ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВЪ НОВОМЪ СВѢТѢ.

Сокращенный перевод с английского Варвары Кошевич (1900).

ГЛАВА I.

Отплытіе "Золотого Жезла".

Гвардеецъ такъ быстро успѣлъ увѣдомить своихъ о происходившемъ въ Версали, что наши путешественники опередили королевскій указъ. Раннимъ утромъ, проѣзжая селеніемъ Лувье, они увидѣли голый трупъ на навозной кучѣ и узнали отъ ухмылявшагося сторожа, что это -- гугенотъ, умершій нераскаявшимся; но такія явленія и раньше бывали не рѣдкостью, такъ что вовсе не служили признакомъ перемѣны въ законодательствѣ. Въ Руанѣ все было тихо, и капитанъ Ефраимъ еще до наступленія вечера водворилъ ихъ, вмѣстѣ съ тѣмъ имуществомъ, какое они усрѣли захватить, на своей бригантинѣ (старинное двухмачтовое судно), Золотомъ Жезлѣ. Это было маленькое суденышко; но въ такое время, когда люди пускались въ море на простыхъ лодкахъ, предпочитая королевскому гнѣву свирѣпость стихій, оно могло считаться прекраснымъ убѣжищемъ. Въ ту же ночь капитанъ поднялъ якорь и началъ медленно двигаться впередъ по извилистой рѣкѣ.

А плыть приходилось очень медленно. Свѣтила неполная луна, и дулъ вѣтерокъ съ востока; рѣка изгибалась такъ причудливо, что иногда вела ихъ какъ будто назадъ, а не впередъ. Въ длинныхъ плесахъ они ставили парусъ, и ихъ несло быстро; но часто приходилось спускать обѣ лодки и съ трудомъ подвигать корабль при помощи веселъ. Работу эту исполняли подшкиперъ Томлинсонъ изъ Салема и шестеро величавыхъ новоанглійскихъ матросовъ въ широкополыхъ шляпахъ. До наступленія утра за то-же дѣло пришлось взяться Амосу Грину, де-Катина и даже старому купцу, такъ какъ матросы понадобились для парусной работы. Наконецъ, уже на зарѣ, рѣка сдѣлалась шире: берега разступились, образуя воронкообразный лиманъ. Ефраимъ Саваджъ понюхалъ воздухъ и бодро зашагалъ по палубѣ, сверкая своими острыми, сѣрыми глазами. Вѣтеръ сталъ утихать, но былъ еще достаточно силенъ, чтобы двигать корабль.

-- Гдѣ дѣвица?-- спросилъ онъ.

-- У меня въ каютѣ,-- отвѣтилъ Амосъ Гринъ. -- Я подумалъ, можетъ быть она тамъ устроится на время переѣзда.

-- А гдѣ же ты самъ будешь спать?

-- Сколько лѣтъ я довольствовался кучкой еловыхъ вѣтокъ и березовой коры! Что можетъ быть лучше этой палубы изъ гладкой, бѣлой сосны и моего одѣяла?

-- Очень хорошо. Старикъ и его племянникъ, тотъ, что въ голубомъ кафтанѣ, могутъ занять обѣ свободныя койки.

-- Но что такое съ этимъ старикомъ? Ему, будто, не по себѣ.

Старый купецъ, перегнувшись черезъ поручни, съ грустнымъ лицомъ и потухшими глазами глядѣлъ на красную извилистую струю позади, которая отмѣчала путь въ Парижъ. Адель также вышла на верхъ и, ничуть не думая о грозившихъ ей въ будущемъ опасностяхъ и бѣдахъ, принялась грѣть холодныя руки отца и шептать ему на ухо слова любви и утѣшенія. Но они доплыли до того мѣста, гдѣ въ тихой, спокойной рѣкѣ начиналъ ощущаться грозный отзвукъ морского прибоя. Старикъ съ ужасомъ смотрѣлъ на корабельный носъ, слѣдя, какъ бушпритъ (наклонная мачта на носу судна) медленно встаетъ все выше, и какъ можно крѣпче ухватился за поручни, которыя начали ускользать изъ подъ его рукъ.

-- Мы всегда въ рукѣ Божіей,-- прошепталъ онъ,-- но, Адель! какъ ужасно чувствовать, что Его пальцы движутся надъ тобою!

-- Пойдемте со мною, дядя,-- сказалъ де-Катина, просовывая свою руку подъ руку старика".-- Вы давно уже не отдыхали. И тебя, Адель, прошу: поди, сосни, моя бѣдняжка, ты должно быть устала дорогою. Подите, исполните мою просьбу; а когда вернетесь, то и Франція и горе наше будутъ далеко позади.

Когда отецъ и дочь покинули палубу, де-Катина снова пошелъ на корму къ Амосу и капитану.

-- Я радъ, что спустилъ ихъ внизъ, Амосъ,-- сказалъ онъ,-- потому что боюсь, какъ бы не было еще хлопотъ.

-- Какихъ?

-- Вонъ бѣлая дорога идетъ вдоль южнаго берега рѣки. Въ теченіе послѣдняго получаса я два раза видѣлъ всадниковъ, скакавшихъ по ней во весь опоръ. Тамъ, подальше, гдѣ шпили и колокольни, находится городъ Гонфлёръ, и какъ разъ туда скакали эти люди. Но въ такой часъ летѣть такъ безумно могутъ лишь королевскіе гонцы. О! смотрите! Вотъ еще третій!

На бѣлой полоскѣ, которая вилась по зеленымъ лугамъ, показалось черное пятнышко, то исчезая за купами деревьевъ, то появляясь вновь, и очень быстро подвигаясь къ начинавшему обозначаться вдали городу. Капитанъ Саваджъ раздвинулъ подзорную трубу, чтобы взглянутъ на всадника.

-- Да, да,-- сказалъ онъ, задвигая ее вновь.-- Это, безъ сомнѣнія, солдатъ. Я вижу, какъ сверкаютъ ножны, которыя висятъ у него на бакбордѣ {Бакбордъ -- лѣвая сторона корабля.} Думаю, что вѣтеръ долженъ посвѣжѣть. Тогда мы удеремъ отъ всего, что только находится во французскихъ водахъ; но теперь галера или вооруженная лодка нагонятъ насъ легко.

Де-Катина, хотя самъ плохо говорилъ по англійски, привыкъ, въ бытность свою въ Америкѣ, понимать англійскую рѣчь, и съ тревогою поглядѣлъ на Амоса Грина.

-- Боюсь, не навлечь бы намъ бѣды на этого добраго капитана,-- сказалъ онъ.-- За дружбу съ нами онъ можетъ лишиться и корабля, и груза. Спросите его, не лучше ли ему спустить насъ на сѣверный берегъ, откуда мы можемъ пробраться въ Нидерланды?

Ефраимъ Саваджъ бросилъ на пассажира взглядъ, нѣсколько утратившій свою суровость.

-- Молодой человѣкъ,-- сказалъ онъ -- я вижу, что вы поняли мои слова.

Де-Катина утвердительно кивнулъ головой.

-- Такъ я вамъ скажу, что меня трудно напугать. Всякій вамъ это скажетъ, кто только плавалъ со мною. Я только крѣпче стисну руль и держу свой курсъ, пока на то Божья воля. Такъ вотъ какъ!

Де-Катина опять кивнулъ, хотя съ трудомъ понималъ морской языкъ капитана.

-- Мы поравняемся съ этимъ городомъ черезъ десять минутъ и тогда узнаемъ, что тамъ готовится для насъ. А пока разскажу вамъ исторію, которая покажетъ вамъ, съ какимъ человѣкомъ вы плывете. Теперь тому лѣтъ десять, какъ я плавалъ на "Скороходѣ" между Бостономъ и Джемстоуномъ: видите ли, возилъ на югъ лѣсной матеріалъ, шкуры, мѣха; а на сѣверъ -- табакъ да патоку. Разъ ночью, при порядочномъ вѣтрѣ съ юга, налетѣли мы на рифъ, миляхъ въ двухъ къ востоку отъ мыса Мей, и тотчасъ пошли ко дну, пробивши въ кузовѣ такую дыру, точно насъ насадили на колокольню одной изъ вотъ этихъ Гонфлёрскихъ церкквей. Хорошо. На утро, полощусь это я въ водѣ, держусь за обломокъ передней реи; а земли почти не видно и ни товарищей, ни корабельнаго кузова нѣтъ и слѣда. Мерзъ-то я не особенно,-- была еще ранняя осень, и три четверти туловища я могъ выставлятъ изъ воды; -- но ѣсть и пить хотѣлось, и былъ я весь, какъ избитый. Подтянулъ я поясъ на двѣ дырки потуже, затянулъ гимнъ, и давай смотрѣть вокругъ. Ну, и увидѣлъ больше чѣмъ хотѣлъ! Въ пяти шагахъ отъ меня была большая акула, длиною съ мою рею. Весело болтать въ водѣ ногами, когда рядомъ такой звѣрекъ готовъ ими полакомиться!

-- Боже мой! -- воокликнулъ французъ. -- Какъ же это она васъ не съѣла?

Маленькіе глазки Ефраима Саваджа замигали при этомъ воспоминаніи:-- Я самъ ее съѣлъ! -- сказалъ онъ.

-- Что?-- воскликнулъ Амосъ.

-- Да, да! при мнѣ былъ большой складной ножъ, вотъ какъ этотъ, въ карманѣ, и я все время лягалъ ногами, чтобы отпугивать звѣря; а самъ до тѣхъ поръ стругалъ свою рейку, пока не отпилилъ отъ нея добрый кусокъ и не завострилъ его съ двухъ концовъ, какъ меня училъ когда-то одинъ пріятель съ рѣки Делавара. Потомъ я сталъ поджидать свою рыбу и пересталъ лягаться: она на меня и кинулась, точно коршунъ на цыпленка. Но только что повернулась она животомъ вверхъ, я всунулъ лѣвую руку съ острымъ деревомъ ей прямо въ пасть, и давай угощать ее ножомъ. Тутъ она было назадъ; но я держался крѣпко, и она нырнула со мною такъ глубоко, что я думалъ, ужь не увижу свѣта. Я почти задохся, пока мы всплыли на поверхность, но она плыла ужь на спинѣ и съ двадцатью дырами въ брюхѣ. А я добрался до своей реи, потому что мы проплыли подъ водою сажень пятьдесятъ, и какъ только къ ней прицѣпился, такъ и сталъ безъ памяти.

-- А потомъ?

-- Ну, какъ пришелъ въ себя, то было тихо, а мертвая акула колыхалась рядомъ со мной. Я подплылъ къ ней на моей реѣ, отмоталъ аршинъ-другой ея оснастки, затянулъ въ мертвую петлю хвостъ акулы, другой конецъ веревки привязалъ къ реѣ, чтобъ ее не могло унести; а потомъ принялся за дѣло и въ недѣлю съѣлъ ее всю, вплоть до хвоста. Пилъ я дождевую воду, которую собиралъ въ свою куртку, и когда меня взяла "Греси" изъ Глостера, я былъ такъ толстъ, что едва смогъ влѣзть на бортъ. Вотъ что разумѣетъ Ефраимъ Саваджъ, любезный мой, когда говоритъ, что его не легко напугать!

Пока пуританинъ разсказывалъ свои воспоминанія, его глаза обращались то на небо, то на хлопающіе паруса. Вѣтеръ дулъ порывами, и холстъ то надувался, то болтался, какъ тряпки. А no небу быстро бѣжали ряды барашковъ, и на нихъ-то поглядывалъ капитанъ съ такимъ видомъ, будто разрѣшалъ задачу. Корабль теперь былъ противъ Гонфлёра, на разстояніи около полумили отъ него. У пристани стояло нѣсколько шлюпокъ и бриговъ, и цѣлая флотилія рыбачьихъ лодокъ медленно входила въ гавань. Но все было тихо и на набережной и въ укрѣпленіи, построенномъ въ формѣ полумѣсяца, надъ которымъ развивался бѣлый флагъ съ золотыми лиліями. Пристань все быстрѣе отодвигалась назадъ, по мѣрѣ того какъ свѣжѣлъ вѣтеръ. Де-Катина, глядя назадъ, почти убѣдился въ неосновательности своихъ опасеній, какъ вдругъ они воскресли съ новой силой.

Изъ за угла мыса выскочила длинная, темная лодка, пѣня воду своимъ быстролетящимъ носомъ и десятью парами веселъ, которыя вздымались у бортовъ. Изящный бѣлый значокъ висѣлъ надъ ея кормою, а солнце играло на тяжелой мѣдной коронадѣ (старинное морское орудіе). Лодка была полна людей, и сверканіе металла показывало, что они вооружены съ головы до ногъ. Капитанъ навелъ на нихъ подзорную трубу и засвисталъ, а потомъ еще разъ посмотрѣлъ на небо.

-- Тридцать человѣкъ,-- сказалъ онъ,-- и дѣлаютъ по три узла, пока мы проходимъ два. Вы, сударь, отправляйтесь-ка внизъ, а то вашъ голубой кафтанъ еще подведетъ насъ подъ бѣду. Господь призритъ на людей своихъ, если только они воздержатся отъ безумія. Откройте этотъ люкъ, Томлинсонъ. Такъ! Будьте готовы захлопнуть его, когда я свистну. Гдѣ Джимъ Стуртъ и Гирамъ Джефферсонъ? Поставьте ихъ у люка. Бакбордъ! Бакбордъ! Держи полнѣе! Ну, Амосъ, и вы, Томлинсонъ, идите сюда, я скажу вамъ словечко.

Всѣ трое стали совѣщаться, стоя на ютѣ и поглядывая на погоню. Вѣтеръ крѣпчалъ несомнѣнно и рѣзко дулъ имъ въ лицо, когда они смотрѣли назадъ; но онъ еще не установился, и лодка быстро нагоняла ихъ. Имъ уже были видны лица солдатъ, сидѣвшихъ на кормѣ, и огонекъ зажженаго фитиля въ рукѣ пушкаря.

-- Эй вы! -- крикнулъ съ лодки офицеръ на безукоризненномъ англійскомъ языкѣ.-- Поверните, или мы будемъ стрѣлять!

-- Кто вы такіе и что вамъ нужно?-- рявкнулъ Ефраимъ Саваджъ голосомъ, который можно было услышать съ береговъ.

-- Мы посланы отъ имени короля за нѣкіими гугенотами изъ Парижа, которые сѣли на вашъ корабль въ Руанѣ.

-- Бросай рею назадъ и стой! -- скомандовалъ капитанъ.-- Спусти фалрепъ (веревочная лѣстница) и гляди въ оба! Такъ! Теперь мы готовы для встрѣчи.

Передняя рея описала дугу назадъ, и корабль остановился, качаясь на волнахъ. Лодка скользнула вдоль него, наведя на него свою пушку, а отрядъ солдатъ держалъ ружья наготовѣ, чтобы открыть по первой командѣ огонь. Офицеръ, подвижной юноша, съ торчащими, какъ у кота, усами, въ минуту очутился на палубѣ и обнажилъ шпагу.

-- Идите сюда, вы двое! -- распорядпися онъ.-- Вы, сержантъ, стойте здѣсь, у фалрепа! Бросьте вверхъ веревку: ее можно привязать къ этой стойкѣ. Ну, вы тамъ, не дремлите и будьте готовы стрѣлять! А вы пойдете со мною, капитанъ Лемуанъ. Кто капитанъ на этомъ кораблѣ?

-- Я, сударь,-- покорно отвѣтилъ Ефраимъ Саваджъ.

-- У васъ съ собой три гугенота?

-- Какъ? Какъ? Да развѣ они -- гугеноты? Я видѣлъ, что имъ хотѣлось поскорѣе уѣхать; но такъ какъ они заплатили за проѣздъ, то я и не сталъ мѣшаться въ ихъ дѣла. Старикъ, его дочь и молодой человѣкъ около вашихъ лѣтъ въ какой-то ливреѣ?

-- Въ мундирѣ, сударь! Это мундиръ лейбъ-гвардейцевъ. За ними-то мы и явились.

-- И вы хотите забрать ихъ?

-- Непремѣнно.

-- Бѣдные люди! Мнѣ ихъ жаль.

-- Мнѣ также; но распоряженія начальства необходимо исполнять.

-- Совершенно вѣрно. Ну, такъ старикъ спитъ у себя на койкѣ; дѣвица -- внизу, въ каютѣ; а тотъ спитъ въ трюмѣ, куда намъ пришлось его сунуть, потому что нѣтъ другого помѣщенія.

-- Спитъ, вы говорите? Такъ намъ лучше всего накрыть его врасплохъ.

-- А вы не побоитесь одинъ-то? У него, правда, нѣтъ оружія, но только онъ рослый молодецъ. Не кликнуть-ли вамъ человѣкъ двадцать изъ лодки?

Самъ офицеръ думалъ нѣчто подобное; но слова капитана задѣли его самолюбіе.

-- Пойдемте со мной, капралъ,-- сказалъ онъ.-- По этой лѣстницѣ, вы говорите?

-- Да, внизъ по лѣстницѣ и потомъ прямо. Онъ лежитъ между двумя тюками сукна.

Ефраимъ Саваджъ взглянулъ вверхъ, и въ углахъ его строгаго рта заиграла улыбка. Теперь вѣтеръ свистѣлъ въ снастяхъ, и мачтовыя штанги гудѣли, какъ струны. Амосъ Гринъ небрежно облокотился около французскаго сержанта, который стерегъ конецъ веревочной лѣстницы, между тѣмъ какъ подшкиперъ Томлинсонъ, держа въ рукахъ шайку воды, обмѣнивался замѣчаніями на убійственномъ французскомъ языкѣ съ экипажемъ лодки, находившейся подъ тѣмъ бортомъ, у котораго онъ стоялъ.

Офицеръ медленно спустился внизъ по лѣстницѣ, которая вела въ трюмъ, а капралъ послѣдовалъ за нимъ и поровнялся грудью съ палубой, когда его начальникъ былъ уже внизу. Замѣтилъ ли молодой французъ что нибудь въ лицѣ Ефраима Саваджа, или испугался мрака, въ которомъ очутился, только внезапное подозрѣніе возникло въ его умѣ.

-- Назадъ, капралъ! -- крикнулъ онъ. -- Я думаю, что намъ лучше наверху.

-- А я думаю, что вамъ лучше внизу, другъ мой!-- произнесъ капитанъ, понявшій намѣреніе офицера по его движенію. Надавивъ подошвою сапога на грудь капрала, онъ далъ толчокъ, отъ котораго тотъ вмѣстѣ съ лѣстницей, полетѣлъ внизъ на офицера. А морякъ одновременно свистнулъ, и въ ту-же минуту люкъ былъ захлопнутъ и закрѣпленъ по обѣ стороны желѣзными болтами.

Сержантъ обернулся на шумъ паденія; но Амосъ Гринъ, который ждалъ этого движенія, принялъ его въ объятія и перекинулъ черезъ бортъ въ море. Въ ту же секунду перерублена была соединительная веревка, передняя рея со скрипомъ приняла прежнее положеніе, а изъ шайки соленая вода полилась на пушкаря и его пушку, туша фитиль и промачивая порохъ. Градъ пуль со стороны солдатъ засвистѣлъ въ воздухѣ и забарабанилъ по обшивкѣ; но корабль качался и прыгалъ на короткихъ рѣчныхъ волнахъ, и цѣлить было невозможно. Напрасно гребцы налегали на весла; напрасно пушкарь, какъ безумный, трудился надъ фитилемъ и зарядомъ. Лодка сбилась съ пути, а бригантина летѣла впередъ съ надутыми нарусами. Пафъ! выстрѣлила наконецъ канонада, и пять дырокъ въ гротѣ (главный парусъ) показали, что зарядъ картечи попалъ слишкомъ высоко. Второй выстрѣлъ не оставилъ по себѣ никакихъ слѣдовъ, а при третьемъ она была уже слишкомъ далеко. Полчаса спустя отъ сторожевой лодки осталось только маленькое темное пятнышко на горизонтѣ съ золотою искоркою съ одного бока. Все болѣе расходились низменные берега, все шире становилась равнина синихъ водъ впереди, дымъ Гавра уже казался облачкомъ на сѣверномъ горизонтѣ, а капитанъ Ефраимъ Саваджъ шагалъ по своей налубѣ съ лицомъ, по обыкновенію, суровымъ, но съ прыгающими огоньками въ сѣрыхъ глазахъ.

-- Я зналъ, что Господь призритъ на людей своихъ,-- говорилъ онъ спокойно. -- Теперь мы стоимъ на вѣрномъ пути, и въ насъ не попадетъ ни комочка грязи отсюда до бостонскихъ холмовъ. Ты пилъ слишкомъ много французскихъ винъ, Амосъ, въ послѣднее время, пойдемъ-ка, отвѣдаемъ настоящаго бостонскаго пива.

ГЛАВА II.

Лодка мертвецовъ.

Два дня Золотой Жезлъ стоялъ подъ штилемъ (отсутствіе вѣтра на морѣ) у мыса Ла-Хагъ, въ виду бретонскаго берега, занимавшаго весь южный горизонтъ. Но на третье утро подулъ рѣзкій вѣтеръ, и они начали быстро удаляться отъ земли, пока она не превратилась въ туманную полосу, сливавшуюся съ облаками. Среди свободы и простора океана, чувствуя на щекахъ своихъ дуновеніе морского вѣтра, а на губахъ -- вкусъ соли отъ брызгъ пѣны, эти преслѣдуемые люди могли бы забыть всѣ свои горести и, наконецъ, повѣрить, что имъ ничто не грозитъ болѣе отъ тѣхъ усердныхъ католиковъ, чья ревность къ вѣрѣ надѣлала болѣе вреда, чѣмъ могли бы причинить легкомысліе и злоба.

-- Я боюсь за отца, Амори,-- сказала Адель, когда они стояли вмѣстѣ передъ вантами {Ванты -- толетыя смоленыя веревки на судахъ, удерживающія мачты съ боковъ.} и глядѣли на туманное облачко, обозначавшее на горизонтѣ то мѣсто, гдѣ находилась Франція, которую имъ уже не суждено было увидѣть вновь.

-- Да вѣдь, онъ теперь въ безопасности.

-- Въ безопасности отъ жестокихъ законовъ, но боюсь, что ему не видать обѣтованной земли.

-- Что ты хочешь сказать, Адель? Дядя бодръ и здоровъ.

-- А.хъ, Амори, его сердце приросло къ улицѣ Св. Мартына, и когда его оторвали, то вырвали изъ него и жизнь. Парижъ и его торговля были для него всѣмъ на свѣтѣ.

-- Ну, онъ привыкнетъ и къ другой жизни.

-- Если бы это могло быть такъ! Но боюсь, очень боюсь, что онъ слишкомъ старъ для такой перемѣны. Онъ не говоритъ ни слова жалобы, но я читаю на лицѣ его, что онъ пораженъ въ самое сердце. Цѣлыми часами онъ смотритъ вдаль, на Францію, и слезы текутъ по его щекамъ, а волосы у него побѣлѣли въ одну недѣлю.

Де-Катина тоже замѣтилъ, что худощавый старый гугенотъ похудѣлъ еще болѣе, что глубже стали морщины на суровомъ лицѣ и что голова его клонилась на грудь, когда онъ ходилъ. Тѣмъ не менѣе онъ уже собирался высказать предположеніе, что путешествіе можетъ поправить здоровье старика, какъ вдругъ Адель вскрикнула отъ удивленія и указала на что-то за кормою слѣва. Со своими черными колонами, развѣвавшимися по вѣтру, и слабою краскою, вызванною на ея блѣдныя щеки брызгами соленой пѣны, она была такъ прекрасна, что, стоя рядомъ съ нею, онъ не видѣлъ ничего, кромѣ нея.

-- Смотри,-- сказала она,-- тамъ что-то плыветъ на морѣ! Оно сейчасъ было на гребнѣ волны.

Онъ взглянулъ по указанному направленію, но сначала не увидалъ ничего. Вѣтеръ все еще дулъ имъ въ спину, и море казалось густого темнозеленаго цвѣта, съ бѣловатыми гребнями на болѣе крупныхъ волнахъ. Время отъ времени вѣтеръ подхватывалъ эти пѣнистые гребни, и на палубѣ слышался плескъ, а на губахъ и въ глазахъ ощущались соленый вкусъ и щипанье. Вдругъ, на его глазахъ, что-то черное поднялось на вершину одной волны и затѣмъ провалилось по другую ея сторону. Это было такъ далеко, что разсмотрѣть казалось невозможно; но нашелся человѣкъ съ болѣе острымъ зрѣніемъ. Амосъ Гринъ видѣлъ, какъ дѣвушка указала вдаль, и разглядѣлъ предметъ, привлекшій ея вниманіе.

-- Капитанъ Ефраимъ! -- крикнулъ онъ.-- За бортомъ лодка!

Морякъ изъ Новой Англіи вооружился своею трубою, оперевши ее на поручни.

-- Да, это лодка,-- сказалъ онъ,-- только пустая. Можетъ быть, ее снесло съ корабля или оторвало отъ берега. Держите-ка на нее, м-ръ Томлинсонъ, мнѣ какъ разъ теперь нужна лодка.

Полминуты спустя Золотой Жезлъ сдѣлалъ поворотъ и быстро понесся по направленію къ черному пятну, которое все плясало и скакало на волнахъ. Приближаясь, они увидѣли что-то, торчавшее черезъ край.

-- Это человѣчья голова! -- сказалъ Амосъ Гринъ. Суровое лицо Ефраима Саваджа стало еще суровѣе. -- Это человѣчья нога, сказалъ онъ. -- Я думаю, дѣвицу лучше убрать въ каюту.

Среди торжественнаго молчанія, они подплыли къ одинокому судну, выкинувшему такой зловѣщій сигналъ. За десять ярдовъ {Ярдъ -- 3 фута.} до лодки подтянули назадъ переднюю рею, и они смогли взглянуть внизъ, на ея ужасныхъ пассажировъ.

Это была скорлупка не длинѣе двухъ саженъ, страшно широкая по такой длинѣ и настолько плоскодонная, что совсѣмъ не годилась для моря. Подъ лавками лежали три человѣка: мужчина въ одеждѣ зажиточнаго ремесленника, женщина того-же сословія и маленькое дитя, не старше года. Лодка до половины была полна водой; женщина съ ребенкомъ лежали лицами внизъ, такъ что свѣтлыя кудри младенца и темныя косы матери болтались въ водѣ, точно водоросли. Мужчина лежалъ съ лицомъ, обращеннымъ къ небу; подбородокъ его торчалъ вверхъ, закатившіеся глаза показывали бѣлки, кожа была аспиднаго цвѣта, а въ широко открытомъ рту виднѣлся изсохшій, сморщенный языкъ, похожій на увядшій листъ. На носу, весь скорчившись и зажавъ въ рукѣ единственное весло, полусидѣлъ очень малорослый человѣкъ въ черной одеждѣ; на лицѣ его лежала раскрытая книга, а одна нога, очевидно, окоченѣлая, торчала кверху, застрявши пяткою въ уключинѣ. Въ такомъ видѣ эта странная компанія носилась по длиннымъ зеленымъ валамъ Атлантическаго океана.

Съ Золотого Жезла спустили лодку, и вскорѣ несчастныхъ подняли на палубу. У нихъ не нашлось ни крошки ѣды, ни капли воды, вообще, ничего, кромѣ одного весла и открытой библіи, которую сняли съ лица малорослаго человѣка. Мужчина, женщина и дитя умерли, повидимому, уже сутки тому назадъ; поэтому, прочитавши краткія молитвы, употребительныя въ такихъ случаяхъ, ихъ погребли въ морѣ, спустивши съ корабля. Малорослый человѣкъ тоже сначала казался мертвымъ; но потомъ Амосъ примѣтилъ въ немъ слабое трепетаніе сердца, и часовое стеклышко, которое онъ поднесъ къ его рту, едва-едва затуманилось. Его завернули въ сухое одѣяло, положили у мачты, и подшкиперъ сталъ вливать ему въ ротъ по нѣскольку капель рома каждыя пять минутъ, ожидая, чтобы таившаяся въ немъ слабая искра жизни вспыхнула ярче. Между тѣмъ, Ефраимъ Саваджъ приказалъ вывести наверхъ обоихъ плѣнниковъ, которыхъ захлопнулъ, въ люкъ въ Гонфлерѣ. Они имѣли очень глупый видъ, шурясь и мигая на солнцѣ, котораго такъ давно не видали.

-- Мнѣ очень жаль, капитанъ,-- сказалъ морякъ,-- но, видите-ли, приходилось либо васъ взять съ собою, либо самимъ остаться съ вами. А меня давно ждутъ въ Бостонѣ и, право, мнѣ невозможно было оставаться.

Французскій офицеръ пожалъ плечами и началъ осматриваться съ недовольнымъ видомъ. Онъ и его капралъ ослабѣли отъ морской болѣзни и чувствовали себя такъ скверно, какъ чувствуетъ себя каждый французъ, когда замѣтитъ, что Франція скрылась у него изъ глазъ.

-- Вы что предпочитаете: ѣхать съ нами въ Америку, или вернуться во Фраицію?

-- Вернуться во Францію, если это возможно. О! мнѣ необходимо вернуться, хотя бы для того, чтобы сказать словечко этому болвану, пушкарю.

-- Ну, мы вылили ведро воды на его фитиль и порохъ, такъ что онъ, пожалуй, и не виноватъ. А вонъ тамъ -- Франція; видите, гдѣ туманно!

-- Вижу! вижу! Ахъ! еслибы опять тамъ очутиться!

-- Тутъ у насъ лодка. Можете ее взять.

-- Боже, какое счастье! Капралъ Лемуанъ, лодка! Плывемъ сію минуту!

-- Но вамъ еще нужно захватить кое-что. Господи! Кто же такъ ѣдетъ въ путь? М-ръ Томлинсонъ, спустите-ка имъ по боченку воды, сухарей и мяса въ ту лодку! Джефферсонъ, вынеси на корму два весла! Ѣхать не близко, и вѣтеръ вамъ въ лицо; но погода недурна, и завтра къ вечеру можете быть на мѣстѣ.

Скоро французы были снабжены всѣмъ, что могло имъ потребоваться, и отчалили, махая шляпами, съ восклицаніями: счастливаго пути! Корабль сдѣлалъ поворотъ, вновь направивши бушпритъ на западъ. Еще нѣсколько часовъ была видна лодка, казавшаяся все меньше на вершинахъ волнъ; но, наконецъ, она исчезла въ туманѣ, а съ нею исчезло послѣднее звено, соединявшее бѣглецовъ со Старымъ Свѣтомъ, который они покидали.

Пока все это происходило, человѣкъ, лежавшій безъ чувствъ у мачты, приподнялъ вѣки, отрывисто вздохнулъ, а затѣмъ совершенно открылъ глаза. Кожа его походила на сѣрый пергаментъ, крѣпко обтягивавшій кости, а по рукамъ и ногамъ, выставлявшимся изъ подъ платья, его можно было принять за болѣзненнаго ребенка. Однако, несмотря на всю его слабость, взглядъ большихъ черныхъ глазъ былъ властный и полный достоинства. Старый Катина вышелъ на палубу; при видѣ больного и его одежды, онъ кинулся къ нему, почтительно приподнялъ его голову и уложилъ ее на свое плечо.

-- Это -- одинъ изъ вѣрныхъ,-- воскликнулъ онъ,-- одинъ изъ нашихъ пастырей! О! теперь воистину намъ будетъ сопутствовать милость Божія!

Но тотъ съ кроткою улыбкою покачалъ головой,-- Боюсь, что не долго останусь съ вами,-- проговорилъ онъ,-- ибо Господь зоветъ меня въ болѣе далекій путь. Я слышалъ призывъ Его я теперь готовъ. Дѣйствительно, я священникъ при храмѣ въ Изиньи, и когда до насъ дошелъ приказъ нечестиваго короля, я и двое вѣрныхъ съ ихъ младенцемъ пустились въ море, надѣясь достигнуть Англіи. Но въ первый же день волною унесло у насъ весло и все, что было въ лодкѣ: хлѣбъ, воду; осталась только надежда на Бога. Тогда Онъ сталъ призывать насъ къ себѣ по очереди: сначала младенца, потомъ женщину, а потомъ -- ея супруга. Остался одинъ я, да и то чувствую, что мой часъ уже близокъ. Но я вижу, что вы тоже изъ нашихъ, не могу-ли послужить вамъ чѣмъ-либо передъ разлукой?

Купецъ покачалъ головою; но вдругъ ему блеснула какая-то мысль, и онъ радостно подбѣжалъ къ Амосу Грину, которому съ увлеченіемъ зашепталъ что-то на ухо. Амосъ засмѣялся и подошелъ къ капитану.

-- Хорошо! -- строго произнесъ Ефраимъ Саваджъ.

Затѣмъ оба пошли къ де-Катина. Тотъ подпрыгнулъ, и глаза его засіяли восторгомъ. Потомъ отправились къ Адели въ каюту. Она удивилась, покраснѣла, отвернула свое нѣжное личико и стала руками приглаживать волосы, какъ обыкновенно дѣлаютъ женщины, когда ихъ неожиданно позовутъ куда нибудь. А такъ какъ спѣшить было необходимо, ибо и здѣсь, въ открытомъ морѣ, нѣкто могъ настигнуть ихъ и помѣшать исполненію ихъ намѣренія, то черезъ нѣсколько минутъ этотъ благородный человѣкъ и эта непорочная дѣвушка очутились, рука въ руку, на колѣняхъ передъ умирающимъ, который слабымъ движеніемъ благословилъ ихъ, бормоча слова, которыя соединяли ихъ на вѣки.

Адель не разъ воображала себѣ свою свадьбу. Часто, въ мечтахъ своихъ, она вмѣстѣ съ Амори стояла передъ алтаремъ протестантскаго храма на улицѣ св. Мартына. Иногда же воображеніе уносило ее въ какую нибудь маленькую провинціальную часовеньку,-- одно изъ тѣхъ убѣжищъ, куда собирались горсточки вѣрующихъ,-- и тамъ совершалось въ ея мысляхъ главнѣйшее событіе женской жизни. Но могла ли она себѣ представить, что будетъ вѣнчаться на качающейся подъ ногами палубѣ, подъ гудѣніе снастей надъ головой, подъ крики чаекъ и подъ рокотъ волнъ, поющихъ ей, вмѣсто свадебнаго гимна, свою пѣсню, старую, какъ міръ? Могла ли она когда-либо впослѣдствіи забыть все это? Желтыя мачты и надутые паруса, сѣрое, изможденное лицо и потрескавшіяся губы священника, серьезное и исхудалое лицо отца, преклонившаго колѣни, чтобы поддерживать голову умиравшаго священника; де-Катина въ его голубомъ мундирѣ, уже слинявшемъ и загрязненномъ; капитана Саваджа, обратившаго къ облакамъ свое деревянное лицо, и Амоса Грина съ руками въ карманахъ и спокойнымъ мерцаніемъ голубыхъ глазъ! А позади -- сухощавый подшкиперъ и маленькая группа новоанглійскихъ матросовъ съ ихъ широкополыми шляпами и серьезными лицами!

Вѣнчаніе кончялось среди сочувственныхъ словъ на грубомъ, чуждомъ языкѣ и пожатій жесткихъ рукъ, огрубѣлыхъ отъ веревокъ и весла. Де-Катина съ женою вмѣстѣ оперлись на ванты и стали смотрѣть, какъ поднимался и опускался черный корабельный бортъ и быстро стремилась мимо зеленая вода.

-- Какъ все это странно и ново! -- сказала она.-- Наша судьба кажется мнѣ такою же смутной и темной, какъ вонъ та гряда облаковъ впереди.

-- Насколько зависитъ отъ меня,-- отвѣтилъ онъ,-- твоя судьба будетъ ясна и свѣтла, какъ эти лучи, что сверкаютъ на гребняхъ волнъ. Страна, изгнавшая насъ, теперь далеко позади; но каждый порывъ вѣтра приближаетъ насъ къ другой, еще лучшей. Тамъ ожидаетъ насъ свобода, а съ собою мы несемъ юность и любовь. Чего же болѣе желать человѣку?

Такъ простояли они, бесѣдуя, пока не надвинулись сумерки, и надъ ними, на потемнѣвшемъ небѣ, не засверкали звѣзды. Но прежде чѣмъ звѣзды поблѣднѣли вновь, однаиусталая душа на "Золотомъ Жезлѣ" успокоилась навѣкъ, а погибшая община изъ Изиньи вновь обрѣла своего пастыря.

ГЛАВА III.

Послѣдняя пристань.

Три недѣли свѣжій, а порою даже сильный вѣтеръ дулъ съ востока или сѣверо-востока. "Золотой Жезлъ" весело несся впередъ на всѣхъ парусахъ, а къ концу третьей недѣли Амосъ и Ефраимъ Саваджъ начали высчитывать дни, оставшіеся до прибытія на родину. Старый морякъ, привыкшій и къ встрѣчамъ и къ прощанью, не такъ принималъ это къ сердцу; но Амосъ, отлучившійся впервые, горѣлъ нетерпѣніемъ и цѣлыми часами курилъ, сидя верхомъ на стеринѣ буширита, вглядываясь въ линію горизонта и надѣясь, что его пріятель могъ ошибиться и что вотъ сейчасъ любимый берегъ покажется вдали.

-- Напрасно, мальчикъ! -- говорилъ Ефраимъ Саваджъ, кладя ему на плечо свою громадную, красную руку.-- Кто плаваетъ по морю, долженъ имѣть терпѣніе, и нечего сокрушаться о томъ, чего не можетъ быть.

-- А все-таки воздухъ какъ то напоминаетъ о домѣ,-- отвѣчалъ Амосъ.-- Вѣтеръ такъ дуетъ, какъ никогда не дулъ на чужбинѣ.

-- Что-жъ! -- сказалъ капитанъ, засовывая за щеку табакъ.-- Я плаваю по морю съ тѣхъ поръ, какъ обросъ бородою, больше въ каботажѣ {Каботажная -- береговая торговля.}, знаешь, да и по океану тоже, насколько допускали эти навигаціонные законы. Кромѣ тѣхъ двухъ лѣтъ, что я провелъ на сушѣ изъ за дѣла съ королемъ Филиппомъ, я на три выстрѣла не отдалялся отъ соленой воды, и скажу тебѣ, что не видалъ еще лучшаго переѣзда, чѣмъ нашъ теперь.

-- Да, мы летѣли, точно буйволъ отъ лѣсного пожара. Только мнѣ странно, какъ это такъ вы знаете дорогу безъ всякихъ слѣдовъ и отмѣтокъ? Я бы, Ефраимъ, и Америки то не нашелъ бы по морю, а не то что Нью-Іоркскаго пролива.

-- Мы слишкомъ забрались на сѣверъ, парень. Около пятнадцатаго, мы были у мыса Ла-Хогъ. Завтра, по моимъ разсчетамъ, надо бы намъ увидѣть землю.

-- Ахъ, завтра! А что это будетъ? Гора пустыни? Мысъ Кодъ? Или Долинный островъ?

-- Нѣтъ, парень,-- мы на широтѣ св. Лаврентія, и скорѣе увидимъ берегъ Аркадіи. Потомъ, при этомъ вѣтрѣ, проплывемъ на югъ еще денекъ, и ужъ не больше двухъ. Еще нѣсколько разъ такъ поплавать, а тамъ куплю себѣ хорошенькій кирпичный домикъ въ Бостонѣ, въ Гринъ-Ленѣ, откуда виденъ заливъ, и буду смотрѣть, какъ ходятъ корабли. Такъ окончу жизнь мою въ мирѣ и спокойствіи.

Несмотря на увѣренія капитана, Амосъ весь день напрягалъ зрѣніе въ безплодной надеждѣ увидѣть землю, а когда, наконецъ, стемнѣло, сошелъ внизъ и досталъ свою охотяичью куртку, кожаные штиблеты и енотовую шапку, гораздо болѣе бывшіе ему по вкусу, нежели тонкое сукно, въ которое одѣлъ его голландецъ, торговавшій платьемъ въ Нью-Іоркѣ. Де-Катина тоже переодѣлся въ темное партикулярное платье и вмѣстѣ съ Аделью хлопоталъ возлѣ старика, который такъ ослабъ, что почти ничего не могъ дѣлать для себя самъ. На бакѣ визжала скрипка, и далеко за полночь, подъ рокотъ волмъ и свистъ вѣтра, раздавались хриплые напѣвы незатѣйливыхъ пѣсенъ, которыми серьезные и солидные новоангличане на свой ладъ праздновали приближеніе къ родинѣ.

Вахта подшкипера въ эту ночь длилась отъ двѣнадцати до четырехъ, и въ первый часъ ея луна свѣтила ярко. Однако, на зарѣ она закрылась облаками, и "Золотой Жезлъ" погрузился въ одинъ изъ тѣхъ густыхъ, непроницаемыхъ тумановъ, какіе обычны въ этой части океана. Вѣтеръ дулъ съ сѣверо-востока, и изящная бригантина ложилась набокъ, поручнями подвѣтреннаго борта почти касаясь воды. Сдѣлалось вдругъ очень холодно, такъ что подшкиперъ затопалъ ногами на ютѣ, а его четверо матросовъ дрожали, присѣвши подъ защиту бортовой загородки.

Вдругъ одинъ изъ нихъ выпрямился съ крикомъ, указывая пальцемъ въ воздухѣ, и тутъ же, у самаго бушприта, изъ мрака вынырнула громадная бѣлая стѣна, о которую корабль ударился съ такою силою, что обѣ мачты повалились, точно сухой тростникъ отъ порыва вѣтра, а само судно превратилось въ безформенную груду щепы и обломковъ.

Отъ толчка подшкиперъ пролетѣлъ вдоль всего юта и едва не угодилъ подъ падавшую мачту; а изъ его четырехъ подручныхъ, двоихъ увлекло въ дыру, зіявшую на носу, между тѣмъ какъ третьему раздробило голову якорнымъ штокомъ. Поднявшись на ноги, Томлинсонъ увидѣлъ, что весь передъ корабля вдавленъ внутрь и что среди обломковъ дерева, хлопающихъ парусовъ и извивающихся спутанныхъ канатовъ сидитъ одинъ единственный оглушенный матросъ. Было темно, какъ въ трубѣ, и за бортомъ корабля виднѣлся только гребень одной вздымавшейся волны. Подшкиперъ озирался въ отчаяніи отъ такъ внезапно наступившей гибели, когда рядомъ съ собою замѣтилъ капитана Ефраима, полуодѣтаго, но такого же деревяннаго и невозмутимаго, какъ всегда.

-- Ледяная гора! -- сказалъ онъ, втягивая носомъ холодный воздухъ. -- Развѣ вы не учуяли ее, другъ Томлинсонъ?

-- Правда, мнѣ было холодно, капитанъ Саваджъ, но я приписалъ это туману.

-- Вокругъ нихъ всегда бываетъ туманно, хотя только Господь въ Своей премудрости вѣдаетъ, зачѣмъ, ибо это тяжелое испытаніе для бѣдныхъ мореплавателей. Мы быстро погружаемся, м-ръ Томлинсонъ. Носъ уже въ водѣ.

Слѣдующая вахта выбѣжала на палубу, и одинъ изъ матросовъ сталъ мѣрять воду въ трюмѣ.

-- Три фута! -- крикнулъ онъ -- а вчера выкачали всю до суха при заходѣ солнца!

-- Гирамъ Джефферсонъ и Джонъ Марстонъ -- къ помпамъ! -- приказалъ каиитанъ.-- Г. Томлинсонъ, спустите-ка барказъ (корабельное судно) и посмотримъ, нельзя ли поправить бѣду, хотя, кажется, этого ужъ не зачинишь.

-- У барказа пробиты двѣ доски,-- крикнулъ одинъ матросъ.

-- Ну, такъ четверку!

-- А ту и вовсе разбило на трое.

Подшкиперъ рвалъ на себѣ волосы, а Ефраимъ Саваджъ улыбался, какъ человѣкъ, слегка заинтересованный неожиданнымъ стеченіемъ обстятельствъ.

-- Гдѣ Амосъ Гринъ?

-- Здѣсь, капитанъ Ефраимъ. Что мнѣ дѣлать?

-- А мнѣ?-- съ живостью спросилъ де-Катина.

Адель и отца ея завернули въ плащи и помѣстили въ подвѣтренной сторонѣ рубки, какъ въ наиболѣе защищенномъ мѣстѣ.

-- Скажи ему, что можетъ смѣнить кого-нибудь у помпъ,-- отвѣтилъ капитанъ Амосу.-- А ты, Амосъ, ты у насъ -- мастеръ плотничать. Залѣзь-ка съ фонаремъ вонъ въ барказъ, да посмотри, не сможешь ли его заштопать.

Въ теченіе полу часа Амосъ возился и стучалъ въ барказѣ подъ мѣрный стукъ помпъ, слышный изъ-за шума волнъ. Тихо, очень тихо опускался корабельный носъ, а корма загибалась кверху.

-- Времени осталось немного, Амосъ,-- замѣтилъ капитанъ спокойнымъ голосомъ.

-- Теперь онъ подержится на водѣ, хоть и течетъ немножко.

-- Ладно. Спускай! У помпъ работай безъ перерыва! М-ръ Томлинсонъ, чтобы провіантъ и вода были готовы, сколько возможно будетъ взять! За мной Гирамъ Джефферсонъ!

Матросъ и капитанъ спрыгнули въ качавшуюся лодку; у послѣдняго къ поясу прицѣпленъ былъ фонарь. Они пробрались подъ разбитый носъ. Капитанъ покачалъ головой, когда увидѣлъ величину поврежденія.

-- Отрѣзать форзейль (канатъ) и дать сюда! -- сказалъ онъ.

Томлинсонъ Амосъ и Гринъ карманными ножами перерѣзали веревки и спустили уголъ паруса внизъ. Капитанъ Ефраимъ съ матросомъ схватили и потащили его на пробоину. Когда капитанъ нагнулся, то корабль подвинуло вверхъ волною, и при желтомъ свѣтѣ своего фонаря онъ увидѣлъ извилистыя черныя трещины, лучами расходившіяся отъ главной дыры.

-- Сколько воды въ трюмѣ?-- спросилъ онъ.

-- Пять съ половиною футовъ.

-- Значитъ, корабль погибъ. Въ обшивкѣ, насколько мнѣ видно назадъ, вездѣ такія щели, что можно просунуть палецъ. Не отходить отъ помпъ! качать безъ перерыва! Готовы ли провіантъ и вода, м-ръ Томлинсонъ?

-- Готовы, сударь!

-- Спускайте ихъ за бортъ. Эта лодка не продержится болѣе часа или двухъ. Видите вы гору?

-- Слѣва за кормою туманъ рѣдѣетъ! -- крикнулъ кто-то изъ матроеовъ.-- Вонъ она, гора-то, за четверть мили, подъ вѣтромъ!

Туманъ вдругъ разсѣялся, и надъ разбитымъ кораблемъ среди безбрежнаго, пустыннаго моря вновь засіяла луна. Похожая на громадный парусъ, медленно качалась на волнахъ исполинская глыба льда, причинившая несчастіе.

-- Надо плыть къ ней,-- сказалъ капитанъ Ефраимъ.-- Другого спасенія нѣтъ. Давайте дѣвочку за бортъ! Ну, ладно,-- отца сначала, если ужъ ей такъ хочется. Скажи имъ, чтобъ сидѣли смирно, ибо Господь сохранитъ васъ, если не будемъ дѣлать глупостей. Такъ! Ты -- молодецъ-дѣвчонка, хоть и лопочешь по картавому. Теперь боченки и всѣ одѣяла и теплыя вещи, какія только есть. Теперь давайте того, француза! Да, да пассажировъ сначала! Нечего упираться! Ну, Амосъ! Теперь матросы, а вы -- послѣ всѣхъ, другъ Томлинсонъ.

Перегруженная лодка сидѣла въ водѣ почти вровень съ бортами, и потребовалась безпрерывная работа двухъ отливальщиковь, чтобы не пускать воду, которая сочилась между разбитыхъ досокъ. Когда всѣ очутились на мѣстахъ, капитанъ Ефраимъ Саваджъ перескочилъ назадъ, на корабль, что было теперь нетрудно, такъ какъ съ каждою минутою палуба опускалась ближе къ морю. Онъ вернулся съ узломъ одежды, который бросилъ въ лодку.

-- Отчаливай! -- крикнулъ онъ.

-- Такъ садитесь же сами!

-- Ефраимъ Саваджъ пойдетъ ко дну со свомъ кораблемъ,-- сказалъ капитанъ спокойно.-- Другъ Томлинсонъ, я не привыкъ повторять приказанія. Отчаливай, говорю!

Подшкиперъ оттолкнулся багромъ. Амосъ и де-Катина вскрикнули отъ ужаса, но пріученные къ слѣпому повиновенію матросы взялись за весла и направились къ ледяной горѣ.

-- Амосъ, Амосъ! Неужели вы допустите это?-- закричалъ гвардеецъ по-французски.-- Моя честь непозволитъ мнѣ покинуть его такъ. Я буду чувствовать себя опозореннымъ навѣкъ.

-- Томлинсонъ, его нельзя бросить. Взойдите на корабль и заставьте его ѣхать съ нами.

-- Еще не родился тотъ человѣкъ, который заставилъ бы его сдѣлать, чего онъ не хочетъ.

-- Онъ можетъ перемѣнить намѣреніе.

-- Онъ никогда не мѣняетъ своихъ намѣреній.

-- Да все же нельзя его оставить! Надо хоть плавать вокругъ и выловить его потомъ.

-- Лодка течетъ, какъ рѣшето, -- возразилъ подшкиперъ.-- Я довезу васъ до горы, оставлю всѣхъ тамъ, еслибудетъ куда спустить, и пріѣду назадъ за капитаномъ. Приналягте, молодцы: чѣмъ скорѣе доѣдемъ, тѣмъ скорѣе вернусь.

Но гребцы не сдѣлали и пятидесяти взмаховъ, какъ Адель громко закричала: -- боже мой, корабль тонетъ!

Корабль погружался все болѣе и болѣе и вдругъ съ трескомъ опустилъ въ воду носъ, точно ныряющая водяная птица, причемъ корма взлетѣла кверху, а затѣмъ, съ громкимъ и продолжительнымъ бульканьемъ, онъ скоро совсѣмъ исчезъ среди волнъ. Безъ всякой команды лодка сразу повернула назадъ и понеслась такъ быстро, какъ только позволяла сила гребцовъ. Но все было тихо на мѣстѣ крушенія. На поверхности не осталось даже ни одного обломка, который могъ бы указать, гдѣ именно "Золотой Жезлъ" нашелъ свою послѣднюю пристань. Цѣлыхъ четверть часа лодка кружилась при лунномъ свѣтѣ, но капитана не было и слѣдовъ; наконецъ, когда, несмотря на безпрерывное вычерпыванье, всѣ сидѣвшіе въ ней оказались по щиколотку въ водѣ, моряки повернули лодку на прежній путь и молча, съ тяжестью на сердцѣ, поплыли къ своему негостепрімному убѣжищу.

Какъ оно ни было ужасно, но являлось для нихъ единственнымъ спасеніемъ, такъ какъ течь усиливалась, и было очевидно, что лодка не можетъ держаться долѣе. Подплывши ближе, они съ досадою убѣдились, что обращенная къ нимъ сторона представляетъ собою крѣпкую ледяную стѣну сажень въ девять вышиною, гладкую, безъ малѣйшей трещины или щели на всей своей поверхности. Гора была велика, и оставалась надежда, что другая сторона окажется удобнѣе. Усердно вычерпывая воду, они обогнули уголъ, но опять оказались передъ отвѣсной стѣной. Подплыли съ третьей стороны: здѣсь гора казалась еще неприступнѣе и выше; оставалась только четвертая, и, направляясь къ ней, они знали, что для нихъ рѣшается вопросъ о жизни и смерти, такъ какъ лодка почти уходила изъ подъ ихъ ногъ. Они выплыли изъ тѣни на яркій лунный свѣтъ и увидѣли передъ собой зрѣлище, которое никто изъ нихъ не забылъ до самой смерти.

Склонъ, передъ которомъ они очутились, былъ не менѣе крутъ, чѣмъ остальные; онъ весь искрился и сверкалъ подъ серебрянымъ свѣтомъ луны, отражавшемся въ граняхъ льда. Но по самой серединѣ, въ уровень съ поверхностью воды оказалась огромная пещера: это было то мѣсто, о которое "Золотой Жезлъ" разбился, причемъ выломилъ громадную глыбу льда и тѣмъ, самъ погибая, приготовилъ убѣжище людямъ, довѣрившимъ ему свою жизнь. Это углубленіе было роскошнѣйшаго изумрудно-зеленаго цвѣта, нѣжнаго и прозрачнаго у краевъ, а въ глубинѣ отливавшаго темнымъ пурпуромъ и синевою. Но не красота этого грота и даже не увѣренность въ своемъ спасеніи вызвала крики радости и изумленія изо всѣхъ устъ, а то обстоятельство, что верхомъ на ледянной глыбѣ преспокойно сидѣлъ и курилъ передъ ними глиняную трубку не кто иной, какъ капитанъ Ефраимъ Саваджъ изъ Бостона. Одну минутутизгнанники чуть не подумали, что передъ ними призракъ, если бы только призраки являлись въ такомъ прозаическомъ видѣ; но звуки его голоса вскорѣ доказали имъ, что это -- онъ самъ, и притомъ -- въ расположеніи духа, весьма далекомъ отъ христіанской кротости.

-- Эй, Томлинсонъ! -- сказалъ онъ. -- Когда я приказываю вамъ плыть къ ледяной горѣ, то разсчитываю, что вы прямо туда и поплывете, а не станете еще шляться по океану. Я изъ-за васъ чуть не замерзъ. Да такъ бы оно и было, не захвати я съ собою сухого табаку и коробку съ трутомъ, чтобы согрѣться.

Не отвѣчая на упреки командира, подшкиперъ направилъ лодку къ покатому выступу, который былъ такъ срѣзанъ носомъ бригантины, что къ нему удобно было пристать. Капитанъ Саваджъ схватилъ изъ лодки свой узелъ съ сухимъ платьемъ и исчезъ въ глубинѣ пещеры, чтобы тотчасъ же вернуться вновь, нѣсколько согрѣвшись тѣлесно и успокоившись душевно. Барказъ повернули дномъ вверхъ, для сидѣнья; рѣшетки и скамьи изъ него вынули и покрыли одѣялами, чтобы приготовить постель для молодой женщины, а у боченка съ сухарями выбили дно, чтобы поѣсть.

-- Мы боялись за васъ, Ефраимъ,-- сказалъ Амосъ Гринъ.-- У меня такъ тяжело стало на сердцѣ, когда я подумалъ, что не увижувасъ больше.

-- Ну, Амосъ, тебѣ бы слѣдовало знать меня лучше.

-- Но какъ вы сюда попали, капитанъ? -- спросилъ Томлинсонъ.-- Я думалъ, что вы пошли ко дну съ кораблемъ.

-- Такъ и было. Это ужъ третій корабль, съ которымъ я иду ко дну; только мнѣ еще ни разу не приходилось тамъ остаться. На этотъ разъ я нырнулъ глубже, чѣмъ когда тонулъ "Скороходъ", но не такъ глубоко, какъ на "Губернаторѣ Винтропъ". Когда я всплылъ наверхъ, я направился къ горѣ, нашелъ эту дыру и заползъ въ нее. Я былъ очень радъ васъ видѣть, потому что боялся, не потонули ли вы.

-- Мы возвращались искать васъ и пропустили васъ въ темнотѣ. А что теперь будемъ дѣлать?

-- Развѣсимъ этотъ парусъ и устроимъ квартиру для дѣвочки; а потомъ поужинаемъ и выспимся; сегодня дѣла нѣтъ, а завтра его можетъ быть очень много.

ГЛАВА ІѴ.

Тающій Островъ.

Амосъ Гринъ былъ разбуженъ утромъ прикосновеніемъ чьей-то руки къ своему плечу. Онъ вскочилъ на ноги и увидѣлъ де-Катина, стоявшаго рядомъ. Оставшіеся въ живыхъ изъ экипажа бригантины крѣпко спали послѣ ночныхъ трудовъ, прислонившись къ опрокинутому барказу. Красный край солнца только что показался надъ водою; море и небо горѣли пурпуромъ и золотомъ отъ ослѣпительно-яркихъ оранжевыхъ тоновъ на горизонтѣ до нѣжнѣйшихъ розовыхъ -- надъ головой. Первые лучи били прямо въ ихъ пещеру, искрясь и сверкая въ ледяныхъ кристаллахъ и обливая весь гротъ теплымъ блескомъ. Ни одинъ волшебный дворецъ не могъ быть прекраснѣе этого пловучаго убѣжища, даннаго имъ природою.

Но и американцу и французу было не до мыслей объ красотѣ ихъ обстановки. Лицо послѣдняго было серьезно, и Амосъ прочиталъ въ глазахъ его вѣсть объ опаспости.

-- Что такое?

-- Наша гора разваливается.

-- Что вы?! Да она прочна, какъ камень.

-- Я смотрѣлъ. Видите вы эту трещину, которая идетъ вглубь отъ угла нашего грота? Два часа назадъ я едва могъ просунуть туда руку, а теперь самъ могу пролѣзть туда. Говорю вамъ, что она лѣзетъ врозь.

Амосъ Гринъ дошелъ до конца воронкообразнаго углубленія и увидѣлъ, согласно словамъ пріятеля, что въ гору идетъ извилистая, зеленая трещина, образовавшаяся или отъ морского прибоя, или отъ страшнаго удара о корабль. Онъ разбудилъ капитана Ефраима и указалъ ему на опасность.

-- Ну, если она дастъ течь, то мы пропали,-- сказалъ тотъ. Однако, быстро же она таетъ.

Теперь имъ видно было, что ледяныя стѣны, казавшіяся при лунномъ свѣтѣ такими гладкими, были всѣ исчерчены и изборождены, подобно лицу старика, струйками воды, безпрерывно бѣжавшими внизъ. Вся громадная масса подтаяла и была очень хрупка. Кругомъ безпрерывно слышалось зловѣщее капанье и журчанье маленькихъ ручейковъ.

-- Ого! -- воскликнулъ Амосъ Гринъ.-- Что это такое?

-- А что?

-- Вы ничего не слыхали?

-- Нѣтъ.

-- Я готовъ поклясться, что слышалъ голосъ.

-- Не можетъ быть. Мы всѣ здѣсь.

-- Такъ, значитъ, мнѣ послышалось.

Капитанъ Ефраимъ перешелъ на обращенный къ морго край пещеры и обвелъ глазами океанъ. Вѣтеръ совершенно упалъ, и море тянулось на западъ, гладкое и пустынное, съ одной только черной отмѣтиной: длиннымъ брусомъ, плававшимъ близь того мѣста, гдѣ потонулъ "Золотой Жезлъ".

-- Мы должно быть находимся на пути какихъ-нибудь кораблей,-- сказалъ капитанъ задумчиво. -- Тутъ ходятъ ловцы трески и сельдей. Впрочемъ, для нихъ здѣсь пожалуй слишкомъ южно. Будь у меня три бѣлыхъ горныхъ сосны, Амосъ, и съ сотню аршинъ крѣпкаго холста, я бы влѣзъ на верхушку этой штуки и взбодрилъ бы такія мачты съ парусами, что мы съ гуломъ понеслись бы въ Бостонскій заливъ. Тамъ бы я всю ее разломалъ и продалъ я оказался бы въ барышахъ. Но она -- тяжелая посудина, хотя, пожалуй, и такъ прошла бы узла два въ часъ, если бы ее подогнать ураганомъ. Но что это ты, Амосъ?

Молодой охотникъ стоялъ, настороживъ уши, нагнувъ голову и глядя вбокъ, въ позѣ человѣка, напряженно слушающаго. Онъ собирался отвѣтить, когда де-Катина вскрикнулъ и показалъ въ глубину пещеры.

-- Посмотрите теперь на трещину!

Онарасширилась еще на футъ съ тѣхъ поръ, какъ ее осмотрѣли и теперь могла назваться уже не трещиной, а цѣлой разсѣлиной, или проходомъ.

-- Пройдемте туда,-- предложилъ капитанъ.

-- Да вѣдь только и будетъ, что выйдемъ на другую сторону горы.

-- Такъ взглянемъ на другую сторону.

Онъ пошелъ впередъ, а остальные за нимъ. Между высокими ледяными стѣнами было очень темно; вверху виднѣлась лишь узенькая, извилистая полоска неба. Они подвигались впередъ ощупью и спотыкаясь, пока проходъ, вдругъ расширившись, но вывелъ ихъ на большую ледяную площадку. Гора въ серединѣ оказалась ровною, и съ краевъ этой площадки поднимались вверхъ тѣ высокіе ледяные утесы, которые составляли ея внѣшнія отвѣсныя стѣны. Съ трехъ сторонъ они были очень круты, но съ четвертой поднимались покато, и безпрерывное таяніе избороздило этотъ склонъ множествомъ всякихъ неровностей, по которымъ отважмый человѣкъ могъ взобраться наверхъ. Всѣ трое стали карабкаться одновременно и минуту спустя стояли недалеко отъ наивысшей точки горы, въ десяти саженяхъ надъ уровнемъ моря, откуда открывался видъ миль на пятьдесятъ. Но на всемъ этомъ пространствѣ не было признака жизни, только солнце сверкало на безчисленныхъ волнахъ.

Капитанъ Ефраимъ свиснулъ.

-- Намъ не везетъ! -- сказалъ онъ. Амосъ Гринъ смотрѣлъ изумленно.

-- Не могу понять...-- сказалъ онъ.-- Я готовъ побожиться... О, Боже! Слышите вы это?

Ясные звуки военной трубы раздались въ утреннемъ воздухѣ. Съ крикомъ изумленія все трое полѣзли далѣе и заглянули черезъ вершину.

У самой горы стоялъ большой корабль. Они видѣли подъ собою бѣлоснѣжную палубу, окаймленную мѣдными пушками и усѣянную матросами. Небольшой отрядъ солдатъ стоялъ на ютѣ и занимался военными упражненіями; здѣсь-то и трубила труба, которую такъ неожиданно услышали потерпѣвшіе. Пока они были загорожены верхнею глыбою, имъ не только не видно было верхушекъ мачтъ, но и сами они не могли быть замѣчены съ палубы. Теперь же и ихъ увидѣли съ корабля, и оттуда послышался хоръ восклицаній и криковъ. Но обитатели ледяной горы не стали медлить ни минуты. Скользя и спотыкаясь по скользкому склону, они съ криками добѣжали до разсѣлины, а затѣмъ и до пещеры, гдѣ ихъ товарищи только что были оторваны звуками трубы отъ своего невеселаго завтрака. Нѣсколько торопливыхъ словъ, и пробитый барказъ спустился на воду, въ него сбросили все имущество и поплыли опять. Обогнувши ледяной выступъ горы, они очутились какъ разъ подъ кормою прекраснаго корвета {Корветъ -- трехмачтовое военное судно.}, съ бортовъ котораго имъ улыбались привѣтливыя лица, а сверху вѣяло большое, бѣлое знамя, усѣянное золотыми лиліями Франціи. Въ нѣсколько минутъ ихъ лодку подняли, и они вышли на палубу "Св. Христофора", военнаго корабля, доставлявшаго маркиза де-Денонвиля, новаго генералъ-губернатора Канады, къ мѣсту его служенія.

ГЛАВА V.

Въ Квебекской гавани.

На кораблѣ, принявшемъ нашихъ потерпѣвшихъ, образовалось теперь довольно странное общество. " Св. Христофоръ" покинулъ крѣпость Ла-Рошель, три недѣли назадъ, въ сопровожденіи четырехъ меньшихъ судовъ, везшихъ пятьсотъ солдатъ на помощь поселенцамъ рѣки Св. Лаврентія. Но въ океанѣ корабли отбились другъ отъ друга, и губернаторъ продолжалъ путь одинъ, надѣясь уже въ рѣкѣ снова собрать свою эскадру. Съ собою онъ имѣлъ одну роту Керсійскаго полка, свой собственный штабъ, новаго епископа Канады, Сен-Валье, съ нѣсколькими лицами его свиты, трехъ монаховъ францисканскаго ордена, пять іезуитовъ, назначенныхъ въ роковую миссію къ Ирокезамъ, съ полдюжины дамъ, ѣхавшихъ къ своимъ мужъямъ, двухъ монахинь, отъ десяти до двѣнадцати французовъ, которыхъ влекли за море страсть къ приключеніямъ и надежда поправить свои дѣла.

Присоединить къ такому сборищу горсть новоанглійскихъ индепендентовъ (протестантовъ), пуританина изъ Бостона и троихъ гугенотовъ, значило -- приложить къ пороховому боченку горящую головню. Однако, всѣ такъ были заняты собственными дѣлами, что новоприбывшихъ предоставили самимъ себѣ. Тридцать человѣкъ солдатъ страдало цынгой и лихорадкой, такъ что всѣ монахи и монахини были очень заняты уходомъ за ними. Губернаторъ Денанвилъ, очень набожный драгунъ, цѣлыми днями ходилъ по палубѣ и читалъ псалмы Давида, а большую часть ночей проводилъ за планами и картами, замышляя истребить Ирокезовъ, опустошавшихъ ввѣренный ему край, а епископъ Сен-Валье отправлялъ богослуженіе и поучалъ наставленіями своихъ подчиненныхъ. Ефраимъ Саваджъ по цѣлымъ днямъ простаивалъ на палубѣ, не сводя глазъ съ этого добряка и его краснообрѣзнаго требника и все время ворча о "мерзости запустѣнія".

Между Франціей и Англіей отношенія были мирныя, хотя въ Канадѣ и въ Ньюіоркѣ чувствовалось взаимное недовольство: французы не безъ основанія предполагали, что англійскіе колонисты подстрекаютъ противъ нихъ индѣйцевъ. Поэтому Ефраимъ и его спутники были приняты гостепріимно, хотя на кораблѣ было такъ тѣсно, что имъ пришлось размѣститься гдѣ попало. Семейству Катина была оказана еще большая благосклонность, такъ какъ слабость старика и красота его дочери привлекли вниманіе самого губернатора. Де-Катина, въ простомъ, темномъ платьѣ, на которое еще до крушенія онъ смѣнилъ свой мундиръ, ничѣмъ, кромѣ своей военной выправки, не подавалъ повода заподозрить въ немъ бѣглеца изъ арміи. Старый Катина былъ уже такъ слабъ, что совершенно не могъ отвѣчать на разспросы, его дочь постоянно находилась при немъ, а бывшій гвардеецъ, послѣ жизни при дворѣ умѣлъ держать себя такъ осторожно, что ухитрялся сказать много и не высказать ничего; такимъ образомъ тайна ихъ оставалась неразоблаченной. Де-Катина еще до перемѣны закона испыталъ, каково быть гугенотомъ въ Канадѣ, и не имѣлъ никакого желанія испробовать это теперь.

На другой день послѣ своего спасенія, они увидѣли на югѣ мысъ Бретонъ, а затѣмъ, быстро подгоняемые восточнымъ вѣтромъ, прошли на нѣкоторомъ разстояніи отъ восточнаго края Антикости. Они уже плыли вверхъ по громадной рѣкѣ, хотя съ середины ея берега едва были видны, и она походила скорѣе на море. Когда берега сблизились, направо показалось дикое ущелье рѣки Сагенея, и надъ соснами взвился дымокъ маленькой рыбачьей и торговой станціи Тадузака. Голые индѣйцы, съ лицами, выпачканными красной глиной, Алгонкинцы и Абенаки, окружили корабль въ своихъ берестовыхъ челночкахъ съ плодами и овощами, которые должны были влить новую жизнь въ погибавшихъ отъ цынги солдатъ. Затѣмъ корабль прошелъ мимо залива Маль-Бей, обрыва Обваловъ и залива св. Павла, съ его широкой долиной и лѣсистыми горами, сверкавшими великолѣпнымъ осеннимъ уборомъ: пурпуромъ и золотомъ кленовъ, ясеней, молодыхъ дубовъ и березовыхъ побѣговъ. Опершись на поручни, Амосъ Гринъ жаднымъ взоромъ смотрѣлъ на эти обширныя области дѣвственныхъ лѣсовъ, куда лишь изрѣдка и случайно заходилъ какой-нибудь дикарь или безстрашный "лѣсной бродяга" {Coureur des bois -- особый разрядъ колонистовъ, занимавшійся войной и охотой.}. Вскорѣ впереди показались смѣлыя очертанія мыса Бурь; путники миновали богатые, тихіе луга Бопре, помѣстья Лаваня, и, проплывши мимо поселковъ Орлеанскаго острова, увидѣли передъ собою широкій затонъ, водопады Монморенса, высокій частоколъ мыса Леви, множество кораблей, а направо -- ту дивную скалу, увѣнчанную башнями, съ городомъ вокругъ ея подошвы, которая составляла средоточіе и главный оплотъ французскаго могущества въ Америкѣ. Это былъ Квебекъ. Сверху изъ крѣпости загремѣли пушки, взвились флаги, поднялись въ воздухѣ шляпы, и отъ берега отдѣлилась цѣлая флотилія лодокъ встрѣчать новаго губернатора и перевозить солдатъ и пассажировъ.

Съ тѣхъ поръ какъ старый купецъ покинулъ французскую почву, онъ сталъ вянуть, какъ вянетъ растеніе, лишившееся корней. Испугъ во время кораблекрупіенія и ночь, проведенная въ холодномъ убѣжищѣ на ледяной горѣ, оказались ему не по лѣтамъ и не по силамъ. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ попалъ на военный корабль, онъ лежалъ среди больныхъ солдатъ, почти не подавая признаковъ жизни, кромѣ слабаго дыханія и судорожнаго подергиванія исхудалой шеи. Однако, при громѣ пушекъ и кликахъ народа, онъ открылъ глаза и медленно, съ усиліемъ, приподнялся на подушкахъ.

-- Что съ вами, батюшка? Что можемъ мы для васъ сдѣлать?-- спросила Адель.-- Мы пріѣхали въ Америку, и вотъ здѣсь Амори и я, ваши дѣти.

Но старикъ покачалъ головой.

-- Господь довелъ меня до обѣтованной земли, но не судилъ мнѣ вступить въ нее,-- сказалъ онъ.-- Да будетъ воля Его, и да благословится Имя Его во-вѣки. Но по крайней мѣрѣ я хотѣлъ бы, какъ Моисей, взглянуть на эту землю, если ужъ не могу ступить на нее. Не можешь ли ты, Амори, взять меня подъ руку и вывести на палубу?

-- Если еще кто-нибудь поможетъ мнѣ,-- отвѣтилъ де-Катина и, сбѣгавъ на палубу, привелъ съ собою Амоса Грина.

-- Ну, батюшка, если вы положите руки къ намъ на плечи, то вамъ почти не придется касаться пола.

Минуту спустя, старый купецъ былъ на палубѣ, и молодые люди усадили его на свертокъ канатовъ, прислонивъ спиною къ мачтѣ, гдѣ онъ былъ въ сторонѣ отъ сутолоки. Солдаты уже толпою сходили въ лодки, и всѣ такъ были заняты собою, что не обратили вниманія на маленькую группу изгнанниковъ, собравшихся вокругъ больного. Онъ съ трудомъ поворачивалъ голову изъ стороны въ сторону; но глаза его просвѣтлѣли при видѣ обширнаго голубого, пространства воды, пѣны далекихъ водопадовъ, высокаго замка и длинной линіи лиловыхъ горъ, тянувшихся къ сѣверо-западу.

-- Она не похожа на Францію,-- сказалъ онъ.-- Совсѣмъ не такая зеленая, тихая и веселая, а величественная, сильная и суровая, какъ Тотъ, Кто ее сотворилъ. По мѣрѣ того, какъ я становился слабѣе, Адель, моя душа освобождалась отъ узъ тѣлесныхъ, и я увидѣлъ ясно многое, что прежде было смутно для меня. И мнѣ стало казаться, дѣти мои, что вся эта американская земля,-- не одна Канада, а также и ваша родина, Амосъ Гринъ, и все, что тянется туда къ закату солнца -- есть лучшій даръ Господа людямъ. Затѣмъ онъ хранилъ ее скрытою столько вѣковъ, чтобы нынѣ свершилась надъ нею Его воля, ибо это есть страна невинная, которой не приходится искупать былыхъ грѣховъ: ни вражды, ни жестокихъ обычаевъ, ни какого-либо зла; и съ теченіемъ временъ всѣ измученные и бездомные, всѣ обиженные, изгнанные и угнетенные обратятъ свои взоры сюда, какъ уже сдѣлали мы. И это будетъ народъ, который восприметъ въ себя все доброе, отвергнувши все дурное и стремясь къ наивысшему. Это будетъ могучій народъ, который бсльше будетъ заботиться о возвышеніи своихъ низшихъ, чѣмъ о возвеличеніи высшихъ; который пойметъ, что болѣе доблести въ мирѣ, нежели въ войнѣ; который будетъ знать, что всѣ люди -- братья; и чье сердце не будетъ съужено собственными границами, а станетъ пылать сочувствіемъ ко всякому правому дѣлу во всемъ мірѣ. Вотъ что я вижу, Адель, лежа здѣсь въ виду берега, куда не ступитъ моя нога; и говорю тебѣ, что если ты и Амори войдете въ число предковъ такого народа, то жизнь ваша пройдетъ не даромъ. Это сбудется; а когда сбудется, да сохранитъ Господь народъ тотъ и да направитъ его на путяхъ его...

Голова старика постепенно опускалась все ниже, и вѣки медленно прикрыли глаза его, устремленные за Пуанъ-Леви, на безпредѣльные лѣса и далекія горы. У Адели вырвался крикъ отчаянія, и руки ея обвились вокругъ шеи отца.

-- Онъ умираетъ, Амори, онъ умираетъ! -- воскликнула она.

Угрюмый францисканецъ, молившійся по четкамъ недалеко отъ нихъ, услышалъ ея слова и подошелъ немедленно.

-- Онъ, дѣйствительно, умираетъ,-- сказалъ онъ, взглянувъ на потемнѣвшее лицо.-- Совершены ли надъ нимъ таинства церкви?

-- Не думаю, чтобы въ нихъ была нужда,-- уклончиво отвѣтилъ де-Катина.

-- Кто изъ насъ не нуждается въ нихъ, молодой человѣкъ?-- угрюмо замѣтилъ монахъ.-- И можетъ ли человѣкъ помимо нихъ надѣяться на душевное спасеніе? Я самъ причащу его безотлагательно.

Но старый гугенотъ открылъ глаза и послѣднимъ напряженіемъ силы оттолкнулъ нагнувшуюся надъ нимъ фигуру въ сѣромъ капюшонѣ.

-- Я покинулъ все, что любилъ, чтобы не уступать вамъ,-- воскликнулъ онъ.-- А вы думаете, что одолѣете меня теперь?

Францисканецъ отскочилъ назадъ при этихъ словахъ, и его жесткій, подозрительный взглядъ остановился на де-Катина и на плачущей женщинѣ.

-- Вотъ какъ! -- сказалъ онъ.-- Такъ вы -- гугеноты!

-- Тише! Не препирайтесь въ присутствіи умирающаго! -- воскликнулъ де-Катина съ неменьшей рѣзкостью, чѣмъ монахъ.

-- Въ присутствіи умершаго,-- сказалъ Амосъ Гринъ торжественно.

Какъ только старикъ умолкъ, его лицо прояснилось, многочисленныя морщины вдругъ разгладились, точно ихъ стерла невидимая рука, а голова откинулась назадъ, къ мачтѣ. Адель осталась неподвижной, продолжая держать его въ объятіяхъ и прижавшись щекою къ его плечу. Она была въ обморокѣ.

Де-Катина поднялъ жену и снесъ ее внизъ, въ каюту одной барыни, которая раньше выказывала имъ учас4тіе. Смерть была не новостью на кораблѣ: во время переѣзда по морю на немъ умерло десятъ человѣкъ солдатъ; поэтому среди радостной суеты прибытія мало кому пришло въ голову подумать объ умершемъ странникѣ, тѣмъ болѣе, когда прошелъ слухъ, будто онъ былъ гугенотомъ. Было сдѣлано краткое распоряженіе спустить его въ рѣку въ ту-же ночь, и это было послѣднею заботою людей о Теофилѣ Катина. Съ оставшимися же въ живыхъ дѣло обстояло иначе: ихъ выстроили всѣхъ на палубѣ, по окончаніи высадки солдатъ, и офицеръ губернаторской свиты сталъ рѣшать, что съ ними дѣлать. Это былъ представительный, веселый, румяный господинъ; но де-Катина со страхомъ замѣтилъ, что когда онъ проходилъ вдоль палубы, рядомъ съ нимъ шелъ монахъ и что-то говорилъ ему шепотомъ. На мрачномъ лицѣ францисканца виднѣлась горькая улыбка, предвѣщавшая мало добраго для еретиковъ.

-- Приму во вниманіе, добрѣйшій батюшка, приму во вниманіе,-- нетерпѣливо говорилъ офицеръ въ отвѣтъ на эти тайныя впушенія.-- Я не менѣе ревностный слуга святой церкви, чѣмъ вы сами.

-- Надѣюсь, что такъ, г. де-Бонневилъ. При такомъ набожномъ губернаторѣ, какъ г. де-Денанвиль, офицерамъ его штаба даже на этомъ свѣтѣ невыгодно быть равнодушными къ вѣрѣ.

Офицеръ сердито взглянулъ на собесѣдника, онъ понялъ угрозу, таившуюся въ его словахъ.

-- Осмѣлюсь вамъ напомнить, батюшка,-- сказалъ онъ;-- что если вѣра есть добродѣтель, то рядомъ съ нею стоитъ и любовь къ ближнимъ.-- Затѣмъ продолжалъ по-англійски:-- Который здѣсь капитанъ Саваджъ?--

-- Ефраимъ Саваджъ изъ Бостона.

-- А г. Амосъ Гринъ?

-- Амосъ Гривъ изъ Нью-Іорка.

-- А морякъ Томлинсонъ?

-- Джонъ Томлинсовъ изъ Салема.

-- А моряки: Гирамъ Джефферсонъ, Іосифъ Куперъ, Сиггресъ Спольдингъ и Павелъ Кушингъ, всѣ изъ Maссачусетсъ-Бея?

-- Мы здѣсь.

-- По распоряженію губернатора, всѣ, кого я назвалъ, должны быть тотчасъ переданы на купеческій бригъ "Надежду", вонъ тотъ корабль съ бѣлой полоской. Онъ черезъ часъ отправляется въ англійскія колоніи.

Гулъ радости поднялся среди матросовъ при мысли о столь быстромъ возвращеніи домой; они побѣжали собирать то немногое, что спасли отъ крушенія, а офицеръ положилъ свой списокъ въ карманъ и подошелъ къ тому мѣсту, гдѣ де-Катина, съ мрачнымъ лицомъ, стоялъ, прислонившись къ периламъ.

-- Вы, вѣроятно, меня помните,-- сказалъ онъ.-- Я узналъ васъ, хотя вы смѣнили голубой кафтанъ на черный.

Де-Катина пожалъ протянутую ему руку.

-- Я хорошо помню васъ, де-Бонневиль, и наше совмѣстное путешествіе въ фортъ Фронтенакъ; но мнѣ неловко было возобновлять знакомство теперь, когда мои дѣла такъ плохи.

-- Что вы? Кому я былъ другомъ, тому останусь другомъ всегда.

-- Я тоже боялся, чтобы близость со мною не повредила вамъ въ глазахъ этого закутаннаго монаха, который бродитъ за вами слѣдомъ.

-- Ну, ну, вы сами знаете, что здѣсь и какъ! Фронтенакъ умѣлъ держать ихъ въ границахъ; но де-Лобарръ былъ точно воскъ въ ихъ рукахъ, и этотъ новый обѣщаетъ идти по той же дорожкѣ. Между монахами въ Монреалѣ и здѣшними изуитами, мы, несчастные,-- точно между двумя жерновами. Но я отъ души огорченъ, что встрѣчаю стараго товарища при такихъ обстоятельствахъ, и тѣмъ болѣе съ женою.

-- Что же теперь будетъ?

-- Вы останетесь на кораблѣ до его отплытія, которое назначено черезъ недѣлю.

-- А потомъ?

-- Потомъ васъ доставятъ на немъ во Францію и передадутъ губернатору Ла-Рошели для отсылки въ Парижъ. Таковъ приказъ г-на де-Денонвиля, и если не исполнимъ его въ точности, то все это осиное гнѣздо монаховъ очутится у насъ на шеѣ.

Де-Катина застоналъ, выслушавъ это.

Послѣ всѣхъ переговоровъ, мукъ и бѣдствій вернуться въ Парижъ, на жалость друзьямъ, на посмѣшище врагамъ -- было слишкомъ унизительно. Онъ вспыхнулъ отъ стыда при одной этой мысли. Его вернутъ насильно, точно рекрута, сбѣжавшаго изъ полка отъ тоски по родинѣ! Лучше бы броситься въ эту широкую, синюю рѣку, если бы не блѣдненькая Адель, у которой теперь кромѣ него никого не было на свѣтѣ. Это такъ заурядно! Такъ позорно! А между тѣмъ, какъ вырваться изъ этой пловучей тюрьмы, да еще съ женщиной, съ которой связала его судьба?

Де-Бонневиль ушелъ, сказавъ нѣсколько незамысловатыхъ сочувственныхъ словъ; монахъ же продолжалъ шагать по палубѣ, украдкою бросая на него взгляды, и два солдата, поставленные на ютѣ, нѣсколько разъ прошли мимо него. Очевидно, имъ было приказано слѣдить за нимъ. Въ уныніи, онъ перегнулся черезъ бортъ и сталъ смотрѣть на городъ, гдѣ торчащія изъ кровель балки и обугленныя стѣны напоминали о пожарѣ, нѣсколько лѣтъ назадъ истребившемъ всю нижнюю часть его.

Въ это самое время, плескъ веселъ привлекъ вниманіе смотрѣвшаго, и какъ разъ подъ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ онъ стоялъ, проплыла большая лодка, полная чарода.

Въ ней сидѣли новоангличане, которыхъ везли на корабль, который долженъ былъ доставить ихъ домой. Тутъ были четверо матросовъ, а у паруса капитанъ Ефраимъ бесѣдовалъ съ Амосомъ, указывая на суда. Сѣдая борода стараго пуританина и смѣлое лицо охотника не разъ поворачивались въ сторону одинокаго изгнанника; но онъ не уловилъ ни слова прощанія, ни привѣтливаго движенія руки. Они были такъ полны своей будущностью и своимъ счастьемъ, что даже и не вспомнили о его горькой долѣ! Онъ готовъ былъ все снести отъ враговъ; но такая забывчивость недавнихъ друзей переполнила чашу его скорби. Онъ склонилъ лицо на руки и горько зарыдалъ. Прежде чѣмъ де Катина поднялъ голову, англійскій бригъ уже поднялъ якорь и на всѣхъ парусахъ вышелъ изъ Квебекскихъ водъ.

ГЛАВА VI.

Голосъ
у пушечнаго люка.

Въ эту ночь стараго Теофила Катина схоронили по корабельному обычаю. При похоронахъ присутствовали только двое, Адель и Амори. Весь слѣдующій день де-Катина провелъ на палубѣ, среди сутолоки и шума разгрузки, съ тяжестью на сердцѣ, пытаясь развлечь Адель веселой болтовней. Онъ указывалъ ей мѣста, которыя зналъ такъ хорошо: цитадель, гдѣ былъ расквартированъ вмѣстѣ съ полкомъ, іезуитскую коллегію, соборъ епископа Ловаля, склады старой компаніи, разрушенные большимъ пожаромъ и домъ Обера-де-ла-Шене, единственный изъ частныхъ домовъ, уцѣлѣвшій въ нижней части города. Съ корабля видны были не только интересныя зданія, но отчасти и то пестрое населеніе, которымъ этотъ городъ отличался отъ всѣхъ прочихъ кромѣ только своего младшаго брата Монреаля. По крутой дорожкѣ, окаймленной частоколомъ и соединявшей обѣ части города, передъ ними проходила вся панорама канадской жизни: солдаты въ широкополыхъ шляпахъ съ перьями; прибрежные обитатели въ своихъ грубыхъ крестьянскихъ платьяхъ, мало отличавшіеся отъ своихъ бретонскихъ или нормандскихъ предковъ; молодые щеголи изъ Франціи, или изъ окрестныхъ помѣстій. Здѣсь же попадались и небольшія группы "лѣсныхъ бродягъ", или "странниковъ", въ охотничьихъ кожаныхъ курткахъ, въ штиблетахъ съ бахромою, въ мѣховыхъ шапкахъ съ орлиными перьями, появлявшихся въ городахъ по разу въ годъ, оставляя своихъ индіанокъ-женъ и дѣтей въ какихъ-нибудь отдаленныхъ вигвамахъ. Были здѣсь и краснокожіе Алгонкинцы, рыбаки и охотники, съ точно выдубленными лицами, звѣроподобные Микмаки съ востока, дикіе Абенакійцы съ юга; и всюду мелькали темныя одежды францисканцевъ, а также черныя рясы и широкополыя шляпы реколлектовъ и іезуитовъ.

Таковъ былъ народъ, наполнявшій улицы столицы этого удивительнаго отпрыска Франціи, который насаженъ былъ вдоль теченія большой рѣки за тысячу миль отъ родной страны. Странная это была колонія, можетъ быть, самая странная изо всѣхъ, существовавшихъ въ мірѣ. Она тянулась на тысячу двѣсти миль, отъ Табузака вплоть до торговыхъ стоянокъ на берегахъ Великихъ Озеръ, ограничиваясь по большей части узкими обработавными полосками вдоль самой рѣки, за которыми непосредственно возвышались дикія лѣсныя дебри и невѣдомыя горы, постоянно соблазнявшія крестьянина бросить соху и мотыку ради болѣе свободной жизни съ весломъ и ружьемъ. Небольшія и рѣдкія лѣсосѣки, смѣнявшіяся маленькими огороженными группами бревенчатыхъ домиковъ, отмѣчали ту линію, по которой цивилизація пробиралась внутрь громаднаго материка, едва имѣя силу оградить себя отъ гибели, вслѣдствіе суровости климата и свирѣпости безпощадныхъ враговъ. Все бѣлое населеніе этого громаднаго пространства, считая въ томъ числѣ солдатъ, священниковъ и жителей лѣсовъ со всѣми женами и дѣтьми, не достигало двадцати тысячъ душъ, и, однако, настолько велика была ихъ энергія, что они наложили свой отпечатокъ на весь материкъ. Между тѣмъ какъ зажиточные англійскіе поселенцы довольствовались жизнью въ предѣлахъ своихъ рубежей, и ихъ топоры еще ни разу не звучали по ту сторону Аллеганскихъ горъ, французы высылали своихъ безстрашныхъ піонеровъ {Піонеры -- люди, идущіе первыми въ дикія, неизслѣдованныя страны, чтобы внести туда просвѣщеніе и благоустройство жизыи.},-- проповѣдниковъ въ черныхъ рясахъ и охотниковъ въ кожаныхъ курткахъ до крайнихъ предѣловъ материка. Эти люди сняли карты озеръ и завели мѣновой торгъ съ неукротимыми Сіу на великихъ равнинахъ, гдѣ деревянные вигвамы уступаютъ мѣсто шалашамъ изъ кожъ. Маркеттъ прошелъ страну Иллинойцевъ до самаго Миссисипи и прослѣдилъ теченіе этой великой рѣки до того мѣста, гдѣ, первый изъ бѣлыхъ, онъ увидѣлъ мутныя волны бурнаго Миссури. Ла-Салль отважился еще далѣе, миновалъ Огано и достигъ Мексиканскаго залива, поднявши французскій флагъ на томъ мѣстѣ, гдѣ потомъ возникъ городъ Новый Орлеанъ. Другіе добрались до Скалистыхъ горъ и до обширныхъ пустынь сѣверо-запада, проповѣдуя, мѣняясь, плутуя, крестя, повинуясь различнѣйшимъ побужденіямъ и походя другъ на друга только неустрашимою храбростью и находчивостью, которая выводила ихъ невредимыми изъ множества опасностей. Французы были вездѣ -- и къ сѣверу отъ британскихъ поселковъ, и къ западу, и къ югу, и если весь материкъ не сталъ французскимъ, то въ этомъ виноваты никакъ не желѣзные предки теперешнихъ канадцевъ.

Все это де-Катина объяснялъ Адели въ тотъ осенній день, стараясь отвлечь ея мысли отъ печалей прошлаго и отъ долгаго, тоскливаго пути, который предстоялъ имъ. Она, привыкшая къ сидячей жизни въ Парижѣ и къ мирнымъ картинамъ Сенскихъ береговъ, съ изумленіемъ смотрѣла на рѣку, на лѣса и на горы и въ ужасѣ хваталась за руку мужа, когда, брызгая пѣною съ веселъ, мимо проносился челнокъ, полный дикихъ Алгонкинцевъ, одѣтыхъ въ кожи, съ лицами, исполосовавными бѣлой и красной краской. Снова рѣка изъ голубой стала розовою, снова старая крѣпость одѣлась въ пурпуръ заката, и снова двое изгнанниковъ сошли въ свои каюты съ обращенными другъ къ другу словами ободренія на устахъ и съ тяжкими думами въ душѣ. Койка де-Катина помѣщалась около одного изъ пушечныхъ люковъ, и онъ имѣлъ обыкновеніе не закрывать этого люка на ночь, такъ какъ рядомъ находился камбузъ (кухня), гдѣ происходила стряпня на весь экипажъ, и воздухъ былъ сухъ и удушливъ. Въ эту ночь ему не удавалось уснуть, и онъ ворочался подъ одѣяломъ, измышляя всякія средства уйти съ этого проклятаго корабля. Но если даже и убѣжать, то куда дѣться? Вся Канада была для нихъ закрыта; лѣса на югѣ полны свирѣпыхъ индѣйцевъ. Въ англійскихъ колоніяхъ, правда, они могли-бы свободно исповѣдовать свою вѣру, но что сталъ бы дѣлать онъ съ женою, безъ друзей, чужой среди чужого народа? Не измѣни имъ Амосъ Гринъ, все устроилось бы отлично. Но онъ ихъ покинулъ. Конечно, у него не было причины поступать иначе. Онъ былъ имъ чужой и безъ того ужъ не разъ оказывалъ имъ услуги. Дома его ждали семья и любимый образъ жизни. Зачѣмъ же сталъ бы онъ медлить здѣсь ради людей, съ которыми познакомился всего нѣсколько мѣсяцевъ назадъ. Этого нельзя было и требовать. И однако, де-Катина не могъ примириться со случившимся, не могъ признать что такъ и должно было быть.

Но что это такое? Надъ тихо плещущей рѣкою вдругъ послышалось рѣзкое: "Тссс!.." не плылъ ли мимо лодочникъ или индѣецъ? Звукъ повторился еще настойчивѣе. Де-Катина присѣлъ на койкѣ и сталъ оглядываться. Звукъ, несомнѣнно, шелъ изъ открытаго люка. Онъ выглянулъ; но ничего не было видно, кромѣ широкаго затона, неясныхъ очертаній судовъ и отдаленнаго мерцанія огней на Пуанъ-Леви. Онъ снова опустился на подушку; но въ это время что-то ударилось объ его грудь, а затѣмъ съ легкимъ стукомъ свалилось на полъ. Онъ вскочилъ, схватилъ съ крюка фонарь и направилъ свѣтъ его на полъ. Тамъ лежало то, что попало въ него: это была золотая булавка. Онъ поднялъ, разсмотрѣлъ ее и вздрогнулъ отъ радости. Эта булавка принадлежала когда-то ему, и самъ онъ отдалъ ее Амосу Грину на второй день по его пріѣздѣ, когда они вмѣстѣ собирались въ Версаль..

Значитъ, это былъ сигналъ, и Амосъ таки не покинулъ ихъ! Онъ одѣлся, весь дрожа отъ волненія, и вышелъ на налубу. Среди глубокаго мрака ничего нельзя было разобрать, но мѣрный звукъ шаговъ гдѣ-то на передней палубѣ показывалъ, что часовые еще тутъ. Бывшій гвардеецъ подошелъ къ борту и устремилъ взоры во тьму. Онъ увидѣлъ смутныя очертанія лодки.

-- Кто тутъ?-- прошепталъ онъ.

-- Это -- вы, де-Катина?

-- Я.

-- Мы пріѣхали за вами.

-- Богъ наградитъ васъ, Амосъ!

-- Ваша жена здѣсь?

-- Нѣтъ! но я сейчасъ разбужу ее.

-- Ладно. Только сначала поймайте эту веревку. Теперь тащите лѣстницу.

Де-Катина схватилъ брошенную ему бичеву и, потянувъ ее къ себѣ, увидѣлъ, что къ ней привязана веревочная лѣстница, снабженная желѣзными крючьями для прикрѣпленія къ поручнямъ. Укрѣпивъ ее, какъ слѣдуетъ, онъ потихоньку пробрался въ среднюю часть корабля, гдѣ находились дамскія каюты, одна изъ которыхъ была отведена его женѣ. Она была теперь единственною женщиною на кораблѣ, такъ что онъ безъ опасенія могъ стукнуть къ ней въ дверь и кратко объяснить, что нужно спѣшить и не шумѣть. Въ десять минутъ Адель была готова и, собравъ въ узелокъ свое добро, выскользнула изъ каюты. Вмѣстѣ они вышли на палубу и прокрались на корму въ тѣни перилъ. Они почти дошли до борта, какъ вдругъ де-Катина остановился, и изъ-за стиснутыхъ зубовъ его вылетѣло ругательство. Между ними и веревочной лѣстницей, на темномъ фонѣ ночи выдѣлялась грозная фигура францисканскаго монаха. Онъ вглядывался во мракъ изъ-подъ своего надвинутаго капюшона и медленно двигался впередъ, какъ будто замѣтивъ ихъ. Надъ нимъ, на вантахъ, у мачты, висѣлъ фонарь. Онъ снялъ его и направилъ на идущихъ. Но съ де-Катина шутки были плохія. Всю жизнь онъ отличался быстротою въ рѣшеніяхъ и дѣйствіяхъ. Неужели этотъ мстительный монахъ въ послѣднюю минуту намѣренъ былъ помѣшать ему? Но это могло для него окончиться плохо. Молодой человѣкъ толкнулъ жену въ тѣнь мачты; а самъ, какъ только тотъ приблизился, кинулся на момаха и вцѣпился въ него. При этомъ, капюшонъ свалился съ головы его противника и, вмѣсто суровыхъ чертъ францисканца, де-Катина, при свѣтѣ фонаря, съ изумленіемъ узналъ лукавые, сѣрые глазки и неподвижное лицо Ефраима Саваджа. Изъ за борта поднялась еще фигура, и мягкосердечный французъ бросился въ объятія Амоса Грина.

-- Все прекрасно,-- сказалъ тотъ, съ нѣкоторымъ смущеніемъ освобождаясь отъ него.-- Онъ -- у насъ въ лодкѣ, съ кожаной перчаткой въ горлѣ.

-- Кто?

-- Тотъ, чье платье теперь на капитанѣ Ефраимѣ. Мы наткнулись на него, пока вы ходили будить вашу жену, но вдвоемъ скоро успокоили его. Барыня-то здѣсь?

-- Вотъ она.

-- Такъ скорѣе, а то кто нибудь можетъ выйти!

Адель подняли черезъ бортъ и усадили на кормѣ берестяного челнока. Затѣмъ мужчины отстегнули лѣстницу и спустились по веревкѣ, а двое индѣйцевъ, сидѣвшихъ на веслахъ, оттолкнули лодку отъ корабля и быстро двинули ее противъ теченія. Минуту спустя, "Св. Христофоръ" уже казался смутной массой съ двумя желтыми огоньками.

-- Бери весло, Амосъ, и я сдѣлаю то же,-- сказалъ капитанъ Саваджъ, сбрасывая рясу.-- Въ этомъ нарядѣ было безопаснѣе на кораблѣ, а въ лодкѣ онъ только мѣшаетъ. Я думаю, мы могли бы закрыть люки и забрать его совсѣмъ, и съ пушками, если бы захотѣли.

-- А на другой день висѣть на реяхъ, какъ пираты,-- отвѣтилъ Амосъ.-- Нѣтъ, мы сдѣлали лучше, что взяли медъ, не тронувъ пчелъ. Надѣюсь, сударыня, что вы здоровы?

-- Ахъ, я едва понимаю, что случилось и гдѣ мы теперь.

-- Какъ и я, Амосъ.

-- Такъ развѣ вы не ждали насъ?

-- Я не зналъ, что и думать.

-- Но, вѣдь, вы, конечно, не полагали, что мы можемъ удрать, не сказавши ни слова?

-- Признаюсь, что это меня сильно огорчило.

-- Мнѣ такъ показалось, когда, взглянувъ на васъ искоса, я замѣтилъ, какъ вы печально смотрѣли на насъ. Но если бы кто замѣтилъ, что мы бесѣдуемъ или сговариваемся, то за нами стали бы слѣдить непремѣнно. А такъ, никто ничего не заподозрилъ, кромѣ вотъ этого молодца, что ѣдетъ съ нами.

-- Что-же вы сдѣлали?

-- Сошли вчера вечеромъ съ брига на берегъ, наняли этотъ челнокъ и притаились на цѣлый день. Потомъ ночью поднялись къ кораблю, и я скоро разбудилъ васъ, потому что зналъ, гдѣ вы спите. Пока вы были внизу, монахъ чуть не испортилъ все дѣло; но мы закрутили ему глотку и спустили къ себѣ въ челнъ. Ефраимъ напялилъ его рясу, чтобы встрѣтить васъ и помочь, не рискуя попасться, ибо насъ пугало ваше промедленіе.

-- Ахъ, какъ славно быть опять свободнымъ! Какъ безконечно я обязанъ вамъ, Амосъ!