ПИСЬМА ДОСТОЕВСКОГО

1

"Письма -- больше, чем воспоминанья, на них запеклась кровь событий, это -- само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное", -- заметил А. И. Герцен. { Герцен, т. VIII, стр. 290.} Прекрасные слова Герцена объясняют причины того особого интереса, который вызывают у читателя письма каждого великого художника слова, в том числе письма Достоевского.

В отличие от Льва Толстого, Достоевский не вел сколько-нибудь систематически личного дневника. Отдельные его отрывочные заметки дневникового характера, дошедшие до нас в составе рабочих тетрадей и записных книжек, немногословны и скупы. Письма заменяли Достоевскому личный дневник. В них он мог предельно свободно и горячо в каждый момент своей писательской жизни говорить обо всем том, что мучило и волновало его, настойчиво требовало выхода, но, по тем или иным причинам, не могло его получить ни в личном общении, ни в художественном творчестве или публицистической работе.

Поэтому письма Достоевского остаются для современного читателя и наиболее полным выражением его личности, и самым полным рассказом о его жизни. Лик Достоевского-человека, "труды" и "дни" Достоевского-писателя отражены здесь с такой предельной правдивостью и захватывающей искренностью, как ни в одном другом, позднейшем источнике. Но этого мало. Ибо, как у всякого писателя, письма Достоевского -- но только его исповедь, подробный, писавшийся непосредственно им самим, день за днем рассказ о себе, о событиях и людях, его окружавших, но вместе с тем и неотъемлемая часть его творческого наследия, часть вклада Достоевского в русскую и мировую культуру.

Достоевский неоднократно говорил о себе и жаловался своим корреспондентам, что "не умеет", органически "не способен" писать письма. "Ах, Аня, как ненавистны мне всегда были письма! -- читаем мы в письме к А. Г. Достоевской от 2 января 1867 г. -- Ну что в письме расскажешь об иных делах? и потому напишу только сухие и голые факты...". Позднее в письме к В. В. Михайлову от 16 марта 1878 г. писатель выражался еще более категорически -- заявлял о "страшном, непобедимом, невозможном отвращении писать письма": "Сам люблю получать письма, но писать самому письма считаю почти невозможным и даже нелепым: я не умею положительно высказываться в письме <...> и если я попаду в ад, то мне, конечно, присуждено будет за грехи мои писать по десятку писем в день, не меньше".

И все же письма занимают немалое и притом очень важное место в наследии Достоевского. Ибо среди них много не одних писем случайных, деловых, написанных по тому или иному частному поводу, но и обширных, страстных, полных огня писем, где Достоевский делится с корреспондентом своими самыми заветными замыслами, сокровенными личными переживаниями или впервые вдохновенно формулирует важнейшие пункты своего художнического, национально-исторического, философского и политического исповедания веры.

В начале XIX в. письма в России (подобно тому, как это было в XVII, в XVIII и в первые десятилетия XIX в. на Западе) имели в значительной мере "литературный" характер. Письмо в это время нередко переписывалось по нескольку раз, стиль его служил для автора предметом особого внимания. При работе над письмом учитывались общепризнанные, классические образцы эпистолярного жанра от писем Сенеки, Плиния Младшего и вообще античных авторов до писем мадам де Севинье, лорда Честерфильда, Вольтера, аббата Галиани и других писателей XVII--XVIII вв. Особое значение жанр "дружеского" письма в России приобрел в кругу литераторов, связанных с обществом братьев Тургеневых, а позже -- среди писателей-арзамасцев. "Дружеское" письмо (близкое по своей функции стихотворному посланию) стало в это время едва ли не наиболее свободным от традиционной регламентации литературным жанром.

Новую жизнь письмо приобретает под пером Пушкина. С этого времени эпистолярный жанр теряет на русской почве прежний условно-литературный характер. Он становится одновременно и живым, свободным выражением личности писателя, его характера и темперамента, и отражением всей широты умственных и нравственных интересов эпохи, и умной, занимательной, до предела насыщенной свежими красками и отзвуками живой жизни ее летописью. Следующие после Пушкина существенные вехи в истории преобразования жанра письма, освобождения его от прежних, условно-литературных канонов и "готовых" клише -- письма молодого Н. В. Гоголя, А. И. Тургенева, Н. К. Станкевича, В. Г. Белинского, И. В. Киреевского, Т. Н. Грановского, А. И. Герцена, И. С. Тургенева, Ап. Григорьева. Не случайна высокая оценка Белинским в 40-е годы писем из Франции Д. И. Фонвизина, как и "Писем русского путешественника" H. M. Карамзина, -- Белинский сочувственно и зорко отметил в них ту "общеевропейскую" широту интересов ("всемирную отзывчивость", если воспользоваться определением Достоевского), которая стала одной из важнейших отличительных черт русской литературы XIX в. и которая явилась одним из определяющих элементов ее национального своеобразия. {Об истории эпистолярного жанра в России XIX в. см.: Н. Степанов. Дружеское письмо начала XIX века. -- В кн.: Н. Степанов. Поэты и прозаики. М., 1966, стр. 66--90; Л. П. Гроссман. Культура писем в эпоху Пушкина. -- В кн.: Л. П. Гроссман. Письма женщин к Пушкину. М., 1928, стр. 7--23; Б. В. Казанский. Письма Пушкина. -- Литературный критик, 1937, No 2, стр. 90--105; Я. Л. Левкович. Письма. -- В кн.: Пушкин. Итоги и проблемы изучения. М.--Л., 1966, стр. 525--534; W. M. Todd III. The Familiar Letter as a Literary Genre in the Age of Pushkin. Princeton, New Jersey, 1976; Г. Фридлендер. Письма Гоголя. -- В кн.: H. В. Гоголь. Собр. соч., т. 7. М., 1979, стр. 5--27; М. П. Алексеев. Письма И. С. Тургенева. -- Тургенев, Письма, т. I, стр. 15--144; С. Розанова. Эпистолярное наследие Л. Н. Толстого. -- В кн.: Л. Н. Толстой. Собр. соч., т. 17. М., 1965, стр. 5--34.

Последнюю по времени, наиболее полную характеристику писем Достоевского как выражения особого склада его творческой личности, характеристику, включающую в себя оценку удельного веса и места эпистолярного творчества в общем его литературном наследии, а также ряд верных и тонких замечаний о стилистике его писем представляет статья: С. В. Белов, В. А. Туниманов. Переписка Достоевского с женой. -- Д, Переписка с женой, стр. 353--388. Там же учтена более ранняя литература вопроса. Значение писем Достоевского как биографического материала и источника для реконструкции его художественных замыслов обстоятельно освещено в редакторских предисловиях А. С. Долинина к 1 я II томам осуществленного им издания писем. Ср. также: И. С. Зильберштейн. Новонайденные и забытые письма Достоевского. -- ЛН, т. 86. М., 1973, стр. 114--152.}

Биография Достоевского -- сложный путь формирования и развития личности писателя, состоящий как бы из нескольких концентрических кругов. В своих показаниях по делу петрашевцев молодой Достоевский сам указал на то, какое огромное влияние имели на его сознание, как и на сознание всех его мыслящих современников, революция 1848 г. и весь подготовивший ее цикл социально-утопических чаяний и идеалов. Позднее на каторге Достоевский глубоко переживает свою встречу с тогдашним русским "черным народом". И наконец, после реформы 1861 г. Достоевский все более трезвым, испытующим взором вглядывается в трагические стороны развития буржуазной цивилизации на Западе и в России, стремясь отыскать для будущей истории своей родины и всего человечества иную формулу человеческого единения и братства, чем отвергаемая им "комедия буржуазного единения" людей (наст. изд., т. XXVI, стр. 168--169). Все эти этапы биографии писателя отражены в его письмах.

Открывает эпистолярное наследие Достоевского приписка к письму матери писателя мужу, в которой дети ее -- в том числе десятилетний Федор -- выражают "глубочайшее" почтение к отцу. Она относится к июню 1832 г. Последнее написанное рукою Достоевского письмо, обращенное к профессору Н. А. Любимову (помощнику Каткова по изданию журнала "Русский вестник", где Достоевский печатался в 1860--1870-х гг.), помечено 26 января 1881 г., т. е. написано за два дня до смерти. {За два часа до смерти 28 января 1881 г. Достоевский продиктовал жене ответ графине Е. Н. Гейден, справлявшейся о его здоровье. Однако листок с бюллетенем о состоянии здоровья писателя написан А. Г. Достоевской и о самом писателе в нем говорится в третьем лице. Ср.: И. С. Зильберштейн. Новонайденные и забытые письма Достоевского, стр. 146--147.} Таким образом, письма охватывают почти пятидесятилетний период -- время всей сознательной жизни писателя. В них освещены одинаково полно главнейшие переломные исторические события жизни России и Западной Европы этого периода от дела петрашевцев до русско-турецкой войны и народовольческого движения, все основные события биографии Достоевского. В течение этого пятидесятилетнего периода сложилась личность писателя, формировались и изменялись его литературные и общественно-политические взгляды. Менялись круг его адресатов, отношение ко многим из них, эволюционировал стиль писем.

К 1832--1835 гг. относятся первые детские письма к отцу и матери. Они написаны по большей части Достоевским и его братьями коллективно, изобилуют трафаретными, "этикетными" выражениями. Да и писались они, вероятно, из чувства долга, без особого, ярко выраженного личного интереса. Ничто еще не предвещает в них будущего писателя.

Иной характер имеют письма 1837--1844 гг., связанные с первым, важным этапом становления личности Достоевского и его творческого самосознания. Письма эти распадаются на три группы. Одна из них -- письма к отцу, написанные из Петербурга в период подготовки к поступлению в Главное инженерное училище и в первые два года учения в нем (1837--1839). При некоторой условной сыновней почтительности во внешних выражениях и внутренней скованности, в письмах этих отчетливо ощущается различие натур отца -- человека, который, по словам сына, в 1830-е гг. оставался по знанию людей и света человеком 1800-х гг. (письмо к M. M. Достоевскому от 31 октября 1838 г.), и юного мечтателя-романтика, который, оказавшись в военном училище среди представителей более благополучных, богатых и знатных дворянских семей, постоянно болезненно переживал их пренебрежение и те унижения, которым ему приходилось подвергаться из-за скромности своего материального положения. Отсюда -- постоянные расчеты расходов, настойчивые просьбы о денежной помощи, переполняющие эти письма. Другая группа писем этого времени -- письма к родственникам -- дяде и тетке А. А. и А. Ф. Куманиным, сестре В. М. Достоевской и мужу ее, опекуну братьев и сестер Достоевских после смерти отца П. А. Карепину. Эта группа писем имеет официально-семейный характер и в своей большей части связана с вопросом о причитавшейся Достоевскому доле отцовского наследства, получение которого в 1844 г. позволило ему оставить тяготившую его службу в инженерном корпусе (куда он был определен после окончания училища в 1843 г.), в связи с решением окончательно посвятить себя литературе.

Наконец, самая большая и ценная часть эпистолярного наследия этого периода -- письма к старшему брату M. M. Достоевскому. В этих порою приподнятых, но всегда предельно искренних, вдохновенных, страстно-романтических по тону письмах отражена наиболее полно духовная жизнь молодого Достоевского, круг его чтения, литературных, эстетических и философских интересов в годы, предшествующие началу литературной деятельности. В них -- истоки многих заветных идей писателя, пронесенных им через всю жизнь, постоянно возрождавшихся и обогащавшихся на каждой из позднейших ступеней его развития. Таково знаменитое признание в письме к брату от 16 августа 1839 г.: "Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком" (наст. том, стр. 63). Не менее важны для читателя, биографа и исследователя творчества Достоевского выраженные в письмах к брату 1838--1844 гг. мысли о нераздельном единстве поэзии и философии, о связи "направленья поэзии" древнего, античного и нового, христианского мира со свойственной каждому из них "организацией духовной и земной жизни", о том, что "свобода и призванье--дело великое" ("Как-то расширяется душа, чтобы понять великость жизни"), оценки "Илиады" и "Фауста", творчества Гомера, Шекспира, Корнеля, Расина, Шиллера, Байрона, Гофмана, Бальзака, В. Гюго, Пушкина, Гоголя, настойчивое стремление понять дух творчества каждого из этих писателей и смысл созданных ими литературно-художественных образов как духовное выражение "вековых" борений человека и общества, т. е. единой в своей основе, связанной нитью глубокой исторической преемственности и в то же время постоянно изменяющейся и обновляющейся истории человечества. Шекспир, Корнель, Расин, Шиллер, Гюго, Гофман, Бальзак в сознании Достоевского уже в эти ранние годы не антиподы; будущий писатель высоко ценит созданные ими характеры и находит в изображенных ими трагических конфликтах исторического и современного бытия близкое себе глубокое общечеловеческое содержание. В письмах к M. M. Достоевскому 1843-- 1845 гг. отражены и ранние литературные проекты Федора Достоевского, переводческая деятельность обоих братьев, работа над романом "Бедные люди".

Следующий период жизни Достоевского -- 1845--1849 гг. Это пора его литературных дебютов, лихорадочной работы, знакомства с Белинским и его кругом (как и последующего разрыва с последним), участия Достоевского в обществе Петрашевского, его ареста и осуждения по делу петрашевцев. В эти годы не только определяются прочно многие черты манеры Достоевского-романиста, повествователя, публициста, которые, несмотря на всю последующую сложную эволюцию мировоззрения и творчества, остаются характерными для него до конца жизни, но и складываются наиболее устойчивые общие особенности его эпистолярного искусства. Экстатический тон, стиль взволнованной романтической исповеди, которые были свойственны письмам к брату начала 1840-х гг., уступают место более непринужденной и гибкой форме свободного обмена мыслями с воображаемым собеседником. Стиль писем становится более деловым, уверенным и энергичным. Достоевский не только беседует с братом, не только сообщает о своих первых литературных успехах, своих новых знакомствах и наблюдениях, о спорах, вызванных его произведениями в критике, и толках публики о них, не только делится своими замыслами, литературными планами, радостями и огорчениями, но и, полемизируя с ним, горячо и убежденно отстаивает свою жизненную и литературную позицию, философско-эстетическую программу. Если окрашенные в сентиментальные и романтические тона письма к отцу и брату начала 40-х гг. в известной мере повлияли на внешнюю форму первого, "эпистолярного" романа Достоевского "Бедные люди", то после выхода этого романа постоянно расширяющийся круг чтения, рост внимания к газетной и журнальной хронике текущих событий дня, опыт работы писателя, фельетониста, публициста, участие в горячих спорах и обмене мнениями у Белинского, у Майковых, в кругу петербургских литераторов "натуральной школы" и среде петрашевцев, мощное влияние гоголевского стиля оказывают заметное воздействие на эпистолярную манеру Достоевского. Многие его письма 1840-х гг. (см., например, письма к брату от 24 марта, от 4 мая или 8 октября 1845 г.-- наст. том, стр. 106, 108, 112) напоминают мастерски написанные фельетоны, где молодой Достоевский выступает во всеоружии своего литературного искусства, остроумия, мастерства. Они поражают предельно краткой, меткой и блестящей характеристикой людей и событий, вводя нас в общественную и литературную жизнь Петербурга второй половины 40-х гг. Дошедшие до нас письма Достоевского 1847 г. к А. У. Порецкому отражают его музыкальные и театральные увлечения, знакомые читателю из позднейших воспоминаний А. Е. Ризенкампфа; письма к Е. П. Майковой 1848 г. позволяют в известной мере реконструировать атмосферу салона Майковых, который Достоевский, связанный дружбой с В. Н. и А. Н. Майковыми, не раз посещал в 1847--1848 гг.; письма к младшему брату А. М. Достоевскому, к Н. А. Некрасову, Д. В. Григоровичу, А. В. Старчевскому, А. А. Краевскому освещают условия его тогдашнего повседневного быта и литературного труда. Особую группу составляют письма к А. М. и M. M. Достоевским 1849 г., написанные из Петропавловской крепости, после ареста по делу петрашевцев. Письма эти свидетельствуют не только об участии к судьбе братьев, но и о замечательном присутствии духа, постоянной, напряженной работе мысли, живейшем интересе к книгам и литературе, ни на минуту не ослабевавшем у Достоевского в тяжелейших условиях одиночного заключения в Алексеевском равелине. Особенно большое впечатление производит знаменитое письмо к M. M. Достоевскому от 22 декабря 1849 г., написанное по возвращении с Семеновского плаца, после выслушивания приговора и инсценировки смертной казни над петрашевцами, -- один из шедевров не только эпистолярной прозы Достоевского, но и всего русского и мирового эпистолярного жанра XIX в. Лейтмотив этого письма: "... я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не уныть и не пасть -- вот в чем жизнь, в чем задача ее. Я сознал это <...> во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и желать, и помнить..." (наст. том, стр. 162) -- один из лейтмотивов всего творчества писателя, рожденный и впервые ясно сформулированный под влиянием испытаний, стойко и мужественно перенесенных им в крепости и на Семеновском плаце, испытаний, закаливших его дух для того, чтобы сохранить верность своим гуманистическим идеалам в условиях каторги и вернуться позднее к своему литературному труду с новыми силами и новым, возросшим более глубоким чувством писательской ответственности.

После 22 декабря 1849 г. в переписке Достоевского следует долгий перерыв: следующее письмо старшему брату он смог послать лишь четыре года спустя, 22 февраля 1854 г., выйдя с каторги. С этого времени возобновляется переписка Достоевского с родными, и у него во время жизни в Омске, Семипалатинске и Твери (1854--1859) возникает новый круг корреспондентов -- жена декабриста Н. Д. Фонвизина, А. Е. Врангель, Е. И. Якушкин, М. Д. Исаева-Достоевская, отец ее Д. С. и сестра В. Д. Констант, Ч. Ч. Валиханов, Э. И. Тотлебен, А. И. Гейбович и др.

Особенно значительны из писем этого времени упомянутое письмо к М. М. Достоевскому от 22 февраля 1854 г. -- важнейший автобиографический документ о годах каторги и вместе с тем зерно будущих "Записок из Мертвого дома", февральское же письмо к Н. Д. Фонвизиной о "жажде верить" и своих религиозных сомнениях ("Я скажу Вам про себя, что я -- дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки <...> жажда верить <...> тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных" -- наст, том, стр. 176), а также позднейшие письма к M. M. Достоевскому, в которых наиболее полно отражен широкий круг новых интересов, личных планов, литературных замыслов писателя периода до возвращения в Петербург. Из писем этого времени следует выделить также письма к М. Д. Исаевой и А. Е. Врангелю, посвящающие нас во все сложные перипетии отношений Достоевского и его будущей первой жены, письмо другу молодости поэту А. Н. Майкову от 18 января 1856 г., где писатель впервые излагает свои убеждения "о патриотизме, об русской идее, об чувстве долга, чести национальной" -- зерно будущей политической публицистики Достоевского (и, в частности, статей "Дневника писателя" по славянскому вопросу), письма к герою Севастополя Э. И. Тотлебену с просьбой помочь возвращению в литературу, рассказом о каторге и о сложном и мучительном; процессе "перерождения" своих убеждений.

В конце 1860 г. Достоевский наконец смог осуществить давнюю мечту и вернуться в Петербург. Начинается сложный период его вторичного вхождения в литературу, работы над "Записками из Мертвого дома", романом "Униженные и оскорбленные", издания вместе с M. M. Достоевским журналов "Время" (1861--1863) и "Эпоха" (1864--1865). В личной жизни Достоевского это -- период дружбы с актрисой А. И. Шуберт, сближения с H. H. Страховым, первых двух заграничных поездок (1862, 1863), романа с А. П. Сусловой, болезни и смерти первой жены писателя Марии Дмитриевны и его старшего брата Михаила (1864), финансового краха "Эпохи", увлечения Достоевского А. В. Корвин-Круковской. Двухтомным изданием своих "Сочинений" в 1860 г. Достоевский как бы подводит итог первому периоду своей писательской деятельности, а написанные в 1860--1865 гг. "Записки из Мертвого дома", "Зимние заметки о летних впечатлениях" и "Записки из подполья" открывают эпоху высшего расцвета его дарования. Все эти события жизни и творчества писателя отражены в письмах 1861--1865 гг. В связи с изданием "Времени" и "Эпохи" расширяется круг корреспондентов Достоевского, в число которых в начале 60-х гг. входят Н. Н. Страхов, Я. П. Полонский, И. С. Тургенев, А. Н. Островский, А. П. Милюков. Для знакомства с кругом литературных интересов Достоевского этого периода, кроме писем к M. M. Достоевскому, особенно большое значение имеют письма к H. H. Страхову и И. С. Тургеневу, в которых рассыпано множество литературных суждений, размышлений писателя над эстетическими и идеологическими проблемами эпохи. Более "семейный" и частный характер имеют письма к В. Д. Констант и к пасынку Достоевского, сыну его первой жены М. Д. Исаевой. Ряд писем начала 60-х гг. связан не только с деятельностью Достоевского -- редактора "Времени" и "Эпохи", но и с участием его в работе Литературного фонда (письма к Б. И. Утину, Н. М. Щепкину, И. Н. Березину и др.). Постоянные денежные затруднения этих лет, тяжелые обстоятельства, в которых Достоевский оказался после смерти брата, приняв на себя его долги, а также материальную и нравственную заботу о его семье, освещены в письмах к П. Д. Боборыкину, председателю Литературного фонда Е. П. Ковалевскому, А. А. Чумикову, а также к А. Е. Врангелю, переписка с которым возобновилась в 1865 г. после шестилетнего перерыва.

Исключительное место по ценности их для творческой биографии Достоевского занимают письма к H. H. Страхову от 18 (30) сентября 1863 г. (с изложением идеи будущего романа "Игрок"), письмо к И. С. Тургеневу от 23 декабря 1863 г. (с оценкой "Призраков" Тургенева, представляющей в то же время страстное обоснование и защиту принципов "фантастического" реализма в эстетике и творчестве самого Достоевского), а также письма к М. М. Достоевскому от 20 и 26 марта и 13 апреля 1864 г. (в которых отражен процесс создания "Записок из подполья"), к А. А. Краевскому от 8 июня 1865 г. и к M. H. Каткову от начала сентября 1865 г. (первое -- с изложением романа "Пьяненькие", второе -- с изложением "психологического отчета одного преступления", -- двух замыслов, из слияния которых родился роман "Преступление и наказание"). Особую группу писем 1860-х гг. составляют письма к А. П. и ее сестре Н. П. Сусловым, к А. В. Корвин-Круковской и А. Г. Сниткиной, ставшей в 1867 г. второй женой Достоевского.

После своей второй женитьбы Достоевский, спасаясь от кредиторов, уезжает с женой за границу. Начинается эпоха его четырехлетних скитаний, жизни в Дрездене и Бадене (1867), Женеве, Веве, Флоренции (1867--1869), затем -- снова в Дрездене (1869--1871), работы над "Идиотом" и "Бесами", законченными в 1872 г., после возвращения в Петербург. Наиболее важные письма этого времени -- письма к А. Н. Майкову, H. H. Страхову и к любимой племяннице С. А. Ивановой-Хмыровой. В письмах к С. А. Ивановой 1867--1868 гг. изложены замыслы романа "Идиот" и "Записной книги" -- прообраза будущего "Дневника писателя". В письмах к А. Н. Майкову и H. H. Страхову отражена вся сложная умственная жизнь писателя этих лет, основной круг его интересов и идей, в том числе планы "Идиота", замыслы романов "Атеизм", "Житие великого грешника", творческая работа над "Бесами" и рассказом "Вечный муж" и т. д. Характер писем к Майкову и Страхову этого времени особенно наглядно показывает, что письма, как уже отмечено выше, заменяли Достоевскому дневник: в них писатель дает отчет обо всех основных перипетиях и событиях своей личной и литературной жизни, изложение своих заграничных впечатлений, отражение круга своего чтения, своих размышлений о жизни России и Европы. Человек крайностей, каким он сам не раз характеризовал себя, Достоевский предстает перед нами в этих письмах как живой, со своим страстным характером, увлечениями, порывами, сменой настроений, умственными исканиями, сомнениями, иллюзиями и заблуждениями. Горячая патриотическая вера в Россию, нравственные силы и исторические потенции русского человека соединяется у Достоевского в этот период с особенно глубоким недоверием не только ко всему русскому либерально-дворянскому "западничеству", но и к освободительному движению -- притом и к русскому народничеству и к западноевропейскому социализму 70-х гг. С недоверием этим связаны многочисленные несправедливые, гневно полемические оценки Белинского, Герцена, Грановского, Тургенева. Придавая своим нападкам на всех них подчеркнуто вызывающую форму, Достоевский как бы совершает своеобразное духовное "самосожжение". Собственные его прежние юношеские верования и упования представляются ему теперь, как показала жизнь, слишком идеальными, отвлеченными, книжно-"теоретическими", и писатель по временам испытывает желание "отомстить" Белинскому и другим носителям передовых идеалов русского общества 40--60-х гг. за крушение своей прежней утопической веры в возможность добиться сравнительно легкой, быстрой победы гуманистических идеалов и утопий над нескладицей, "хаосом" и "беспорядком" реальной общественной жизни. Применяя ко многим письмам конца 60-х--начала 70-х гг. классические слова Щедрина, сказанные по поводу романа "Идиот", можно с полным правом сказать, что так же, как сцены, посвященные в этом романе "нигилистической" молодежи (и в еще большей степени роман "Бесы"), письма эти написаны "руками, дрожащими от гнева". В этом -- причина глубокой ошибочности множества высказанных в этих письмах Достоевским исторических и политических оценок и суждений, отражающих равно сложность и общественной атмосферы названного периода, и того противоречивого этапа развития мысли и творчества писателя, который приходится на названные годы.

Многие письма Достоевского к А. Н. Майкову и H. H. Страхову 1869--1871 гг. содержат зародыш будущих его публицистических выступлений в "Дневнике писателя" за 1873 и 1876--1877 гг. на темы русской и западноевропейской общественной и политической жизни. И здесь так же, как и в "Дневнике писателя", отчетливо сказывается основное противоречие мировоззрения и творчества Достоевского 70-х гг.: отвергая для России буржуазный путь развития и в связи с этим полемизируя с представителями русского освободительного движения, Достоевский противопоставляет его идеалам в качестве единственного надежного исторического ориентира патриархально-общинное мировоззрение народных масс. Но при этом он оказывается неспособным провести разделительную черту между идеализируемыми им национально-народными идеалами, с одной стороны, и реальной политикой русского самодержавия, идеологией казенной православной церкви -- с другой. Попытка истолковать русское самодержавие как антитезу буржуазного Запада толкает писателя на ошибочный и ложный путь защиты устоев самодержавно-православной России, в которых Достоевский -- писатель и публицист пытается тщетно отыскать некое скрытое под искажающими его наносными наслоениями идеальное внутреннее зерно, способное к развитию и возрождению без коренной исторической ломки отживших средневековых идей и учреждений.

После возвращения в Россию в 1871 г. письма Достоевского становятся на несколько лет более скупыми и редкими. 1872 год представлен в собрании его эпистолярного наследия главным образом письмами к жене. Кроме них до нас дошло лишь несколько коротких писем к близким знакомым и родственникам с различного рода просьбами и поручениями. Основная часть писем следующих двух лет (1873--1874) связана с редакционной деятельностью Достоевского в "Гражданине". 1874--1875 гг., как и 1872, -- в основном, годы с преобладанием семейной переписки. Среди писем этих двух лет наиболее значительное место занимают письма к А. Г. Достоевской, написанные во время коротких разлук с ней -- из Эмса, Старой Руссы и Петербурга. На них, как и на более поздних письмах Достоевского к жене, лежит отпечаток той атмосферы постоянного взаимопонимания, любви и доверия, которые установились между супругами Достоевскими после возвращения из-за границы и сохранились до последних дней жизни писателя.

1874--1875 гг. -- годы писания "Подростка" и печатания его в "Отечественных записках" Некрасова и Щедрина. В связи с этим в 1874--1875 гг. возобновляется переписка с Некрасовым.

В последние годы жизни Достоевского круг его корреспондентов существенно меняется и расширяется. В связи с изданием "Дневника писателя" к Достоевскому обращаются со своими сомнениями, вопросами, возражениями многочисленные подписчики и читатели "Дневника" со всех концов России. Писатель вдумчиво и внимательно относится к письмам этих своих новых, подчас безвестных корреспондентов, принадлежавших к разным классам общества, -- представителям разных национальностей, профессий, идеологических направлений, их личным и общественным нуждам. В то же время продолжают развиваться связи Достоевского с придворными и правительственными кругами, так как писателя не оставляют прежние необоснованные утопические мечты и иллюзии о возможности преобразить официальные идеалы русской самодержавной монархии и православной церкви той эпохи в выражение народных интересов и чаяний" С этими реакционно-утопическими иллюзиями связаны письма Достоевского к наследнику престола (будущему Александру III) при посылке-ему экземпляра "Бесов", к К. К. Романову и К. П. Победоносцеву. Последний прекрасно отдавал себе отчет в том, какой огромной художественной и нравственной мощью обладают произведения Достоевского и как притягательно самое имя великого писателя, а потому прилагал особые усилия? для того, чтобы завоевать дружеское доверие Достоевского и оказать на него влияние с тем, чтобы направить его мысль в русло охранительных идей и интересов. Тем не менее выполнить эту задачу Победоносцеву не удалось: письма писателя и к самому Победоносцеву, и к жене (о пушкинском празднике 1880 г. и "Братьях Карамазовых"), и к издателям из редакторам "Русского вестника" (где печатался в 1879--1880 гг. последний роман Достоевского) М. Н. Каткову и Н. А. Любимову, и к читателям "Дневника писателя" и "Братьев Карамазовых" свидетельствуют о постоянной, исключительно напряженной, лихорадочной работе мысли Достоевского в последние годы жизни, о никогда не затухавших остром столкновении, борьбе в его сознании противоположных начал, устремлений и интересов, о широчайшем диапазоне его социальных и нравственных, исканий.

2

"Не потеряйте жизни, берегите душу, верьте в правду. Но ищите ее пристально всю жизнь, не то -- ужасно легко сбиться", -- писал Достоевский Н. П. Сусловой 19 апреля 1865 г. В словах этих содержится и итог: длительных размышлений Достоевского над самим собой, своим личным жизненным путем, и завещание его младшим современникам и потомкам.

В письме к Е. Ф. Юнге от 11 апреля 1880 г. Достоевский сам охарактеризовал как одну из важнейших своих черт -- "сильное самосознание, потребность самоотчета", "потребность нравственного долга к самому себе и к человечеству". Это "черта, свойственная человеческой природе вообще, но далеко-далеко не во всякой природе своей встречающаяся в такой силе", -- замечал он. Самосознание это -- "большая мука, но в то же время и большое наслаждение", -- мука, потому, что оно порождает внутреннее раздвоение, заставляет постоянно испытывать неудовлетворение собой, но и наслаждение, ибо оно связано с "совестливостью", с высоким уровнем духовного развития личности, повышенным ощущением ею "нравственного долга".

"Самосознание", "потребность самоотчета", острое ощущение "нравственного долга к самому себе и к человечеству" -- постоянные, сквозные мотивы писем Достоевского.

Не только человек и человеческая жизнь, но и природа таят в себе, по Достоевскому, "стихийную, еще не разрешенную мысль", которая разлита "во всей природе". "Неизвестно", разрешит ли природа, пишет Достоевский, когда-нибудь "людские вопросы, но теперь от нее <...> сердце тоскует, хоть и пугается еще более, хоть и оторваться от нее не хочется" (И. С. Тургеневу. 23 декабря 1863).

Отсюда -- неразрывность для Достоевского художественного творчества и мысли, искусства и философии (не в специальном, школьном, а в более широком и универсальном смысле слова): "Философию, -- писал он уже в раннем письме к брату Михаилу от 31 октября 1838 г., -- не надо полагать простой математической задачей, где неизвестное -- природа <...> поэт в порыве вдохновенья разгадывает бога, след<овательно>, исполняет назначенье философии. След<овательно>, поэтический восторг есть восторг философии... След<овательно>, философия есть та же поэзия, только высший градус ее!..".

Письма Достоевского содержат наиболее концентрированное отражение совокупности его философско-эстетических идей. Неизменная основа их -- утверждение действительности как единственной и возможной основы всякого подлинного художественного творчества. Реализм, умение художника верно увидеть и оценить всю головокружительную глубину и сложность реальной действительности, намного превосходящие по силе самые хитроумные субъективные вымыслы человека, -- таков один из лейтмотивов писем Достоевского.

"Писатель -- художественный, -- утверждает в соответствии с этим Достоевский, -- кроме поэмы, должен знать до мельчайшей точности (исторической и текущей) изображаемую действительность" (X. Д. Алчевской. 9 апреля 1876). И в другом месте: "В нашем ремесле <...> первое дело действительность..." (С. А. Ивановой. 11 октября (29 сентября) 1867).

Своих персонажей Достоевский характеризует как живое отражение реальной русской жизни своей эпохи.

"...в моем рассказе ("Игроке", -- Г. Ф. )..., -- читаем мы в письме к Н. Н. Страхову, -- отразится современная минута (по возможности, разумеется) нашей внутренней жизни. Я беру натуру непосредственную, человека, однако же, многоразвитого, но во всем недоконченного, изверившегося и не смеющего не верить, восстающего на авторитеты и боящегося их. <...> Это лицо живое -- весь как будто стоит передо мною..." (18 (30) сентября 1863).

Это отнюдь не значит, что персонажи Достоевского представляются ему простым фотографическим снимком с лиц, наиболее часто встречающихся в жизни: "Конечно, это характер, редко являющийся во всей своей типичности, -- пишет Достоевский о Ставрогине, -- но это характер русский (известного слоя общества)" (M. H. Каткову. 8(20) октября 1870).

Исключительность явлений не противоречит, по Достоевскому, их типичности так же, как кажущаяся их психологическая "странность", а часто и прямая "фантастичность", граничащая с неправдоподобием: "У меня свой особенный взгляд на действительность (в искусстве), и тог что большинство называет почти фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного. Обыденность явлений и казенный взгляд на них, по-моему, не есть реализм, а даже напротив" (H. H. Страхову. 26 февраля (10 марта) 1869).

Отсюда -- полемика Достоевского с упрощенным, вульгарным представлением о реализме, которое игнорирует диалектическую глубину и сложность этого понятия: "Совершенно другие я понятия имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики. Мой идеализм реальнее ихнего. <...> Ихним реализмом сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснишь. А мы нашим идеализмом пророчили даже факты", -- заявляет Достоевский. И здесь же: "Порассказать толково то, что мы все, русские, пережили в последние десять лет в нашем духовном развитии -- да разве не закричат реалисты, что это фантазия! между тем это исконный, настоящий реализм" (А. Н. Майкову. И (23) декабря 1868).

И в другом письме: "В каждом нумере газет Вы встречаете отчет о самых действительных фактах и о самых мудреных. Для писателей наших они фантастичны; -- да они и не занимаются ими; а между тем они действительность, потому что они факты <...> Они поминутны и ежедневны, а не исключительны" (H. H. Страхову. 26 февраля (10 марта) 1869). "... имеет ли право фантастическое существовать в искусстве? Ну кто же отвечает на подобные вопросы!" -- читаем мы в другом письме (И. С. Тургеневу. 23 декабря 1863).

То, что на первый взгляд, с точки зрения простого здравого смысла может показаться читателю и критику в искусстве "фантастическим", на деле может оказаться фантастичным лишь потому, что оно отражает бесконечную внутреннюю сложность самой действительности, способной в своем реальном развитии нарушать все привычные, установленные нормы и разбивать все заранее заданные и запрограммированные схемы. Пример этого -- характер князя Мышкина (как и большинства других героев Достоевского): "Неужели фантастичный мой "Идиот" не есть действительность, да еще самая обыденная! Да именно теперь-то и должны быть такие характеры в наших оторванных от земли слоях общества -- слоях, которые в действительности становятся фантастичными" (H. H. Страхову. 26 февраля--10 марта 1869; ср. письмо А. Г. Достоевской. 8 февраля 1875).

К сожалению, до сих пор не разыскано письмо Достоевского от 12-- 13 февраля 1874 г. к И. А. Гончарову, который в письме к нему от И февраля 1874 г. по поводу "Маленьких картинок" Достоевского провозгласил свое понимание типического как прочно сложившегося и отлившегося в жизни в прочную, устойчивую форму. Достоевский защищал роль для реалистического искусства таких черт и явлений, которые, хотя они еще не успели прочно сложиться, отражают незамеченные, новые, складывающиеся тенденции развития общественной жизни и психологии. {См.: Из архива Достоевского, стр. 15--22 ср.: Фридлендер. Эстетика Достоевского, стр. 119--122.} Из многих других писем Достоевского и из "Дневника писателя" мы знаем, какое значение Достоевский придавал способности реалистического искусства по первым, еще едва заметным проявлениям нового и непривычного "пророчески" угадывать его историческое и общественно-психологическое значение. "Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему", -- пишет он Ю. Ф. Абаза 15 июня 1880 г., ссылаясь в качестве высшего, непревзойденного образца "искусства фантастического" на "Пиковую даму" Пушкина.

Вместе с тем исключительное и фантастическое в искусстве имеют,. Но Достоевскому, свои границы. А о "Призраках" Тургенева Достоевский замечает, что при внешней условности, фантастичности формы в "Призраках" "слишком много реального". "Это реальное -- есть тоска развитого и сознающего существа, живущего в наше время, уловленная тоска. Этой тоской наполнены все "Призраки"".

Достоевский отмечает, что фантастическая форма "Призраков" сообщает повести Тургенева внутренний лиризм, музыкальность: "Призраки" похожи на музыку". А музыка "это тот же язык, но высказывающий то, что сознание еще не одолело..." (И. С. Тургеневу. 23 декабря 1863).

Приписывая литературе громадную роль в общественной жизни, Достоевский настойчиво требует от нее "нового слова". Высшим образцом такого "нового слова" в истории русской и всей мировой культуры явилось в его понимании творчество Пушкина: "Явиться с "Арапом Петра Великого" и с Белки<ны>м -- значит решительно появиться с гениальным новым словом, которого до тех пор совершенно не было нигде и никогда сказано" (H. H. Страхову. 24 марта (5 апреля) 1870).

Обязанность писателя, поднимая в своем творчестве новые пласты живой, постоянно развивающейся национальной жизни, уметь сказать читателям "новое слово" -- и притом такое "новое слово", которое явилось бы для них важнейшим актом общественного и нравственного самосознания, заставляет Достоевского постоянно предъявлять к себе самому как художнику и к своим писателям-современникам наивысшие художественные требования. Отсюда необычайно высокая оценка Достоевским -- вслед за его любимым учителем Пушкиным -- значения труда в искусстве: "Поверь, что везде нужен труд, и огромный, -- пишет Достоевский брату. -- Поверь, что легкое, изящное стихотворение Пушкина, в несколько строчек, потому и кажется написанным сразу, что оно слишком долго клеилось и перемарывалось у Пушкина. Это факты. Гоголь восемь лет писал "Мертвые души". Всё, что написано сразу, -- всё было незрелое". {Ср. аналогичные мысли о неотделимости успешной литературной работы от медленного, упорного труда в более раннем письме к M. M. Достоевскому от 24 марта 1845 г.} И далее в том же письме Достоевский продолжает: "Ты явно смешиваешь вдохновение, то есть первое, мгновенное создание картины или движения в душе (что всегда так и делается), с работой. Я, наприм<ер>, сцену тотчас же и записываю, так как она мне явилась впервые, и рад ей; но потом целые месяцы, год обрабатываю ее, вдохновляюсь ею по нескольку раз, а не один (потому что люблю эту сцену) и несколько раз прибавлю к ней или убавлю что-нибудь, как уже и было у меня, и поверь, что было гораздо лучше. Было бы вдохновение. Без вдохновения, конечно, ничего не будет" (М. М. Достоевскому. 31 мая 1858; ср. письмо к А. Н. Майкову от 15 (27) мая 1869 г. о двух стадиях художественного творчества, первой, где "поэма" зарождалась в душе поэта "готовой", как "самородный драгоценный камень", и второй, где поэт -- "почти только ювелир", ибо его задача -- "получив алмаз, обделать и оправить его", что неосуществимо без напряженного, долгого и упорного творческого труда).

"... в литературном деле моем, -- замечает Достоевский, -- есть для меня одна торжественная сторона, моя цель и надежда (и не в достижении славы и денег, а в достижении выполнения синтеза моей художественной и поэтической идеи, то есть в желании высказаться в чем-нибудь, по возможности вполне, прежде чем умру)" (С. А. Ивановой. 8 (20) марта 1869). Эта "цель и надежда" служила Достоевскому путеводной звездой при обдумывании каждого из его сменявшихся крупных литературных замыслов 60--70-х гг.

При этом писатель постоянно подчеркивает, что каждый свой литературный замысел он вынашивал годами. "Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. <...> Я из сердца взял его" -- такова характерная фраза о Ставрогине в письме к M. H. Каткову от 8 (20) октября 1870. Фраза эта ярко характеризует отношение Достоевского не только к Ставрогину, но и к другим его персонажам. Взятые "из сердца", все они в дальнейшем проходят следующую, сложнейшую стадию оформления, воплощения, отделки в процессе титанического, подвижнического художнического труда. В процессе его замысел видоизменяется, совершенствуется -- и при этом нередко перерождается почти до полной неузнаваемости по сравнению с первоначальными заметками и набросками. При этом в расчет вступают тончайшие законы и нюансы художественного мастерства. И именно письма Достоевского, что делает их ценнейшим историческим документом, позволяют читателю проследить основные стадии и вехи его сложнейшей художнической работы едва ли не над всеми главными произведениями.

Несмотря на желание заставить себя верить, что самодержавие способно прийти на помощь народу и удовлетворить его насущные нужды, Достоевский до конца жизни сохраняет большую долю исторической трезвости. "Протекло время с освобождения крестьян -- и что же: безобразие волостных управлений и нравов, водка безбрежная, начинающийся пауперизм и кулачество, т. е. европейское пролетарство и буржуазия и проч. и проч.", -- пишет он, подводя свои итоги наблюдениям над русской пореформенной действительностью (Л. В. Григорьеву. 21 июля 1878 г.). А потому свою главную надежду писатель возлагает на рост у народа "политического сознания" (хотя это "политическое сознание" он связывает с торжеством собственных своих "почвеннических" представлений о "понимании смысла и назначения России" (там же)).

"Назначено ли нашему народу непременно пройти еще новый фазис разврата и лжи, как прошли и мы его с прививкою цивилизации? <...> Я бы желал услышать на этот счет что-нибудь утешительнее. Я очень наклонен уверовать, что наш народ такая огромность, что в ней уничтожатся, сами собой, все новые мутные потоки, если только они откуда-нибудь выскочат и потекут" (наст. изд., т. XXII, стр. 45), -- спрашивает себя Достоевский, стремясь предотвратить поворот России на капиталистический путь развития.

Но "захочет ли сословие и прежний помещик стать интеллигентным народом! -- замечает он в последнем выпуске "Дневника писателя", делясь с читателем своими мучительными сомнениями, -- вот вопрос, и знаете ли: самый важный, самый капитальный, какой только есть у нас теперь и от которого зависит, может быть, всё наше будущее <...> Не захочет ли, напротив, сословие опять возгордиться и стать опять над народом властию силы, уж конечно, не прежним крепостным путем, но не захочет ли, например, оно, вместо единения с пародом, из самого образования своего создать новую властную и разъединительную силу и стать над народом аристократией интеллигенции, его опекающей" (наст. изд., т. XXVII, стр. 9--10). "...многое впереди загадка, и до того, что даже страшно и ждать" (там же, т, XXII, стр. 45), --признавался автор "Дневника писателя".

Вот почему Достоевского не покидало острое чувство социального-критицизма. "Вы думаете, я из таких людей, которые спасают сердца, разрешают души, отгоняют скорбь? -- писал он о себе. -- ... Я убаюкивать не мастер, хотя иногда брался за это. А ведь многим существам только m надо, чтоб их баюкали" (Л. А. Ожигиной. 28 февраля 1878 г.).

Стремясь создать искусство, достойное своей переходной эпохи, -- эпохи "начала конца всей прежней истории европейского человечества" w вместе с тем "начала разрешения дальнейших судеб его, <...> в которых человек почти ничего угадать не может, хотя и может предчувствовать" (наст. изд., т. XXV, стр. 9), писатель вдохновляется образами Библии ("другой такой книги в человечестве нет и не может быть" -- Н. Л. Озмидову. Февраль 1878 г.), народнопоэтических легенд и преданий, вечными образами Шекспира, Сервантеса и других великих писателей прошлого. "Читаю книгу Иова, и она приводит меня в блаженный восторг: бросаю читать и хожу по комнате, чуть не плача <...> Эта книга, Аня, странно? это -- одна из первых, которая поразила меня в жизни, я был тогда еще почти младенцем!" -- пишет он жене (А. Г. Достоевской. 10 (22) июня 1875 г.). Не случайно дух этой богоборческой книги, как и пафос других великих, трагических и мятежных образов мировой литературы, оказался особенно созвучен мятежным настроениям писателя, который до конца жизни оставался, по определению Льва Толстого, "весь борьба". Соразмеряя, как видно из его писем, образы своих персонажей по глубине проникновения в "тайны души человеческой" и по масштабности изображения с образами, созданными народом и величайшими художниками русской и мировой литературы -- прошлой и современной, -- Достоевский-художник стремился достичь той силы, страстности, глубокого познания правды жизни, способности мощно и неотразимо воздействовать на воображение читателя, пробуждать в нем чувства совести и добра к людям, мужественной и стойкой веры в родной народ и его великое будущее, соединенной с отзывчивостью к жизни и культуре других народов Земли, которые и сегодня поражают нас в его творчестве.

3

Настоящее издание писем Достоевского -- третье по счету. Сразу после смерти писателя вдова его приступила к собиранию его эпистолярного наследия. Значительная часть писем, собранных ею при поддержке ближайших друзей Достоевского, в первую очередь А. Н. Майкова, О. Ф. Миллера и H. H. Страхова, -- была опубликована ею в 1883 г., в первом томе посмертного Полного собрания сочинений Достоевского. "Письма Ф. М. Достоевского к разным лицам" открывают второй раздел этого тома, имеющий особую пагинацию (стр. 1--352). В него вошло всего лишь 147 писем, в том числе 3 юношеских письма к отцу (1837--1839), сравнительно обширные подборки писем к брату Михаилу (1838--1864), А. Е. Врангелю (1856--1866), А. Н. Майкову (1867--1877), H. H. Страхову (1868--1871) и И. С. Аксакову (1880) и ряд единичных писем к другим корреспондентам. Письма Достоевского к Страхову были снабжены краткими пояснительными подстрочными примечаниями Страхова. Аналогичные по характеру -- еще более краткие -- пояснения и примечания о времени и месте публикации отдельных писем, имеющихся на них пометах, обстоятельствах их написания и т. д. -- предваряют публикацию также некоторых других писем (к А. Г. Ковнеру, к московским студентам, к И. С. Аксакову). Последние из названных пояснений и примечаний были составлены, по-видимому, отчасти О. Ф. Миллером, отчасти А. Г. Достоевской. Подготовленное вдовою писателя и его друзьями первое издание его писем не преследовало научных задач и не претендовало на полноту: цель его состояла в том, чтобы дать в руки читателям и любителям Достоевского тщательно отобранную, наиболее ценную и интересную часть его эпистолярного наследия -- ту, которую А. Г. Достоевская считала возможным опубликовать в момент, когда часть его адресатов была еще жива, а для публикации многих писем (в том числе писем Достоевского к ней самой) время, по мнению вдовы писателя, еще не пришло.

Второе издание писем Достоевского вышло в 1928--1959 гг. под редакцией, с предисловием и примечаниями А. С. Долинина. Оно состояло из четырех томов, включавших 932 текста писем и деловых бумаг, и, в отличив от издания, осуществленного А. Г. Достоевской, по своему характеру приближалось к типу академического издания. Работая над его подготовкой, Долинин смог опереться на многочисленные публикации, появившиеся после выхода первого свода писем, подготовленного вдовой писателя, в особенности -- в первые пореволюционные годы, когда архив А. Г. Достоевской, а также материалы частных архивов других корреспондентов романиста перешли во владение государства и стали доступными широкому научному изучению. Четырехтомное издание писем Достоевского явилось своеобразным научным подвигом ученого, основным трудом всей жизни Долинина -- крупнейшего знатока жизни и творчества Достоевского, посвятившего им ряд исследований, которые сохранили свое значение также и в наши дни.

Как уже говорилось, кроме текста писем Долинин включил в каждый том деловые бумаги за тот же период. В завершающий, четвертый том вошли также две альбомные записи Достоевского (в альбомы Л. А. Милюковой и О. П. Козловой, последняя -- в черновой и беловой редакции). Большинство писем и деловых бумаг было напечатано Долининым по подлинникам; остальные, автографы которых не были ему доступны, -- по наиболее достоверным спискам, копиям или предшествующим публикациям. Долининым была проделана громадная работа по разысканию автографов, расшифровке и датировке целого ряда писем. Особую ценность в осуществленном под его редакцией издании имеет комментарий -- своеобразная энциклопедия, вобравшая в себя в сжатом виде итоги научного изучения Достоевского в дореволюционные и первые советские годы. Готовя к изданию письма Достоевского, Долинин параллельно изучал письма к нему его корреспондентов и в своих комментариях опубликовал многочисленные извлечения из них, часть которых впервые ввел в научный оборот. Ученый широко использовал в комментарии к письмам также историческую и мемуарную литературу, материалы русских газет и журналов 1830--1880-х гг. Таким образом он стремился ввести письма Достоевского в широкий историко-культурный контекст жизни России и Запада его эпохи.

Несмотря на все указанные серьезные достоинства издания писем под редакцией Долинина, на котором основывались до сих пор также многочисленные зарубежные переводные издания писем Достоевского, оно не было свободно и от ряда крупных недостатков.

По желанию руководства Центрархива, где в 1920-х гг. было сосредоточено значительное число писем Достоевского, исследователю пришлось выделить эти письма из общего хронологического ряда, напечатав их отдельно, в конце второго тома (стр. 549--617) с особым предисловием акад. П. Н. Сакулина. Кроме того, большое число писем Достоевского, относящихся к 1837--1877 гг., не было доступно исследователю ко времени выхода первых трех томов, и ему пришлось поместить их в приложении к последнему тому издания "Письма разных лет" (стр. 225--339). Это привело к тому, что в собрании писем Долинина единая хронологическая последовательность нарушена, и письма, относящиеся к одному и тому же периоду, напечатаны в трех разных томах, что весьма затрудняет пользование подготовленным им изданием.

Свойственны изданию под редакцией Долинина и другие, более существенные погрешности. Копии с писем Достоевского Долинин делал для себя в разные годы, на протяжении всей жизни, по мере того, как он знакомился с их автографами. Позднее он в большинстве случаев не сверил вновь этих копий с оригиналом, доверяясь спискам, сделанным прежде. Неизбежным последствием этого явилась неточность воспроизведения текста многих писем. Этого мало: снимая копии с писем Достоевского, Долинин в разное время руководствовался, воспроизводя орфографию и пунктуацию оригинала, неодинаковыми принципами. С различной степенью полноты печатал он исправленные и зачеркнутые Достоевским в письмах места (варианты основного текста). Наконец, в письмах Достоевского к жене Долинин, не оговорив этого, сделал ряд купюр, хотя в более раннем издании {Письма Достоевского к жене. Предисл. и примеч. Н. Ф. Бельчикова. Общ. ред. В. Ф. Переверзева. ГИЗ, М.--Л., 1926.} указанные письма были напечатаны в советские годы полностью. Отдельные купюры были сделаны и в письмах к В. Ф. Пуцыковичу и К. П. Победоносцеву.

Многие недостатки редакторской работы А. С. Долинина были справедливо отмечены в рецензиях на отдельные тома "Писем" в его издании. {Из числа этих рецензий внимания, в первую очередь, заслуживают две статьи: В. Л. Комарович. Литературное наследие Достоевского в годы революции. -- ЛН, т. 15, 1934 (см. стр. 270--280); И. С. Зильберштейн. Новонайденные и забытые письма Достоевского, стр. 114--118.. В последней из указанных статей с наибольшей полнотой отражены научные результаты изучения эпистолярного наследия Достоевского за годы, прошедшие со времени выхода четырехтомника "Писем" под редакцией: Долинина, и перечислены также с указанием места их публикации или опубликованы вновь тексты писем Достоевского, пропущенные Долининым по недосмотру или обнаруженные и опубликованные в 1960--1973 гг. Другие рецензии и отзывы об издании Долинина см.: Библиография, стр. 31.}

Основной целью Долинина, которую он преследовал в ходе своей редакторской работы, была подготовка к созданию задуманной, но не осуществленной им научной биографии Достоевского. В ней исследователь намеревался подытожить результаты своего изучения. Важнейшим материалом для решения этой задачи он считал комментарий к письмам -- биографический, историко-литературный и реальный. Этот комментарий и: в настоящее время сохраняет в его издании главное значение. Он впитал, в себя большое количество разнородных сведений, всесторонне освещающих важнейшие факты личной и творческой жизни Достоевского. Собранный Долининым в его комментарии фактический материал везде, где он не устарел, использован также в примечаниях к настоящему изданию, как и ко всем другим изданиям писем на русском и иностранных языках, выходившим после издания Долинина. Вместе с тем задачи комментариев к томам писем Достоевского и принципы составления их в академическом издании значительно отличаются от тех задач и принципов, из которых исходил Долинин -- комментатор и редактор.

В академическом Полном собрании сочинений Достоевского печатаются как письма, вошедшие в издание писем, подготовленное Долининым, так и письма, пропущенные в его издании по недосмотру редактора, хотя они и были опубликованы раньше, или обнаруженные и опубликованные в СССР и за рубежом после выхода четвертого тома писем под редакцией Долинина. Все письма печатаются полностью, без пропусков.

Письма располагаются в едином хронологическом порядке с общей нумерацией. Наряду с письмами к индивидуальным адресатам в основной корпус тома входят письма в редакции газет и журналов или обращенные в общественно-литературные организации. Здесь же -- в общем ряду -- помещаются письма, написанные молодым Достоевским совместно с братьями (в том числе -- написанные рукой M. M. Достоевского, но подписанные им), а также приписки его к письмам других лиц. Заключает каждый том отдел "Официальные письма и деловые бумаги", куда входят прошения официальным лицам и другие письма и обращения служебного и официального характера, относящиеся к тому же периоду, что и печатающиеся в томе письма.

Если на письме имеется авторская дата, она печатается в правом верхнем углу и воспроизводится с сохранением формулировки подлинника, причем ошибки в ней (например, несовпадение чисел старого и нового стиля) не устраняются. Однако, независимо от наличия или отсутствия на письме авторской даты, каждое письмо снабжено редакторской датой, печатающейся перед ним, в виде подзаголовка, вслед за наименованием адресата. При этом письма, написанные из России, датируются старым стилем, а письма из-за границы -- по старому и новому стилю (последняя дата дается в круглых скобках). Здесь же -- сразу после редакторской даты -- дается указание на место написания письма.

Письма с неопределенными датировками располагаются в конце возможного для них периода. При этом 1--5 числа обозначаются как "начало", 13--17 -- как "середина", а 25--31 -- как "конец" месяца, остальные числа обосновываются особо. Письма, датируемые по почтовому штемпелю, печатаются с обозначением: "около" (или "не позднее") числа штемпеля. При наличии нескольких писем, датированных одним числом (или нескольких писем неопределенной датировки с одинаковой редакторской датировкой), они помещаются в порядке, соответствующем наиболее вероятной последовательности их написания (аргументы, обосновывающие эту последовательность, приводятся в комментарии), или (если последовательность эту нельзя установить) в порядке алфавита адресатов. Письма, датированные несколькими числами, вводятся в общий хронологический ряд писем согласно последней дате, независимо от начальной. Все редакторские даты (при отсутствии или неточности авторских) обосновываются в примечаниях к письму. Сомнительные или предположительные редакторские даты отмечаются знаком вопроса в угловых скобках.

Письма, местонахождение автографов которых в настоящее время известно (т. е. основная, наибольшая часть писем), печатаются по подлинникам (за исключением отдельных писем, находящихся в зарубежных архивохранилищах; эти письма воспроизводятся по микрофильмам, фото- или ксерокопиям). Остальные, сравнительно немногие письма -- в случаях, когда автограф утерян или недоступен редакции, -- по копиям или предшествующим публикациям. Источник, по которому печатается письмо, а равно время и место первой его публикации, указываются в начале примечания к нему. Для всех писем, печатаемых по автографам, здесь же, наряду с указанием архивохранилища, дается шифр подлинника.

Тексты писем воспроизводятся с возможной точностью в обозначении обращений, приписок, заключительных фраз, подписи и т. д. Не дописанные автором или сокращенно написанные слова (кроме общепонятных сокращений) заполняются редактором в угловых скобках. Такими же скобками с тремя дефисами между ними заменяются слова (или фразы), неудобные для печати. Сомнительные чтения сопровождаются в угловых скобках знаком вопроса, а слова, оставшиеся ввиду трудности прочтения неразобранными, помечаются <нрзб.> с цифрой, обозначающей количества непрочитанных слов, если их больше одного. Слова, подчеркнутые Достоевским, воспроизводятся курсивом, кроме названий газет, журналов и произведений, которые заключаются в кавычки. Редакторские примечания, помещаемые в сносках под строкою, печатаются курсивом, в отличив от примечаний, принадлежащих Достоевскому. В виде примечаний под строкою дается также перевод иноязычных слов и фраз, встречающихся в тексте писем (с обозначением в скобках языка оригинала).

Письма печатаются по современным нормам орфографии с сохранением при этом, однако, всех особенностей орфографии подлинника, которые влияют на произношение слов, а также архаизмов, диалектизмов, варваризмов и т. д. В случаях неустойчивой орфографии, колеблющейся от письма к письму, неустойчивость эта -- в особенности отражающая эволюцию авторской орфоэпии -- сохраняется. Сохраняются также -- при общей нормализации пунктуации и приближении ее к современным нормам (так, например, вводятся нередко отсутствующие в подлиннике, но необходимые с грамматической точки зрения запятые; устраняются тире в конце фраз после точки, за исключением случаев, когда они имеют значение абзаца, указывая на переход от одной темы к другой) -- характерные для эпистолярного стиля тире (внутри фраз), многоточия и другие эмоционально-выразительные пунктуационные знаки.

Явные буквенные описки подлинника (или опечатки -- когда письмо печатается по печатному источнику) исправляются в тексте без оговорок. Остальные случаи исправления текста оговариваются и мотивируются в примечаниях.

Отдел "Другие редакции и варианты" в томах писем (ввиду того, что Достоевский писал большую часть писем сразу, набело, и лишь в единичных случаях мы располагаем кроме отправленного беловика другим, черновым текстом письма, а также ввиду того, что рукописный подлинник, в большинстве случаев, имеет сравнительно небольшое число авторских вычерков и исправлений), в отличие от томов сочинений, как правило, отсутствует. Зачеркнутые Достоевским слова и другие варианты текста даются в виде подстрочных примечаний к тому месту основного текста, к которому относится данный, указываемый под строкою вариант. Слова и фразы, зачеркнутые (или выскобленные) по тем пли другим соображениям в подлинниках писем после смерти писателя А. Г. Достоевской, восстанавливаются везде, где восстановление их допускается состоянием автографа.

Советскими учеными несколько раз предпринимались опыты изданий переписки Достоевского с отдельными адресатами, включающих полный текст писем как Достоевского, так и этих адресатов. {См.: Ф. М. Достоевский и И. С. Тургенев. Переписка. Под ред. И. С. Зильберштейна. Л., 1928; Достоевский. Достоевская. Переписка. } Попутно тщательно изучались биографии и культурно-исторический облик некоторых из тех своеобразных и примечательных лиц, которые обращались со своими письмами к Достоевскому в период издания "Дневника писателя", став как бы своеобразными "корреспондентами" "Дневника". {См., например: Л. П. Гроссман. Исповедь одного еврея. М.--Л., 1924 (книга освещает личность одного из корреспондентов Достоевского периода издания "Дневника писателя" -- А. Г. Ковнера).} Наконец, начиная с первых советских лет, архивистами и исследователями Достоевского собрано и опубликовано большое число писем к нему -- от писем к Достоевскому его наиболее выдающихся писателей-современников, ближайших родственников, друзей и знакомых вплоть до писем, обращенных к Достоевскому его читателями, различными по возрасту, социальному положению, общественно-политическим взглядам и устремлениям. {См., например: Из архива Достоевского; ЛН, т. 15, стр. 124--162; Д, Материалы и исследования, стр. 431--579; Шестидесятые годы, стр. 238--255; Известия АН СССР, Серия литературы и языка, 1972, No 4, стр. 349--362; ВЛ, 1971, No 9, стр. 173--196; Достоевский и его время, стр. 250--279; Материалы и исследования, т. III, стр. 258--285; т. V, стр. 246--270.}

Вероятно, в будущем возникнет потребность в издании полного научно-критического свода переписки Достоевского, куда войдут вместе с его письмами письма всех корреспондентов писателя (такой свод переписки вошел в состав большого академического издания Сочинений Пушкина). {См.: Пушкин. Полн. собр. соч., тт. XIII--XVI. М., 1937--1949.} Однако, ввиду разнохарактерности дошедших до нас писем к Достоевскому, издание его переписки -- особая, самостоятельная задача. {Необходимый и прочный фундамент для ее реализации представляет коллективное научное описание автографов писем писателя и к писателю, хранящихся в советских государственных архивах. См.: Описание, стр. 145-263; 326-524.} Настоящее же Полное собрание сочинений, как и большинство других советских академических изданий сочинений классиков русской литературы (М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, В. Г. Белинского, А. И. Герцена, И. С. Тургенева, А. П. Чехова и др.), равно как и девяностотомное Полное собрание сочинений Льва Толстого, преследует другую цель: дать полный, критически проверенный свод писем великого писателя как части его литературного наследия. Выдержки из писем корреспондентов Достоевского, нужные для понимания его писем, приводятся в примечаниях, где указывается место публикации соответствующих писем к Достоевскому (или архивохранилище, где они находятся), а равно необходимая читателю и исследователю Достоевского литература вопроса. При этом текст цитируемых в примечаниях писем к писателю во всех случаях, где это было возможно, заново сверен с подлинником.

Завершается каждый том списком не дошедших до нас писем за период, им охватываемый, с приведением сведений об этих письмах из других, доступных нам источников. В примечаниях к каждому письму указывается источник, по которому оно публикуется, место и время его первой публикации, разъясняются упоминаемые в нем факты и события, а также даются другие сведения, которые необходимы для его понимания. Если письмо Достоевского является ответом на письмо его корреспондента или на письмо писателя сохранился ответ последнего, это также указывается в комментариях.

Основные сведения об адресатах писем и о лицах, упоминаемых в них, вынесены в особый аннотированный указатель имен, помещаемый в тт. XXVIII и XXIX в конце второй книжки каждого тома. Наиболее подробные справки даются здесь об адресатах с указанием количества писем с обеих сторон и их хронологических границ (для ответных писем обозначено архивохранилище или издание); подробные справки даются также о лицах, имевших с Достоевским непосредственные жизненные контакты (например, об И. Н. Шидловском и т. п.); остальные имена разъясняются более сжато. Если какое-либо лицо лишь упоминается в томе, а переписка с ним публикуется в последующих томах, то там, где оно впервые встречается, помещается только краткая справка о нем и делается отсылка к более подробной его характеристике в том томе, где будет дана более обстоятельная справка об этом адресате.

Круг чтения Достоевского, вопрос о продолжении им традиций того или иного писателя сжато освещается в комментариях. При пояснении литературных связей даются отсылки к соответствующим комментариям в томах сочинений Достоевского; в необходимых случаях указывается дополнительная критическая литература.

В конце второй книги каждого тома дается также указатель произведений Достоевского, упоминаемых в письмах, вошедших в него, и примечаниях к ним.

Списки не дошедших до нас писем Достоевского, мест его пребывания за соответствующий период и указатель писем по адресатам печатаются в заключении каждой книги.

Г. М. Фридлендер.

ПИСЬМА

1832

1. M. A. ДОСТОЕВСКОМУ

29 июня 1832. Даровое

Мы все свидетельствуем Вам глубочайшее наше почтение и целуем Ваши ручки, дражайший папенька: Михаила, Федор, Варвара и Андрюша

Достоевские.

1832-го года июня 29 дня.

1833

2. M. Ф. ДОСТОЕВСКОЙ

23 августа 1833. Москва

Любезнейшая маменька!

Мы уже приехали к папеньке, любезнейшая маменька, в добром здоровье.1 Папенька и Николенька также находятся в добром здоровье. Дай бог, чтобы и Вы были здоровы. Приезжайте к нам, любезнейшая маменька, остальной хлеб, я думаю, не долго убрать, и гречиху, я думаю, Вы уже понемногу убираете. Прощайте, любезная маменька, с почтением целую Ваши ручки и пребуду Вам покорный сын

Федор Достоевский.

1834

3. M. Ф. ДОСТОЕВСКОЙ

Апрель-май 1834. Москва

Любезная маменька!

Когда Вы уехали от нас, любезная маменька, то мне стало чрезвычайно скучно, и я теперь, когда вспомню о Вас, любезная маменька, то на меня нападет такая грусть, что я никак не могу ее прогнать, если б Вы знали, как мне хочется Вас увидеть, я не могу дождаться сей радостной минуты. Всякий раз, когда я вспомню о Вас, то молю бога о Вашем здоровий. Уведомьте нас, любезная маменька, благополучно ли Вы доехали, поцелуйте за меня Андрюшеньку и Верочку. Целую Ваши ручки и пребуду покорный Вам сын Ваш

Ф. Достоевский.

1835

4. M. Ф. ДОСТОЕВСКОЙ

9 мая 1835. Москва

Любезная маменька!

Вот уже в третий раз мы уведомляем Вас письменно1 о том, что мы, слава богу, здоровы и благополучны. Нынче, то есть в четверг, по причине праздника2 папенька нас взял домой, и мы все вместе только без Вас, любезная маменька. Жаль, что мы еще так долго должны быть с Вами в разлуке; дай бог, чтобы сие время прошло поскорее. У нас погода очень дурна, я думаю, что и у Вас всё такая же, и я думаю, Вы не наслаждаетесь весной; какая скука быть в деревне во время худой погоды. Я думаю, что { Далее было: и} Верочке с Николенькой еще скучнее и что Николя не играет { Далее было: со мною} в лошадков, как бывало прежде со мной. Жалко Алену Фроловну, она так страдает, бедная, скоро вся исчезнет от чахотки, которая к ней пристала.3 Прощайте, маменька. В ожидании Вас скоро увидать остаюсь покорный сын Ваш

Федор Достоевский и Андрей Достоевский.

P. S. Не забудьте поцеловать Верочку с Николенькой.

5. М. Ф. ДОСТОЕВСКОЙ

16 мая 1835. Москва

Любезнейшая маменька!

Душевно радуемся, что можем хотя в нескольких строках поговорить с Вами. Нынче провели мы у папеньки; ходили к маменьке крестной,1 где нам было довольно весело. Варенька просила нас, чтоб мы за нее расцеловали в письме у Вас ручки.2 Скоро у нас будет экзамен, и теперь мы к оному готовимся, после коего, может быть, скоро с Вами увидимся, о! как приятна будет та минута, когда мы прижмем Вас к нашему сердцу. Прощайте, любезная маменька, пожелав Вам всего лучшего в мире, честь имеем пребыть покорные дети

Михаил, Федор, Андрей Достоевские.

Верочку и Николеньку за нас поцелуйте.

6. М. Ф. ДОСТОЕВСКОЙ

19 мая 1835. Москва

Любезнейшая маменька!

Душевно радуемся, что хотя несколько строк можем к Вам написать; как сладостны для нас Ваши письма, с каким нетерпением ожидаем мы оные от Вас, чтобы узнать, здоровы ли Вы, любезная маменька, и как-то поживаете в разлуке от нас. Сейчас мы ходили в Марьину рощу1 с папенькой и досыта нагулялись. Сегодня у нас была маменька крестная с Варенькой,2 которая целует у Вас ручки, и с нею мы все, целуя Ваши ручки, честь имеем пребыть покорные дети Ваши

Михаил, Федор, Андрей Достоевские.

P. S. Верочку и Николеньку целуем и желаем, чтоб они были здоровы.

7. М. Ф. ДОСТОЕВСКОЙ

26 мая 1835. Москва

Любезнейшая маменька!

Очень радуюсь, что Вы по всеблагому промыслу создателя находитесь в хорошем здоровий. Сии два дня, то есть троицын и духов, мы проводим дома у папеньки. Погода у нас, я думаю, такая же, как и у вас, все сии дни стояла всё переменчивая, но суббота и нынче прекрасная, хотя и был большой дождь, но { Было: но это} во время ночи, и погода после сего освежилась и сделалась превосходная, но я не думаю, что сей дождь не был у вас, ибо он не окладный. -- Экзамен наш будет по-прошлогоднему в конце июня,1 и посему мы лишаемся надежды вскоре Вас увидеть. Пишете Вы, что детям весело и что Николя даже потолстел:2 так теперь погода самая хорошая, и, следственно, он может ею наслаждаться на чистом воздухе; поцелуйте их за меня, скажите, чтобы они были умники и что мы к ним скоро приедем. Прощайте, любезная маменька, более писать нечего; остаюсь покорный сын Ваш

Федор Достоевский

и Андрей Достоевский.

8. М. Ф. ДОСТОЕВСКОЙ

2 июня 1835. Москва

Любезная маменька!

Душевно радуемся, видя из письма Вашего, что Вы, слава богу, здоровы. Что же касается до экзамена, то он будет наверно 24 июня, и мы теперь к оному приготавливаемся. Погода у нас вчера и нынче прекрасная; и теперь сбираемся с папенькой гулять. Прощайте, дражайшая маменька, пожелав Вам доброго здравия и расцеловав Ваши ручки, честь имеем пребыть дети Ваши

Михаил, Федор, Андрей Достоевские.

Верочку и Николеньку поцелуйте.

9. M. Ф. ДОСТОЕВСКОЙ

23 июня 1835. Москва

Любезнейшая маменька!

Очень рады, что имеем случай хотя в нескольких строках пожелать Вам доброго здоровья и всякого бла<го>получия; что же касается до нас, мы все, слава богу, здоровы. Теперь мы ужо с самой пятницы у папеньки дожидаемся экзамена, имеющего быть в понедельник. Поцелуйте за нас Николеньку и Верочку. Прощайте, любезнейшая маменька, расцеловав Ваши ручки, честь имеем пребыть покорными детьми Вашими

Михаил, Федор, Андрей Достоевские.

1837

10. M. A. ДОСТОЕВСКОМУ

3 июля 1837. Петербург

Петербург. Июля 3-го дня.

Любезный папенька!

Письмо Ваше мы получили.1 Как редки и зато как дороги для нас эти письма. По целым неделям ждем их, и зато какая радость, когда мы их получим! Кроме Ваших писем я еще довольно часто получаю от Кудрявцева.2 Вы здоровы -- слава богу! Если б только Он дал, чтоб дела Ваши устроились! Да, Он даст, Он ниспошлет и на нас милость свою. До сих пор, видимо, покровительствовал Он нам во всех предприятиях. Станем надеяться на промысел Его -- и всё пойдет своим чередом. О себе скажем мы, что мы, слава богу, здоровы -- вещь самая обыкновенная. Дела у нас идут своим порядком { Было: чередом} хорошо. То занимаемся геометрией и алгеброй, чертим планы полевых укреплений: редутов, бастионов и т. д., то рисуем пером горы. Коронад Филиппович нами очень доволен и к нам особенно ласков.3 Он купил нам отличные инструменты за 30 рублей монетою, и еще краски за 12 рублей. Без них обойтись никак не было возможно; потому что планы всегда рисуют красками, а теперешние товарищи наши слишком скупы, чтоб могли ссудить нас. Посторонних расходов у нас никаких нет, кроме разве { Далее было: того} что на бумагу для письма я для планов, ибо мы уже начнем подготавливать их к экзамену, а на это очень смотрят, и это более всего содействует к принятию. На этой неделе начали мы и артиллерию; она также необходима ко второму классу. Из этого Вы теперь, любезный папенька, можете видеть, могли ли мы вступить без приготовления в училище!

Книги мы только нынче получили с почты и оттого не сейчас отвечаем на письмо Ваше. Как много, много мы Вам за них благодарны! Получили мы их все в целости. Целуем у Вас за них премного раз ручки!

На прошлой неделе видели мы прежнего товарища нашего Гарнера и Весселя. Они приходили к Коронаду Фил<ипповичу> прощаться, ибо отправлялись в лагери в Петергоф. Ныне день рождения К<оронада> Филипповичах Погода теперь прекрасная. Завтра, надеемся, она также не изменится, и ежели будет хороша, то к нам придет Шидловский, и мы пойдем странствовать с ним по Петербургу и оглядывать его знаменитости. Кстати о нем. Он просил меня написать к Вам, получили ли Вы его письмо и "Земледельческую газету"? Он свидетельствует Вам свое почтение.

Теперь о себе. Сыпь видимо проходит и к экзамену, наверно, совершенно пройдет. Что ж касается до другого, то этого никто не примечает. Об этом совершенно будьте покойны. Еще не было ни одного примера, чтобы от К<оронада> Ф<илипповича> кто-нибудь не поступил в училище.4 Коронад Филиппович свидетельствует Вам свое почтенье. Уж одиннадцать часов! Пора спать! Добрая ночь! Прощайте.

С истинным почтением и сыновнею преданностию честь имеем быть дети Ваши

Михаил и Федор Достоевские.

Поцелуйте за нас Андрюшу, Николю, Верочку, а особливо Сашурку.

Насчет денег я говорил Коронаду Филипповичу. Он сказал, что для него всё равно; наговорил несколько вежливостей -- что обыкновенно при таких случаях бывает. Да что он мог говорить? Неужели он мог сомневаться? Я не знаю, зачем стал он Вас за этим беспокоить.

Напишите, сделайте милость, любезный папенька, долго ли: Вы пробудете в Москве. Я думаю, Вы теперь беспокоитесь, хлопочете, и всё это через нас!! Чем мы возблагодарим Вас за это!

Вместе с Вашим письмом мы пишем и к тетеньке.5 Кажется, довольно вежливо.

11. М. А. ДОСТОЕВСКОМУ

23 июля 1837. Петербург

С.-Петербург. Июля 23 дня.

Любезнейший папенька!

Сегодня суббота, и мы, слава богу, имеем время Вам написать хоть несколько строк: так мы заняты в продолженье всего времени. Вот уже близко к сентябрю, а вместе с этим и к экзаменам, и мы не можем потерять ни минуты в неделю. Только в субботу и в воскресенье мы бываем свободны; то есть Коронад Филиппович нам ничего не показывает в эти дни; а следовательно, только теперь сыскали время поговорить с Вами письменно.

Математика и науки идут теперь у нас чередом; также фортификац<ия> и артиллерия. По воскресеньям и субботам мы чертим планы и рисунки. Почти каждый день занимается со всеми Коронад Филиппович, и с нами двоими и особенно, потому что из всех, у него приготовляющихся, только мы хотим вступить в 2-й класс, а все прочие -- в низший.1 Коронад Филиппович на нас надеется, более нежели на всех 8-рых, которые у него приготовляются. Скоро мы начнем учиться фронту у унтер-офицера, которого пригласил Коронад Филиппович, и займемся этим до самого вступления, то есть до декабря месяца. На фронт чрезвычайно смотрят, и хоть знай всё превосходно, то за фронтом можно попасть в низшие классы. И притом этим одним мы можем выиграть у его высочества Михаила Павловича. Он чрезвычайны<й> любитель порядка. Итак, судите же, сколько мы должны этим заняться, несмотря на то что после сентябрьского экзамена все должны ходить в Инженерный замок учиться фронту. -- Что-то будет? Теперь одна надежда на бога. Мы не преминем приложить всё свое старанье.

Теперь у вас идет в деревне уборка хлеба, а это, как мы знаем, самое любимое для Вас занятие; мы не знаем, каков-то в вашей стороне урожай, какова-то у вас погода? Что касается до петербургской, то у нас прелестнейшая, итальянская. С Шидловским мы еще не видались и, следовательно, не могли ему отдать Вашего поклона.

Что-то поделывают в деревне наши братцы и сестрицы? Все, должны быть, досыта нагулялись, набегались, налакомились ягодами и загорели. Сашенька, думаем, чрезвычайно как подросла; ей полезен свежий воздух. Варенька, наверно, что-нибудь рукодельничает и, верно уж, не позабывает заниматься науками и прочитывать "Русскую историю" Карамзина.2 Она нам это обещала.

Что касается до Андрюши, то, наверно, он, и среди удовольствий деревни, не позабывает истории, которую он бывало и частенько ленясь плохо знал. Осенью Вы повезете его, по-видимому, в Москву, к Чермаку, на порожнее место.3 -- Так! Еще долго Вам будет пещись о воспитанье детей: нас у Вас много. Судите же, как мы должны просить бога о сохраненье Вашего драгоценного для нас здоровья.

С глубочайшим почтеньем и преданностью пребываем Вас сердечно любящие

Михаил и Феодор Достоевские.

Поцелуйте за нас всех братцев и сестриц.

12. М. А. ДОСТОЕВСКОМУ

6 сентября 1837. Петербург

С.-Петербург. Сентября 6-го дня 1837 года.

Любезнейший папенька!

Долго мы не писали к Вам,1 и наше долгое молчанье, должно быть, приносит Вам немало беспокойства, а особливо в таких обстоятельствах. Мы { Было: Но мы} теперь только нашли время уведомить Вас, так заняты; экзамен близко, беспрестанные приготовленья; всё совершенно сбивает с толку.

1-го сентября, как объявлено было в программе от Инженерного училища, мы должны быть представлены в замок. Мы явились все в назначенный срок и были представлены Коронадом Филипповичем инспектору Ломновскому и генералу Шарнгорсту, главному начальнику Инженерного училища. Генерал обошелся со всеми ласково, и всем приказано быть в готовности; ибо нас довольно часто будут призывать в Инженерное училище. Такая скука! Вот сейчас пришла бумага от генерала к Коронаду Филипповичу, чтобы нас всех представили в Инженерное училище. Не знаю для чего. Кажется, для аттестатов; ибо генерал приказал принести аттестаты от прежних заведений, где кто находился. Насилу дождались главного экзамена, который назначен 15-го числа. Всех кандидатов 43. Мы так рады, что так мало. Прошлого года было 120, а в прежние года 150 и более. И ученики Костомар<ова> всегда были одни из первых. Что же ныне, когда так мало! Правда, комплект есть 25, но, кажется, довольна забракуют; ибо все, по-видимому, пустые люди, и все в четвертый класс. Они, по-видимому, чрезвычайно боятся учеников Костомарова. Всем нам такое уваженье. Что-то дальше?

Уже долго и мы об Вас не имели никакого известия. Но мы и утруждать не смеем Вас в Ваших занятиях. Это письмо придет к Вам в то время, когда уже будет решаться наша участь, то есть будет настоящий экзамен. В будущем письме постараемся уведомить обо всем. Теперь наши занятия утроились. Самое время не поспевает за нами. Всегда за книгой. Ждем не дождемся экзамена. Теперь пишу к Вам на почтовых. Сколько дел после письма. Не больше l U часа я писал к Вам его. -- Еще скажу Вам, что принуждены были купить новые шляпы к экзамену; это нам обошлось в 14 р. С Шидловским мы не видались долгое время. Только нынче провели с ним час в Казанском соборе. Нам эта хотелось давно; особенно перед экзаменом. Шидлов<ский> и Коронад Фил<иппович> Вам кланяются. Прощайте до будущего письма. Честь имеем пребыть всегда Вас любящие сыновья

Михаил и Феодор Достоевские.

13. М. А. ДОСТОЕВСКОМУ

27 сентября 1837. Петербург

27 сентября.

Любезный папенька!

Давно уже не писали мы к Вам, ожидая конца экзамена, который должен был решить судьбу нашу.

Еще прежде экзамена, на докторском смотре, сказали, что я слаб здоровьем; но это была только пустая оговорка. На это они не имели никакого основания, кроме разве того, что я не толст. Да и что могли они сказать, когда они не могли заметить ни одного из моих недостатков, потому что нечистота лица прошла, а на другое они и не взглянули. Впрочем, на эти недостатки они и не смотрят, ибо нынешний же год они приняли многих, у которых гораздо можно было бы больше заметить. Главная же причина, во-первых, должна быть та, что мы оба брата вступаем в один год, а другая та, что мы вступаем на казенный счет. Более я ничего не могу придумать. Отозвались же они так, что я не в состоянии буду перенесть всех трудностей фронта и военной службы, тогда когда здоровье мое совершенно позволяет мне быть уверенну, что я могу перенести еще гораздо более. Много слез стоило мне это -- но что же было мне делать? Я надеялся, что еще можно будет как-нибудь это сладить. Да и К<оронад> Ф<илиппович> меня обнадеживал и уговаривал. Генерал1 c своей стороны, увидев мое свидетельство, готов был принять меня, ежели б на это был согласен доктор. Впрочем, это еще можно очень поправить. Время терпит. Они принимают еще и б январе. Главное дело теперь состоит в том, чтобы иметь свидетельство от какого-нибудь хорошего доктора, который бы поручился в моем здоровье. Кто же лучше может это сделать, как не М<ихаил> А<нтонович> Маркус. Он в Петербурге имеет большой вес. Притом же он в этом месяце, как слышно, должен быть в Москве. Одно его слово может переменить всё дело.2 Меня приняли бы в училище и без того, но боятся, ибо нынешний год -- чего никогда не бывало -- умерло у них пять человек.

Генерал очень добрый человек. К<оронад> Ф<илиппович> советует написать Вам к нему письмо, в котором Вы бы попросили его допустить меня к экзамену и упомянули, что мы просили государя. Брат держал экзамен с честию. Мы наверно полагали, что он будет в числе первых, ибо ни у кого почти нет более его баллов. Из геометрии, истории, французского и закона он получил полные баллы, то есть 10. Из прочих всех по 9. Чего почти ни у кого не было. Несмотря на всё это, он стал 12-м; ибо теперь, вероятно, смотрели не на знания, но на лета и на время, с которого начали учиться. Поэтому первыми стали почти все маленькие и те, которые дали денег, то есть подарили. Эта несправедливость огорчает брата донельзя. Нам нечего дать; да ежели бы мы и имели, то, верно бы, не дали, потому что бессовестно и стыдно покупать первенство деньгами, а не делами. Мы служим государю, а не им. Но это еще ничего, потому что личное достоинство никогда не затмится местом, и если он стал не первым -- чего он совсем не заслужил,-- то в училище он может быть первым. Главное же дело состоит в том, что генерал объявил, что нет ни одной казенной ваканции; след<овательно>, несмотря на разрешение государя, принять его не могут на казенный счет. Беда, да и только! Где же взять нам теперь 950 р.? Неужели отдать последнее? Вы уже и так всё отдали, что имели. Боже мой! Боже мой! Что с нами будет! Но Он нас не оставит. Одна надежда на Него.

Еще хорошо, чтоа довольно времени всё это обделать. Можетб быть,в всё это устроится к лучшему. Будем молиться богу! Он не кинет бедных сирот! Еще много у него милости. Прощайте. Берегите себя: будьте здоровы. Вот желание любящих по гроб детей Ваших.

Михаил и Федор Достоевские.

Кланяйтесь от нас почтенному Федору Антоновичу.3 Скажите, что мы просим тысячу раз у него прощенья за то, что еще ни разу к нему не написали. Времени совершенно до сих пор не было свободного. Насилу урывались написать к Вам несколько строк.

а Далее было: еще

б Далее было: еще

в Далее было: что

14. М. А. ДОСТОЕВСКОМУ

8 октября 1837. Петербург

Петербург. Октября 8-го дня.

Любезнейший папенька!

Нынче получили мы вдруг два письма; одно от Вас; другое от тетеньки.1 Боже мой! как горько было узнать нам, что Вы еще не получили от нас ни одной строчки. Мы не понимаем, отчего бы это было; от неисправности ли почты или от неверного доставления на почту; потому что наш человек на это не слишком хорош. Еще сейчас после 15 сентября Коронад Филиппович написал письмо к Вам в Даровую. Мы полагали, что оно дошлоа туда во время Вашего отсутствия в Москву; между тем, как теперь видим из письма Вашего, Вы его совсем не получили.2 В Москву же мы не писали, дожидаясь конца экзамена, который продолжался с лишком 2 недели и кончился для брата очень благополучно. Он уже совершенно принят и ходит теперь учиться фронту. Сегодня представляли всех вступающих в Г<лавное> и<нженерное> у<чилище> великому князю Михаилу Павловичу, и этот смотр, которого все очень боялись, кончился очень благополучно. После же конца экзамена Коронад Филиппович и мы сейчас же отправили письмо к Вам3 и к тетеньке,4 в котором описали всё подробно; но оно Вас, вероятно, не застало уже в Москве. Впрочем, думаем, что оно уже дошло к Вам. Боже мой! знали ли мы, что это так случится. Милый, любезный папенька! сколько огорчений делаем мы Вам! Будем ли мы в состоянии хоть когда-нибудь возблагодарить Вас! Когда придет это время, время, когда мы будем в состоянии радовать Вас? Каждый день я молюсь со слезами богуб об этом. Что же делать, когда для нас суждены одни только неудачи! Но еще есть надежда, что всё это примет другой, лучший оборот. Пишете Вы, что мы ведем переписку с Кудряв<цевым> и Ламовским. К последнему мы не писали ни одного письма, потому что мы с ним коротко совсем не знакомы. А к Кудрявцеву я не писал уже больше чем полтора месяца, хотя яв получил от него несколько писем.5

От тетеньки получили мы нынче письмо6 -- ответ на наше, которое послали вместе с письмом к Вам. Они очень об нас жалеют и хотят непременно внести за нас плату по 950 руб. за каждого, ежели Вы только это позволите. Это нас очень удивило, тем более что в нашем письме мы совсем об этом и не намекали ж совсемг не просили. Позвольте это им сделать именно только для нас. В будущем письме мы ждем от Вас ответа. Для них это ничего не будет стоить, а для нас это будет иметь большое влияние на судьбу нашу. Притом же до сих пор для нас они ничего не сделали; так пусть по крайней мере на этот случай, можно сказать критический, они одолжат именно только меня с братом. Без этого же брату взойти в корпус совершенно невозможно, ибо он уже и расписался в уплате этих денег; иначе он бы сейчас же лишился права на вступление, и его бы место было занято другим. Может быть, наши грешные молитвы дошли до бога, и дело наше принимает оборот несколько лучший. Что же касается до меня, то это также не трудно поправить. Коронад Филиппович и все наши советуют мне поступить прямо в так называемые инженерные юнкера, что нам почти ничего не будет стоить. А это совсем не хуже Инженерного училища. Через 2 года по крайней мере я могу быть офицером; по крайней мере, а то и через 172 или через год; ибо это будет зависеть от экзамена. Эти юнкера живут также в Инженерном замке, а те, которые захотят жить у себя, то обыкновенно живут дома. Содержание всё казенное. Должность их состоит в том, что они чертят планы, летом присутствуют при постройках. Учатся же они сами по себе. Но это совсем не беда, потому что я сам теперь даже могу держать экзамен в офицеры. Там требуют алгебру до неопределенных уравнений, геометрию и тригонометрию, что я уже и проходил, фортификацию, артиллерию, что я уже и теперь несколько знаю, но имею средства сам по себе приготовить, брав записки у кондукторов (из них мне много коротко знакомых). И еще требуют архитектуру. Это также я могу приготовить, читав хорошие книги. И так через год или м ного через 2 я буду точно таким же офицером, каким бы я был, вышедши из Инженерного училища, с тою только разностию, что чин подпоручика там (в И<нженерном> у<чилище>) я могу получить через год по экзамену, ежели только я бы хорошо учился, а здесь -- прослужив прапорщиком должное время. Для приготовления и вообще для занятия я буду иметь свободное время после обеда, ибо только утром я буду тогда на службе. Судите сами, как это хорошо, и притом это ничего не будет тогда стоить. Даже мундир один и тот же, как и кондукторов. Здесь я могу гораздо скорее быть офицером, нежели в Инженерном училище. А мне только это и нужно. Впрочем, это можно всегда сделать, ибо теперь есть довольно там ваканций. Но,д может быть, еще можно будет вступить и в Инженерное училище. Пусть всё устроивается так, как угодно богу. Он делает всё к лучшему и верно устроит и наше дело. Об одном только просим Вас, любезный папенька! не огорчайтесь этим; верьте, что бог это устроивает также для нашего счастия. Может быть, вступив в Инженерное, я много бы должен был перенести несчастий. Я всегда буду молиться богу, и он не оставит нас. Прощайте, милый, любезнейший папенька! Еще, ради бога, не огорчайтесь. Всё устроится к лучшему. С сыновнею любовью и преданностию, честь имеем пребыть послушными сыновьями Вашими

Михаил и Феодор Достоевские.

Ради бога, уведомьте нас сейчас по получении нашего письма. Тогда мы будем немедля писать к тетеньке.

Сестер и брата Николочку целуем.

К<оронад> Ф<илиппович> и Иван Николаевич Шидловский кланяются Вам.

а Далее было: до

б Далее было начато: что<бы>

в Далее было: уже

г Было: не только что

д Было: Впрочем

15. М. А. ДОСТОЕВСКОМУ

3 декабря 1837. Петербург

Петербург. 3 декабря. Пятница.

Любезнейший папенька!

Нынче получили мы письмо от Вас,1 и вместе с ним и деньги 70 руб., деньги, орошенные потом трудов и собственных лишений. О как они для нас теперь дороги! Благодарим, благодарим Вас от всего сердца, которое вполне чувствует всё, что Вы для нас делаете.

Вам, может быть, покажется странным, отчего мы только теперь получили письмо Ваше. Повестка о деньгах пришла еще к нам на прошлой неделе в субботу; во вторник только К<оронад> Филиппович> расписался и только нынче взял деньги с почты. Вы пишете, любезнейший папенька, что не получали ответа на последние 2 письма Ваши, но мы вот уже полтора месяца как пишем аккуратно раз в неделю.2 Не знаю, получили ли Вы то письмо, в котором я, в приписке, уведомлял Вас, что я справлялся в канцелярии насчет письма генералу Шарнгорсту.а 3 Присланных Вами денег для нас за глаза довольно. Нынче я говорил с Коронадом Филипповичем>, он уверяет меня, что в том никакого нет сомнения, что я буду принят. Впрочем, я его просил сам, чтоб он обо всем уведомил Вас сам; и он мне это обещал, сказав, что он наперед узнает обо всем до меня касающемся б воскресенье. На нынешней неделе, тому дня с три, призывал он меня к себе и сказал, чтоб я непременно написал Вам, чтоб Вы не беспокоились насчет денег. Что он не будет Вас больше об них беспокоить, ежели я, сверх его чаяния, пробуду у него и первые числа января. След<овательно>, он теперь для себя должен стараться меня поскорее спровадить. Впрочем, не думает ли он, под этим благородным предлогом, как-нибудь отклонить с нашей стороны требование 300 (сот) рублей! Бог его знает! Только он мне ручается за мое поступление и приказывает приготовить поболее фортификационных и архитектурных чертежей. Эти кондукторы живут или в Инженерном замке, или в Петропавловской крепости, что за Невою. Он хочет как-нибудь поместить меня в Инж<енерный> замок, в чертежный департамент. Это будет еще лучше. Просьбу он подаст в декабре, причины этому я излагал в прошлом письме. Ежели б мне бог позволил вступить туда, мне было бы очень хорошо. Через год я был бы офицером, а там широка дорога.

К<оронад> Ф<илиппович> просил у генерала, чтоб он позволил брату держать экзамен в 3-й класс. Генерал позволил. Он держит экзамен прекрасно. Математика уже сошла с плеч его как не надо лучше. Из закона также. Остается география, история и фортиф<икация>, но и это, надеемся, пройдет очень хорошо. Поверите ли, из фортификации и артиллерии не хотят и экзаменовать, потому что начнут с начала в 3-м классе. След<овательно>, 300 руб. были К<оронаду> Ф<илипповичу> ни на что не нужны. Впрочем, до сих пор он их не тратит, кроме 10 руб., которыми ссудил он нас.

Вы пишете, любезнейший папенька, что мы переписываемся с Куманиными. Так.4 Но ежели бы Вы знали, что я пишу к ним всё то же, насчет денег, что и к Вам. Они же пишут к нам всякий вздор. Только об делах. Иногда укоряют меня в неоткровенности, что я не описываю им подробно об инженерн<ых> юнкерах. Но, ей-богу, иногда позабудешь, а иногда и сам еще хорошо не разузнаешь. Да и какая может быть тут неоткровенностъ? Смешные люди! Деньги за брата уже внесены и квитанция уже взята. Недавно получили мы от них письмо, в котором между прочими недальновидными расспросами пишут, что уже давно не получали от Вас никакого известия. Вообще письма их наполнены только одними расспросами, о делах, которые мы предпринимаем, о подробностях этих кондукторов. Письма их состоят из нескольких строк. Редко в 2 страницы. Пишет Алек<сандр> Алексеев<ич>. Величает нас по имени и отчеству. Прощайте. Будьте здоровы! и сколько можно счастливы. О том молят бога дети Ваши

М. и Ф. Достоевские.

Этих денег для нас очень довольно. Сдел<айте> милость, будьте спокойны.

Честь имеем поздравить Вас с двумя именинниками.

<Иван>б Николаевич Шидловский свидетельствует Вам свое почтение. Он по воскресеньям или бывает у нас, или присылает за нами, -- и мы проводим у него целое утро. Зима еще у нас не начиналась. То выпадает снег, то опять сойдет. Брат, думаем, будет непременно принят в 3-й класс.5 Генерал и полковники Ломновский и Фере прекрасного об нем мнения.6 Их очень много мучают фронтом. Князь очень строг.7 Он в Москве.

а В подлиннике ошибочно: генерала Шарнгорста.

б Край листка оторван.

16. В. М. ДОСТОЕВСКОЙ

3 декабря 1837, Петербург

Милая сестра Варенька!

Поздравляем тебя с днем твоего рождения и ангела.1 Дай бог тебе всего лучшего. Каково-то ты проведешь этот день? Теперь, я думаю, ты уж очень мило играешь на фортепиано.2 Поцелуй за нас милую Сашурочку. Говорит ли она? Ходит ли она? Мы об этом еще ничего не знаем. Именинника Колечку расцелуй за меня. Любит ли он по-прежнему шепеленосков? Прощай.

Твои братья М. и Ф. Достоевские.

17. М. А. ДОСТОЕВСКОМУ

Конец декабря 1837--начало января 1838, Петербург

<...> но я постараюся настоять на своем. Ах папенька! как горько иногда бывает быть посреди людей этих, не зная кому отнестися с своею просьбою, видя совершенную возможность поступить, и бог знает сколько дожидаться. Но будьте покойны! я уже пообтерся с этими людьми и сумею с ними сладить. Главное не должно быть деликатным. Прощай, милый, любезный наш папенька! Прощайте! Целуя ручки Ваши, пребываем любящими Вас детьми Вашими

М. и Ф. Достоевские.

Милую сестру Вареньку, Сашечку и братишку Николю целуем. Прощайте!

1838

18. M. A. ДОСТОЕВСКОМУ

4 февраля 1838. Петербург

С.-Петербург. -- 1838 года. -- Февраля 4-го дня.

Любезнейший папенька!

Наконец-то я поступил в Г<лавное> и<нженерное> училище, наконец-то я надел мундир и вступил совершенно на службу царскую.1 Насилу-то вылилась мне свободная минутка от классов, занятий, службы, драгоценная минута, в которую я могу с Вами побеседовать хоть письменно, любезнейший папенька. Сколько уже времени как не писал я к Вам, и слыша при свиданье последний раз с братом, что Вы уже пеняли на меня за это, я чрезвычайно желал поправить мой, хотя невольный, проступок. И в это самое время я вдруг получаю от Вас письмо;2 я не знал, с чем сравнить Вашу к нам любовь.а Вы, любезнейший папенька, не зная даже адресса, прислали мне письмо, а между тем я уже более месяца не писал решительно ни строчки; но это совершенно по причине того, что не имел ни одной минутки свободной. Вообразите, что с раннего утра до вечера мы в классах едва успеваем следить за лекциями. Вечером же мы не только не имеем свободного времени, но даже ни минутки, чтобы следить хорошенько на досуге днем слышанное в классах. Нас посылают на фрунтовое ученье, нам дают уроки фехтованья, танцев, пенья, в которых никто не смеет не участвовать. Наконец, ставят в караул, и в этом проходит всё время; но получив от Васб письмо, я бросил всё и теперь спешу отвечать Вам, любезнейший папенька. Слава богу, я привыкаю понемногу к здешнему житью; о товарищах ничего не могу сказать хорошего.3 Начальники обо мне, надеюсь, очень хорошего мненья. У нас новый инспектор по классам. Ломновский (прежний инспектор) передал свое место барону Дальвицу; что-то будет, а прежний инспектор мною был доволен. -- Деньги я получил 50 р. Они теперь у брата. Сколько я должен благодарить Вас, папенька. Они мне действительно нужны, и я спешу обзавестись всем, что нужно. В воскресенье и в другие праздники я никуда не хожу; ибо за всякого кондуктора непременно должны расписаться родственники в том, что они его будут брать к себе. -- Итак, я покуда лишен сообщенья с братом, и, следственно, не мог читать последних Ваших писем. Только однажды мог я выпросить сходить к Костомарову и там узнал для нас столь приятную новость о поступлении брата в инженерные юнкера.4 Слава богу, что наконец-то исполнилось наше давнее, общее желанье, и наконец-то брат нашел себе совершенную дорогу. Теперь, надеемся, всё пойдет лучше. В письме своем ко мне Вы все-таки еще изъявляете сомнение насчет этого. Но это совершенно кончено, и верно как не надо более. Да и всегда можно бы было надеяться такого решенья, ежели бы не Костомаров, которому всегда хотелось затянуть это дело, попридержать брата долее срока, чтобы быть хотя отчасти правым насчет наших 300 р., которые он так низко оттягал от нас. -- Вам должно быть известно из последних писем брата насчет того, что он представлялся Геруа и Трусону -- своим будущим генералам. Они приняли его отменно ласково, как уже поступившего в службу: следст<венно>, это решенье несомненно и сомневаться нечего. Трусон обещал также брату стараться о нем при определенье в офицеры, и можно надеяться, что он сдержит свое обещанье.в Недавно я узнал, что уже после экзамена генерал постарался о принятии четырех новопоступающих на казенный счет кроме того кандидата, который был у Костомарова и перебил мою ваканцию. Какая подлость! Это меня совершенно поразило. Мы, которые бьемся из последнего рубля, должны платить, когда другие -- дети богатых отцов -- приняты безденежно.5 Бог с ними! -- Пишете Вы, папенька, не имею ли я в чем-нибудь нужды. Теперь покуда ни в чем. Белье и платье мое у брата. Жду не дождусь его совершенного поступления. Тогда, по крайней мере, всё ближе друг от друга. Прощайте, любезнейший папенька. С пожеланием Вам всех благ от бога.

Честь имею пребыть Ваш покорный и послушный сын

Ф. Достоевский.

Слышно, что брат прежде поступленья в Инженерный замок проживет недели с две в крепости.6

Насчет нового постановленья, о котором Вы мне писали, нечего опасаться.7 О нем у нас не слыхать. Да оно не имеет и достаточного основанья, а просто пустой слух.

Поцелуйте за меня всех братцев и сестриц. Когда-то мы с нипш увидимся. Андрюша нам до сих пор не написал ни полстрочки.

Вы пишете, чтобы я прислал к Вам адрес Шидловского, но он едет из Петербурга в Курск к родным на время. Вы, должно быть, встретитесь с ним в Москве, и он может отыскать Вас чрез Куманиных.8

а Далее было начато: Как можно

б Далее было начато: только

в Было: слово

19. M. A. ДОСТОЕВСКОМУ

5 июня 1838. Петербург

С.-Петербург. Июня 5 дня 1838 г.

Любезнейший папенька!

Боже мой, как давно не писал я к Вам, как давно я не вкушал этих минут истинного сердечного блаженства, истинного, чистого, возвышенного... блаженства, которое ощущают только те, которым есть с кем разделить часы восторга и бедствий; которым есть кому поверить всё, что совершается в душе их. О как жадно теперь я упиваюсь этим блаженством. Спешу Вам открыть причины моего долгого молчанья.

После братнина письма, где я сделал коротенькую приписочку, поздравив Вас с светлыми днями праздника,1 я долго не мог взяться ни за что постороннее. У нас начались тотчас третные экзамены, которые продолжались по крайней мере месяц. Надобно было работать день и ночь; особенно чертежи доконали нас. У нас 4 предмета рисований: 1) рисованье фортификационное, 2) ситуационное, 3) архитектурное, 4) с натуры. Я плохо рисую, как Вам известно. Только в фортификационном черченье я довольно хорош, что ж делать с этим? и это мне много повредило. Во-первых, тем, что я стал средним в классе, тогда как я мог быть первым. Вообразите, что у меня почти из всех умственных предметов полные баллы, так что у меня 5 баллов больше 1-го ученика из всех предметов, кроме рисованья. А на рисованье смотрят более математики. Это меня очень огорчает. Вторая причина моего долгого молчанья есть фрунтовая служба. Вообразите себе. Пять смотров великого князя и царя измучили нас. Мы были на разводах, в манежах вместе с гвардиею маршировали церемониальным маршем, делали эволюции и перед всяким смотром нас мучили в роте на ученье, на котором мы приготовлялись заранее. Все эти смотры предшествовали огромному, пышному, блестящему майскому параду, где присутствовала вся фамилия царская и находилось 140 000 войска. Этот день нас совершенно измучил. -- В будущих месяцах мы выступаем в лагери. Я по моему росту попал в роту застрельщиков, которым теперь двойное ученье -- баталионное и застрельщиков. Что делать, не успеваем приготавливаться к классам. Вот это причины моего долгого молчанья.

Теперь поговорим о другом. Да! Кто бы думал и полагал, что брат будет откомандирован.2 Но что же делать! Так угодно богу. -- А что от его воли, то не переменится никакою силою. Судьба обыкновенно играет миром как игрушкою. Она раздает роли человечеству... но она слепа. Но бог покажет путь, по которому можно выйти из всякого рода несчастья. А брат еще не несчастлив. -- Конечно, видеть горесть такого отца, как Вы, горько, больно нам. Об этом мы скорбим душою. Но успокойтесь, любезнейший папенька, это место и служба брата имеет и свои выгоды. Для инженерной службы главное практика. Он ее имеет теперь. А учиться может всегда и везде. Может быть, бог устроивает всё к лучшему. Я недавно получил письмо от брата, -- и по его описаньям я полагаю его жизнь завидною.3 Впрочем, Вам должно быть известно это из его письма к Вам. Ибо наверно он не заставил ждать себя.

Теперь, должно быть, Вы развлекаете свое одиночество сельскими занятиями и работами. Да! Каков-то будет нынешний год и чем-то нас господь порадует. О дай нам бог счастья.

Я всё еще продолжаю посещать Меркуровых. Это люди, достойные дружбы и почтенья. Они принимают меня как родного.4 Дай бог счастья всякому доброжелателю нашему!

Теперешние мои обстоятельства денежные немного плохи. Поездка в Ревель стоила довольно много брату! Но еще я из Ваших присланных денег истратил довольное количество на казенные надобности. Ибо к майскому параду требовались многие поправки и пополненья в мундирах и амуниции. Решительно все мои новые товарищи запаслись собственными киверами; а мой казенный мог бы броситься в глаза царю. Я вынужден был купить новый, а он стоил 25 рублей. На остальные деньги я поправил инструменты и купил кистей и краски. Всё надобности! К лагерям же наступит ужаснейшая необходимость, ибо там без денег беда. Если можно, папенька, пришлите мне хоть что-нибудь. Письмо присылайте прямо в Главное инженерное училище. Ибо не знаю, как Вам сказать, куда адресовать в квартиру Меркуровых. Они съехали с прежней, а я позабыл имя теперешнего хозяина их. Около 12 июня мы выступаем в лагери.

Прощайте, любезнейший папенька. Поцелуйте всех моих братьев и сестриц. С истинным почтеньем и сыновней преданност<тю> остаюсь

Ф. Достоевский.

20. M. M. ДОСТОЕВСКОМУ

9 августа 1838. Петербург

С.-Петербург. Августа 9-го дня. 1838 года.

Брат!

Как удивило меня письмо твое, любезный брат: неужели же ты не получил от меня ни полстрочки; я тебе со времени отъезда твоего переслал 3 письма: 1 1-е вскоре после твоего отъезда; на 2-е не отвечал, потому что не было ни копейки денег (я не брал у Меркуровых).2 Это продолжалось до 20 июля, когда я получил от папеньки 40 р.; и наконец, недавно 3-е. След<овательно>, ты не можешь похвалиться, что не забывал меня и писал чаще. След<овательно>, и я был всегда верен своему слову. Правда, я ленив, очень ленив. Но что же делать, когда мне осталось одно в мире: делать беспрерывный кейф! Не знаю, стихнут ли когда мои грустные идеи? Одно только состоянье и дано в удел человеку: атмосфера души его состоит из слиянья неба с землею; какое же противузаконное дитя человек; закон духовной природы нарушен... Мне кажется, что мир наш -- чистилище духов небесных, отуманенных грешною мыслию.а Мне кажется, мир принял значенье отрицательное и из высокой, изящной духовности вышла сатира. Попадись в эту картину лицо, не разделяющее ни эффекта, ни мысли с целым, словом, совсем постороннее лицо... что ж выйдет? Картина испорчена и существовать не может!

Но видеть одну жесткую оболочку, под которой томится вселенная, знать, что одного взрыва воли достаточно разбить ее и слиться с вечностию, знать и быть как последнее из созданий... ужасно! Как малодушен человек! Гамлет! Гамлет! Когда я вспомню эти бурные, дикие речи, в которых звучит стенанье оцепенелого мира, тогда ни грусть, ни ропот, ни укор не сжимают груди моей...3 Душа так подавлена горем, что боится понять его, чтоб не растерзать себя. Раз Паскаль сказал фразу: кто протестует против философии, тот сам философ.4 Жалкая философия! Но я заболтался. -- Из твоих писем я получил только 2 (кроме последнего).5 Ну брат! ты жалуешься на свою бедность. Нечего сказать, и я не богат. Веришь ли, что я во время выступленья из лагерей не имел ни копейки денег; заболел дорогою от простуды (дождь лил целый день, а мы были открыты) и от голода и не имел ни гроша, чтоб смочить горло глотком чаю. Но я выздоровел, и в лагере участь моя была самая бедственная до получения папенькиных денег. Тут я заплатил долги и издержал остальное. Но описанье твоего состоянья превосходит всё. Можно ли не иметь 5 копеек; питаться бог знает чем и лакомым взором ощущать всю сладость прелестных ягод, до которых ты такой охотник! Как мне жаль тебя! Спросишь, что сталось с Меркуровыми и деньгами твоими? А вот что: я бывал у них несколько раз после твоего отъезда. Потом я не мог быть, потому что отсиживал. В крайности я послал к ним, но они прислали мне так мало, что мне стало стыдно просить у них. Тут я получил на мое имя письмо к ним от тебя.6 У меня ничего не было, и я решился просить их вложить мое письмо в ихнее. Ты же, как видно, нет получил ни которого.7 Кажется, они не писали к тебе. Перед лагерями (не имея денег прежде отослать давно приготовленное папеньке письмо) я обратился к ним с просьбою прислать мне хоть что-нибудь; они прислали мне все наши вещи, но ни копейки денег, и не написали ответа; я сел как рак на мели! Из всего я заключил, что они желают избавиться от докучных требований наших. Хотел объясниться в письме с ними, но я отсиживаю после лагеря, а они съехали с прежней квартиры. Знаю дом, где они квартируют, но не знаю адресса. Его я сообщу тебе после. -- Но давно пора переменить матерью разговора. Ну ты хвалишься, что перечитал много... но прошу не воображать, что я тебе завидую. Я сам читал в Петергофе по крайней мере не меньше твоего. Весь Гофман русский и немецкий (то есть непереведенный "Кот Мурр"),8 почти весь Бальзак (Бальзак велик! Его характеры -- произведения ума вселенной! Не дух времени, но целые тысячелетия приготовили бореньем своим такую развязку в душе человека).9 "Фауст" Гете и его мелкие стихотворенья,10 "История" Полевого,11 "Уголино",12 "Ундина"13 (об "Уголино" напишу тебе кой-что-нибудь после). Также Виктор Гюго, кроме "Кромвеля" и "Гернани".14 Теперь прощай. Пиши же, сделай одолженье, утешь меня и пиши, как можно чаще. Отвечай немедля на это письмо. Я рассчитываю получить ответ через 12 дней. Самый долгий срок! Пиши же или ты меня замучаешь.

Твой брат Ф. Достоевский.

У меня есть прожект: сделаться сумасшедшим. Пусть люди бесятся, пусть лечат, пусть делают умным. Ежели ты читал всего Гофмана, то наверно помнишь характер Альбана. Как он тебе нравится? Ужасно видеть человека, у которого во власти непостижимое, человека, который не знает, что делать ему, играет игрушкой, которая есть -- бог!15

Часто ли ты пишешь к Куманиным? И напиши, не сообщил ли тебе Кудрявцев что-нибудь о Чермаке. Ради бога, пиши и об этом; мне хочется знать об Андрюше.

Но послушай, брат. Ежели наша переписка будет идти таким образом, то, кажется, лучше не писать. Условимся же писать через неделю каждую субботу друг к другу, это будет лучше. Я получил еще письмо от Шренка16 и не отвечал ему 3 месяца. Ужасно! Вот что значит нет денег!

а Далее было: Здесь

21. М. А. ДОСТОЕВСКОМУ

30 октября 1838. Петербург

С.-Петербург. 30 октября 1838 года.

Любезнейший папенька!

Не сердитесь, ради бога, на мое молчанье после полученья письма Вашего,1 любезнейший папенька! Много имею я причин молчанья и оправданий. Скажу Вам только то, что Ваше письмо застало меня в начале экзамена: он теперь кончился. Спешу уведомить Вас обо всем. Прежде нежели кончился наш экзамен, я Вам приготовил письмо... я хотел обрадовать Вас, любезнейший папенька, письмом моим, хотел наполнить сердце Ваше радостию; одно слышал и видел и наяву и во сне. Теперь что осталось мне? Чем мне обрадовать Вас, мой нежный, любезнейший родитель? Но буду говорить яснее.

Наш экзамен приближался к концу; я гордился своим экзаменом, я экзаменовался отлично, и что же? Меня оставили на другой год в классе.а Боже мой! Чем я прогневал Тебя? Отчего не посылаешь Ты мне благодати своей, которою мог бы я обрадовать нежнейшего из родителей? О скольких слез мне это стоило. Со мной сделалось дурно, когда я услышал об этом.2 В 100 раз хуже меня экзаменовавшиеся перешли (по протекции). Что делать, видно, сам не прошибешь дороги. Скажу одно: ко мне не благоволили некоторые из преподающих и самые сильные своим голосом на конференцной. С двумя из них я имел личные неприятности. Одно слово их, и я был оставлен. (Всё это я услышал после.) Судите сами, каков был мой экзамен, когда я Вам скажу мои баллы; ничего не скрою -- буду откровенен:

При 10-ти полных баллах (из алгебры и фортификации 15 полных) я получил:

Из алгебры -- 11 (преподающий хотел непременно, чтоб я остался, он зол на меня более всех) --

Фортификации -- 12.

Артиллерия -- 8.

Геометрия -- 10.

История -- 10.

География --10.

Русск<ий> язык -- 10.

Французский -- 10.

Немецкий -- 10.

З<акон> божий -- 10.

Теперь судите сами, каково мне было, когда я услышал, что я остался в классе при таких баллах. Заметьте, что из алгебры и фортификации я отличился, и мне выставили баллы несоответственные.3

Что мне до того, что я буду сидеть 1-м в нашем классе. Что мне до того. Через полгода я буду во 2-м классе.4 Экзамен назначен в мае. Но я потерял целый год! Не огорчайтесь, папенька! Что же делать! Пожалейте самих себя. Взгляните на бедное семейство наше; на бедных малюток братьев и сестер наших, которые живут только Вашею жизнью, ищут только в Вас подпоры. К чему же огорчать себя и не беречь, предаваясь отчаянью. Вы до того любите нас, что не хотите видеть никакой неудачи в судьбе нашей. Но с кем же их и не было. Теперь Вы убиваете себя неосновательною мыслию, что ежели я останусь в классе, то меня исключат из училища. Да разве я лишен всех способностей, чтобы выключать меня. Или я не знаю постановлений училища? Я оставлен на 2-й год! О подлость! Завтра же спрошу генерала, за что я оставлен. Что-то мне скажут. Пишете Вы, любезн<ый> папенька, что Вы теперь одни-одинехоньки и что и сестра Варенька оставила Вас. О не ропщите же и на нас, любезнейший папенька. Верьте, что вся жизнь моя будет иметь одно целью любить и угождать Вам. Что делать, богу так угодно. Остаюсь Вас любящий и почитающи<ий> сын Ваш

Феодор Достоевский.

P. S. Теперь я буду аккуратнее в письмах. Поцелуйте Колю ж Сашу. О когда-то будет время, когда я обниму Вас с любовью ж радостию. Еще лишний год дрянной ничтожной кондукторской службы!

Вы мне приказали быть с Вами откровенным, любезнейший папенька, насчет нужд моих. Да, я теперь порядочно беден. Я занял к Вам на письмо и отдать нечем. Пришлите мне что-нибудь не медля. Вы меня извлечете из ада. О ужасно быть в крайности!

Ив<ан> Николаевич в Петербурге, кланяется Вам и свидетельствует свое почтенье.

Скоро праздник в нашем семействе: торжественный день Вашего ангела; обливаюсь слезами, исторгнутыми воспоминаньями. Всё, что может быть счастливого в мире, всего желаю Вам, ангел наш! О как рад бы я был, ежели бы мое поздравленье застало Вас в веселии и радости.

а Было: роте

22. M. M. ДОСТОЕВСКОМУ

31 октября 1838, Петербург

С.-Петербург. 1838 года 31 октября.

О, как долго, как долго я не писал к тебе, милый мой брат... Скверный экзамен! Он задержал меня писать к тебе, папеньке и видеться с Иваном Николаев<ичем>, и что же вышло? Я не переведен! О ужас! еще год, целый год лишний! Я бы не бесился так, ежели бы не знал, что подлость, одна подлость низложила меня; я бы не жалел, ежели бы слезы бедного отца не жгли души моей. До сих пор я не знал, что значит оскорбленное самолюбие. Я бы краснел, ежели бы это чувство овладело мною... но знаешь? Хотелось бы раздавить весь мир за один раз... Я потерял, убил столько дней до экзамена, заболел, похудел, выдержал экзамен отлично в полной силе и объеме этого слова и остался... Так хотел один преподающий (алгебры), которому я нагрубил в продолженье года и который нынче имел подлость напомнить мне это, объясняя причину, отчего остался я... При 10-ти полных я имел 972 средних, и остался... Но к черту всё это.1 Терпеть так терпеть... Не буду тратить бумаги, я что-то редко разговариваю с тобой.

Друг мой! Ты философствуешь как поэт. И как не ровно выдерживает душа градус вдохновенья, так не ровна, не верна и твоя философия. Чтоб больше знать, надо меньше чувствовать, и обратно, правило опрометчивое, бред сердца. Что ты хочешь сказать словом знать? Познать природу, душу, бога, любовь... Это познается сердцем, а не умом. Ежели бы мы были духи, мы бы жили, носились в сфере той мысли, над которою носится душа наша, когда хочет разгадать ее. Мы же прах, люди должны разгадывать, но не могута обнять вдруг мысль. Проводник мысли сквозь бренную оболочку в состав души есть ум. Ум -- способность материальная... душа же, или дух, живет мыслию, которую нашептывает ей сердце... Мысль зарождается в душе. Ум -- орудие, машина, движимая огнем душевным... Притом (2-я статья) ум человека, увлекшись в область знаний, действует независимо от чувства, след<овательно>, от сердца. Ежели же цель познания будет любовь и природа, тут открывается чистое поле сердцу... Не стану с тобой спорить, но скажу, что не согласен в мненье о поэзии и философии... Философию не надо полагать простой математической задачей, где неизвестное -- природа... Заметь, что поэт в порыве вдохновенья разгадывает бога, следовательно^ исполняет назначенье философии.2 Следовательно), поэтический восторг есть восторг философии... След<овательно>, философия есть та же поэзия, только высший градус ее!.. Странно, что ты мыслишьб в духе нынешней философии. Сколько бестолковых систем ее родилось в умных пламенных головах; чтобы вывести верный результат из этой разнообразной кучи, надобно подвесть его под математическую формулу. Вот правила нынешней философии...3 Но я замечтался с тобою... Не допуская твоей вялой философии, я допускаю, однако ж, существованье вялого выраженья ее, которым я не хочу утомлять тебя...

Брат, грустно жить без надежды... Смотрю вперед, и будущее меня ужасает... Я ношусь в какой-то холодной, полярной атмосфере, куда не заползал луч солнечный... Я давно не испытывал взрывов вдохновенья... зато часто бываю и в таком состоянье, как, помнишь, Шильонский узник после смерти братьев в темнице...4 Не залетит ко мне райская птичка поэзии, не согреет охладелой души... Ты говоришь, что я скрытен; но вот уже и прежние мечты мои меня оставили, и мои чудные арабески, которые создавал некогда, сбросили позолоту свою. Те мысли, которые лучами своими зажигали душу и сердце, нынче лишились пламени и теплоты; или сердце мое очерствело или... дальше ужасаюсь говорить... Мне страшно сказать, ежели всё прошлое было один золотой сон, кудрявые грезы...

Брат, я прочел твое стихотворенье... Оно выжало несколько слез из души моей и убаюкало на время душу приветным нашептом воспоминаний. Говоришь, что у тебя есть мысль для драмы... Радуюсь... Пиши ее...5 О ежели бы ты лишен был и последних крох с райского пира, тогда что тебе оставалось бы... Жаль, что я прошлую неделю не мог увидется с Ив<аном> Николаев<ичем>, болен был! -- Послушай! Мне кажется, что слава также содействует вдохновенью поэта. Байрон был эгоист: его мысль о славе -- была ничтожна, суетна...6 Но одно помышленье о том, что некогда вслед за твоим былым восторгом вырветсяв из праха душа чистая, возвышенно-прекрасная, мысль, что вдохновенье как таинство небесное освятит страницы, над которыми плакал ты и будет плакатьг потомство, не думаю, чтобы эта мысль не закрадывалась в душу поэта и в самые минуты творчества. Пустой же крик толпы ничтожен. Ах! я вспомнил 2 стиха Пушкина, когда он описывает толпу и поэта:

И плюет (толпа) на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник!..7

Не правда ли, прелестно! Прощай. Твой друг и брат Ф. Достоевский.

Да! Напиши мне главную мысль Шатобрианова сочиненья "Génie du Christianisme". {"Гений христианства" (франц.). }8 -- Недавно в "Сыне отечества" я читал статью критика Низара о Victor'e Hugo. {о Викторе Гюго (франц.). } О как низко стоит он во мненье французов. Как ничтожно выставляет Низар его драмы и романы. Они несправедливы к нему, и Низар (хоть умный человек), а врет.9 --Еще: напиши мне главную мысль твоей драмы: уверен, что она прекрасна; хотя для обдумыванья драматических характеров мало 10-ти лет. Так по крайней мере я думаю. -- Ах, брат, как жаль мне, что ты беден деньгами! Слезы вырываются. Когда это было с нами? Да кстати. Поздравляю тебя, мой милый, и со днем ангела и с прошедшим рожденьем.

В твоем стихотворенье "Виденье матери" я не понимаю, в какой странный абрис облек ты душу покойницы. Этот замогильный характер не выполнен. Но зато стихи хороши, хотя в одном месте есть промах.10 Не сердись за разбор. Пиши чаще, я буду аккуратнее.

Ах, скоро, скоро перечитаю я новые стихотворенья Ивана Николаевича. Сколько поэзии! Сколько гениальных идей!11 Да, еще позабыл сказать. Ты, я думаю, знаешь, что Смирдин готовит Пантеон нашей словесности книгою: портреты 100 литераторов с приложеньем к каждому портрету по образцовому сочиненьго этого литератора. И вообрази Зотов (?!) и Орлов (Александ<р> Анфимов<ич>) в том же числе.12 Умора! Послушай, пришли мне еще одно стихотворенье. То прелестно! -- Меркуровы скоро едут в Пензу или, кажется, уже совсем уехали.

Мне жаль бедного отца! Странный характер! Ах, сколько несчастий перенес он! Горько до слез, что нечем его утешить. -- А знаешь ли? Папенька совершенно не знает света: прожил в нем 50 лет и остался при своем мненье о людях, какое он имел 30 лет назад. Счастливое неведенье. Но он очень разочарован в нем. Это, кажется, общий удел наш. -- Прощай еще раз.

Твой.

а Было: Мы же, прах, люди, должны разгадывать, но не можем

б Далее было: также