I. Гордей Чернов

(Времена доисторические)

Он описан Горьким.

Это -- Гордеев-отец в романе "Фома Гордеев"1.

Но еще раньше его написал Островский.

Это -- Дикой из "Грозы".

Он начал водоливом на барже и кончил "королем Волги"2.

Когда его спрашивали:

-- Гордей, сколько у тебя баржей? -- он отвечал:

-- Сядь на бережок да посиди часок. Пробежит десять баржей. Девять моих, десятая покедова чужая.

Он был самолюбив. Нижегородские судовладельцы:

-- Дохли от конкуренции.

Фрахт на нефть сбили так, что работали себе в убыток. Решили собраться на бирже и прийти к соглашению. Но на Гордея Чернова как раз в это время:

-- Нашел запой.

-- Звать или не звать?

-- Куда ж пьяного? Думали даже:

-- Не отложить ли, пока Гордей пить перестанет? Но это некоторым "почище" показалось обидным:

-- Что же это, господа судовладельцы? Ждать, пока пьяный человек проспится?

-- Как решили, так и будет. Накинем, -- и все. Потом ему скажем.

-- Один против всех не пойдет.

-- Чай, себе не злодей!

Гордей кончил пить.

Узнал про решение судовладельцев:

-- Без него.

И это ему показалось:

-- Обидно.

На следующее биржевое собрание он явился опухший, дикий, безобразный, с перепоя.

И... со скрипкой под мышкой.

Сообщить Гордею о состоявшемся постановлении было поручено одному пароходчику-барону3:

-- Как самому политичному.

Благовоспитанный барон скользящей походкой подлетел к Чернову и приятным баритоном приветствовал:

-- Здравствуйте, Гордей Иванович!

Чернов посмотрел на него сверху вниз:

-- Здравствуй!

-- А мы тут, Гордей Иванович, пока вы больны были...

Так!

-- Пока вы больны были... Собрались, знаете, и порешили... Фрахта4 режут... Решено поднять на копейку. Как ваше мнение?

Гордей взял скрипку, провел по ней смычком, издал какой-то дикий звук. Барон выждал.

-- Так как же, Гордей Иванович?

Гордей снова "заиграл" на скрипке. Барон еще подождал.

-- Надеемся, что вы, уважаемый Гордей Иванович, не пойдете против общего решения. И к тому же против своих интересов!

Гордей "заиграл".

-- Примыкаете или не примыкаете? Гордей "заиграл"5.

Барон пожал плечами и отошел:

-- Не проспался.

"Знающие" судовладельцы, глядя на эту комедию, головами покачали:

-- Выкинет штуку!

На следующий день Гордей Чернов объявил, что сбавляет фрахт еще на копейку.

Все взвыло кругом. Накинулись на бедного барона:

-- Все вы! С барским-то гонором! "Не ждать же пьяного!" А по-нашему: богатого человека во всяком виде почти! "Берусь все устроить!" Вот тебе и устроил. Дипломат!

Барон чуть не плакал.

-- Он пошутил! Просто дикая шутка!

Но Гордеевой шутке конца не наступало.

Он держал низкую цену.

Сам терпел убытки.

Но зато все кругом трещало и рушилось.

Масса судовладельцев разорилась.

А он скупал у них за бесценок баржи.

И тем наверстывал свои убытки.

"Покедова чужих" баржей на Волге стало еще меньше.

Его корили:

-- Гордей, что делаешь? Людей режешь!

Он смеялся:

-- А когда едят, завсегда режут! Чего они, черти полосатые, без меня решали? "Болен". Да, может, у меня, у пьяного, такое на уме, чего им, тверезым, в лоб не влетит!

Он был фантазер.

Построил в устьях Волга какую-то невиданную, колоссальную баржу:

-- Своего изобретения.

Речная полиция "взъелась".

-- В таком виде барже плавание разрешить, Гордей Иванович, невозможно. Необходимы переделки. Мы вам техника пришлем. Он укажет.

-- Техника?

Гордей приказал налить баржу нефтью, вывести в море и сжечь.

-- Нынче всякий техник станет мне, Гордею Чернову, указывать!

Он был как-то в Москве в ресторане "Мавритания"6.

Вернулся к себе в Нижний и позвал архитектора Иванова.

-- Можешь мне дом на манер "Мавритании" выстроить?

-- В мавританском стиле?

-- Во.

-- Отчего же?

-- Черти.

Архитектор принес чертежи и рисунки.

Гордей посмотрел, разорвал и бросил.

-- "Мавритании" не видал, а берешься. Сам строить буду!

И начал строить "по памяти".

По своим чертежам.

Через два месяца что-то дикое и пестрое было готово.

Возвышалось в гордеевском саду, на откосе.

Но войти в эту "Мавританию" никто не решался.

Чернова во время стройки предупреждали подрядчики:

-- Гордей Иванович, рухнет!

-- Умней меня хочешь быть? Деньги платят -- и строй!

Но теперь он и сам видел, что:

-- Дело ненадежное.

Отстроил и оставил. И сам туда не ходил.

Дом превратился в его "ахиллесову пяту".

-- Ежели бы не "Мавритания", с Гордеем никакого бы сладу не было.

Как Дикой, он:

-- Не любил платить денег.

Вечно судился с водоливами, с артелями рабочих.

Держал адвоката.

"Доходил до Сената".

Адвокат "не выдерживал":

-- Гордей Иванович! Ведь все равно платить придется. Еще с нас же судебные издержки присудят.

-- Твое ли это дело? Тебе деньги платят, ты и судись.

-- Гордей Иванович! Ведь всех денег пятьдесят рублей платить надо, а просудим полтораста!

-- А тебе что? Моих денег жалко? Так ты с меня ничего и не бери, ежели жалостливый!

И пояснял:

-- С этим народом иначе нельзя. Пущай походят, ежели с моим расчетом не согласны!

Случалось, что в Нижнем скоплялось пять-шесть артелей, не согласных "с расчетом Гордея Ивановича".

Люди сидели без копейки денег, ходили жаловаться по властям.

Губернатор призывал к себе Чернова.

-- Гордей Иванович, это нескладно. Голодная орава у меня по Нижнему ходит!

Чернов смотрел мрачно.

-- На то, ваше превосходительство, есть суд и Правительствующий Сенат. Дело гражданское, и тебе, ваше превосходительство, беспокоиться нечего!

Губернатор, -- Н.М. Баранов, -- соглашался:

-- Ты прав, Гордей Иванович... Кстати, у тебя там "Мавритания" выстроена. Так нужно будет, чтоб комиссия осмотрела.

-- Да в ней никто не живет.

-- Это уж дело мое. Раз выстроено жилое помещение, -- необходим осмотр. Так когда же архитектору Иванову сказать, чтоб с комиссией шел?

-- Ваше превосходительство! Не срами! Ну их к черту, всем галманам заплачу, только не срами на весь Нижний!

-- Ну, так вот уговор: или все артели разочти до завтра, или комиссию пришлю.

И в тот же вечер Гордей, ругаясь на чем свет стоит, уплачивал рабочим все сполна.

Не мог самолюбивый Гордей, чтобы комиссия нашла его -- его постройку никуда не годной.

И чтобы "архитекторишка" Иванов, который и настоящей "Мавритании" отроду не видывал, его "Мавританию" признал:

-- Не соответствующей строительным правилам.

Губернаторы, речная полиция, округ путей сообщения, всевозможные комиссии, "господа", "бароны", -- было для Гордея Чернова:

-- Нож вострый!

-- Мудрят! Указывают!

Он говорил это с презрением невыразимым.

-- Я по Волге водоливом ходил. Я на Волге в "короли" вышел. Я на Волге каждую морду знаю. Меня на Волге каждая морда по имени-отчеству знает. А мне предписывают! Мне указывают! Меня, как мальчонку махонького, наставляют! Как ходить, да где стоять, да куды причаливать! Целую жизнь порядкам учат! Волга! Волга ко мне в карман течет, а они о ней в Петербурге, не видя, рассуждают!

Все у него шло хорошо.

Конкурентов "резал и ел".

Деньги. Почет.

-- Волга в карман текла.

"Покедова чужих" баржей становилось все меньше и меньше. А Гордею Чернову было:

-- Скучно.

Так скучно, что запоем пил.

Весь Нижний диву давался:

-- Мужик -- ума палата, а запьет -- дурак дураком. Что вытворяет!

В саду "Медведь", на ярмарке, взял и на зеркале бриллиантовым перстнем вексель написал:

"Должен Анютке 1000 рублей. Г. Чернов".

Когда "запой кончился", -- ему предъявили зеркало.

-- Плати!

-- Нешто по зеркалам платят? Почем известно, что мой почерк руки? Может, сами накорябали.

-- В таком случае предъявим зеркало ко взысканию.

И зеркало повезли в ярмарочную полицию.

-- Огласка будет, Гордей Иванович. Срам на весь Нижний: присудят, свидетели были.

-- Черт с вами, получай пятьсот.

-- Зачем пятьсот! Три тысячи.

-- Писано: тысячу!

-- Так то на бумаге: написано "тысяча", и плати тысячу. А зеркальные векселя дороже.

-- Черт с вами. Получай две!

И вдруг этот делец и безобразник исчез.

Ушел из дома и больше не вернулся.

Вся Волга зашумела:

-- Гордей Чернов сбежал! Запутался!

Все, кто имел с ним дела, взвыли:

-- Жулик!

Учредили конкурс.

Но дела оказались в полном порядке.

Все решили:

-- Чудак!

Как ни старались конкурентных дел мастера, как ни распродавалось за бесценок имущество, но не только все долги были покрыты, -- осталось еще несколько сот тысяч остатка.

Все сказали:

-- Самодур!

Через несколько времени стало известно, что Гордей Чернов на Старом Афоне7 постригся в монахи.

Бросил все и ушел в монастырь.

Решили:

-- Богатырь!

-- Волжский богатырь!

Так жил и так кончил с собой Гордей Чернов.

Чего-то недоставало ему всю жизнь. Среди миллионов, среди "могущества", среди "славы". Чего?

Если б ему сказать, что, при его богатстве, при его "могуществе", при его действительном, настоящем знании дел, страны, людей, ему недостает:

-- Политической власти! -- Гордей Чернов, наверное, посмотрел бы с удивлением и сказал:

-- Замолол!

Он сам не знал:

-- Чего ему еще нужно?

Ему было только:

-- Скучно так жить!

Чтоб ему все указывали:

-- Как мальчонке! Ему! На Волге!

Но Петербург -- петербургские канцелярии чувствовали себя сильными, никого "из страны" на помощь к себе не звали и сами правили той самой Волгой, которая Гордею:

-- В карман текла.

И Гордею Чернову было:

-- Скушна.

Он тосковал, как сильный человек, от безделья. Ясного сознания, чего именно ему не хватает, у "волжского богатыря" не было.

Он только "жалился", что с ним обращаются:

-- Как с мальчонкой!

И такая жизнь представлялась ему:

-- Настоящей дрянью.

II. Н. А. Алексеев

(Древняя история)

Он очень гордился своим:

-- Купечеством.

Но когда Петербург потребовал от него услуги, он:

-- Бросился со всех ног.

Терпеть не мог:

-- Господ господчиков.

Но:

-- Всячески льнул.

"Знаменитый" московский городской голова.

Метрдотель, глядя на него, сказал бы:

-- Камергер.

Камергер сказал бы:

-- Метрдотель!

В нем было что-то "величественно-услужающее". Это был человек немного выше среднего роста, приятной наружности, со скользящей походкой и ласкающим баритоном.

Гладко стриженный. Круглый. Рыхлый, пышный, сдобный.

Настоящий:

-- Московский выкормыш.

Только на московских поросятах, "почечной" телятине, провесной белорыбице1 и расстегаях с налимьими печенками можно было выхолить такого розового купца.

Он начал московским Алкивиадом и кончил московским Периклом.

Он был тщеславен.

На похоронах Николая Рубинштейна ехал за гробом почему-то верхом на белом коне.

Чтоб о нем говорила:

-- Вся Москва.

И его мечтою было:

-- Сесть на Москве.

Стать ее "градским головою".

Он был ее "Периклом".

Выстроил новую думу, которая вскоре же оказалась тесной и неудобной.

Соорудил новый водопровод, башни которого треснули в первый же год2.

Перестроил старые, азиатские, городские ряды.

И разорил выселением старый "город".

Один из "городских" торговцев зарезался на могиле Иоанна Грозного.

Решил сразу, одним мановением руки, сделать Москву:

-- Всю асфальтовой.

Разорил массу домовладельцев, а один из асфальтовых подрядчиков пустил себе пулю в лоб.

Как Перикл, когда раздавались жалобы, что водопроводные балки никуда не годятся, только деньги даром брошены, -- он восклицал:

-- Желаете, приму на свой счет?! И не пользовался жалованьем. Обращая его на свою "славу". На это жалованье он угощал:

-- Приезжих гостей.

И брал все расходы по приемам на свой счет.

При нем состоял чиновник особых поручений, покойный милейший Н. А. Тихонов:

-- По угостительной части!

Более озабоченного лица не видывала Москва.

-- Куда вы, дорогой мой, мчитесь?

-- Некогда, батюшка. Конгресс приезжает. К завтраку готовимся.

Он заклинал старика Тестова:

-- На ваших поросят полагаюсь!

-- Будьте за моих поросят спокойны, батюшка! Домашние питомцы. На молоке. А пред концом сливками поить начну, чтоб на задние окорока сели.

-- Чтоб жирок...

-- Сливки будут, а не жир. Над стойлицами лучиночки прибиты, чтоб жирка не сбрыкнул. Вы насчет поросят будьте благонадежны. Грудные младенцы, а не поросята будут. Вы о ветчине подумайте!

И Тихонов летел в Черкасский переулок к "Арсентьичу".

-- Ветчина будет настоящая? Городского вкуса?

-- Самого настоящего. Старого! Сыр, а не ветчина. Язык щиплет. Белугой удивить гостей прикажете?

-- Белуга что за еда!

-- А вы взгляните. Белизна! Дамское декольте, а не белуга. И Тихонов летел на "Москва-реку".

-- Осетры едут?

-- Прибыли. Осетра понесут, -- ужасти. Покойник, а не осетр! Вчетвером нести надоть. Янтарный гарнитюр по брюху, а мясо стерляжье.

Заехал в Москву захудалый конгресс тюрьмоведов3.

Хозяин "Яра" со "славой" показывал гостям счет:

-- Как градский глава после обеда заехали с конгрессом к "Яру" кофе пить.

В счету была всего одна строчка:

"Кофе -- 800 рублей".

-- Да что ж, море, что ли, из кофе было сделано?

-- Кофе с аксессуарами. Фрукты, ликеры, шампанское. Нешто градскому голове возможно меньше счет преподнести? Обидишь!

Алексеев гремел на всю Москву и на всю Россию.

Но его дружба с обер-полицмейстером Власовским коробила Москву:

-- И чего льнет?!

Москва никогда особенно не любила "полицейского начальства", и вид городского головы, спешившего "потрафить всякой полицейской фантазии", претил Москве.

-- Видал сидельца. Начальство пальцем позови, -- со всех ног кинется. Алексеев оскорблял Москву, свел на нет городскую думу, -- но стоило

Власовскому объявить свою "асфальтовую фантазию", как "властный" городской голова спешил ее исполнить и разорял домовладельцев.

К власти он льнул.

Доказывал:

-- На купца можно положиться!

В России в те поры было сиверко4, и из Петербурга дуло холодом. Алексеев всеми силами старался доказать, что:

-- В купце этой самой государственности хоть отбавляй! Он свел на нет в Москве городское самоуправление.

То "городское самоуправление", на которое косились в Петербурге. И когда в Московской городской думе "поднимались какие-нибудь такие разговоры", он покрикивал, нарочно "рядским говором":

-- Нельзя ли без революциев?!

И ежели "разговоры", хоть и в сбавленном тоне, продолжались, он насмешливо добавлял:

-- И без конституциев!

Когда его призвали заседать в качестве сословного представителя в особом присутствии, -- он подписал несколько смертных приговоров. Он всеми силами старался доказать:

-- Чего желаете? Государственности ищете? Пожалте к нам! К купечеству! Самая настоящая государственность! За прочность ручаемся!

От этого пахло Ножовой линией5 и зазыванием в свою лавочку.

Если бы Н.А. Алексеев дожил до наших дней, он был бы главой октябристов, покойный П.А. Столыпин нашел бы в нем подручного, и А.И. Гучкову было бы решительно нечего делать.

Он старался угадать "курс".

И потрафить.

Доказал, что:

-- У купца настоящие мысли.

В одной из торжественных приветственных речей упомянул даже:

-- О кресте на Святой Софии6!

Как о мечте "древней Москвы".

Эта речь "московского лорд-мэра" наделала много шума в английской печати.

Петербург не обратил на нее никакого внимания.

-- Москва любит "выражаться". У ней все пышное: кулебяки и речи. А московское старинное купечество только иронически улыбнулось:

-- Потрафить старается!

Оно не любило головы и этого "нового курса".

Когда Алексеев явился к одному из представителей старого, именитого купечества за пожертвованием, тот мрачно огрызнулся:

-- Ты чего все стараешься?

-- Из-за чести купечества!

-- Ну, так вот, окажи мне честь! Стань передо мной на колени. Сто тысяч отсыплю! Вот это купцу честь, -- чтобы пред ним на коленях стояли! А не то, что благодарность из Петербурга! Небось не станешь?

Алексеев стал на колени.

Старому купцу пришлось отсыпать сто тысяч.

И все это делалось Алексеевым, чтобы показать Петербургу:

-- Что купец может!

Алексеев не любил:

-- Господ господчиков.

И давал им сражения в старинном "дворянском гнезде":

-- Московском губернском земстве.

Здесь он "бил" столбовых, помещиков и "либералишек".

Его речи были нестерпимы по надменности и гостинодворству.

На все возражения он:

-- Звякал мошной.