректоры-то академии. Все это, конечно, очень неважные слухи, да и те дошли до меня при посещении академии. Здесь же, в институте, я гораздо дальше от света, чем Вы. Нет у нас под рукой ни газет, ни журналов, да некогда и читать их -- все повторяю зады. Принялся вплотную за греческий язык, за немецкую словесность, за географию, с увлечением читаю латинских классиков. Ах, если бы Вы слышали нашего Благовещенского! Как живо и увлекательно читает он "Энеиду" и делает объяснения на латинском языке. Просто -- заслушаешься!.. Не увидишь, как пройдет полтора часа на его лекции... G дивным одушевлением также читает Лоренц; жаль, что я 9/10 из его лекции никак не могу понять, по незнанию немецкого языка. Но о всех профессорах я напишу когда-нибудь в другое время, после того как получше узнаю их. Есть, впрочем, двое и плохих преподавателей: нужно сознаться, в семье не без урода. Прощайте-с пока и будьте уверены, купно со всеми знаемыми, что я как нельзя больше доволен своею судьбою.

Н. Добролюбов.

Прошу передать мое почтение Ивану Алексеевичу.7*

P. S. Пожалуйста, наблюдайте, чтоб мамаша не слишком обо мне беспокоилась и была повеселее. Рассейте также в папаше предубеждение против института, если оно еще существует, и пожелайте им от меня много, много здоровья и счастья.

Нельзя ли узнать, какое впечатление произвело мое письмо на о. Антония и какие были дальнейшие его следствия?..8* Кстати, уведомьте его, что у Касторского я был недавно, отдал письмо и получил приглашение приходить к нему когда-нибудь, за что о. Антонию очень благодарен.9

1* Скоро Николай Александрович увидел, что П. И. Ник., которого он так мальтротирует в своей досаде на "нелепости", рассказываемые им о Педагогическом институте, был совершенно прав, что институт действительно падает.

2* Здесь зачеркнута (вероятно, Михаилом Алексеевичем) фамилия, принадлежавшая, очевидно, какому-нибудь нижегородскому преподавателю, говорившему, что Педагогический институт падает под управлением Давыдова; вероятно, это фамилия П. И. Ник--а.

3* "Там", то есть в нашем доме или в нашем кругу.

4* Здесь зачеркнуты (вероятно, Михаилом Алексеевичем) какие-то слова, конечно, потому, что они были оскорбительны для кого-нибудь из его знакомых, которым он показывал письма Николая Александровича.

5* В те времена существовало правило, воспрещавшее принимать дьяческих сыновей в высшие светские учебные заведения.

6* Начальник духовного уездного училища назывался смотрителем.

7* Брату Михаила Алексеевича.

8* То есть говорил ли о. Антоний с архиереем о поступлении Николая Александровича в Педагогический институт и как принял это известие Иеремия.

15. В. В. и Л. И. КОЛОСОВСКИМ

16 сентября 1853. Петербург

16 сент. 1853 г. СПбург

Я полагаю, Вам известно, почтеннейшие дядюшка и тетушка, что ваш любезнейший племянничек метил в ворону, а попал в корову и теперь сидит в Главном педагогическом институте, которому скоро придается новый титул "императорского".1 Это по случаю юбилея, который будет праздноваться у нас 30 сентября этого года. Говорят, праздник будет великолепный, и мы с нетерпением ждем этого. Но пока дело не в юбилее, а в том, как я здесь живу и что делаю. На это отвечать нетрудно: живу-поживаю себе подобру-поздорову, но средам и пятницам скоромное поедаючи, по утрам молоко попиваючи, дядюшку с тетушкой и купно со всеми присными вспоминаючи. Облекся я в форменный сюртук с синим воротником и возбудил разноречащие отзывы в своих товарищах. Одни говорят, что форма пристала мне, другие уверяют, что нет. Я разрешил их сомнение, сказавши, что для того воротник и застегивается наглухо, до подбородка, чтобы лучше и крепче приставала форма. К несчастью, только нельзя еще гулять мне по Невскому и проч., потому что не сшиты шинели и треуголки и не выданы шпаги. А в форменном сюртуке и партикулярной шинели ходить здесь непригоже. Таким образом, собираясь гулять по праздникам, я еще просто надеваю свой старый сюртук и, таким образом, все еще выглядываю отчасти семинаристом. Ну, да зато есть утешение хоть в том, что нас посещают иногда добрые люди. Недавно был у нас известный грамматик Н. И. Греч, а третьего дня, в воздвиженье, был попечитель Кавказского округа барон Николаи,2 походил по классам, слушал одну лекцию, поспорил даже с наставником, а потом был у нас и в столовой. В столовой нас кормят обыкновенно довольно хорошо. Каждый день щи или суп, потом какой-нибудь соус -- картофельный, брюквенный, морковный, капустный (этого я, впрочем, никогда не ем: как-то приторно и неприятно), иногда же, вместо этого, какие-нибудь макароны, сосиски и т. п. Наконец, всегда бывают или пирожки, или ватрушки. По воскресеньям прибавляются еще в виде десерта слоеные пирожки. Все это не важная вещь; но хорошо то, что каждому ставят особый прибор, никто не стесняет, хочешь есть -- подадут еще тарелку, словом -- как будто дома. Это не то что в академии, где, кажется, несколько человек вместе "хлебают"... из общей чаши... Лекции здесь, кроме двух или трех, читаются превосходные. Директор3 очень внимателен, инспектор4 -- просто удивительный человек по своей доброте и благородству. Начальство вообще превосходное и держит себя к воспитанникам очень близко. Например, недавно один студент говорил с инспектором, что ему делать с немецким языком, которого он не знает. Инспектор успокоил его; в это время подошел я, и он, указывая на меня, сказал: "Да вот Вам, например, посмотрите, г-н Добролюбов тоже по-французски не знает, то есть совсем не знает и не учился, а я уверен, что он будет у нас отличный студент, лучше этих гимназистов..." Слыша такие отзывы, видя такую внимательность, невольно захочешь заниматься и весело работаешь, зная, что труд не останется без вознаграждения. Да и труд-то по душе! Так <как> до десяти часов остается немного, а в это время мы должны идти спать немедленно (то есть здесь не гонят нас, а просто-напросто приходит служитель, гасит лампу -- и дело с концом; свечей и в заводе нет); поэтому я и кончаю мое письмо с уверением, что не перестаю помнить и любить Вас по-прежнему. Желаю Вам всего доброго, желаю здоровья Сонечке и Машеньке1* -- я думаю, они не забыли меня -- и прошу Вас вспомнить иногда далекого племянничка, приписавши хоть что-нибудь к письму папаши.

Помнящий Вас Н. Добролюбов.

NB. Пожалуйста, передайте мое почтение и память всем родным и знакомым. Нельзя ли узнать, где теперь кн. Трубецкой,5 если он не приехал еще в Нижний. Ежели он здесь, в Петербурге, то попросите папашу уведомить меня об этом.2* Да еще скажите им3* кстати, что ныне (16 сентября) я получил письмо отца Антония,8 а вчера письмо от Михаила Алексеевича,7 которые совершенно меня успокоили. Очень благодарен им за их заботливость обо мне и буду стараться заслужить ее, тем более что институт представляет все побуждения и средства вести себя как нельзя лучше...

Я думаю, мамаша уже привыкла к моему отсутствию; если же нет -- ради бога -- утешьте и успокойте ее, сколько возможно; не смейтесь над материнскою любовью, которая так дорога для меня, так оживляет и подкрепляет меня.4* Теперь я вполне понимаю, как должна обо мне тревожиться мамаша, не зная, что со мною делается. И тем более хочется мне, чтобы она уверилась, что тревожиться решительно нечем, что я здесь совершенно счастлив и ни в чем не нуждаюсь. Дай бог, чтобы все было хорошо у Вас, на моей милой родине, с близкими к сердцу моему. Передайте же мою сыновнюю любовь и почтение папаше и мамаше и за меня сто раз поцелуйте их, как это обыкновенно говорится.

Ваш Н. Добролюбов.

1* Дочкам Луки Ивановича и Варвары Васильевны.

2* Николай Александрович не знал, что узнать об этом можно было гораздо проще и скорее: князь В. А. Трубецкой был управляющий нижегородской удельной конторой;8 стоило зайти в департамент уделов и спросить, остается ли все еще в Петербурге князь Трубецкой или уж уехал; Николай Александрович не догадывался, что в департаменте известно это; такой неопытный юноша-провинциал он еще оставался в первые месяцы своей институтской жизни.

3* Отцу и матери Николая Александровича.

4* Варвара Васильевна любила шутить; и, вероятно, она перед отъездом племянника подсмеивалась в шутку над сестрой, которая тоскует, будто боится отпустить от себя семнадцатилетнего сына, точно маленького ребенка.

16. М. А. КОСТРОВУ

20 сентября 1853. Петербург

Михаил Алексеевич!

Недавно получил я от Вас письмо, которое первое принесло мне радостную весть об окончании моего дела у преосвященного.1* Весьма рад его благословению. Вероятно, Вы получили от меня письмо, пущенное от 12-го числа этого месяца.1 Но еще прежде родные мои должны были получить мое письмо,2 и от них нет ответа. Странно... Напишите хоть Вы, что за причина такого молчания... Долго писать некогда. Лампу сейчас гасят. Дело вот в чем: сделайте милость, передайте мое письмо мамаше 3 в самый день ее рождения, в субботу: оно, по всей вероятности, дойдет до Вас к тому времени. Простите. Солдат понукает.

Пишу еще в спальне, добившись огня для запечатания письма. Завтра нигде не добьешься... Свечей здесь нет совсем. Лампы... Вы пишете, что маменька сердится за то, что я не пишу к ней. Как понимать это? Неужели я должен писать отдельно к папеньке и особо к маменьке?2* Пожалуйста, объяснитесь...

1* Речь идет по о письме Михаила Алексеевича от 16 сент. (оно еще не было получено Николаем Александровичем 20 сент.), а о другом, более раннем (и не сохранившемся) письме, которое он получил 15 сент. и о котором говорит в письмо к Варваре Васильевне от 16 сент., что оно, вместе с письмом о. Антония (полученным 16 сент.), совершенно успокоило его.

2* Дело было вовсе не в этом, а в том, что мать желала получать от него письма чаще, нежели получала; некоторые запаздывали на почте, другие вовсе терялись, а иногда и сам Николай Александрович был виноват, пропуская сроки, по которым мать ждала от него писем.