Перевод с украинского А. Чумаченко
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Про встречу Олега с Кажаном и про то, как Олег находит письмо
Старый Кажан торопливо шел домой по каменистой узкой дорожке.
Дул пронзительный ветер, и за скалами глухо шумело море. Срывался снег. Он летел навстречу и, острый, как иголки, больно покалывал лицо. Кажан спешил. Его палка дробно стучала по камням.
Возле Слободки дорожка круто свернула и побежала вниз. Грохот моря стал еще слышнее. Под горою в рыбачьих хатах блеснули огни. Ветер сбивал Кажана с ног, но старик упорно шел вперёд, постукивая толстой палкой.
В Слободке Кажана не любили, а дети его просто боялись. Жил он один на даче; когда-то принадлежавшей пану. Капнисту, Говорили, что в свое время он был у этого пана домашним учителем и воспитывал его детей, а когда после революции Капнист убежал за границу, Кажан остался здесь, в его доме.
Кажаном - летучей мышью - его прозвали в Слободке. Как у летучей мыши, у него были большие уши и зоркие глаза под мохнатыми бровями. Кустики волос торчали из острого носа, из ушей, росли на длинных костлявых пальцах. Самые необыкновенные слухи ходили об этом старике. Говорили, что в темные ночи он вылазит на чердак и тогда оттуда несутся беспокойные крики сыча. Со всех концов Слободки отзываются на этот крик другие сычи и слетаются, будто на зов, к маленьким оконцам чердака. А бабка Лукерка рассказывала даже, как видела она Кажана поздней ночью на берегу моря, и как прятался он там от людей между камнями и морскими скалами, и как вышел из моря какой-то черный человек с бородою до самых колен, и как взял он Кажана за руку, и как исчезли они тут оба ну будто сквозь землю провалились!
Рыбаки смеялись над этими глупостями: чего, мол, не наговорят на человека! Он, правда, и чудак и нелюдим, но все же, наверное, не водит компании ни с сычами, ни с бородатыми дедами, которые вылазят по ночам прямо с морского дна.
Кажан не пошел Главной улицей Слободки:
Как будто скрываясь, он свернул в глухой переулок, за огороды, чтобы никто-никто не увидел его в этот поздний вечер. Должно быть, у Кажана были для этого особые причины.
Но пройти незаметно ему не удалось. Навстречу, посвистывая, приближалась чья-то фигура. Кажан надвинул на самые глаза облезлую меховую шапку, но шапка не помешала разглядеть в бегущем хорошо знакомого ему школьника - ученика шестого класса Олега Башмачного.
Олег тоже узнал Кажана. Испуганный этой встречей, мальчик отскочил в сторону и едва не выронил хлеб, который нес на лавки.
Кажан редко появлялся на улице Слободки, но случалось, раз или два в год, он все же брал свою палку и отправлялся в город, за пятнадцать километров от Слободки. Что делал он в городе, к кому он ходил туда, этого не знал никто. А когда никто ничего определенно не знает, непременно появляются слухи и толки, а любопытным этого только и надо. Конца нет их предположениям и догадкам.
«А нет ли у него в городе каких-нибудь родственников»
«А не ходит ли он туда в церковь»
«А может, он делает фальшивые деньги и носит их в город сбывать»
Когда в бывшем панском особняке поселилась шумливая школа-семилетка, Кажан пришел к директору и попросил позволенья остаться в доме, пообещав за это работать, как садовник при школе. Вокруг Дачи был большой яблоневый сад, и Кажан показал себя вправду прекрасным садовником.
Ему дали маленькую комнатку во втором этаже и оставили в покое.
В первом этаже; первая дверь по коридору налево, жил школьный сторож Данилыч. Но Кажан чуждался людей, он никогда не заходил к Данилычу и, если не было работы в саду, целыми днями сидел, запершись в своей комнате.
- Мышь! Настоящая летучая мышь! Одно слово - кажан!- говорил про него Данилыч и незаметно при этом сплевывал в сторону.
Растерявшись от неожиданной встречи, Олег отскочил и тесно прижался спиной к забору, уступая дорогу Кажану. Согнувшись и подняв воротник пальто, Кажан быстро прошел мимо. Вдали затих дробный стук его палки.
Широкая полоса света пересекла переулок.
Этот свет падал из окна дома, где жил одноклассник Олега - Сашко, сын Марины Чайки.
Олег хотел уже было подпрыгнуть и заглянуть в окно, как вдруг увидел на земле согнутый вдвое конверт. Конверт был запечатан. Мальчик поднял его и поднес поближе к свету.
Он разглядел марки и прочел адрес: «Главный почтамт. До востребования. Вячеславу Романовичу Дземидкевичу».
Быстро-быстро застучало сердце, и Олег почувствовал сразу, как вспыхнули у него от волнения щеки
«Вячеслав Романович Дземидкевич». Так, кажется, настоящее имя Кажана. А может... а может, Олег ошибается?
Мальчик стоял неподвижно, вертя в руках конверт. А что, если это и в самом деле имя Кажана? О, если это так, тогда, значит, в руках Олега важнейшая тайна! Конечно, тайна! На меньшее Олег несогласен! Письмо на имя Кажана. Разве это пустяки? Мысли толпились, обгоняя друг друга. И как это Олег не догадался сразу! Письмо, конечно, обронено только сейчас. Значит, и в город Кажан ходил только затем, чтобы получить это письмо. Ну, конечно: до востребования, на Главном почтамте! В Слободке то ведь почтамта нет никакого, только небольшое почтовое отделение. Не получает старый Кажан в Слободке никаких писем. Верно, не хочется ему, чтобы знал кто-нибудь о его переписке.
Вдруг в переулке снова послышалось торопливое и частое постукивание толстой палки. Это возвращался Кажан! Кажан спешил обратно.
Олегу стало страшно. Пустынный переулок, поздний час, сердитый грохот моря внизу, и это письмо, и таинственный, нелюдимый Кажан...
Мальчик добежал до первой калитки и толкнул ее. Рука с письмом скользнула вниз, торопливо нащупывая карман. Стук палки по мерзлой земле все приближался и приближался, и Олег, спрятавшийся за дощатой калиткой, наконец увидел темную фигуру Кажана. Старик быстро шел, ежеминутно наклоняясь, разглядывая каждый клочок мокрой бумаги, случайно попадавшийся ему по дороге.
Олег с замиранием сердца понял, что Кажан ищет потерянное письмо.
Первой мыслью мальчика было выйти и отдать находку, но непобедимое любопытство и страх очутиться лицом к лицу с Кажаном остановили Олега.
Где-то неподалеку залаяла собака и, почуяв Олега, бросилась прямо к нему.
Это был небольшой черный щенок, маленький, но на редкость сердитый и нисколько не скрывавший своего намерения познакомиться поближе со штанами Олега.
- Цуцик! На! На! - шопотом, почти одним дыханием позвал мальчик, но из этой попытки угомонить щенка не вышло ровно ничего: «Цуцик» залился таким визгливым лаем, что только уши зажимай.
Кажан остановился и пристально посмотрел на калитку. Олегу показалось, что старик сквозь калитку видит его, и, по-правде сказать, Олег многое бы отдал в ту минуту, чтобы очутиться дома, за столом, у приветливой лампы, за учебниками и тетрадками.
Кажан постоял, послушал и, очевидно, решив, что собаку взволновало его собственное присутствие; снова принялся за свои поиски, с еще большим рвением.
Подождав, пока Кажан не скрылся за углом, Олег, наконец вышел из своего убежища. Он решил пробраться домой по другой дороге, чтобы только опять не попасться на глаза старику. Мальчику казалось, что стоит Кажану только посмотреть на него -и он сразу же догадается, в чем дело. Олег перескочил через несколько заборов и очутился на Главной улице. Главной она называлась потому; что на ней находились и сельсовет, и почтовое отделение, и больница, и лавка. Но и на Главной улице сейчас было пусто. В этот поздний январский вечер никому не хотелось выходить из дому на холод, на пронизывающий ветер. Сегодня даже лавку заперли раньше обыкновенного. Совсем близко, внизу, за скалами, море ревом штурмовало прибрежные камни. Олег побежал. Ветер яростно трепал полы его кожушка. Олег бежал, прижимая к груди свой хлеб. Другую руку он не вынимал из кармана. Там шелестело таинственное письмо.
Он добежал до поворота. Здесь надо было свернуть на дорожку, а эта дорожка уже приведет его и домой. Жутко здесь! Дорожка бежит по огородам, а на огородах - темно, шуршит сухой бурьян и на просторе в темноте свистит; как разбойник на большой дороге, обезумевший ветер. Лучше всего, конечно, бежать, крепко-накрепко зажмурив глаза. Тогда не так страшно.
Но Олег вспоминает, что ему-то уж ни в коем случае нельзя быть каким-то трусом. Разве он не собирается быть отважным исследователем арктических просторов? Разве он не будет самым молодым на свете капитаном могучего ледокола? Ведь это же уже решено! Решено твердо и бесповоротно!
Олег всматривается в темноту, широко распахнув воротник своего кожуха. Дуй, ветер! Хлещи прямо в грудь суровому северному капитану! Что ему ты, ему, привыкшему к соленым штормам полярного моря!
Но вот и родной домик. Его стены сложены из желтоватого морского камня, крыша - из красной черепицы. Он стоит на пригорке, и даже издали, с моря, его легко узнать среди других домов. Светятся окна. Какой это теплый и приветливый свет! Мать, должно быть, уже ждет не дождется своего сына с хлебом.
Вот и крыльцо. Олег подходит совсем близко. И вдруг душа могучего капитана сразу оставляет тело перепуганного школьника. На ступеньках крыльца темнеет чья-то неподвижная фигура.
Мальчик сразу узнает в ней старого Кажана.
ГЛАВА ВТОРАЯ
знакомит читателя с Василием Васильевичем и другими героями этой повести
Василий Васильевич открыл окно и прислушался. Грохот моря ворвался в комнату, и вместе с этим грохотом в комнату ворвались ветер и соленые брызги. Брызги ударили прямо в лицо Василию Васильевичу, но он даже не вытер их. Высунув свою седую голову в распахнутое окно, он стоял неподвижно, всматриваясь в темноту и прислушиваясь к буре.
«Эге-ге! Да на море настоящий шторм! Подумал он. - брызги долетают даже сюда: Ну, не хотел бы он в такое время быть на воде!».
Ветер трепал его волосы, слепил глаза брызгами и мокрым снегом, но Василий Васильевич стоял спокойно, стараясь рассмотреть в темноте белую пену разгневанных бурунов.
Домик, где жил Василий Васильевич, директор Слободской семилетки, стоял возле самого моря. С крыльца этого домика в тихую и ясную погоду было видно, как возле берега между камнями и зелеными водорослями плавают прозрачные медузы и важно ползают крабы.
Василий Васильевич любил море. Любил его и бурное и спокойное, любил его и летом и зимой, и даже, пожалуй, бурное море любил он больше, чем спокойное. Может быть, потому, что и вся жизнь Василия Васильевича была похожа на такое бурное море: знал он царскую тюрьму, жил в ссылке, в далеком Тобольске.
Лампа под зеленым абажуром освещает круглый стол со стопкой школьных тетрадей и всю небольшую комнату, с этажеркой в углу, с книжным шкафом, с картой земных полушарий на стене. Рядом с этажеркой смотрит прямо в потолок длинная подзорная труба на железном треножнике. Василий Васильевич шутя называет ее «телескопом», и это - самая дорогая для него вещь во всей комнате.
Директор школы увлекается астрономией. Летом, в тихие звездные ночи, он выносит свой «телескоп» на крыльцо и храбро наводит его прямо на небо, как жерло какой-то диковинной пушки. Он приникает к этой трубе, и вот он уже в далеком и недоступном мире.
Звезды, звезды, звезды дрожат и мелькают перед его глазами, таинственные планеты плывут в вышине по своим путям.
А вблизи, у самого берега, тихо вздыхает сонное море, едва всплескивает между камнями вода.
Сейчас неба не видно. Черная тьма висит над землей, гремит прибой, безумствует ветер. Василий Васильевич возвращается к столу. Растрепанные влажные волосы прилипли ко лбу, а на губах застыла спокойная, откуда-то изнутри идущая улыбка. Он садится за стол и придвигает к себе тетради. Надо проверить написанный учениками диктант.
Первая тетрадка не очень-то обрадовала Василия Васильевича. Это была тетрадь Галины Кукобы.
Большая клякса на обертке уже сразу неприятно удивила директора. Он не ожидал такой неряшливости от всегда аккуратной Гали, дочери слободского врача.
Когда же Василий Васильевич начал проверять самый диктант, он просто не поверил своим глазам.
Почти в каждой строчке была ошибка или помарка. «Бурьян» без мягкого знака, «вожжи» с одним только «ж», а слово «приволье» и совсем огорчило Василия Васильевича: оно выглядело так, как будто только что вышло из какой-то больницы, еще не оправившись и не расставшись с своими костылями.
- Ну и «приволье», нечего сказать!- разводил руками директор школы. - А где же здесь мягкий знак? А? И зачем здесь второе «л»? «Приволле»! Ну и слово! И что это такое случилось с Галей?
Василий Васильевич больше не сомневался: с девочкой действительно случилось что-то неладное. Он вспомнил теперь, что во время диктанта Галя показалась ему какой-то огорченной и пришибленной. И уж не столько ошибки в диктанте, как их причины начинали волновать его. Сейчас Василий Васильевич сердился на себя за то, что тогда же, после уроков, нё поговорил с Галиной. Ведь тогда уже заметил он поведение девочки, ее растерянность, ее печаль.
Директор смотрит на кляксу, смотрит на искалеченное «Приволье» и вздыхает. Эти ошибки тревожат его. За этими ошибками он видит что-то более важное. Он уверен, что у Гали действительно какое-то горе.
- Завтра же поговорю с ней! – вслух произносит директор.
Громкий голос его непривычно звучит в комнате, и даже молчаливая подзорная труба вздрагивает в своем углу от этого звука. За окном гремит прибой.
Была и еще одна тетрадка, над которой в тот вечер призадумался директор. В этой тетради тоже были ошибки, но это были уже другие ошибки. Сразу было видно, что этой тетради куда-то очень и очень торопился и что хлопот у него, как говорится, полон рот и все они куда важнее, чем какой-то диктант.
Это была тетрадка уже знакомого нам Олега Башмачного. Ему некогда было даже написать полностью свое имя, и на тетради стояло: «Оле Баш». В диктанте пестрели слова с пропущенными буквами, с обгрызенными концами – такие слова, как «велосипе» и «будильни». Было здесь и совсем уж какое-то непонятное слово: «чкурало». На этом-то «чкурале» споткнулся даже привыкший к подобным загадкам директор. Эх, жаль, что не он редактор пионерской стенгазеты! Сколько слов из Олегова диктанта можно было бы поместить там как самые занятные головоломки! Ясно, что Олег и в самом деле странствует в каких-то очень далеких краях. Он часто задумывается, и тогда его глаза становятся неподвижными и туманными, и уже каждому видно, что мальчик в эти минуты не здесь, а где-то далеко-далеко. Не раз уже Василий Васильевич подкарауливал Олега на переменах в школе. Не раз он говорил с ним тепло и дружески, не раз расспрашивал его, но Олег молчал. Он затаил что-то в своем сердце и молчал. Правда, бывали у Олега и другие дни. Тогда, казалось, сбрасывал он с себя свое раздумье и, превратившись в какого-то легендарного героя, как лев, бросался на своих товарищей. Тогда он первый- лез в драку и дрался без удержу, забывая о том, что он и где он. В эти дни у его товарищей вырастали на лбах шишки, зацветали под глазами синяки, а самого Башмачного звали к директору.
Остальные тетради немного успокоили Василия Васильевича. Он поставил восемь «отлично» и двенадцать «хорошо». И, если бы не «плохо» у Олега и у Галины Кукобы, Василий Васильевич почувствовал бы настоящее удовлетворение.
Покончив с тетрадями, Василий Васильевич решил отдохнуть за книжкой. Он только что раскрыл свою любимую астрономию, как звонок у входной двери оторвал его от книги. Он встал и открыл дверь.
В коридор ворвались двое школьников и пионервожатый Максим. Подстегиваемые холодным ветром и колючим снегом, они вбежали так быстро, как будто спасались от злой стаи волков. Ребята здорово промерзли и продрогли и, очутившись в теплом коридоре, прежде всего стали растирать закоченевшие от холода пальцы.
Вскоре все трое уже сидели в комнате и наперебой рассказывали Василию Васильевичу о замечательной мысли, родившейся в голове Сашка Чайки.
- Вы простите, что мы так поздно пришли к вам, - начал пионервожатый.
- Но, право же мы не могли. Нам непременно нужно было зайти, - перебил его Сашко.
- Потому что у Сашка – идея! Идея, Василий Васильевич! - спешил договорить шустрый Омелько Нагорный. - Мы решили организовать...
- ..еще один кружок. Разве не так? - усмехнулся директор и лукаво покосился на Омелька. - Только вот не знаю какой. Может, кружок по изучению лунных кратеров? Нет? Ну, тогда, наверное, кружок по отысканию египетской мумии на берегу Черного моря. Опять не угадал?
И, не выдержав своего подчеркнуто важного тона, Василий Васильевич весело рассмеялся. Он прекрасно знал этого неугомонного Омелька Нагорного: Всегда напевая какую-то новую песенку, пританцовывая (и почему-то принципиально на одной ноге), Омелько Нагорный был неугомонным заводилой и председателем всевозможных и самых необыкновенных кружков в классе.
Это он, например, организовал кружок «новых способов сдувания и усовершенствования шпаргалок» и как основатель этого кружка имел в свое время не совсем приятную беседу с директором, результатом которой была быстрая и бесславная смерть этого кружка.
Зато другой кружок, тоже организованный Омельком: «Тайная лига для борьбы с суевериями», существовал месяца два и погиб только благодаря стараниям секретаря лиги Яши Дерезы, поссорившегося с Омельком.
- Ну, выходит, не угадал?- смеялся Василий Васильевич.
- Не угадали! Не угадали! - засмеялись ребята.
- Литературный журнал – выкрикнул Сашко Чайка.
- О! Журнал! Прекрасно!- И глаза директора сразу стали серьезными и внимательными, Да, это уже не Омелькины выдумки! Это, конечно, Сашина мысль, Молодцы, ребята! Хорошо придумано!
И тут же все четверо стали обсуждать наперебой предполагаемые отделы, а также и направление будущего журнала,
Сашка настаивал на том, чтобы каждый номер журнала был непременно наполнен целиком стихами и рассказами, И главное, конечно, стихами!
- Ну, конечно! - смеялся пионервожатый, Не давайте Сашку обедать - ничего не скажет, а не дайте ему только бумаги и пера – умрет, непременно умрет, Слово даю – умрет!
- Только чтобы свои стихи! - сказал Омелько, - Чтоб не было так, как у Пушкина, А то скажут – сдул!
- Ну, у него не будет, как у Пушкина, снова вмешался пионервожатый, - У Пушкина все-таки лучше выходило, Правда, Сашка?
- А может, наметим еще и отдел астрономии? -подал мысль Василий Васильевич. Ведь астрономия такая наука... такая наука!
Если бы на дворе не завывала буря, если бы это был не январь, а май, Василий Васильевич, наверное, сейчас же вытащил бы своих гостей на крыльцо. И обязательно на этом крыльце сейчас же появилась бы подзорная труба, и Василий Васильевич, наверное бы, уже попросил своих гостей посмотреть в эту трубу на луну и звезды, но в этот вечер директор мог только покачивать головой да разводить руками.
- Да, это наука! Такая наука!.. Несколькими словами о ней и не расскажешь!
Василий Васильевич был по-настоящему рад журналу. Он был уверен, что это дело увлечет ребят, увлечет оно и Омелька Нагорного и заставит его забыть хоть на время о всех его тайных лигах и необыкновенных кружках. Да, непременно необыкновенных! Работают же в школе и другие кружки, но разве Омелько признает их! Разве он станет участвовать в каком-нибудь кружке юных изобретателей или, чего недоставало, в самом обыкновенном драмкружке? Ему обязательно нужна «тайная лига», на меньшее он несогласен, и вот почему Василий Васильевич так рад новому журналу, как будто по-настоящему захватившему Омелька. Недаром Омелько тут же пообещал дать для первого номера интереснейшую научную статью, такую статью, каких еще и на свете не бывало! Но напрасно присутствующие старались узнать содержание этой статьи – мальчик решительно заявил, что это пока еще секрет.
- Опять тайна! –покачал головой Василий Васильевич. – Ты, Нагорный, можешь, кажется, сделать тайну даже из своего старого башмака.
В одиннадцать часов проект журнала был наконец утвержден. Было решено разбить журнал на следующие отделы: 1) романы, повести, рассказы и стихи; 2) статьи на политические темы; 3) научные статьи; 4) пионерская жизнь; 5) жизнь шестого класса; 6) астрономия; 7) шарады, шашки и шахматы; 8) карикатуры.
В редакторы единогласно выдвинули кандидатуру Сашка Чайки: он поэт, сам пишет стихи, и лучшего редактора, разумеется, не найти.
В члены редколлегии выбрали Омелька Нагорного и заглаза – Яшу Дерезу, отличника и изобретателя.
Ребята разошлись, но пионервожатого директор задержал еще на несколько минут.
- Я хочу поговорить с вами о Гале Кукобе, - сказал он. - Что вы думаете о ней? Не кажется ли странным ее поведение за последние дни?
И, когда пионервожатый ответил, что ему тоже Галя казалась какой-то подавленной и вялой, Василий Васильевич, гремя стулом, подсел поближе к нему.
- Вот вы, Чепурной говорите «Чем-то подавленная». А чем, вы знаете? Вот об этом-то я и хочу допытаться у вас. Кукоба - пионерка. Кому же знать свою пионерию, как не ее вожатому? Знаете ли вы, что Кукоба получила сегодня за диктовку «плохо»?
- Как, Кукоба? «Плохо»? Отличница Кукоба?
Пионервожатый вскочил с места и взволнованно посмотрел на директора. Он и сам не мог понять, что же это делается с Галиной.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Об «арктическом капитане», который боится итти домой и узнает очень важную тайну
Увидав на крыльце собственного дома темную фигуру Кажана, Олег окаменел. Он не сомневался, что старик ожидает именно его.
Кажан сидел неподвижно. И вдруг глубокий вздох, будто стон насмерть раненного волка, вырвался у него из груди. Это вздох привел в себя Олега. Мальчик осторожно отступил и, крадучись, на цыпочках, бросился через огород. Он не заметил, как очутился возле моря. В квартире Василия Васильевича горел свет. Первой мыслью Олега было пойти к директору и отдать ему найденное письмо. Кто пишет нелюдимому Кажану? И о чем? Наверное, во всем этом есть какая-то тайна, и на эту тайну набрел он, Олег Башмачный!
Да! Наконец-то ему представился случай стать настоящим героем! Правда, это еще не плаванье среди полярных льдов и не открытие в Арктике неведомых земель. Нет, старый Кажан это не Арктика! Но открыть его тайну - разве это не замечательно? Ого! Пусть кто-нибудь из школьников попробует сделать это! Хотел бы он посмотреть, что бы вышло тут у Сашка Чайки! Или у Галины Кукобы. Да нет, куда им там!
Но разве так уж необходимо отдавать это письмо Василию Васильевичу? Разве нет ножика у самого Олега, чтобы разрезать конверт и прочитать письмо? Да разве нельзя для этого обойтись и без всяких инструментов, орудуя одними только пальцами?
Дрожа от холода и волнения, Олег садится на большой круглый камень. Брызги прибоя щедро кропят мальчика, а белая пена бурунов кажется в темноте толпою рассвирепевших чудовищ. Олег колеблется: Он сам не знает, на что ему решиться сейчас.
Итти домой? Нет, страшно! Кажан, верно, и сейчас еще сидит на крыльце, поджидая его возвращения. Пойти к директору? Неудобно, да, пожалуй и не стоит!
Мальчик продолжает сидеть на камне, вздрагивая от холода. Гнетущая темнота обступает его со всех сторон. Он сидит в этой темноте, и понемногу новые мысли приходят ему в голову. И вот он – не школьник, не ученик шестого класса, нет, он – полярный путешественник, захваченный пургою среди ледяных просторов. На тысячи километров – никого! И только бескрайная снежная пустыня, и он один, затерянный в этом мертвом пространстве. С каждой минутой слабеют последние силы. Они догорают, как спичка, тают, как воск. Вот близко-близко, рядом, за соседним камнем – горячее дыханье. Это белый медведь почуял свою жертву. Ещё минута, еще секунда, и медведь надвигается все ближе и ближе. И вот он. поднимается во весь рост и падает прямо на Олега.
Олег чувствует, как ледяные струйки бегут у него по спине. Шторм с каждой минутой делается все сильнее и сильнее, оставаться на берегу дольше невозможно. Мальчик встает. Вот и дорожка. Олег поднимается в город и выходит на Главную улицу. Хорошо, но куда же итти дальше?
Мальчик останавливается: Он чувствует внезапно, как кровь приливает к его щекам, как горят кончики его ушей. Подумать только, Что сказали бы товарищи, если бы узнали, как он блуждал по ночным улицам, боясь встречи с Кажаном!
Какой позор! Полярному капитану – и бояться Кажана! А почему его нужно бояться? Что он может сделать Олегу? Может, он вовсе и не ищет его, а просто случайно присел отдохнуть на крылечке перед домом?
И Олег решительно поворачивает домой. Если Кажан и сейчас еще сидит у дверей, Олег подойдет прямо к нему и сурово и твердо спросит у него, что ему здесь надо. Там, во всяком случае, всегда можно будет крикнуть, позвать на помощь, и отец с матерью сейчас же выбегут на выручку.
Мысленно Олег теперь уже совсем расхрабрился, и только сердце как будто и не слышало его рассуждений – оно крепко и часто колотилось у него в груди.
Окольными дорожками Олег пробирался к дому. Он не шел, он крался на цыпочках. Но вот дом. Вот пустое крыльцо. На ступеньках нет никого. Кажан ушел. И Олег наконец вздохнул с облегчением. Так тихо и тепло показалось мальчику дома, в знакомых комнатах! Даже школьные книжки, даже тетради – и те показались ему такими дорогими и милыми! И даже задачник! Какая, оказывается, это чудесная книжка!
Мать немного поворчала за опоздание, но сын словом не обмолвился о своем приключении. Таинственное письмо заманчиво шелестело в кармане. Отец раскрашивал перед печкой деревянную рыбу, полуметровую щуку «паламиду», усердно выводя на ее боках какие-то серо-зеленые узоры. Эта рыба должна была пугать в воде робкую скумбрию, пугать и загонять ее в сети.
В комнате было тихо, только в трубе гудел ветер да, жалобно позвякивая, дребезжали железные заслонки.
- Ух, как завывает! - оторвавшись от работы, прислушался отец. - Кимбур как с цепи сорвался, а тут еще навстречу молдаванка. Все смешалось, ничего не разберешь!
Башмачный – староста рыбацкой артели. Он черноус, высок и суров на вид.
- Сынок, а ты не видел сегодня Кажана? – вдруг спрашивает он.
Олег от неожиданности роняет книгу и пытливо смотрит на отца. Неужели ему что-нибудь известно?
- Ви... Видел...
- Видел? Мне говорили сегодня, будто он в город ходил. В такую погоду и молодому итти нелегко.
Нет, отец ничего не знает! Это он просто так спросил, из любопытства. И Кажан присел у них на крыльце отдохнуть тоже просто так. Устал, должно быть. Олег сам слышал, как тяжело он вздыхал и охал. Даже стонал как будто, или, может, это он так горевал из-за письма?
- Отец, а как Кажана зовут по-настоящему?
- Да на что он тебе, этот Кажан? Вот уж действительно, как говорится, обломок империи и барский прихлебатель... Дземидкевич его фамилия.
Так, Дземидкевич! Значит, никаких сомнений – письмо и в самом деле адресовано Кажану, Дземидкевичу. Олег забирается в уголок за печку и осторожно разрывает конверт. В конверте письмо. Мальчик кладет письмо в задачник и подходит к столу.
Теперь перед ним трудная задача – прочесть это письмо незаметно. Олег садится за стол и раскрывает задачник. Между страницами белеет клочок бумаги. Его нельзя назвать даже настоящим письмом. Скорее, это записка. Всего несколько строк, написанных чернильным карандашом.
- Да что с тобой, Олег? Ты сегодня сам не свой! – Мать ласково приложила ладонь ко лбу сына. – И лоб будто горячий. Уж не простудился ли?
Олег едва успевает перевернуть страницу и закрыть письмо. Мать не замечает ничего.
- Такая теплая зима была в этом году – и вот, извольте, сразу и снег и шторм, - отзывается отец. – Ну, ничего: после бури рыба еще лучше ловиться будет. Это уж дело верное, сам убедился.
Он говорит о своих рыбацких делах, рассказывает о лучшем бригадире артели Марине Чайке, сейчас уехавшей в Москву на доклад к товарищу Сталину.
Олег уже двадцать раз успел прочесть записку, выучил ее наизусть и теперь уже знает наверное, что письмо и в самом деле прячет в себе самую настоящую тайну.
Олег чувствует себя героем. Он с жалостью и чуть-чуть с пренебрежением думает о своих товарищах. Несчастные зубрилы! Разве кто-нибудь из них способен по-настоящему на геройский поступок? Ну, взять хотя бы Сашка Чайку! Он думает, что если он отличник, да еще и стихоплет, так он уж и первый в классе! Зубрила! Непонятно только, почему с ним так дружит Галина Кукоба. Подумаешь, нашла приятеля!
Воспоминание о Гале дает новое направление Олеговым мыслям. Подождите, будет время, все узнают, кто такой Олег Башмачный! И тогда, небось, и сама Галя не будет отворачиваться от него. Она подойдет к нему первая и спросит... А о чем она его спросит Ну, хотя бы о том, какие задачи надо решать на завтра: Но Олег-то будет знать, что это только предлог! Предлог, чтобы подойти к нему заговорить с ним, с героем и храбрецом! И тогда он ответит ей: «А почему ты спрашиваешь меня об этом? Ведь ты же можешь спросить Сашка Чайку! Ведь он же отличник, а я... Что я такое» И Галя непременно покраснеет и ответит ему тихо-тихо: «Ты герой, и я хочу дружить только с тобой!»
Короткие строчки найденного письма мелькают у Олега перед глазами. Он видит их, пусть письмо и запрятано между страницами задачника. Ему кажется, что он видит их сквозь эти страницы, сквозь толстую корочку переплета.
Нет! Медлить нельзя! То, про что узнал Олег, требует о него решительных действий. Но действовать нужно будет обдуманно и осторожно. Может быть, лучше всего по ночам, чтобы ни одна душа не могла догадаться, в чем здесь дело, о чем идет речь в этом письме...
Нелепый звук за окном заставляет Олега тревожно насторожиться. Ему кажется; что кто-то осторожно царапает стекло.
Отец тоже слышит этот звук и, отложив в сторону раскрашенную рыбу, спрашивает:
- Слышите?
- Может, это кошка?- отвечает мать.
Но теперь уже слышно ясно, что стучат в окно.
- А ну-ка, посмотри, Олег, кто там, - говорит отец и встает со стула.
Олег подходит к окну и смотрит в него. И сейчас же отскакивает назад.
Под окном стоит старый Кажан. Он поднял руку и, будто когтями, царапает согнутыми пальцами оконную раму.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Мать Галины Кукобы хочет уехать
Галя подошла к дверям и прислушалась. Мать попрежнему ходила из угла в угол, как будто какие-то неотвязные мысли не давали ей покоя. Мягкий ковер на полу делал ее шаги глухими, еле слышными, но Галя уже хорошо знала это звук за закрытой дверью, в комнате ее матери.
Девочка постояла, послушала и, вздохнув, отошла к этажерке, где лежали ее книжки и тетрадки. Она взяла учебник географии и села к столу.
Девочка смотрела в книжку, но в глазах ее стояли слезы, буквы расплывались, читать было невозможно.
- А мама все ходит и ходит – прошептала девочка.
В комнате, кроме нее, не было никого, но Галя говорила вслух, будто хотела рассказать кому-то о всех своих огорчениях.
- Мама уже и на меня стала покрикивать. К себе не подпускает!
Это началось совсем недавно. Еще осенью мать была такой веселой и здоровой. Тогда она ходила купаться к морю, хотя вода с каждым днем становилась все холоднее и холоднее и птицы уже улетали в теплые края за море. А когда задули осенние ветры, она и загрустила.
Раньше она всегда-всегда ходила смотреть, как выходят в море рыбачьи баркасы, как надуваются белогрудые паруса. Даже ветры она научилась называть по-рыбачьему. Знала, когда будет «молдаванка», когда «широкий», ветер с моря.И даже северо-западный «кимбур» любила мать, хоть рыбаки и сердятся на него: нельзя при этом ветре итти в море.
А потом все переменилось. Мать не хочет больше жить здесь, над морем, она хочет вернуться в Москву, откуда вся семья доктора Кукобы приехала два года тому назад в Слободку.
Галя помнит, как за обедом мать неожиданно сказала отцу:
- Ну, что же, ты думал о том, что я говорила? Больше здесь я жить не буду!
И она рванула воротник, будто ей нехватало воздуху, положила вилку, и встала из-за стола.
Она заперлась в своей комнате и целый день не выходила оттуда. Галя слышала, как мать ходила из угла в угол, вот так же, как она ходит сейчас. Поздно вечером отец вернулся из больницы, и Галя слышала, как он долго ласково уговаривал мать, но мать отвечала одно и то же:
- Я не могу, не могу!
Галя снова прислушивается. На дворе свистит ветер, и где-то далеко глухо шумит море.
Раскрытая книжка лежит на столе, но девочка не может собрать своих мыслей. Ей до боли жаль мать. И почему это она все ходит и ходит?
Девочка вскакивает и подбегает к окну. Мимо дома прогремели колеса, кто-то остановился у крыльца. Обычно крыльцо хорошо видно из окна, но сейчас уже темно, и Галя напрасно всматривается в темное окошко. Наверное, это приехал отец. Да, это он! Это его шаги! Он входит в переднюю и сбрасывает пальто.
- Папа, почему ты так поздно?
Девочка стоит на пороге комнаты. Электрический свет падает из раскрытой двери в полутемную переднюю. Отец разделся. Он входит в комнату и ставит на стол свой желтый чемоданчик с хирургическими инструментами.
- Задержался,- говорит он скороговоркой. – Три серьезные операции сделал сегодня, дочка!
Галя видит, как отец тревожно. поглядывает на запертую дверь маминой комнаты. Отец устал. Под глазами у него синяки.
- Как мама? – тихо спрашивает он.
Галя молчаливым кивком показывает на запертую дверь, и на ресницах у нее поблескивает слезинка. Отец будто не видит своей дочери, ее худенького печального личика. У него другая забота, другие мысли. Он подходит к двери и тихо стучит. Никакого ответа. Отец стучит еще раз.
- Шура, открой!
За дверью слышны быстрые, приглушенные шаги, щелкает ключ, и на пороге показывается мать. Она в халате, заплаканная и непричесанная.
- Стыдно, Шура! Ну до каких пор это будет? Возьми себя в руки.
Отец входит в комнату матери и закрывает за собой дверь.
Часы в комнате хрипло пробили двенадцать. Галина испуганно смотрит на учебник. Как быстро прошел час! А она так и не выучила ни одной строчки из географии. Правда, завтра выходной день, но ребята идут в гости к пограничникам. Не может же Галя сидеть дома! Значит, остается один только вечер.
Дверь отворилась, и отец вышел из маминой комнаты. Не посмотрев даже на дочку, он молча прошел в свой кабинет. Галя закрыла «Географию» и тихонько отправилась в спальню. Вечер пропал даром. Тревожит невыученный урок. Завтра... завтра, значит, снова придется сидеть над географией, вместо того чтобы почитать интересную книгу.
Галина разделась и легла в постель. За окном свистел ветер, ударяясь о рамы. Девочка вспоминает стихи Сашка Чайки об осени:
Звенит стекло в окне от ветра,
Дождались осени поры
А дальше? Как же это дальше?. Вот и забыла!
Галя начинает вспоминать. Но сон подкрадывается к ней, наливает веки свинцом, убаюкивает.
И вдруг девочка широко открывает глаза и, подскочив на постели, вслушивается напряженно и взволнованно. Она ясно слышит заглушенный плач. Это плачет в своей комнате мать.
Быстро проходит через столовую отец. До Гали долетают его слова:
- Шура, успокойся! Так нельзя! У тебя нервы. Успокойся!
Галя слышит, как отец идет в кухню и несет оттуда матери воду. Девочка лежит, широко раскрыв глаза. Ей делается страшно, она дрожит. Ей приходит в голову, что мать, наверное, больна и может умереть. Девочка соскальзывает с постели, и босые ноги топают по дощатому полу. Она нащупывает в темноте выключатель. Голубоватый свет мягко заливает комнату. Часы за дверью бьют час.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Ивасик слышит ночью выстрелы в море
Когда Сашко Чайка вернулся от Василия Васильевича, двери ему открыл дед Савелий.
- Вот полуночники! – забормотал спросонья дед. – Шатаются тут по ночам, будто нечистая сила какая!
Видно, очень уж было неприятно деду слезать с теплой лежанки и отворять внуку. Забравшись снова на печку, он все еще продолжал ворчать, переворачиваясь с боку на бок:
- Полуночники! Одно слово – полуночники!
Но, окончательно разгулявшись, приподнялся на локте и спросил Сашка:
- А как на дворе? Га? Что?.. Слышу, слышу, гудит! Вот так завируха! Ну что ж, пускай. Это хорошо! Гремит море? Слышу, слышу, гремит! И волны большие Тоже хорошо! Слышишь, я говорю- так и надо! Хорошо!
- Холодно, дедушка, совсем замерз я.
- А? Слышу, слышу! Вот и хорошо, говорю! Ты замечай, Сашок, будешь рыбаком – пригодится. Все время у нас теплая зима стояла, давно такой не было. Обрадовалась теплу паламида, к самым берегам приплыла. А? Паламида, говорю! А она, обрати внимание, паламида эта, ну, как тебе сказать, ну прямо морская щука. От нее всему лову порча. А? Слышу, слышу!.. Она, эта паламида, к нам от турецких берегов приплывает. Как теплая зима, так и плывет, плывет и всю скумбрию разгоняет. Вся скумбрия тогда от нее уходит. А захолодает, и конец паламиде! Ей конец, а нам хорошая ловля.
Сашка разделся и прыгнул в постель. Младший брат, семилетний Ивась, тихонько окликнул его:
- Сашук, ты где был?
- На берегу гулял. К школьному директору заходил.
- А журавлей видел?
- Какие же теперь журавли? - засмеялся Сашко. - Тебе, верно, приснилось, Ивасик!
- Приснилось, согласился Ивасик - И аиста не видел?
- И аиста не видел. Далеко теперь аисты, в теплом крае.
- И журавли?
- И журавли тоже за морем.
- А мама скоро приедет? Мне уже скучно без мамы.
Сашина мать повезла в Москву товарищу Сталину рапорт от рыбачьих артелей о выполнении плана до улову рыбы. Когда Марина уезжала, дед Савелий подошел к ней и сказал:
- Ну, Марина, вот такую дочку, как ты, мне хотелось иметь на старости лет. Так и скажи товарищу Сталину: «Я дочь Савелия Чайки, и зовут меня Марина, а прозвище мое Чайка» А? Вот так и скажи! И еще скажи: «Привет от деда Савелия: Он, скажи, когда- был молодым, тоже был неплохим рыбаком, старшиной в артели». – И дед поцеловал дочку, смахнув рукой старческую радостную слезу.
Все это сразу припомнилось Сашку, как только Ивасик спросил его о матери. Где теперь мама? Может, в Кремле, над которым горят пятиконечные звезды? Может, она сейчас разговаривает с товарищем Сталиным?
И так ясно представил себе Сашко Кремль, и пятиконечные звезды, и родное лицо Сталина, и мать, такую веселую и нарядную в ее лучшем, праздничном платье!
Слова сами зароились, в его голове:
Они цеплялись одно за другое, сплетались, соединялись и вот уже складывались в фразы, фразы - в строки, строки – в стихи:
Грохочут заводы стальные,
Могучая дышит земля,
И звезды горят огневые
На башнях высоких Кремля...
- Что ты там бормочешь? – окликает с лежанки дед Савелий. - Что? А ? Ну, слышу, слышу! Вот полуночник так полуночник! – и широко зевает: сон так и одолевал: деда Савелия.
Сашко перескочил мысленно на журнал. Он уже представлял себе его обложку, обязательно в красках и чтобы непременно море и на море – лодка с раздутым парусом. Можно еще, чтобы в лодке были пионеры – будто катаются по морю. Только для зимнего номера такая обложка, пожалуй, не годится. Какое там катанье, когда такая буря! Зимой можно будет нарисовать школу. Или школьника. Или школьницу. Из темноты выплывает лицо Гали Кукобы. Улыбается и будто спрашивает: «Сделал ли ты уроки?»
Вот уж сколько дней, как Гали не узнать. Ходит почему-то печальная, насупленная, и сколько раз ни спрашивал ее Сашко, не отвечает. Только плечами пожимает: «Да нет, что ты! Это тебе кажется». Но Сашко знает, что это ему не кажется. Сашко знает, что не такая была Галя раньше.
Думает Сашка о Гале, о матери, думает он в эту ночь и о старшем брате Лаврентии.
Лаврентий Чайка – краснофлотец, он пограничник, он стережет советские границы. За восемь километров от Слободки – граница. Днем и ночью сторожевые суда, остроносые и серые, как щуки, режут суровые морские волны. Хитер враг. По ночам темь, как. черная дымовая завеса, и легко можно спрятать шаланду или лодку со шпионом. Берега чужой земли всего лишь в нескольких десятках километров. И особенно нужно быть зорким вот в такие темные и бурные ночи. Враг не боится сердитых волн. Он боится другого: он боится грозного окрика с мостика сторожевого катера: «Приказываю остановиться!» Он боится слепящего луча советского прожектора. Он боится света, как боится солнца летучая мышь – кажан.
И Сашко думает о брате. Наверное, он и сейчас на катере. Стоит, может быть, на вахте и напряженно вглядывается в ночную темноту, а может быть, катер гонится сейчас за нарушителем границы и рука брата замерла на холодной стали пулемета.
Сашку начинает казаться, что это не брат, а он сам; Сашко, отбывает вахту и выслеживает врага. А буря на море такая, что слышно, как скрипит радиомачта, и могучие валы колышут стальной катер, как детскую люльку: вверх, вниз, вверх, вниз... Согрелся Сашко в теплой постели, и не буря качает его, а ленивые, сладкие волны крепкого сна.
Спит Сашко, спит дед Савелий, спит Ивасик. Спят. Но вот Ивасику снится страшный сон. Ему снится, будто его любимый щегол в клетке вдруг начинает свистеть, и свистит так громко, так пронзительно, что от этого свиста дребезжат стекла в окнах. Сон будит Ивасика. Он широко открывает глаза, всматривается в полночную темноту. За окном свистит ветер, в комнате слышно, как глубоко дышат во сне брат и дед.
Ивасик лежит и думает: «Почему это так свистел щегол? А может, он и не свистел? Может, это только приснилось?»
- Дедуся, дедушка!- зовет он. - А что, щеглы умеют говорить? А морские свинки? Дедушка!
Но дед Савелий не слышит. Он спит. Ивасик прислушивается к его дыханью и вздыхает. И зачем это люди ночью спят? Ночью можно увидеть столько интересною! Можно увидеть, как блестят звезды, как выплывает из-за моря величавая ярко-желтая луна, можно услышать, как в кустах между камнями шуршат травой ежи. Ивасик слушает завыванье бури и думает: бедные бычки, бедные крабы, как им холодно в море!Акулы плавают в ледяной воде. Дед Савелий говорит, что в нашем море акул нет, только Ивасик этому не верит: наверное, есть - хоть одна, хоть самая плохонькая, а все-таки есть. Непременно надо, чтобы была. С акулой еще интересней!
Мальчик снова вспоминает о своем щегле. Уж не холодно ли ему в клетке? Может, и холодно – удивляться здесь нечему: щегол же не укрывается, как дед, теплым овчинным кожухом! Правда, у птицы есть перья, только как они там ее греют? Небось, надень на деда Савелия такой кожух на птичьих перьев, он бы уж попрыгал в нем! И понятно, что, беспокоясь о щегле, Ивасик больше не может улежать в кровати. Он тихонько подымается с постели. Осторожно скрипят двери. Из темной каморки пахнет травами и сушеной калиной. И еще, кроме калины и трав, острым запахом зверинца. Мальчик зажигает огарок свечи и в одной рубашке входит в каморку. Тут и вправду помещается целый зверинец, и Ивасик – его хозяин. В том углу, где весной всегда стоит сито с наседкой и яйцами, сейчас приютилась деревянная клетка с морскими свинками. Встревоженные светом, зверьки зашевелились, сбиваясь в один комок.
Морские свинки! А вот дед Савелий говорит, что они вовсе никакие не морские, Что всю свою жизнь дед не видел в море ни одной такой свинки. И Ивасик совершенно согласен с дедом. Он думает, что эти свинки и плавать даже по-настоящему не умеют. Как он их ни рассматривал, как ни переворачивал, он не нашел у них не только настоящих плавников, а даже хоть чего-нибудь похожего на приспособление для плаванья! На клетке с морскими свинками стоит стеклянная банка с песком. Если верить Ивасику, в этой банке, зарывшись в песок, зимуют целых две ящерки.
И, наконец, последний экспонат: щегол. Ивасик поднял выше руку с огарком, чтобы. лучше рассмотреть своего любимца. Уцепившись одной ножкой за перекладину, щегол спал, спрятав головку под крыло. Неизвестно отчего, может быть, ему снился страшный сон, а может быть, и вправду от холода, щегол дрожал всем своим маленьким тельцем.
Как настоящий хозяин, который прекрасно знает, что именно ему нужно делать, Ивасик поставил свой огарок на глиняный пол. С гвоздя на стене он снял старый пиджак деда и тщательно со всех сторон обернул клетку. Птичка проснулась и запрыгала с перекладины на перекладину.
«Так ему не будет холодно, - подумал мальчик. - Спи, щеголик, спи!»
Внезапно он вздрогнул. Сквозь вой ветра и шум моря Ивасик ясно расслышал далекие, глухие выстрелы. Он бросился в комнату и отворил форточку. Холодной струей ветер рванулся в комнату и зашелестел бумагой на Сашкином столе. И снова долетели звуки далеких выстрелов.
- Сашко! Стреляют! Стреляют!.. В море стреляют!
Сашко проснулся и увидал испуганного Ивасика.
- Стреляют! В море стреляют! - не переставая повторял мальчик.
Сашко соскочил с постели. Он высунул в форточку голову и слушал. Какую-то минуту был слышен только пронзительный свист моря и шум прибоя.
И вдруг где-то далеко в море прокатилась короткая дробь пулемета. Ветер подхватил приглушенные звуки отдаленных выстрелов и с яростным свистом унес их в ночную темноту.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Начинается разговором Кажана и Олега и кончается рассказом о нарушителе советской границы
- Кто там? – спросил отец.
- Ка... Кажан... – прошептал Олег.
Мальчик увидел, как отец поднял удивленно брови.
- Кажан? Ты говоришь - Кажан?
Он прижался лицом к оконной раме и крикнул:
- Что вам нужно?
Что ответил Кажан отцу, Олег не слышал, но отец обернулся к сыну и сказал ему:
- Он просит тебя, Олег, выйти к нему на крыльцо.
Олегу сделалось сразу жарко, затем холодно. Он что-то пробормотал и накинул на плечи кожушок. Стукнула за спиной дверь, и Олег очутился на крыльце.
После светлой комнаты глаза его ничего не видели в темноте, сразу обступившей его со всех сторон.
У крыльца послышались тяжелые шаги. По ступенькам застучала палка. Черная фигура старого Кажана выросла перед мальчиком. Олегу показалось, что горячее дыханье непрошенного гостя обожгло ему лицо.
- Это я тебя встретил на улице?
Кажан положил руку на плечо Олега. Мальчику показалось, что эта рука холодна, как камень, и что ее мертвый холод проходит сквозь мех кожушка прямо в тело Олега.
- Я не ошибся. Это тебя я встретил на улице.
Олег молча кивнул головой
- Я хочу тебя спросить: ты ничего не находил час или два тому назад?
Олег отрицательно покачал головой.
- А может, ты все-таки нашел на улице письмо? Мое письмо?
Костлявые пальцы Кажана впились в плечо Олега.
- Нашел письмо? Говори!
- Ничего я не находил! - сердито буркнул Олег. - Говорю, не находил!
Он схватил руку Кажана и рывком сбросил со своего плеча.
Кажан стоял, о чем-то раздумывая. Было непонятно, поверил он Олегу или нет. Но вдруг он встрепенулся. Неразборчивое восклицание слетело у него с губ. Ветер принес с моря звук далекого выстрела. Глухо покатился, будто рассыпанный горох, стрекот пулемета.
Это были те же самые выстрелы, которые слышали Сашко и Ивасик.
Кажан вытянулся во весь рост. Он напряженно ловил отзвуки выстрелов. И вдруг, точно сорвавшись; кинулся по ступенькам вниз с крыльца. Палка быстро и тревожно застучала по каменистой дорожке, бежавшей к морю.
Утро следующего дня было на редкость ясным.
Ветер утих, по небу бродили легкие облака, воздух был насыщен легкой влагой, которая всегда поднимается с моря и предвещает теплые дни, продолжительную оттепель. Шумел прибой, одна за другой набегали высокие волны, но не было уже в их разбеге дикого гнева разъяренной стихии.
Олег проснулся радостным и бодрым. Все вчерашнее приключение казалось ему сном, но лежало запрятанное между старыми тетрадками, в надежном месте – на дне глубокого сундучка – письмо Кажана.
- Вставай, лежебока, - сказал добродушно отец, - да расскажи еще раз, о чем ты вчера рассуждал с Кажаном.
- Да я ж говорю тебе, тату: пристал он ко мне с каким-то письмом. А я этого письма... я этого письма... и в глаза не видел!
Через час он был уже в школе вместе с другими ребятами старших классов. Старшеклассники! Да, это уж не какая-нибудь мелкота! И Олег недаром гордится, что он уже в шестом классе, что он не кто-нибудь, а настоящий старшеклассник! Впрочем, сегодня Олег чувствует свое превосходство не только над малышами. Вспоминая о таинственном письме, он поглядывает свысока и на своих собственных товарищей.
«Скоро вы все услышите об Олеге Башмачном!» думает он и задорно посматривает вокруг себя.
Ребята высыпали из школы и организованно, по-двое, вышли на узкую дорогу над морем. Впереди всех шли пионервожатый и учительница географии. Евгения Самойловна сегодня была особенно веселой и, оглядываясь по сторонам, не переставала шутить с ребятами. Ребята ее очень любили, хотя частенько и называли ее между собой «Корочкой». А «Корочкой»они называли ее, потому, что учительница географии никогда не выходила на улицу без запаса хлебных корок. Эти корки предназначались для слободских собак, которых Евгения Самойловна боится до смерти. Собаки охотно принимают дань И целыми стаями провожают учительницу до школы.
Ребята шли в гости к пограничникам. Застава №2 морской пограничной охраны находится всего в четырех километрах от Слободки. Шли весело, распевая песни. Не пел один только Олег. Он думал о том, как испугали вчера Кажана выстрелы в море.
Рядом с Галиной Кукобою шел Сашко Чайка. Его тоже волновала эта ночная стрельба. Он расспрашивал о ней Галину, но девочка не слышала никаких выстрелов.
- Увижу брата Лаврентия, спрошу обязательно, - говорил Сашко. -Лаврентий, наверное, знает, что случилось, но я скажу тебе и без Лаврентия: не иначе, как ловили нарушителя!
- Страшно, Сашко!
- А мне нет! Не страшно! Мне только один раз и было страшно: это когда меня отец из моря звал.
- Ой, Сашко!
- Нет, ничего. Этомне, конечно, показалось. Разве утопленники могут звать? Это, верно, ветер свистел в скалах. А то еще говорят, есть такой морской человек. Вот он и трубит по вечерам. И труба у него такая есть – морская раковина. Только это все выдумки, конечно. Повыдумали, а для чего?
- Может, чтобы страшнее было.
- А вот краснофлотцы ничего не боятся. Какая б ни была ночь, какая б ни была буря, а они всегда – на катер и – в море.
- А ты, Сашко, поплыл бы?
- Поплыл бы.
- А я бы даже с парашютной вышки прыгнула бы!
- А почему- ты такая стала? Какая-то такая...
- Какая?
- Грустная очень.
Галя опустила голову.
- Ты ж меня уже спрашивал.
- Спрашивал. Так это еще позавчера.
- Я - ничего... Смотри! Вот уже и пристань. А твоя мать еще не вернулась?
- Нет еще. А я лежал вчера и думал. И знаешь, как придумалось? Стихами.
Грохочут заводы стальные,
Могучая дышит земля,
И звезды горят огневые
На башнях высоких Кремля...
- А дальше – не вышло. Я на этом месте как раз о другом подумал. О журнале. Да тут еще дед Савелий позвал, перебил.
Ребята незаметно дошли до белых домиков заставы. По-настоящему это была, конечно, пристань, но все ее называли «заставой». Пограничники еще издали увидели гостей и вышли навстречу. Сашко поискал глазами брата. Вот и Лаврентий. У него такая веселая улыбка, что и самому хочется смеяться, глядя на него. Через плечо у Лаврентия гармонь. Он растягивает меха и играет:
По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперед...
Ребята подхватывают песню, и она заглушает шум прибоя. С песней входят они в ленинский уголок. Лаврентий садится возле Сашка и обнимает его. И такой сильной кажется мальчику эта рука, и так хорошо пахнет о нее соленым ветром, морским простором!
Начальник заставы сначала поблагодарил школьников за их посещение, за их связь с красными бойцами. А потом сказал еще что-то, что сразу обрадовало ребят. И как обрадовало! Ярко-ярко заблестели глаза ребят - так ярко, что будь на дворе ночь, ни за что бы их не- отличить от светляков. И все так захлопали в ладоши, что даже в окошках зазвенели стекла. Начальник заставы сказал:
- У нас есть чудесная парусная лодка «Буревестник». Мы решили подарить ее ученикам того класса, который успешней всех закончит учебный год. Так-то, дорогие пионеры и школьники! крепко держите руль, чтобы быть лучшими из лучших.