ВСТУПЛЕНІЕ.

Прежде всего, читатель благородный, и ты, всякаго пригожества и пріятства исполненная читательница, перестаньте вѣрить разнымъ бруммелямъ санктпетербургской губерніи и москвичамъ въ Гарольдовомъ плащѣ, которые донынѣ утверждаютъ, что въ Петербургѣ не можетъ быть никакого занятія для беззаботныхъ фланеровъ, философовъ-наблюдателей, добрыхъ путешественниковъ вокругъ своей квартиры, эпикурейцевъ мысли и фантазіи, вѣчныхъ фельетонистовъ жизни, можетъ быть, во всю свою жизнь не написавшихъ ни одного фельетона. Подобнаго рода увѣренія -- одно фразерство, одно рутинное щегольство, одно коверканье бѣдной натуры, усиливающейся скрыть свое безсиліе подъ видомъ холодной насмѣшки! "Я ничего не дѣлаю и вообще немного глупъ, потому-что сижу дома, а вотъ когда я поѣду въ Римъ -- такъ увидите, что изъ меня выйдетъ!" Такую пѣсню мы давно слышали; на этотъ мотивъ нѣкоторые петербургскіе господа разыгрываютъ не одну варіацію. Я по временамъ думаю, что человѣкъ, позволяющій себѣ говорить подобныя вещи, окажется глуповатымъ и въ Римѣ и даже въ Неаполѣ! Когда я объявилъ на дѣлѣ, что собираюсь путешествовать по Петербургу, подобно тому, какъ графъ де-Местръ путешествовалъ вокругъ своей комнаты,-- друзья мои надѣлили меня саркастической улыбкой и сказали: "Если хочешь представить изъ себя фланера, то ступай въ Парижъ, городъ фланеровъ". Но подумали ли вы, о друзья мои, что въ городѣ Парижѣ и безъ меня прогуливаются тысячи наблюдателей, что десятки тысячъ лицъ, мнѣ подобныхъ, уже запрудили этотъ городъ такъ, что въ немъ едва ли отыщется хотя одинъ лишній шагъ земли для новаго туриста? Сообразили ли вы еще одно обстоятельство, гонители петербургскихъ путешественниковъ-наблюдателнй,-- именно то обстоятельство, что весь нашъ міръ стоитъ наблюденія и что всякій даже мелкій городокъ земного шара можетъ служить обильнымъ источникомъ для наблюденій человѣку наблюдать умѣющему? И наконецъ, приходила ли вамъ, насмѣшливые гонители, въ голову та мысль, что для человѣка, правильно развитаго, первая обязанность, а равно и первое наслажденіе дѣйствовать вокругъ себя, ясно видѣть вещи, происходящія передъ его носомъ, и не рваться въ отдаленныя области, за отдаленными и, можетъ быть, несогласными съ его духомъ наслажденіями?

Еслибъ де-Местръ, въ тѣ самыя минуты, когда первая идея "Путешествія вокругъ моей комнаты" -- промелькнула въ его умѣ, сталъ критически разбирать свои стремленія и задалъ себѣ такой вопросъ: "не лучше ли, вмѣсто вокругъ моей комнаты, поставить вокругъ моего дома?" мы не имѣли бы ни его слишкомъ, даже черезчуръ слишкомъ извѣстнаго сочиненія,-- ни идеи въ немъ высказанной,-- идеи, которая во сто-двадцать-три раза лучше самой книги. И если бы саркастическая улыбка друзей моихъ, при задумываніи "Замѣтокъ петербургскаго туриста",-- была мною принята къ свѣдѣнію и исполненію, я не бесѣдовалъ бы теперь съ читателемъ, и, можетъ быть, не зналъ бы цѣлый годъ, какъ убить по два часа времени на недѣлѣ, по два часа, нынѣ посвящаемыхъ мною на путешествія, исполненныя всевозможныхъ событій и нечаянностей. И самая идея всего прихотливаго произведенія, идея много лѣтъ не дававшая мнѣ покоя, все еще сидѣла бы въ глубинѣ моей души, давя меня подобно кошмару и просясь на свѣтъ божій. Но я, не внимая голосу дружбы и шуткамъ насмѣшниковъ, смѣло взялъ перо и начинаю свои "Замѣтки". Великій Гёте объявилъ кому-то изъ своихъ литературныхъ собратій: "если какая-нибудь идея тебя мучитъ, сочини изъ нея книгу и издай ее въ свѣтъ, чтобъ она нетерзала твоихъ внутренностей". Мысль о путешествіяхъ по Петербургу давно терзала мои внутренности,-- и во что бы то ни стало, но я намѣренъ разсчитаться съ нею

Путешествовать по Петербургу! путешествовать по каменному городу между двумя рядами сплошныхъ домовъ! Искать ощущеній на мостовой и на тротуарахъ, въ магазинахъ и театрахъ, на чердакахъ и въ подвалахъ, въ бельэтажахъ и пятыхъ этажахъ, гдѣ оканчивается лѣстница, là ou finit l'escalier, въ концертахъ и на вечерахъ, путешествовать тамъ, гдѣ всѣ люди просто ѣздятъ и ходятъ! Наблюдать тамъ, гдѣ всѣ только хлопочутъ, фланерствовать заложа руки въ карманы посреди людей преданныхъ торопливости, отдыхать посреди полнѣйшей людской дѣятельности, и идти съ посохомъ въ рукѣ, будто по степи, между шумливой толпой озабоченныхъ собратій! Клянусь честью, подобная мысль, если и не совсѣмъ-нова, то необыкновенно-эффектна. Съ дѣтскихъ лѣтъ и имѣлъ особенное влеченіе къ мыслямъ такого рода. Создавать себѣ оригинальную дѣятельность изъ самаго простого матеріала всегда было радостью для автора предлежащихъ записокъ. Онъ всегда былъ туристомъ изъ туристовъ. Онъ всегда готовъ былъ сказать omnua шести porto, и взявши дорожную палку, во избѣжаніе могущихъ произойдти бѣдствій на пути, пойти съ этой палкой всюду, гдѣ имѣются люди и хорошенькія донны, сигары, преимущественно чужія (этотъ сортъ лучше всѣхъ купленныхъ регаліа), вкусный обѣдъ и ночлегъ на чистой постели. Россини утверждаетъ, что лучшее лѣкарство отъ скуки, сѣсть въ почтовый экипажъ и глядѣть на болтающуюся косичку почтаря. Авторъ этихъ "Замѣтокъ" думаетъ иначе. Зачѣмъ почтаря? почему непростого извощика?-- зачѣмъ сидѣть въ экипажѣ, а не идти на своихъ ногахъ? Вслѣдствіе такихъ умозрѣній, онъ всегда считалъ себя существомъ, рожденнымъ для путешествій. Блохъ онъ всегда боялся, скорпіоновъ еще болѣе, и оттого, конечно, отказался бы отъ путешествія въ Томбукту, но на путешествія менѣе тягостныя и болѣе веселыя, онъ былъ всегда мастеръ. Онъ не разъ путешествовалъ по петербургскимъ дачамъ и составилъ на нихъ свое счастіе, какъ знаютъ всѣ любители литературы. Онъ проѣхалъ по желѣзной дорогѣ до Москвы; и спутникъ его, человѣкъ не безъизвѣстный въ исторіи современной поэзіи, можетъ засвидѣтельствовать, какъ бодро перенесены имъ были трудности переѣзда и сколько необычайныхъ дѣлъ было совершено имъ, какъ туристомъ, въ Бѣлокаменной столицѣ Россіи, въ имени которой такъ много чего-то слилось для сердца русскаго, по словамъ другого поэта! Наконецъ можно доложить читателю и о томъ, что я, человѣкъ, съ нимъ бесѣдующій, совершилъ, нѣсколько лѣтъ назадъ, огромное путешествіе пѣшкомъ, отъ города Петербурга до своего имѣнія въ --скомъ уѣздѣ, верстъ съ двѣсти и еще съ хвостикомъ! Я вижу, какъ при этомъ признаніи, читатель вскакиваетъ съ своего мѣста и, бросивъ газету, выказываетъ на своемъ лицѣ выраженіе глубочайшаго почтенія. Такъ, о добрый читатель, я ходилъ пѣшкомъ, и не по Швейцаріи, а но Россіи, не по Тиролю, а по санктпетербургской губерніи. Спутниками моими были драгоцѣнный старецъ, именуемый С., и поэтъ И., воспѣтый мною когда-то въ прозѣ. Мы пошли пѣшкомъ въ тихій майскій вечеръ, послѣ пиршества, продолжавшагося девять дней и девять ночей, пошли пѣшкомъ въ мое имѣніе! Походъ, задуманный такъ блистательно, совершился достойнымъ образомъ. Мы спали подъ деревьями и на постоялыхъ дворамъ, встрѣчали восходъ солнца пѣніемъ нѣжныхъ арій, спѣтыхъ втроемъ, и хоровъ, выполненныхъ однимъ голосомъ, повергали въ недоумѣніе всѣхъ проѣзжихъ, никакъ не желавшихъ допустить той мысли, что по петербургской губерніи можно ходить пѣшкомъ, имѣя въ рукѣ дорожный посохъ! За Стрѣльной мы встрѣтили троихъ пріятелей, дремавшихъ въ своей изящной колымагѣ и жаловавшихся на тошноту отъ рксорной качки. Эти пріятели, узнавши, что мы идемъ пѣшкомъ въ деревню, разразились гомерическимъ хохотомъ, посовѣтовали намъ съѣсть кислой капусты съ соленымъ огурцомъ, а вернувшись въ городъ, разсказали о своей встрѣчѣ съ нетрезвой компаніей Ивана Александровича и о безумныхъ дѣяніяхъ сказанной компаніи! Еслибъ у меня не было ста тысячъ годового дохода, эти пріятели покрыли бы меня, въ зимній сезонъ, глубочайшимъ презрѣніемъ, даже перестали бы подавать мнѣ руку въ обществѣ, даже сочли бы меня существомъ, въ-конецъ погибшимъ! Таковъ иногда петербургскій житель, но я давно знаю, что за птица такой петербургскій житель, и не намѣренъ съ нимъ церемониться! Петербургскій житель этого разряда ужасно холоденъ, сухъ и почти нахаленъ съ тѣмъ, кто за нимъ ухаживаетъ, но я не намѣренъ ухаживать за петербургскимъ жителемъ. Онъ становится крайне-ласковъ, если его озадачишь и даже выбранишь, но я даже не намѣренъ бранить и озадачивать петербургскаго жителя. Мнѣ вовсе не надобно его благосклонности, я пишу для себя и путешествую по Петербургу для своего собственнаго услажденія. Такъ путешествовалъ я по петербургскимъ дачамъ и за то былъ награжденъ блистательной литературной репутаціей, которая пришла ко мнѣ сама, нежданная и непрошенная. Потому-то, о петербургскій житель, если тебѣ нужны туристы льстивые, фельетонисты уклончивые, разскащики робкіе и почтительные, обратись къ другимъ и не читай моихъ "Замѣтокъ!" Довольно тебя баловали и покоили, довольно услаждали твое самолюбіе, довольно говорили тебѣ, что твоя жена -- чудо граціи, что фракъ твой сшитъ величественно, что тощія твои ноги, имѣющія видъ спичекъ въ узкихъ панталонахъ, производятъ эффектъ на гуляньи, что твои дачи лучше виллы Соргезе, что самъ ты великій денди и персона высокаго круга! Истинный фельетонистъ любитъ говорить правду, вообще фельетонисту прилично горой стоять за правду, особенно если на эту правду никто не нападаетъ. Но пора прекратить потокъ моего краснорѣчія -- я, во-первыхъ, становлюсь нѣсколько-ядовитымъ, а во-вторыхъ, слишкомъ-далеко уклоняюсь отъ предмета моихъ записокъ. Къ такого рода отклоненіямъ должны заранѣе приготовиться читатель и читательница,-- если имъ хочется со иной бесѣдовать, или вѣрнѣе, имѣть счастіе присутствовать при импровизаціяхъ Ивана Александровича.

Я уже думалъ кончить свое вступленіе къ "Замѣткамъ туриста" и положить перо, и пойдти въ какое-нибудь собраніе истинныхъ любителей литературы, когда внезапно примѣтилъ, что вступленія никакого еще не написано. Итакъ, приступаемъ къ вступленію и начинаемъ передавать читателю -- какъ, кѣмъ и когда заронена была въ мою голову мысль о "Замѣткахъ туриста но Петербургу". Много лѣтъ тому назадъ, когда я еще не былъ женатъ, богатъ и извѣстенъ въ исторіи русскаго искусства, однимъ изъ лучшихъ друзей моихъ считался нашъ покойный художникъ, слишкомъ знаменитый для того, чтобъ его имя находилось здѣсь выписанное всѣми буквами. То былъ человѣкъ таланта огромнаго, предназначенный на великіе успѣхи и великую славу; недостатковъ же у нашего художника впослѣдствіи оказалось два -- во-первыхъ онъ умеръ слишкомъ рано, а во-вторыхъ родился слишкомъ рано -- что, какъ читателю извѣстно, едва ли не хуже, чѣмъ умереть безвременно. Художникъ этотъ въ высшей степени умѣлъ жить, наблюдать, трудиться, и наслаждаться какъ жизнью, такъ и трудомъ съ наблюденіемъ. Одинъ разъ онъ явился въ мою квартиру, въ чудный весенній вечеръ, когда я, промотавшись отчаяннымъ образомъ и проводивъ въ дальнія стороны двухъ дорогихъ мнѣ особъ, предавался унынію самому безотрадному. Я сидѣлъ подъ липой и читалъ Драйдена, проклиная свое горе и безпрестанно повторяя: въ двадцать-два года отъ роду сидѣть дома и читать Драйдена, котораго уже никто въ мірѣ не читаетъ! Что можетъ быть ужаснѣе? Въ самомъ дѣлѣ положеніе мое, сколько могу себѣ припомнить, было позорно, ужасно, а Драйденъ съ той поры сдѣлался мнѣ ненавистенъ! Въ минуты такого-то тяжкаго раздумья былъ я обрадованъ посѣщеніемъ дорогого человѣка, въ присутствіи котораго мнѣ всегда такъ хорошо жилось и болталось. Увидѣвъ, что я читаю Драйдена, мой гость разсмѣялся и попросилъ разсказать ему что за поэтъ этотъ Драйденъ. Я разразился филиппиками на бѣднаго современника Іакова II и Вильяма Оранскаго. Драйденъ, сказалъ я ему -- это чортъ знаетъ что такое, это безумный риѳмоплетъ, сочинявшій длинныя поэмы на ссору Шефтесбюри съ Рочестеромъ, до которыхъ намъ нѣтъ ни малѣйшаго дѣла и трагедіи, которыя дозволяется читать только человѣку въ моемъ положеніи, покинутому, одинокому, безденежному, горькому человѣку! Да будутъ же прокляты и Драйденъ и человѣкъ мнѣ его разхвалившій, и Вальтеръ-Скоттъ, издавшій его творенія, а пуще всего печальныя обстоятельства, принуждающія меня, меня, юношу во всемъ цвѣтѣ юности и свѣжести, сидѣть у себя дома и читать поэтовъ, подобныхъ Драйдену! Я, должно быть, говорилъ очень хорошо и трогательно, потому что художникъ разхохотался.-- "Да кто же принуждаетъ васъ читать такого поэта? спросилъ онъ, и еще сидѣть за нимъ въ такой свѣтлый, веселый, соблазнительный вечеръ? Киньте вашего древняго литератора, надѣвайте шляпу, идемте вмѣстѣ, идемте бродить, жить, смотрѣть на людей, наблюдать, наконецъ путешествовать!" -- "Да какъ я могу путешествовать, возразилъ я, путешествовать, имѣя полтинникъ и два двугривенныхъ въ кошелькѣ? Съ такимъ капиталомъ не доѣдешь до Монблана, я полагаю".-- "Да и не зачѣмъ ѣхать до Монблана", замѣтилъ художникъ, "неужели и вы имѣете ребячество думать, что безъ снѣговыхъ горъ и апельсинныхъ рощъ нѣтъ жизни и нѣтъ путешествія? Если мы съ вами родились тамъ, гдѣ растутъ березы, значитъ намъ слѣдуетъ и жить и трудиться, и мыслить и наслаждаться въ своемъ собственномъ краѣ, сидѣть подъ березами, рисовать березы и не скорбѣть объ апельсинахъ. Пока вы и вамъ подобные люди будете рваться вдаль и кисло глядѣть вокругъ себя,-- не выйдетъ изъ васъ ничего путнаго. Исторія всей науки и всего художества покажетъ вамъ, что человѣкъ долженъ и обязанъ дѣйствовать и жить тамъ, гдѣ судьба его поставила. Величайшіе художники Италіи по полустолѣтію не покидали своего родного города, часто маленькаго и вовсе некрасиваго, изучали его, любили его, брали себѣ натурщиковъ изъ ближайшей улицы къ своему дому, не мечтая ни объ Испаніи, ни о Франціи. Взгляните, что сдѣлали великіе фламандцы изъ своей родины, изъ ровной, болотистой, полупотопленной поляны! Станете ли вы отрицать поэзію Голландіи, ея пейзажей, ея деревень, съ которыми вы знакомы какъ съ своей квартирой, ея кермессовъ, ея комнатныхъ сценъ, всего того, что заставили любить насъ Теньеръ и Рембрантъ, и Бреголь, и Рюиздаль, и Мену, и Доу? А послѣ всего, прямо переходя къ предмету нашего разговора,-- позвольте спросить васъ: достаточно ли вы знаете свою часть города, свою улицу, свой домъ, для того, чтобъ сидѣть повѣся носъ и отрицать пользу путешествій, о которыхъ я говорю? Вамъ неизвѣстно, кто обитаетъ во флигелѣ налѣво, а вы читаете Драйдена! Вы никогда не были, напримѣръ, въ Галерной Гавани, и сидите у себя подъ деревомъ, ничего не дѣлая; вы, вѣроятно, ни разу не говорили съ хозяиномъ квартиры вашей, и мечтаете о Монбланѣ! Извините мою откровенность,-- но я скажу вамъ прямо: тотъ, кто не изучилъ своей улицы и не знаетъ дѣлъ, происходящихъ передъ ею окнами, едва ли будетъ съ пользою путешествовать по городамъ -- хотя бы Италіи."

Рѣчь моего пріятеля показалась мнѣ до того свѣтлою, новою и даже мудрою, что я почувствовалъ особенную легкость на сердцѣ, надѣлъ шляпу и послѣдовалъ за своимъ чичероне. Гдѣ мы были, какъ мы путешествовали и какими свѣдѣніями обогащался я во время каждаго подобнаго тура (а ихъ мы вдвоемъ совершили немало), я не считаю нужнымъ сообщать въ легкомъ фельетонѣ; предметъ слишкомъ-важенъ и высокъ, не взирая на его наружную фривольность.

-----

Достаточно будетъ сказать, что съ означеннаго дня я пересталъ читать поэтовъ въ родѣ Драйдена, и, при безденежьи, мечтать о Монбланѣ или Сен-Бернардѣ. Я понялъ, что можно путешествовать по Петербургу -- и мысль о "Запискахъ петербургскаго туриста" стала меня преслѣдовать. Dixi.

P. S. Читатель! И знаю, что тебя сильно удивитъ загадочное имя, коимъ подписано сіе вступленіе, знаю и то, что тебѣ весьма захочется познакомиться съ остальными буквами моей фамиліи. Но я желаю пока хранить полное инкогнито, въ этомъ состоитъ моя прихоть. Когда ты полюбишь меня, я прибавлю къ подписи одну букву; когда мои "Замѣтки" сдѣлаются твоимъ любимымъ чтеніемъ, я прибавлю еще одну, и такъ далѣе. И наконецъ засіяетъ передъ твоими глазами имя, можетъ быть, тебѣ небезъизвѣстное, можетъ быть даже милое твоему сердцу!!

ИВАНЪ Ч--К--ВЪ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Разсказъ, относящійся къ Новому Году и визитнымъ карточкамъ.

Кто изъ нашихъ читателей не развозилъ визитныхъ карточекъ, не принималъ визитныхъ карточекъ, не смѣялся надъ обычаемъ пересылки визитныхъ карточекъ и не тратилъ денегъ на пріобрѣтеніе визитныхъ карточекъ, о которыхъ за нѣсколько часовъ назадъ отзывался съ такой неблагосклонностью? На многіе предметы человѣку бываетъ жаль денегъ, многіе изъ моихъ добрыхъ пріятелей покупаютъ книгу не иначе, какъ съ сокрушеннымъ сердцемъ; иной щеголь достаточнаго состоянія всю жизнь свою ѣздитъ на ванькахъ или на такъ-называемыхъ гитарахъ, жалѣя денегъ на покупку экипажа. Мнѣ, напримѣръ, всегда жаль покупать новую шляпу, а Копернаумовъ, мой другъ, съ которымъ скоро читателю предстоитъ познакомиться, не жалѣетъ издержекъ на великолѣпный обѣдъ, на моду, но узкіе панталоны считаетъ модой разорительной. Изъ широкаго платья можно сочинить узкое, говорилъ онъ не разъ, а ужь узкое никогда не будетъ широкимъ! Но всякій почти предметъ, на который денегъ не хочется тратить, все-таки имѣетъ какую нибудь цѣну -- визитныя же карточки, по общему убѣжденію, не имѣютъ никакой цѣны. Онѣ стоятъ не дорого, но за то, вмѣсто удовольствія, причиняютъ однѣ хлопоты. Очень весело, проживая на Фурштадской и проснувшись въ Новый Годъ, получить карточку забытаго, но взыскательнаго друга, проживающаго у Нарвской Заставы! Чрезвычайно-усладительно самому скакать отъ Горнаго Корпуса на Гагаринскую Пристань, для врученія своего билета швейцару Дарьи Савельевны, которая можетъ завтра же умереть, не вызвавъ и одной слезы на рѣсницу вашу! Итакъ теперь ясно, почему ты, о читатель, покупая пачку визитныхъ билетовъ, смотришь на нее съ грустной задумчивостью! Тебѣ чудятся разъѣзды и хлопоты, длинные списочки, въ которыхъ, какъ нарочно, пропускаются тѣ лица, какихъ бы и не слѣдовало пропускать,-- при видѣ гладкихъ лоскутковъ съ твоимъ именемъ, тебѣ грезятся и морозъ, и усталый рысачекъ, и промерзнувшій кучеръ, и поздній обѣдъ, и головная боль къ вечеру, и вся твоя прислуга, навѣстившая ближайшую таверну въ твое отсутствіе! И вотъ почему тебѣ жаль денегъ на визитныя карточки, и вотъ почему ты радуешься, когда новое первое января наконецъ погрузится въ вѣчность!

Первое января тысяча-восемьсотъ-пятьдесятъ-пятаго года уже погрузилось въ вѣчность, но о немъ-то я намѣренъ сегодня побесѣдовать съ читателемъ. Еслибъ я считалъ себя вправѣ, подобно не одному фельетонисту, поучать и наставлять мудрости читающую меня публику, я бы сказалъ ей съ полной торжественностью, "вѣрьте мнѣ, о драгоцѣнные читатели,-- для того, чтобъ быть счастливымъ, всякое первое января, надобно никогда не думать о первомъ январѣ, забыть о существованіи Новаго Года, никогда не покупать карточекъ и вмѣсто того, чтобъ дѣлать визиты, сидѣть у себя въ Кабинетѣ, читая что-нибудь очень веселое, напримѣръ "Космосъ" Гумбольдта, или "Изслѣдованіе о сходствѣ языковъ санскритскаго и болгарскаго". Такое предерзостное предположеніе сначала кажется ужаснымъ, а на самомъ дѣлѣ въ немъ нѣтъ ровно ничего страшнаго. Огромное количество изъ числа друзей вашихъ и не примѣтитъ поступка вашего, скажутъ "вотъ чудакъ-то!" а затѣмъ и забудутъ про вашу неисправность. Остается, стало быть, самая незначительная масса щепетильныхъ смертныхъ, genus irritabile, способная обидѣться и принять за невниманіе вашъ независимый взглядъ относительно разсылки билетовъ. Съ такими особами дозволяется употребить хитрость, пустить въ дѣло невинную ложь, ложь безвредную, ложь даже не безполезную. Объясните взыскательнымъ людямъ при свиданіи, между разговоромъ, будто къ слову, что вы были нездоровы перваго января, что вы ѣздили въ Москву по желѣзной дорогѣ, что вашъ служитель потерялъ карточки и такъ далѣе, а разъ вывернувшись какъ слѣдуетъ, отложите попеченія о билетахъ до слѣдующей Пасхи. Тогда придетъ къ вамъ новое вдохновеніе, число обижающихся уменьшится и вы будете спасены отъ покупки и посылки визитныхъ карточекъ!"

Такъ говорилъ бы я съ читателемъ, еслибъ считалъ себя вправѣ давать ему совѣты, но совѣтовать читателю что-либо есть дѣло опасное. Я помню, какъ нѣкій фельетонистъ въ одно прекрасное утро возглашалъ съ упрекомъ: "О читатель, для чего ты лишилъ себя великаго наслажденія, для чего ты вчера не былъ въ оперѣ? я тамъ былъ, и струилъ потоки слезъ, слушая пѣніе г-жи Фреццолини". По справкѣ оказалось, что г-жа Фреццолини была больна наканунѣ, оперы не было дано, и фельетонистъ не могъ быть въ театрѣ! Онъ струилъ потоки слезъ у себя дома, за корректурой, думая, что назначенный спектакль идетъ своимъ порядкомъ! Вотъ до чего доводитъ охота струить слезы и набиваться въ друзья своему читателю! Итакъ гораздо лучше будетъ, если я, вмѣсто совѣтовъ по поводу Новаго Года, разскажу на этихъ страницахъ приключеніе только что случившееся, не лишонное занимательности, и сверхъ всего этого, имѣющее прямую связь съ Новымъ Годомъ и обычаемъ разсылки визитныхъ карточекъ.

Есть у меня и у друзей моихъ одинъ пріятель, Василій Игнатьичъ по имени, человѣкъ очень богатый, очень скоро разбогатѣвшій, имѣющій видное знакомство и крайне-тщеславный, какъ большая часть людей такого рода. Когда-то сей почтенный мужъ былъ нашимъ добрымъ товарищемъ, любилъ говорить, что для него весельчакъ съ фіолетовымъ носомъ прекраснѣе Аполлона Бельведерскаго, зналъ толкъ въ чернокнижіи, то есть въ придумываніи веселыхъ нелѣпостей всякого рода, но въ послѣднее время, поощряемый улыбками фортуны, онъ сталъ какъ-то сухъ и повременамъ даже нестерпимъ. За три дня до Новаго Года, я и двое моихъ товарищей, именно Брандахлыстовъ и Халдѣевъ, обѣдали у Василья Игнатьича, получили приглашеніе на балъ въ его именины, т.-е. 1 января, и любовались великолѣпіемъ квартиры нашего амфитріона. И, какъ любитель стараго фарфора, былъ особенно плѣненъ великолѣпнѣйшей севрской вазой съ плоскимъ верхомъ, стоявшей въ гостиной, на самомъ открытомъ мѣстѣ и весьма низко, такъ что глазу зрителя видны были предметы, разбросанные но ея плоской чашечкѣ. То были визитные билеты, какъ кажется, за весь прошлый годъ, многіе съ загнутыми уголками. Отъ нечего дѣлать я и Халдѣсвъ стали переглядывать эти билеты. О! какія громкія, аристократическія, чудесныя имена сіяли на сказанныхъ карточкахъ, сколько было тутъ графовъ и бароновъ, даже, если не ошибаюсь, имѣлся одинъ маркизъ и четыре виконта, изъ иностранцовъ! Сначала такое обиліе чудныхъ билетовъ насъ не изумляло, хозяинъ былъ человѣкъ нужный, денежный и любимый въ свѣтѣ,-- но мало-по-малу въ умы наши вгрызлось слѣдующее предположеніе. Отчего у Василія Игнатьича, въ его севрской вазѣ, хранятся только одни безукоризненно-гладкіе, душистые билеты съ именами бароновъ и графовъ, за исключеніемъ всѣхъ другихъ билетовъ? Почему, напримѣръ, имя Копернаумова, всегда выписываемое на кусочкахъ пиковаго туза, сіяетъ своимъ отсутствіемъ? По какой причинѣ билетъ Халдѣева, украшенный факелами и букетами, выпечатанный красноватымъ золотомъ, не попалъ въ вазу, какъ не попали въ нее скромные билеты другихъ друзей хозяина -- Иванова, Петрова, Семенова, Лызгачова? "Ужь не существуетъ ли у тебя, Василій Игнатьевичъ, табели о рангахъ по части визитныхъ билетовъ?" спросили мы въ одинъ голосъ. Хозяинъ отшутился, сказавши, что имена друзей, ему такъ священныя, не должны быть смѣшиваемы съ именами лицъ ему неблизкихъ, лицъ изъ хладнаго свѣта".-- "А! старый пріятель", сказали мы другъ другу, возвращаясь по домамъ отъ нашего амфитріона -- "вы очевидно портитесь и впадаете въ дендизмъ, несовмѣстный съ вашими лѣтами". И вслѣдствіе того мы рѣшили единогласно, въ самомъ скоромъ времени дать спасительный и дружескій урокъ бывшему товарищу, слишкомъ избалованному улыбками фортуны

Не тратя долгихъ часовъ на совѣщаніе, мы въ тотъ же вечеръ отправились къ одному нашему бывшему сослуживцу, человѣку дѣльному и до того всѣми уважаемому, что въ его передней, начиная съ 25 декабря, съ шести, часовъ утра гремѣлъ звонъ колокольчика, и билеты лицъ, въ немъ нуждавшихся, градомъ сыпались на столикъ ясневаго дерева, стоившій возлѣ вѣшалки съ шубами. "Давай намъ всѣ билеты, тобой полученные", сказали мы сослуживцу, "да сверхъ того помогай намъ въ работѣ. Требуется отобрать по крайней мѣрѣ полсотни билетовъ дурного тона, съ позолотой, рисунками и, коли можно, съ фамиліями, во ужасъ приводящими." Началась разборка, сопровождаемая смѣхомъ и восклицаніями, но увы, билетовъ, какихъ мы желали, не оказывалось! Съ большимъ трудомъ отысканы были Афиногенъ Ильичъ Насвистаевъ, Глафира Фарнаосова, Петръ Петровъ Гылемондіезъ, и два билета съ золотыми буквами, изображавшими имена господъ Геркулесова и Громотычкина. Пяти билетовъ оказывалось слишкомъ мало для нашего плана, но я порѣшилъ съ недоумѣніемъ публики, сказавши: "завтра я буду путешествовать по Петербургу, и конечно достану все что надобно."

Итакъ на слѣдующій день, взявши свой дорожный посохъ, я сотворилъ добрый переходъ пѣшкомъ, видѣлъ много интересныхъ сценъ, о которыхъ при случаѣ поговорю съ читателемъ, а наконецъ, около полудня, очутился въ магазинѣ нѣкоего литографа, которому когда-то заказывалъ для себя билеты, во дни моей молодости и свѣжести. Литографъ съ той поры прославился тѣмъ, что пускаетъ карточки по необыкновенно-дешевой цѣнѣ; я могъ бы сообщить его адресъ, но удерживаюсь, боясь нарѣканія -- подозрительный читатель еще скажетъ, что я получилъ сто билетовъ и три литографіи даромъ, въ видѣ взятки съ почтеннаго торговца, а вслѣдствіе того и трублю о немъ въ газетѣ. Хозяинъ лавки встрѣтилъ меня ласково, принялся показывать разные образцы своего мастерства, разложилъ на столъ билеты безукоризненной скромности, но я остановилъ его, сказавши: "я не люблю простоты на билетахъ. Мнѣ надо, прибавилъ я, золото, гербы, букеты, крючки, факсимиле; дайте мнѣ образчики позатѣйливѣе." Въ отвѣтъ на такую рѣчь, передо мной высыпали цѣлую корзинку билетовъ довольно вопіющаго вида.

Я стоялъ передъ прилавкомъ, глядѣлъ, читалъ и наслаждался. Правду говоритъ нѣмецкій философъ о томъ, что для путешественника, одареннаго умѣньемъ наблюдать, всякій край прекрасенъ, всякій предметъ вѣренъ, всякій уголокъ міра занимателенъ! Впрочемъ, еще ранѣе нѣмецкаго философа, Тибуллъ сказалъ такъ; "въ уединенныхъ мѣстахъ будь самъ для себя міромъ!" Я уважаю Тибулла, уважаю и нѣмецкаго философа, они оба правы! Созерцаніе кучки визитныхъ карточекъ дало мнѣ сумму удовольствія непустого; скромный магазинъ литографа, гдѣ, по видимому, величайшій фланеръ не нашолъ бы нищи своему сатирическому уму, показался мнѣ чѣмъ-то новымъ, какою-то областью неизвѣданною и никому незнакомою. Я глубоко задумался надъ визитными билетами,-- Чичиковъ, читая листокъ душамъ, скупленнымъ у Плюшкина и Собакевича, не задумался глубже. Житейское тщеславіе сказывалось повсюду; четыреугольные лоскутки бѣлой бумаги, украшенные немногимъ числомъ буквъ, вертѣлись передъ моимъ окомъ какъ люди, какъ герои хорошаго романа! И! стоя у прилавка, и вперяя взоръ въ кучку карточекъ, я произносилъ мысленно цѣлый монологъ, не лишонный занимательности. "Что можетъ, напримѣръ, значить этотъ первый билетъ",-- говорилъ я самъ съ собою,-- "Олимпіада Ильинишна Табачихина, урожденная Липкина"? Для чего эта дама желаетъ, чтобъ каждый смертный зналъ ея фамилію прежнюю, и отчего вообще такъ много билетовъ, на которыхъ какая-нибудь синьйора Тараканова тщится напомнить всему свѣту, что въ дѣвицахъ именовалась она Суконниковою? Кто ввелъ этотъ странный обычай, и для какой потребы придерживается его неизвѣстная мнѣ Олимпіада Ильинина? За ней слѣдуетъ карточка съ короной, золотыми витушками но угламъ, и именемъ Иванъ Андреичъ Трутру. Странное имя и неизвѣстно къ какой націи принадлежащее, какъ-будто французское, а между-тѣмъ и не французское! Иванъ Андреичъ, должно быть, щеголь, ибо буквы тутъ стоятъ крайне микроскопическія... но некогда намъ долго заниматься Иваномъ Андреичемъ. Передъ моими глазами другая карточка, высокое проявленіе бѣшенаго тщеславія человѣческаго, г. Jean de Basilieff представляетъ публикѣ по возможности вѣрный снимокъ съ своей подписи, какъ будто бы хладнокровному зрителю очень занимательно знать манеру подписи и парафъ г. Жана де Базиліева! Жанъ де Базиліевъ, но всей вѣроятности, просто Васильевъ, частицу же де и прочія французскія добавленія присовокупилъ къ своему имени для красоты слога. Передо мной этотъ Жанъ де Базиліевъ рисуется такъ ясно, какъ будто бы мы вчера провели съ нимъ цѣлый день вмѣстѣ! Пойдемъ далѣе -- тутъ что билетъ, то замѣчательное имя; что имя, то портретъ; что портретъ, то спасибо! К. И. Лимонщиковъ, правитель дѣ лъ Компаніи по снабженію отдаленныхъ губерній косметическими припасами: какъ не пожалѣть о лицахъ, ввѣрившихъ свои капиталы г. Лимонщикову! Напослѣдокъ умъ, утомившись, перестаетъ заниматься предположеніями, карточки мелькаютъ сплошнымъ строемъ, имя идетъ за именемъ: Simon Tchelkopéroff (nie Gorokhovaja), Юлія Антроповна Пукъ, Селиверстъ Антоновичъ Свирѣпѣевъ, Семенъ Прокофьевичъ Промывай-Глазъ и наконецъ (да не усомнится читатель въ справедливости моихъ показаній) Анна Егоровна Крутильникова, вѣнчанная сочинительница. Что хотѣла сказать означенная особа прилагательнымъ вѣнчанная, того я не знаю. Вѣнчанная лаврами? вѣнчанная учонымъ обществомъ? вѣнчанная съ любимымъ человѣкомъ? Этого я рѣшить не берусь! Лица невѣрующія могутъ зайдти ко мнѣ и прочитать эту карточку, она у меня хранится на письменномъ столѣ, въ баулѣ изъ драгоцѣннаго дерева. Я знаю обязанности фельетониста и всегда готовъ дать объясненіе слишкомъ взыскательному читателю!

Объяснивъ хозяину лавки, что желаю предварительно взять нѣсколько образцовъ съ собой и потомъ уже дать ему знать о заказѣ, я отобралъ карточекъ тридцать, конечно не позабывши ни Щелкоперова, ни Лимонщикова, ни Карпа Андреича Задуваева, ни Ивана Тирсисова, ни Семена Семеныча Благовоннаго. Наконецъ перваго января, я собралъ нѣсколькихъ пріятелей, изрѣзалъ множество тузовъ, какъ бубновыхъ, такъ пиковыхъ, и на ихъ клочкахъ помѣстилъ другія фамиліи, уже не существовавшія въ природѣ, а нами самими придуманныя. Такъ собралось у меня почти сто билетовъ, и я ихъ взялъ съ собой на балъ Насилья Игнатьича, друга старыхъ временъ, нынѣ неразумнаго чтителя роскоши и звучныхъ фамилій. Улучивъ удобную минуту, я подступилъ къ севрской вазѣ, о которой было уже разсказано, вытащилъ изъ нея билеты, до той поры ее наполнявшіе, кинулъ ихъ въ каминъ, какъ можно далѣе, а на мѣсто похищеннаго добра, высыпалъ все съ собой принесенное, то-есть билетики Крутильниковой, Фарнассовой. Насвистаева и клочки пиковыхъ тузовъ, украшенные именами въ семъ мірѣ несуществующими! Окончивъ свою работу, я тихо ушолъ въ танцовальную залу, оставивъ въ гостиной Брандахлыстова для наблюденій за успѣхомъ хитрости.

Балъ, данный Васильемъ Игнатьевичемъ, могь назваться весьма хорошимъ баломъ,-- но едва ли я способенъ его описать какъ слѣдуетъ, ибо я человѣкъ невеликосвѣтскій. Мнѣ пріятнѣе балы, на которыхъ танцующіе гости, отъ избытка усердія, иногда лишаются своихъ фалдъ, не лишаясь бодрости и пріятности. Что жь дѣлать? у всякаго писателя свои слабости, и лучше признаваться въ нихъ откровенно, нежели прикидываться львомъ и человѣкомъ великолѣпнаго тона! Однако читательница все-таки хочетъ какихъ либо свѣдѣній о балѣ, но я выпутаюсь тѣмъ, что представлю ей нѣсколько наставленій по части даванія баловъ. О, прекрасная читательница,-- если ты намѣрена заниматься такимъ дѣломъ, то непрестанно имѣй въ виду великій афоризмъ, сейчасъ мною придуманный: для всякой хозяйки, балъ долженъ бытъ тѣмъ, что для полководца генеральное сраженіе! И чувствую, что сказалъ великую истину, и доволенъ собою! Такъ, о читательница, передъ тѣмъ, чтобъ давать балъ, разсчитай всѣ вѣроятности успѣха и неуспѣха, не спи ночи, предавайся помышленію, совѣтуйся съ знатоками дѣла, а главное, не предоставляй ничего слѣпому случаю. Пусть у тебя все будетъ готово и разсчитано, будь вездѣ сама, и смотри все сама, отъ цвѣтовъ на лѣстницѣ, до когорты преданнѣйшихъ тебѣ танцоровъ, отъ которой не забудь отдѣлить нѣчто въ родѣ резерва для танцовъ съ некрасивыми дамами. Старайся всегда имѣть этотъ резервъ подъ рукою, и требуй отъ лицъ, его составляющихъ, полной дисциплины. Имѣй всегда возлѣ себя другой сикурсъ, изъ устарѣлыхъ, но любезныхъ холостяковъ, всегда готовыхъ облегчать трудъ буфетчика и прочей прислуги! Не пренебрегай мелочами: цѣлые балы гибнули отъ того, что какая нибудь одна, горбатая, но злоязычная дама долго оставалась безъ кавалера. Помни, что для хозяйки нуженъ умъ чисто практическій, дальновидный, знай то, что часто вечера не удаются отъ причинъ чисто матеріальныхъ и иногда почти незамѣтныхъ. Иногда балъ не удается отъ тѣсноты, иногда отъ простора, но чаще отъ простора, чѣмъ отъ тѣсноты. Когда въ залѣ оказывается слишкомъ много мѣста, то по угламъ, будто гнѣзда змѣй, зарождаются кучки зрителей съ лорнетами. Эти зрители -- бичъ увеселеній и дурной примѣръ для танцующихъ. Всякій петербургскій человѣкъ гораздо лучше любитъ глядѣть на балъ, чѣмъ танцовать на балѣ, а между тѣмъ если никто не будетъ танцовать, то и глядящимъ не будетъ никакого зрѣлища! Бойся же, о читательница, уголковъ твоей залы и особъ съ лорнетами, тамъ стоящихъ. Выбивай ихъ изъ неприступной позиціи, веди съ ними безпощадную брань, не давай имъ хода и мѣста, не позволяй ихъ стеклушкамъ и ихъ насмѣшливымъ взорамъ охлаждать общее веселіе! {Долгомъ считаю обратить вниманіе читателя на этотъ афоризмъ. По моему мнѣнію онъ исполненъ глубокомыслія!} Тогда твой балъ удастся точно такъ же, какъ удался балъ Василія Игнатьича, моего друга.

Все танцовало, все ликовало и все веселилось, когда мой пріятель, стоявшій въ гостиной для наблюденія, вызвалъ меня къ себѣ и посадилъ на щегольское пате, недалеко отъ севрской вазы. Я люблю сидѣть на пате, и сидя на пате, глядѣть на воздушныя существа, около меня порхающія. Нѣсколько воздушныхъ существъ и съ ними два или три господина изъ числа людей женатыхъ, а потому отказавшихся уже отъ танцевъ, порхали около вазы, вынимали оттуда билетики, показывали ихъ другъ другу, улыбалась, отходили въ сторону и сообщали о чемъ-то тому или другому изъ своихъ знакомыхъ. Двѣ или три старушки веселаго свойства просто хохотали, не взирая на довольно строгіе взгляды младшихъ посѣтительницъ гостиной. Наконецъ около вазы составился цѣлый кружокъ, а хозяинъ, проходившій раза два мимо всей компаніи, взиралъ на сцену съ необъятнымъ наслажденіемъ, вѣроятно, предполагая, что публика любуется прелестнымъ издѣліемъ севрской мануфактуры. Онъ видѣлъ, однако, двѣ или три карточки въ рукахъ того или другого гостя, но твердо увѣренный въ томъ, что его ваза не вмѣщаетъ въ себѣ смѣшанной компаніи, могъ только радоваться этому обстоятельству. Затѣмъ хозяинъ пошолъ танцевать, не взирая на свои степенныя лѣта -- онъ напомнилъ мнѣ одинъ балетъ изъ римскихъ нравовъ, гдѣ великій Курцій танцуетъ соло передъ тѣмъ, чтобъ кинуться въ пропасть. Когда Василій Игнатьевичъ послѣ кадрили вошолъ къ намъ въ третій разъ, я счелъ долгомъ шепнуть ему, не безъ лукавой интонаціи: "Посмотри-ка, другъ любезный, нѣтъ ли у тебя между визитными карточками чего-нибудь необыкновеннаго?"

Хозяинъ подошолъ къ вазѣ, перемолвилъ нѣсколько словъ съ гостями, поспѣшившими потихоньку разойтись -- вообще гость никогда не радъ, если амфитріонъ застаетъ его въ отдаленной комнатѣ, вдали отъ кадрилей. Оставшись одинъ и чуя что-то недоброе, именинникъ нашъ взялъ одну карточку -- и на чертахъ его отпечаталось выраженіе безпредѣльнаго ужаса; не могу уже сказать, чей билетъ ему попался: Крутильникова или Громотычкина. Вторая, карточка, по видимому, была еще хуже, на третьей виднѣлся слѣдъ бубноваго туза. Съ горькимъ упрекомъ бросился ко мнѣ Василій Игнатьичъ, и мнѣ самому стало его почти жалко. Еслибъ онъ заговорилъ со мной жостко, еслибъ его оскорбленное тщеславіе высказалось вспыльчивыми выходками, я бы чувствовалъ ссбя спокойнѣе. Но голосъ дружбы смѣшался съ голосомъ страданія; можетъ быть, внутренне сознавая правдивость моей маленькой насмѣшки, амфитріонъ заговорилъ со мной голосомъ, котораго я не могу равнодушно слышать. "Это твоя шутка, Иванъ Александрычъ,-- возопилъ онъ ко мнѣ,-- и какой день, какое время выбралъ ты для своей шутки! Это ли награда за нашу долгую дружбу, это ли дѣло человѣка, которому я такъ давно и такъ искренно преданъ?"

Задумывать разныя сатирическія продѣлки, я мастеръ, но сердце мое слишкомъ мягко для того, чтобъ заканчивать ихъ съ достодолжной безжалостностью! Вопль души, испущенный именинникомъ, напоминаніе о нашей давней дружбѣ, тронули меня до глубины сердца. "Положимъ, что Василій Игнатьнчь тщеславенъ", сказалъ я самъ себѣ,-- "по развѣ мнѣ не случалось извинять и любить людей съ гораздо опаснѣйшими слабостями?" И повинуясь влеченію дружественныхъ чувствъ, я поспѣшилъ завладѣть руками хозяина, продолжавшаго говорить самымъ печальнымъ голосомъ; "такая ѣдкая шутка, и отъ кого же -- отъ моего Ивана Александрыча!"

-- Милый и дорогой Василій Игнатыічъ, ласковый нашъ амфитріонъ, сказалъ я, отводя хозяина къ тому уголку, гдѣ помѣщались Брандахлыстовъ и Халдѣевъ, не сердись на нашу дружескую проказу и вѣрь, что мы состроили ее съ доброй цѣлью. Повредить тебѣ она не можетъ; всякій знаетъ твое положеніе въ обществѣ, всякій гость увѣренъ, что билетики, такъ тебя смутившіе попали въ твою вазу вслѣдствіе какой-нибудь ошибки служителя. Но для насъ съ тобой эта пустяшная исторія имѣетъ свою цѣль и свое значеніе. Мы, старые друзья твои, товарищи твоихъ юныхъ и счастливыхъ годовъ, выбрали день Новаго Года и день твоихъ именинъ для того, чтобъ дать тебѣ урокъ, тонкій и дружественный. Намъ показалось, что ты становишься инымъ человѣкомъ относительно своихъ старыхъ товарищей, что тебя слишкомъ соблазнили свѣтъ съ роскошью, что ты стоишь на опасномъ пути, слѣдуя по которому можешь растерять людей тебѣ преданныхъ, не пріобрѣтя въ замѣну ничего, кромѣ щеголеватыхъ карточекъ съ извѣстными именами. Можетъ быть, мы ошиблись, но дружба подозрительна. Намъ хотѣлось, съ помощью небольшой шалости, въ родѣ нашихъ общихъ, прежнихъ, юношескихъ шалостей, напомнить о себѣ, и не тратя моральныхъ диссертацій, передать тебѣ нашъ образъ мыслей. Другъ мой, помни, что и на кусочкѣ бубноваго туза можетъ красоваться имя человѣка достойнаго, что можно носить неблагозвучную фамилію и быть дорогимъ пріятелемъ, что иногда вкуснѣйшіе финики заключаются въ некрасивой оболочки изъ пузыря -- это можно видѣть въ Милютиныхъ лавкахъ. А пуще всего, добрый нашъ хозяинъ, не забывай того обстоятельства, что въ наши-то лѣта человѣкъ выучивается цѣнить людей и дорожить ихъ привязанностью"!

Василій Игнатьичъ былъ всегда человѣкомъ добрымъ, а повременамъ и непомѣрно чувствительнымъ. Его душа уподоблялась померанцовому листу, который издаетъ отличный запахъ, если его помнутъ немного. При послѣднемъ словѣ моей импровизаціи, слеза задрожала на рѣсницѣ хозяина, а послѣ заключенія всей рѣчи, онъ заплакалъ радостными слезами. "О, благодарю васъ, добрые друзья мои", воскликнулъ онъ, прижимая насъ троихъ къ своему сердцу.-- "Этотъ вечеръ не изгладится изъ моей памяти; устроенный урокъ, вами мнѣ данный, будетъ оцѣненъ какъ слѣдуетъ! Обними меня, о Халдѣевъ,-- Брандахлыстовъ, ты принадлежишь къ милѣйшимъ особамъ въ подсолнечной! Билетики, принесенные Иваномъ Александрычемъ, будутъ навѣки лежать въ этой вазѣ, на зло насмѣшливому свѣту: когда мои дѣти выростутъ, я разскажу имъ исторію билетовъ за 1-е января 1851 года, и разъясню передъ ними спасительный урокъ, мнѣ преподанный. Да здравствуетъ же дружба и да процвѣтаютъ товарищи нашей молодости, да погибнетъ тупое тщеславіе во всѣхъ, даже незначительныхъ его проявленіяхъ! Можно тѣшиться свѣтомъ, можно дорожить свѣтомъ,-- но поддаваться ему я отнынѣ не буду. Друзья мои, балъ окончится часа черезъ три,-- когда послѣдній гость уѣдетъ, я жду васъ въ своемъ кабинетѣ. Сію же минуту я разсылаю людей съ пригласительными записками ко всѣмъ нашимъ друзьямъ и товарищамъ. Самъ я ужинать не буду, удержитесь и вы отъ бальнаго ужина. Намъ предстоитъ балъ послѣ бала, ужинъ послѣ ужина, собраніе послѣ собранія. Въ четыре часа утра кончится балъ; отъ четырехъ часовъ до полудня и весь принадлежу Ивану Александрычу и друзьямъ Ивана Александрыча".

Пробило четыре часа, послѣдній гость уѣхалъ, въ кабинетъ Василья Игнатьича собралась сердцу милая компанія пирующихъ. Тосты слѣдовали за тостами, второе января было встрѣчено достойнымъ образомъ. Ужинъ кончился въ часъ по-полудни, болѣе семи часовъ мы увеселяли себя и вспоминали старое время. На этой недѣлѣ, въ свѣтлый часъ утра, я завернулъ къ Василію Игнатьичу -- знаменитые билеты, мною собранные и положенные въ вазу, лежатъ на виду и до сей поры. При мнѣ хозяинъ подвелъ къ нимъ какого-то неслыханно-важничающаго дѣтину съ густѣйшими бакенбардами en côtelettes и сказалъ ему поучительнымъ голосомъ: въ этой вазѣ скрытъ урокъ для людей, одержимыхъ св ѣ тскимъ тщеславіемъ!

II.

Знакомство мое съ фантастическимъ собирателемъ рѣдкостей.

О страсть! страсть! долгая, неисчерпаемая, вѣковѣчная, безвредная, спасительная, разнообразная, неутомимая и неутолимая страсть къ старимъ картинамъ и рѣдкостямъ, къ фарфоровымъ чашечкамъ съ двумя синими шпагами накрестъ, къ шкапамъ изъ чорнаго дуба съ аллегорическими барельефами, къ мандаринамъ, важно сидящимъ высунувъ языкъ, къ коробочкамъ изъ слоновой кости, въ серебряныхъ древнихъ оправахъ, къ пастушкамъ, играющимъ на рожкѣ подъ сѣнью свѣтлозеленаго дерева съ глазурью, страсть къ миніатюрнымъ медальйонамъ севрскаго издѣлія, къ пейзажамъ Вильпервиля и Ванъ-Коосоопа, къ табакеркамъ съ эмалью, на коихъ Улиссъ переговоривается съ царевной Навзикаей посреди яркаго пейзажа съ голубымъ моремъ и голубой далью и лѣсомъ, раскинутымъ по берегу въ видѣ безконечнаго амфитеатра! Кто исчерпаетъ сказанную страсть, кто достойно воспоетъ ее въ дидактической поэмѣ, кто подсмотритъ и передастъ изумленному свѣту всю заключенную въ ней поэзію, кто изъ поэтовъ или болтуновъ, зовущихъ себя поэтами, современенъ создастъ философію коллекцій, Иліаду брикъ-а-брака, "Мертвыя Души", въ которыхъ бы дѣйствовалъ не Чичиковъ, а вы, я, наши собратья любители рѣдкостей, собиратели рѣдкостей, дѣлатели рѣдкостей, продавцы по части рѣдкостей, даже, пожалуй, плуты въ области рѣдкостей и брикъ-а-брака? Я знаю очень хорошо, что въ благородномъ занятіи собиранія рѣдкостей не обходится безъ обмановъ и ошибокъ. Тернія есть во всемъ, на розахъ имѣются шипы,-- но шипы не мѣшаютъ цвѣту и запаху розы! Можно купить головку какого нибудь Лизарова, вмѣсто головки Грёза, но изъ этого не слѣдуетъ, чтобъ чашки и статуэтки, стоящія на вашемъ каминѣ, предать лютому уничтоженію. Бывали примѣры пріобрѣтенія древней серебряной группы, отъ которой пахнетъ пятаками и грошами, но нельзя же заключить изъ такого факта, чтобы человѣкъ, занимающійся продажей и покупкой стараго серебра, былъ непремѣнно мошенникомъ или простакомъ, пройдохой или ротозѣемъ, dupe ou fripon. Одному милому, доброму, пламенному русскому литератору недавно продали за хорошую цѣну два сосуда отъ имбирнаго варенья вмѣсто китайскихъ вазъ, но онъ не потерялъ благоговѣнія къ фарфору и еще на дняхъ пріобрѣлъ чудное севрское блюдо работы иностранца Поликарпова! Я самъ, въ годы юности и свѣжести, не умѣлъ отличить мрамора отъ алебастра и покупалъ картины съ фигурами, у которыхъ носъ длиннѣе ноги, но я не говорилъ же съ Катономъ: "добродѣтель, ты пустое слово!" Роза безъ терній существуетъ только на полинялыхъ шляпкахъ, море не можетъ обойтись безъ подводныхъ камней, женщина безъ капризовъ и прихотей будетъ не женщина, а статуэтка. Итакъ, возвеселитесь духомъ, мои добрые собратія-собиратели, шатайтесь по лавкамъ и аукціонамъ, наполняйте спои кабинеты, чистите старыя картины, отыскивайте Рафаэлей на толкучемъ рынкѣ и блаженствуйте, ибо блаженство ваше чисто, безвредно, исполнено поэзіи и веселія. Если мы сладко спали, то не будите насъ, о насмѣшники! Не мѣшайте намъ грезить: грезы наши никому не дѣлаютъ зла. Да здравствуютъ же картины въ овальныхъ рамахъ, статуэтки изъ терра-котта, чаши изъ твердаго камня, табуреты изъ дерева съ украшеніями! да процвѣтаютъ фарфоръ и эмаль, камеи и слоновая кость! пусть наполняются наши комнаты древними книгами и старымъ оружіемъ! Этихъ книгъ никто не станетъ критиковать нещадно, этимъ оружіемъ никто не пырнетъ въ бокъ своего собрата. Не мѣшайте намъ веселиться и грезить,-- дайте дорогу дилетантамъ и собирателямъ рѣдкостей! Въ моемъ году имѣется одинъ день великаго, невиннаго, добраго, поэтическаго наслажденія. Этотъ день наканунѣ Рождества. Съ тѣхъ поръ, какъ я себя помню, въ этотъ день я бывалъ глубоко счастливъ. Въ этотъ день отецъ возилъ меня по магазинамъ, книжнымъ и игрушечнымъ лавкамъ, покупая мнѣ разныя вещи, книги и игрушки по моему выбору. Я живо помню удовольствіе, съ какимъ этотъ строгій, неразговорчивый съ дѣтьми старикъ радовался моей радостью, и вытребовавши себѣ стулъ, спокойно сидѣлъ въ лавкахъ, не побуждая меня къ отъѣзду и предоставляя мнѣ полную свободу выбирать себѣ различныя богатства. Ничего почти не говоря и не оставляя своего серьознаго вида, онъ былъ расточителемъ, Крезомъ, графомъ Монте-Кристо въ этотъ день. Не одинъ я, особа заинтересованная въ этомъ дѣлѣ, но купцы взирали на него съ благоговѣніемъ, и женщины, что-нибудь покупавшія, останавливались у выхода, чтобы поглядѣть, какъ умѣлъ почтенный старикъ тѣшить и баловать своего сына. За то день наканунѣ Рождества и другой день въ томъ же родѣ, Вербная Суббота, до самой моей смерти будутъ мною чтимы, какъ высокіе духовные праздники! Въ эти дни я будто живымъ вижу передъ собой отца, котораго лишился много, много лѣтъ назадъ. Сдѣлать что-нибудь зловредное наканунѣ Рождества или въ Вербную Субботу я не рѣшусь ни за что въ свѣтѣ. Въ эти дни и все вижу въ розовомъ свѣтѣ, журнальныя статьи кажутся мнѣ блистательными поэмами, и нѣкій фельетонъ -- высокимъ моральнымъ трактатомъ. О книгѣ, прочитанной въ сказанный день, я не скажу дурного слова: если ко мнѣ придетъ другъ-поэтъ, періодически-вторгающійся въ мою квартиру и подвергающій меня казни и скукѣ неслыханной,-- я его приму, буду съ нимъ веселъ и ласковъ. Но впрочемъ трудно кому нибудь изъ друзей и недруговъ застать меня дома наканунѣ Рождества или въ Вербную Субботу. Я исчезаю изъ дома съ утра и покупаю себѣ игрушки -- игрушки взрослаго возраста -- потемнѣвшую картину, древнюю кружку, фарфороваго пастушка, баулъ съ медальонами. Я не считаю денегъ, и становлюсь на одинъ день графомъ Монте-Кристо. Домой возвращаюсь я мимо Гостиннаго Двора; тамъ смотрю на дѣтей и голубей, исполняюсь самыми сладкими чувствами, закупаю себѣ книгъ и всякой всячины и покидаю торжище послѣдній. Все путешествіе должно совершаться пѣшкомъ: лучшія изъ купленныхъ вещей несутся лично самимъ мною, въ рукахъ, въ шляпѣ, въ карманахъ пальто. На перепутьѣ дозволяется зайдти позавтракать въ кондитерскую, или посмотрѣть новыя рѣдкости у г. Палацци, прежде жившаго въ Гороховой, между Каменнымъ и Краснымъ Мостами, а теперь переселившагося въ Большую Морскую. Впрочемъ, лучше не сообщать читателю подробности адреса Палацци. Читатель можетъ подумать, что я взялъ съ моего пріятеля старую картину въ видѣ взятки, а оттого и хвалю Палацци, въ ущербъ Негри, Мейера, Жюста и иныхъ продавцовъ рѣдкостей.

Тому изъ моихъ читателей, кто не знаетъ Палацци, я совѣтую съ нимъ познакомиться. Они останутся довольны знакомствомъ. Тихое и доброе лицо г. Палацци располагаетъ всякаго въ его пользу и располагаетъ не напрасно. Этотъ человѣкъ не продастъ вамъ дрянного бельгійскаго пейзажа послѣднихъ годовъ за пейзажъ Рюиздаля; не станетъ навязывать вамъ японскихъ вазъ, повторяя многократно, что графъ Антонъ Борисычъ покупаетъ у него на десятки тысячъ разной японщины; онъ не испортитъ вашего наслажденія хорошей вещью, крикнувъ вамъ подъ ухо во время вашего созерцанія: "Это стоитъ три тысячи рублей, и ни копейки менѣе". Онъ не станетъ хвастаться передъ вами покровительствомъ княгини Дарьи Савельевны и не слупитъ съ васъ тройной цѣны за вещицу во вкусѣ упомянутой Дарьи Савельевны. Палацци не станетъ плакаться на холодность Петербурга къ предметамъ артистическаго значенія: онъ знаетъ очень хорошо, что для наслажденія его товаромъ надо, чтобъ и продавецъ и покупатель были въ духѣ, чтобъ жалобы всякаго сорта имъ не лѣзли въ голову. За то всѣ любятъ Палацци и всякому у него весело. Въ его комнатахъ, за вами не ходитъ докучливый надзиратель; чуть познакомившись съ новымъ лицомъ, убѣдясь, что оно, по русской поговоркѣ, "сальныхъ свѣчъ не ѣстъ" и платковъ изъ кармана не похищаетъ,-- хозяинъ помѣщенія предлагаетъ вамъ зажечь сигарку и самъ стушевывается или садится за книгу, пока вы бродите и переглядываете вазы, картины и оружіе. Для дилетантовъ лѣнивыхъ или крайне озабоченныхъ, Палацци лучше всякаго клада. Онъ придетъ къ вамъ на домъ, не торопясь пересмотритъ ваши коллекціи, пріищетъ панданъ къ одинокому миніатюру, научитъ васъ какъ вычистить старую картину, придѣлаетъ къ заброшенному и поломанному портретцу нужную оправу въ томъ самомъ стилѣ, какого сама вещь требуетъ, похвалить одно, осторожно разочаруетъ насъ насчетъ другого и исполнитъ всѣ ваши порученія съ точностью нѣмца, съ быстротой итальянца, съ готовностью русскаго человѣка! Если вы любите фарфоръ и не видите красоты въ старомъ серебрѣ, онъ станетъ съ вами мѣняться; если вы горите желаніемъ сбыть картины, которыя вашъ покойный родитель собиралъ съ такими усиліями, онъ найдетъ мѣсто и картинамъ вашимъ... но нѣтъ! Я имѣю слабость думать, что въ числѣ моихъ читателей не имѣется людей, способныхъ отдѣлываться отъ добрыхъ, старыхъ, потускнѣвшихъ картинъ, доставшихся имъ въ наслѣдіе. Если такіе господа гдѣ нибудь и находятся, то я усерднѣйше прошу ихъ не читать моихъ замѣтокъ и со мной не знакомиться.

Итакъ, въ прошлый мѣсяцъ, передъ Рождествомъ, нагулявшись досыта, сдѣлавъ самому себѣ нѣсколько подарковъ и довершивъ всю экскурсію одной покупкою у Палацци, я отдыхалъ въ его комнатахъ, и курилъ сигару, сидя передъ однимъ очень простенькимъ и недорогимъ пейзажемъ, который почему-то мнѣ крайне нравился. То было изображеніе какого-то парка, около рѣки или пруда, съ плавающими по водѣ лебедями. Въ далекой дали между зеленью и платанами въ видѣ зонтиковъ, рисовалась колоннада какого-то палаццо, одного изъ тѣхъ палаццо, которые повременамъ грезятся вамъ во снѣ, подъ голубымъ небомъ, между розами, фонтанами и статуями. Вправо отъ картины помѣщался шкапъ съ саксонскими куколками и нѣсколько вазъ севрскаго фарфора. Мнѣ было очень хорошо, тепло и отрадно, я не скучалъ своимъ уединеніемъ, и, поджидая хозяина, конечно, проводилъ свое время веселѣе, чѣмъ въ эти минуты проводилъ его весь Петербургъ, сидящій за бумагами или свирѣпо бѣгающій по Невскому Проспекту. Я выкурилъ свою сигару и уже думалъ зажигать вторую, когда уединеніе мое было нарушено приходомъ новаго лица, облаченнаго въ лѣтнее пальто, крайне потертое и порыжѣлое. Новому лицу было очень-холодно въ своемъ нарядѣ, скорѣе достойномъ Неаполя, нежели нашей сѣверной Пальмиры. Оно попрыгало съ ноги на ногу, и потомъ, обратясь ко мнѣ, сказало съ самой обязательной улыбкою: "Позвольте отъ души порадоваться знакомству съ новымъ любителемъ. Имя ваше не безъизвѣстно въ области рѣдкостей, милостивый государь мой. "Замѣтки петербургскаго туриста" производятъ волненіе въ той кондитерской, гдѣ я пью шоколатъ. Позвольте пожать вашу руку; имя мое Лопаткинъ. Я когда-то принадлежалъ къ числу художниковъ и имѣю свою коллекцію рѣдкостей, можетъ быть, не изъ послѣднихъ въ Европѣ!"

Я взглянулъ на г. Лопаткина, вспомнивши при томъ, что не однажды слышалъ про его коллекціи, дѣйствительно огромныя, замѣчательныя, рѣдкія, но никому недоступныя, вслѣдствіе непонятной прихоти обладателя. Я поглядѣлъ на новое лицо съизнова и почувствовалъ нѣчто въ родѣ того фантастическаго обаянія, которое довольно знакомо любителямъ сочиненій Гофмана. Мой собесѣдникъ совершенно походилъ на Щелкуна, героя знаменитой гофмаповой сказки. Онъ былъ сухъ и старъ, носъ его и подбородокъ почти сходились, и носъ и подбородокъ казались синеватыми отъ холода. Въ истасканномъ своемъ нарядѣ этотъ господинъ казался неопрятенъ, какъ нѣмецкая философская книга. Маленькій ростъ, плѣшивая голова, кривыя ноги, зеленый фракъ и яркокрасный жилетъ (рыжеватое пальто было уже разстегнуто) -- все это не могло украсить г. Лопаткина, но его украшали пара умныхъ, добрыхъ чорныхъ глазъ и руки не только маленькія, но превосходно сформированныя. У всѣхъ почти любителей по рѣдкостной части, руки и ноги очень малы -- замѣтка странная, но объясняющаяся тѣмъ, что господа, о которыхъ здѣсь говорится, всѣ принадлежатъ къ особамъ деликатнымъ и тонко развитымъ. Какъ бы то ни было, видъ новаго гостя былъ мнѣ пріятенъ, разговоръ его, относившійся къ разнымъ картинамъ и вазамъ, около насъ стоявшимъ, могъ назваться очень занимательнымъ, и вообще знакомство съ товарищемъ-любителемъ обѣщало кое-что по части наблюденій. Потому я поспѣшилъ предложить Лопаткину сигару, которую онъ взялъ съ благодарностью и закурилъ, выказывая признаки самаго ребяческаго удовольствія.

-- Это не сигара, а нектаръ, сказалъ онъ, осторожно пуская самыя тонкія струи дыма.

Въ самомъ же дѣлѣ сигара была самаго средственнаго качества; сотня подобныхъ стоила восемь цѣлковыхъ, а въ Петербургѣ, какъ извѣстно, вслѣдствіе возрастающаго числа любителей, сигары скоро дойдутъ цѣной до рубля за штуку.

-- Очень, очень вамъ благодаренъ, опять сказалъ гость. Я три года не курилъ сигары. Какой запахъ, какой тонкій листъ! Только вы позволите мнѣ, государь мой, сдѣлать одно замѣчаніе; человѣкъ, курящій такія сигары, никогда не будетъ имѣть хорошей коллекціи -- коллекціи картинъ или рѣдкостей, коллекціи по нашей части!

-- Неужели вы себѣ отказываете даже въ сигарахъ? спросилъ я съ изумленіемъ

-- Хе, хе, хе! произнесъ Лопаткинъ;-- такъ вотъ, какіе у насъ нынче любители! Для васъ табачекъ, дымъ, пустяки, пепелъ дороже созданій искусства? Да-съ, милостивый государь, я три года не курилъ сигары, а покупать такъ не покупалъ ихъ во всю мою жизнь, сперва по бѣдности, а потомъ для выгодъ коллекціи.

-- Однако, возразилъ я;-- вы любите табакъ и теперь курите сигару съ удовольствіемъ. Ящикъ такихъ сигаръ стоитъ восемь рублей. Тутъ все дѣло въ разсчетѣ. Развѣ вещь, которую вы можете купить за восемь рублей, способна доставить вамъ сумму пріятностей, которыя вы ощущаете, выкуривая время отъ времени по сигарѣ? Если да, то вы правы; если нѣтъ, то вашъ разсчетъ не вѣренъ, и вы напрасно отказываете себѣ въ невинномъ наслажденіи.

Должно быть, мой чисто-практическій вопросъ полюбился гостю, ибо въ его отвѣтѣ отозвалось много задушевной ласковости.

-- Милостивый государь и добрый мой собрать, если вы позволите называть васъ такимъ именемъ, сказалъ онъ:-- я вижу въ рѣчахъ вашихъ проницательность немалую. Во-первыхъ, въ нашемъ дѣлѣ величайшая нечаянность возможна, и восемь цѣлковыхъ иногда значатъ болѣе тысячи. Но, откинувъ вопросъ о случайностяхъ, возьмемъ просто восемь рублей и вещицу, дѣйствительно стоящую восемь рублей (тутъ Лопаткинъ показалъ мнѣ нѣсколько чашечекъ, одну гравюру и еще что-то старинное). Покупая сто сигаръ я знаю, что удовольствіе, мною купленное, рано или поздно разлетится дымомъ. Покупая маленькую вещь по моему вкусу, цѣной въ восемь рублей, я имѣю въ виду, что она останется при мнѣ до моей смерти, будетъ моимъ товарищемъ, членомъ моей семьи, станетъ понемногу радовать мой глазъ въ-теченіе десятковъ лѣтъ. Я еще не старъ, хотя гляжу не молодцевато, я могу прожить еще лѣтъ тридцать, я люблю въ газетахъ читать объ очень-старыхъ людяхъ, никогда не пьющихъ вина и выхаживающихъ по десяти миль въ сутки. Я вина не пью и хожу много, отчего жь мнѣ не прожить долго? У меня нѣтъ друзей и родныхъ.

-- Теперь я васъ понимаю, замѣтилъ я, и долженъ сознаться, что считаю васъ человѣкомъ совершенно правымъ, совершенно разсудительнымъ и совершенно практическимъ.

-- Вы меня поняли, сударь, радостно проговорилъ старичокъ, вы не сходствуете со многими вертоплясами (и любителями даже), всегда отзывающимися обо мнѣ съ насмѣшкою. Укажите мнѣ средство наслаждаться болѣе, нежели и наслаждаюсь посреди моихъ рѣдкостей, и я перестану тратиться на какія-нибудь картины! Назовите дѣятельность, болѣе независимую и приличную моему возрасту, и я, пожалуй, самъ назову себя глупымъ мечтателемъ! Я питаюсь шоколатомъ, это правда, за то къ концу года моя семья расширяется, нѣсколько дивныхъ вещей переносится въ мое одиночество, рядъ оригинальныхъ картинъ тѣшитъ мои глаза; а еслибъ я вмѣсто шоколата ѣлъ ростбифъ съ трюфелями, ничего бы этого не видать мнѣ къ концу года. Отъ ростбифа съ трюфелями не осталось бы ничего изящнаго и вѣчнаго! Государь мой, вы немногими словами пріобрѣли мое сердце. Мнѣ весело и въ щегольскомъ господинѣ видѣть сочувствіе къ моей страсти. Позвольте достойно возблагодарить насъ и за сигару и за бесѣду нашу. Передъ нами времени еще много и я могу доставить вамъ часокъ немалаго наслажденія. Посѣтите мою скромную обитель и взгляните на вещи, которыхъ я никому не показываю. Палацци очень хорошій человѣкъ, но его я къ себѣ никогда не пускаю; вообще нынѣшнихъ любителей я не люблю. Васъ я полюбилъ душевно. Идите же въ мое Эльдорадо!

И бывшій художникъ застегнулся, поднялъ воротникъ своей хламиды, а затѣмъ устремился вдоль по Морской съ такой быстротою, что я, при своихъ длинныхъ ногахъ, могъ слѣдовать за нимъ не безъ затрудненія.

Мы прошли нѣсколько улицъ, потомъ площадь, и очутились въ Галерной Улицѣ, гдѣ и остановились передъ однимъ изъ жолтенькихъ каменныхъ домиковъ, самыхъ древнихъ въ Петербургѣ и сохраняющихъ слабое подобіе голландскихъ домовъ. Нижній этажъ имѣлъ окна съ какмми-то витыми рѣшотками, кровля была изъ черепицы и не такъ плоска, какъ нынѣшнія кровли; надъ вторымъ этажомъ возвышался мезонинчикъ или чердачокъ съ двумя окнами. Лопаткинъ жилъ въ нижнемъ этажѣ, только не на улицу, а на какой-то странный, длинный предлинный дворъ съ двумя березами посрединѣ. Вообще нельзя сказать, чтобъ домъ содержался съ голландской чистотою: по двору бѣгали какіе-то циклопы съ чорными лицами, въ тиковыхъ халатахъ; въ углу двора была кузница съ неугасаемымъ огнемъ; остальныя строеніи занимались каретникомъ, котораго разнообразныя издѣлія стоили повсюду. Около стѣны Лопаткинъ взялъ меня за руку и мы оба юркнули въ длинный, темный корридоръ, напередъ спустившись въ нѣдра подвальнаго этажа, по мокрымъ, неровнымъ ступенямъ. За корридоромъ шла кухня, большая, довольно чистая, въ кухнѣ виднѣлся около плиты письменный столъ и волтеровское кресло, въ уголкахъ же валялись рамы, картины, старые фоліанты, пьедестальчики и разбитыя вазы. Вся картина поражала какъ оригинальностью, такъ и совершеннымъ несходствомъ со всѣмъ тѣмъ, что до той поры мнѣ случалось видѣть въ петербургскихъ кухняхъ.

-- Вотъ здѣсь имѣется мой пріютъ, сказалъ мнѣ новый пріятель, указывая на волтеровское кресло у очага.-- Здѣсь я сплю, обѣдаю, принимаю гостей; остальное время провожу съ моими картинами. Идите за мной... или нѣтъ, прежде дозвольте мнѣ сварить для васъ кофе.

Затѣмъ мы оба весело принялись хлопотать около плиты, развели огонь изъ щепокъ, и усердно помогали другъ другу въ разныхъ хозяйственныхъ занятіяхъ. Бывшій художникъ (звали его Андреемъ Сергѣичемъ) снялъ свое верхнее платье и очутился передо мною въ какой-то тогѣ изъ темнаго полумериноса, подбитаго облѣзшимъ бѣличьимъ мѣхомъ. Его фигура и обстановка всей комнаты имѣли въ себѣ нѣчто неоспоримо-фантастическое. Я будто перенесся въ сказочный міръ средневѣковой исторіи и древнихъ алхимиковъ.

-- Однако, сказалъ мнѣ хозяинъ, напившись кофе и закуривъ еще одну изъ моихъ сигаръ: -- мы даромъ тратимъ золотое время. Не судите о моей квартирѣ по кухнѣ. Я занимаю весь нижній этажъ дома; у меня семь большихъ комнатъ. Скоро начнетъ темнѣть, но я не отпущу васъ, не похваставшись моими вещами. Нумеръ первый -- фламандская комната.

И онъ отворилъ первую дверь и весело бросился впередъ, почти забывъ о своемъ гостѣ. Такъ бросается молодой супругъ на свиданіе съ любимой и давно невиданною женою. Лицо г. Лопаткина преобразилось и стало почти прекраснымъ; его ветхій шлафрокъ даже обогатился какими-то величавыми складками. Я тихо послѣдовалъ за хозяиномъ. До наступленія темноты мы едва успѣли оглядѣть третью часть его сокровищъ. Только въ четырехъ комнатахъ мы были, но, Боже мой! чего только не заключалось въ этихъ четырехъ большихъ, холодныхъ, низкихъ, бѣдныхъ комнатахъ! Можетъ быть, я ошибаюсь, но коллекція нашего таинственнаго собирателя показалась мнѣ богатѣйшею изъ многихъ виданныхъ мною знаменитыхъ коллекцій! Въ ней я не видѣлъ ни одной картины сомнительнаго достоинства, ни одной фигуры, уважаемой только за старину, ни одной вазы тяжолой формы, ни одной камеи изъ раковины, ни одной вещи аляповатой, ни одного издѣлія, заслуживающаго одной холодной похвалы, похвалы изъ любезности къ хозяину. Случалось ли вамъ когда побудь слушать музыкальную вещь и восхищаться ею до малѣйшаго аккорда, во всей подробности, восхищаться ею отъ чистаго сердца? Такого рода наслажденія рѣдки. То же самое ощущаетъ любитель при обозрѣніи немногихъ коллекцій, собранныхъ человѣкомъ крайне умнымъ и крайне страстнымъ къ своему дѣлу. Коллекція моего новаго друга была въ этомъ отношеніи (для меня по крайней мѣрѣ) выше всѣхъ похвалъ. Куда ни глядѣлъ я (правда, что въ тотъ день я былъ отлично настроенъ ко всему изящному), всюду поражали меня предметы, приходившіеся мнѣ особенно по сердцу. Тамъ, на одной картинѣ, луна освѣщала пустынный морской берегъ, бросая искристую бѣлую ленту на короткія волны,-- изъ другого угла смотрѣлъ на меня туманный закатъ солнца надъ деревнею, закатъ, писанный ван-дор-Нееромъ,-- далѣе улыбалось мнѣ строгой улыбкою лицо мраморной Діаны, гордой богини, будто сердившейся на насъ за нарушеніе ея дѣвственнаго уединенія,-- далѣе, въ безпорядкѣ, привлекательномъ для глаза, блестѣли и бодро возвышались тысячи древнихъ бездѣлокъ, переносившихъ зрителя, хотя сколько нибудь одареннаго чувствомъ поэзіи, въ эпохи самыя разнородныя -- то угрюмыя, то свѣтлыя, то таинственныя. Описывать все то, что мнѣ довелось видѣть въ этотъ памятный день, я не намѣренъ. На словахъ многое выходитъ очень дурно, а къ тому же мнѣ предстоитъ потратить еще не мало словъ по части настоящаго разсказа.

Нечего говорить о томъ, что на половинѣ первой комнаты и я и мой хозяинъ почувствовали другъ къ другу пріязнь самую нелицемѣрную. У входа по вторую, передъ великолѣпнымъ портретомъ Гортензіи Манчини, мы пожали другъ другу руки и условились видѣться какъ можно чаще. На концѣ той же комнаты я дерзнулъ пригласить г. Лопаткина къ себѣ обѣдать, сегодня же. Пройдя еще три шага, мы рѣшили, что намъ не слѣдуетъ расходиться до ночи,-- а если надо обѣдать, то лучше обѣдать тутъ же, между картинами, статуями и вазами, при слабомъ освѣщеніи. Сообразно сему рѣшенію вытребована была жена дворника, Матрена, которую я тутъ же отправилъ съ запискою въ ресторацію. По распоряженію Матрены, къ намъ явились слуги въ бѣлыхъ галстукахъ и накрыли столъ,-- ихъ сперва хозяинъ не хотѣлъ пускать въ свое святилище, но впослѣдствіи, смягчившись, измѣнилъ свое намѣреніе. Люди въ бѣлыхъ галстукахъ притащили съ собой всякое кушанье, вино и бутылку шампанскаго, но мы не позволили имъ служить за столомъ, а служили себѣ сами.

На хозяина моего вино подѣйствовало какъ на младенца. Еще не кончивъ обѣда, онъ пустился приплясывать, цѣловать лучшія изъ своихъ картинъ и осыпать меня нѣжнѣйшими ласками (я умѣлъ такъ устроить дѣло, что расходъ за пиршество весь палъ на мою долю). И напослѣдокъ нашъ достойный любитель картинъ и рѣдкостей, подстрекаемый нѣсколькими издалека поведенными вопросами отъ моей персоны, разсказалъ мнѣ исторію своей жизни, изъ которой я, для назиданія читателей, долгомъ считаю сообщить публикѣ то, что относится до картинъ, рѣдкостей, коллекцій, и наконецъ разныхъ необычайныхъ дѣлъ, по части коллекцій, картинъ и рѣдкостей...

Итакъ, какъ я имѣлъ уже честь докладывать читателю, мы съ Андреемъ Сергѣичемъ, окончивъ трапезу, усѣлись на дубовыхъ готическихъ креслахъ посреди четвертой залы, наполненной французскими картинами и другими издѣліями старыхъ французскихъ художниковъ по серебряной, мраморной и фарфоровой части. При тускломъ, но отмѣнно-мягкомъ освѣщеніи поздняго сумрака, лица, изображенныя на картинахъ, красавицы, висѣвшія на стѣнахъ въ своихъ овальныхъ рамахъ, будто шевелились, улыбались и поглядывали на насъ особенно заманчиво. По крайней мѣрѣ одинъ портретъ пятнадцатилѣтней дѣвушки, работанный Латуромъ, рѣшительно дѣлалъ мнѣ глазки, между тѣмъ какъ юная маркиза де-Фонтанжъ, неизвѣстно откуда попавшаяся во власть моего хозяина, весьма благосклонно глядѣла на его полумериносовый халатъ и кожаную скуфейку. Г-жу де-Фонтанжъ всѣ мемуары стараго времени изображаютъ очень глупою дѣвочкою, и точно, судя по ея портрету, умомъ большимъ она едва ли обладала; но о чудныхъ глазкахъ, полныхъ щекахъ и губахъ этой усопшей знаменитости можетъ имѣть понятіе развѣ только счастливецъ, имѣвшій когда-либо доступъ къ коллекціи Андрея Сергѣича Лопаткина! Правѣй отъ меня находилась серебряная группа дивной работы, изображающая похищеніе Европы, далѣе къ окнамъ шли блюда съ кокетливыми рисунками во вкусѣ Буше. Нимфы и пастушки, розы и пудреные локоны играли здѣсь главную роль. Въ дальнемъ углу залы, кажется, происходило морское сраженіе, писанное Бернетомъ, но мы мало обращали на него вниманія, хотя иногда яркій огненный отблескъ какъ будто вспыхивалъ на темномъ полотнѣ, и глазу становились примѣтны бѣлые паруса какого-то корабля, охваченнаго пламенемъ. При обстановкѣ такого рода я готовъ былъ всю мою жизнь сидѣть съ Андреемъ Сергѣичемъ, и сидя покойно, выслушивать его рѣчи, въ которыхъ была своя частичка занимательности.

"Итакъ, милостивый государь мой (началъ мой амфитріонъ, хотя амфитріономъ едва ли можно назвать его по справедливости), я уже имѣлъ удовольствіе сообщить вамъ, что дѣтство мое проведено было въ нѣдрахъ семейства мнѣ чуждаго, благороднаго, но крайне-бѣднаго. Воспитателемъ моимъ былъ небездарный нашъ художникъ Фуфыринъ. Онъ, сколько могу себѣ припомнить, портреты писалъ хорошіе; но сами знаете, въ старое время русскому живописцу, да еще Фуфырнну по имени, труднымъ оказывалось добыть себѣ практику. Тогда всѣ сходили съ ума отъ французовъ. Сила Петровичъ Богатыревъ ничего еще не писалъ противъ французовъ, а французскій вкусъ не давалъ никому хода. Въ гостинныхъ тогда ставили кресла на подобіе тѣхъ курульныхъ креселъ, что вы видѣли въ комнатѣ древностей -- впрочемъ, мы еще не дошли съ вами до древностей римскихъ -- и диваны въ родѣ триклиніумовъ: тогда въ Парижѣ была такая мода. Дамы носили таліи тотчасъ подъ мышками. Однимъ словомъ все было какъ-то странно, и такъ сказать не художественно. Портреты писать, значило лгать безсовѣстно: сядетъ передъ тобой, напримѣръ, рыло, да и одѣнется гадко, а ты изволь дѣлать, чтобъ вышла хороша да нарядна. Не то тебѣ дверь покажутъ, да француза Жужу призовутъ! Этой истины, такъ сказать натуры, за которой теперь гоняются -- хоть, по моему, и безъ большого успѣха -- и въ поминѣ не было. Кабы не пособія отъ добрыхъ людей, да разная мелкая работа, такъ вся бы наша семья и голодомъ находилась. Много разъ Фуфыринъ, въ горькія минуты, пытался отговаривать меня отъ занятія художествомъ; только я никогда его не слушалъ. Во мнѣ, надо сказать вамъ, съ дѣтства всѣ родные открыли талантъ замѣчательный; а когда я сталъ брать уроки, цѣлая улица наша звала меня неиначе какъ живописцемъ, да и самъ я долго думалъ то же. А на самомъ-то дѣлѣ былъ во мнѣ точно талантъ, да только съ такимъ талантомъ одинъ я могъ далеко уѣхать, какъ видите, да и то по-случаю.

"Вы, какъ охотникъ до живописи, вѣроятно, знаете всю живописную тонкость, и много объясненій съ вами тратить незачѣмъ: сущность моего таланта узнаете вы съ первыхъ моихъ словъ. Былъ-съ, я, государь мой, не живописецъ и не изобрѣтатель -- а копіистъ, трафаретъ, надувало, обезьяна, если сказать такъ позволено. Не надувалъ я никого съ намѣреніемъ, да оттого дѣло не легче выходило. Еще дитятей я измарывалъ рисунками тетради, писалъ днемъ и ночью, чертилъ углемъ и мѣломъ, а что писалъ, что чертилъ?-- то, государь мой, что было ужь писано да начерчено другими. Бывало, возьму книжку съ картинами, все перечерчу, все перерисую такъ, что самъ Фуфыринъ ахнетъ; а стоитъ на дворѣ лошадь, подойду къ окну, задумаю списать лошадь, выйдетъ не лошадь, а деревенская скамейка какая-то. И пропорціи нѣтъ, и ноги какъ палки; а другой мальчишка при тебѣ изъ головы свахляетъ лошадку, и навретъ себѣ, а все-таки выйдетъ какая-ни-на-есть лошадь. Ha-смѣхъ, бывало, примешься съ товарищами другъ съ друга портреты писать -- на моемъ листѣ и человѣка не выходитъ; а какъ начнешь чертить съ готоваго, какъ поставишь передъ собой чужой портретъ да чужой рисунокъ, рука такъ и пишетъ, и всѣ похваливаютъ. И еще, сколько припомню, къ натурѣ во мнѣ никакой охоты не было. Бывало идешь по набережной въ Академію: тутъ и Нева течетъ, и солнце садиться хочетъ, и зелень на проспектѣ выглядываетъ между бѣлымъ; теперь, кажется, обо всемъ вспоминаешь тепло и живо, а въ то время бывало идешь, да глядишь себѣ подъ ноги. Чего! иной молодецъ, и не изъ живописцевъ, иногда засмотрится на какое нибудь такъ сказать старое дерево, или на окна большого дома при мѣсяцѣ, а со мной ничего такого не случалось. Картины, впрочемъ, я любилъ, особенно старыя голландскія, и копіи снималъ не худо; копіями-то я, правду сказать, поддерживался, манеру профессора нашего иногда схватывалъ очень тонко, да и вообще ученикомъ не дурнымъ считался. По себѣ же я былъ малой тихой, безотвѣтный, прилѣжный, оттого меня начальники любили, старые же товарищи -- а изъ нихъ нѣкоторые далеко пошли -- и впослѣдствіи звали меня добрымъ Андреемъ.

Вотъ-съ наконецъ вышелъ я на свѣтъ Божій, добылъ себѣ кой-какіе заказы, скопировалъ Тербургову картинку, продалъ, денегъ было завелъ, сталъ семьѣ Фуфырина помогать. На реставраціи старыхъ картинъ признали во мнѣ склонность, да и точно, ужь осторожнѣе меня человѣка не было -- не рисковалъ я ни одной чертой, не выходили отъ меня картины записанными! Какъ вдругъ меня бѣсъ однажды попуталъ: вздумалъ два портрета, два настоящихъ портрета написать, себѣ на горе! Я думаю, они и теперь висятъ гдѣ-нибудь на постояломъ дворѣ! Ни сходства, ни писанья -- такъ-что самому страшно стало. Вотъ и перестали мнѣ понемногу заказы дѣлать. Я и туды и сюды, и къ тому и къ другому -- нѣтъ работы! Нѣтъ работы, нѣтъ и денегъ. Переѣхалъ я на чердачекъ въ осьмнадцатую линію. Рѣшился-было тайкомъ приняться хоть за вывѣски, для хлѣба насущнаго.

"Такимъ-то-съ образомъ посиживаю я одинъ денекъ на постели, завернувши ноги во фризовую шинель; въ комнатѣ холодно, дровъ ни полѣна у печки, въ карманахъ вѣтеръ гуляетъ. Вдругъ постучали у дверей и входитъ ко мнѣ французъ Антонъ Егорычъ Жантиль, старый изъ себя человѣкъ, сухой какъ тростника, первѣйшій тогдашній собиратель рѣдкостей. Жантиля зналъ я давно, онъ слылъ самъ художникомъ, хоть не писалъ ничего, жилъ же онъ въ этомъ самомъ домѣ, въ этихъ самыхъ комнатахъ, а комнаты (семь залъ, какъ мы знаете) были сплошь набиты статуями, картинами, вазами, сервизами, рѣзными шкапами, старымъ серебромъ и золотомъ. Суровъ былъ нашъ французъ по нраву, никого въ свою квартиру не пускалъ, рѣдкостей и картинъ не продавалъ, а денегъ у него всегда водилась цѣлая пропасть. Когда, бывало, видишь, какъ онъ шляется подъ вечеръ по улицамъ, въ чорномъ сюртукѣ, да поглядываетъ изъ подлобья, такъ признаюсь, бывало про него что-нибудь недоброе и подумаешь. Иные изъ моихъ товарищей имѣли кой-какія дѣлишки съ Жантилемъ, картинки ему чистили, однако никто про него добраго слова не сказывалъ; а иные молодцы попроще не въ шутку говорили, что старый французъ просто колдунъ и давно продалъ свою душу за картины и всякіе белендрясы.

Жантиля зналъ я давно и ему-то продалъ мою копію съ Тербурга, да еще двѣ или три копіи. На этотъ разъ приходу его я очень обрадовался, хотя старикъ всегда обходился со мной какъ съ своимъ дворникомъ, коли не хуже. Увидѣвъ, какъ мнѣ жутко на чердакѣ приходится, французъ уже сталъ подсмѣиваться надо мной, да такъ зло, такъ обидно, что я въ конецъ разсердился,-- на тощій желудокъ

-- Ну, слушай, сказалъ онъ мнѣ напослѣдяхъ:-- пришолъ я къ тебѣ съ добрыми вѣстями: коли ты не будешь зазнаваться да писать всякую дрянь изъ своей головы,-- найдется тебѣ на всю жизнь работа. Мнѣ надо копій, много копій, больше чѣмъ двадцать такихъ молодцовъ какъ ты намалевать могутъ. Вотъ тебѣ картинка, настоящій Брегель-младшій, вотъ тебѣ и доска; я хочу, чтобъ писано было на доскѣ да еще на старой. Тридцать рублей тебѣ за работу, десять въ задатокъ теперь же. Смотри, чтобъ вышло отлично, да какъ можно скорѣе". И ушолъ онъ, не поклонившись мнѣ даже; деньги жь кинулъ на столъ, будто собакѣ.

Отхваталъ я Брегеля такъ, что самъ налюбоваться не могъ досыта. Принесъ къ Жантилю, онъ принялъ меня въ кухнѣ, гдѣ мы съ вами кофе пили, вынесъ еще двѣ картины, одну изъ нихъ итальянскую старой, самой старой школы. Я этой школы не люблю, надо признаться: фигуры-то ужь больно на куколъ деревянныхъ похожи. "На эту картину обратить особое вниманіе", сказалъ французъ (онъ по-русски говорилъ отлично), чтобъ все было какъ на ней есть, безъ хитрости и прикрасы. На дубоватыя штуки ты мастеръ, пошолъ же -- вотъ тебѣ деньги". И эти обѣ копіи удались какъ слѣдуетъ, а главное, покончены были скоро. Деньгами я обзавелся, а Жантиль слалъ заказъ за заказомъ.

"Такимъ образомъ, милостивый государь мой, прошло ни много ни мало времени, а лѣтъ двѣнадцать слишкомъ. Ужь такого заказчика, какъ Жантиль, не найдетъ себѣ нынче ни одинъ художникъ. Долго я ломалъ себѣ голову, думая, для чего ему столько копій, да еще писанныхъ моею рукою? Пытался я было изрѣдка словечко объ этомъ закинуть, только въ отвѣтъ всегда получалъ одни и тѣ же слова не совсѣмъ любезныя. "О тебѣ, братецъ мой, кричатъ во Франціи и въ Италіи, талантъ-то твой тамъ больно цѣнятъ, а твоимъ картинамъ и цѣны за границей нѣту. Я такъ-то все и отправляю туда твои копіи!" Да-съ, хоть и не слѣдуетъ мнѣ Жантиля вспоминать лихомъ, а много дурныхъ словъ онъ мнѣ бывало наговаривалъ! Ужь только при концѣ жизни, отъ болѣзни видно, сталъ онъ какъ-будто поласковѣе. Разъ какъ-то я осмѣлился даже спросить его: "Что вы, Антонъ Егорычъ, никогда меня полюбоваться вашими коллекціями не пустите?" На это французъ тяжело вздохнулъ, руку мнѣ на плечо положилъ, да сказалъ такъ грустно, такъ грустно: "Скоро, скоро, Андрей, придется тебѣ взглянуть на мои коллекціи!"

На этомъ мѣстѣ разскащикъ пріостановился дли того, чтобъ зажечь свѣчу, зажегъ ее, но слабый свѣтъ совершенно затерялся въ большой комнатѣ, да еще такъ сильно заставленной, какъ та зала, въ которой мы сидѣли. Разсказъ Андрея Сергѣича занялъ меня чрезвычайно, мой умъ и мое воображеніе витали въ какихъ-то особыхъ областяхъ; мнѣ повременамъ становилось страшно, и фигура стараго француза, мрачнаго собирателя рѣдкостей, повременимъ рисовалась передо мной съ поразительной ясностью.

"Вотъ-съ послѣ послѣдняго разговора нашего,-- продолжалъ хозяинъ -- Антонъ Егорычъ Жантиль сильно занемогъ и потребовалъ меня къ себѣ, вмѣстѣ съ послѣдней мной законченной копіей. То была копія съ Мурильо, съ чудеснаго Мурильо, работа нешуточная, однако я ее кончилъ какъ слѣдуетъ и понесъ къ французу. Онъ лежалъ въ кухнѣ, одинъ одинехонекъ, больной, тощій, на лицѣ его написано было, что смерть придетъ скоро. Взглянулъ онъ на мою работу и раскричался: колоритъ показался ему свѣтелъ. Я ему говорю: -- "Оригиналъ больно почернѣлъ отъ времени; зачерните-ка копію такъ же, такъ и эффектх другой выйдетъ".-- "А ну-ка зачерни", сказалъ онъ, отдавая мнѣ картину.-- "Это уже не мое дѣло", сказалъ я, начиная догадываться о намѣреніяхъ француза: -- "чернить новыя вещи я не умѣю, да и не стану. Это ужь значитъ не копировка, а поддѣлыванье -- надуванье. Хоть я и не большой художникъ, а въ такихъ дѣлахъ не былъ грѣшенъ!" Тутъ ужь я, признаюсь, подумалъ что моего француза параличъ ударитъ: такъ онъ весь посинѣлъ и покоробился. Однако онъ кашлянулъ раза три, поглядѣлъ на меня безъ особенной злости, подалъ мнѣ какую-то записочку и сказалъ тихо: "Иди же сейчасъ отъ меня, по этому адресу, въ домъ князя Карельскаго. Скажи самому князю, что я боленъ, что дѣло разладилось. Швейцаръ тебя пропуститъ, скажи только, что пришолъ отъ Жантиля. Да приходи потомъ сюда, приходи скорѣй: ты мнѣ будешь нуженъ -- плохо мнѣ что-то!"

"Пошолъ я по адресу, отыскалъ домъ Карельскихъ на 11 набережной, замолвилъ швейцару какъ сказано было, и повели меня вверхъ по мраморной лѣстницѣ. Робость меня одолѣла, государь мой, особенно когда пришлось ступать по такому полу, что глаже листа желѣзнаго; думалъ что упаду раза три; однако не упалъ. Смотрю, выходитъ толстый старичокъ, самъ князь, такой ласковый. Я передалъ, что было мнѣ надо, а онъ меня обо мнѣ сталъ распрашивать. "Вы сами художникъ", говоритъ между прочимъ: "не хотите ли взглянуть на мою картинную галлерею?" Вотъ и пошли, прошли много залъ, смотрю, наконецъ, и галлерея, рамы, золото, надписи не русскія подъ картинами. Я какъ глянулъ -- такъ и обмеръ, милостивый государь мой: галлерея-то вся изъ моихъ картинъ, изъ моихъ копій, зачерненныхъ, подмазанныхъ, какимъ- о страннымъ лакомъ покрытыхъ! И Бретель мой, и съ Тербурга копія, и старые итальянцы, что работали до Рафаэля, и Рюиздаль соей работы -- и страшно и стыдно, и совѣстно, и радостно какъ-то,-- все таки, знаете, пріятно видѣть свои работы, а иныя изъ нихъ точно были не дурны! "Ну-съ, что вы объ этомъ скажете, г. художникъ?" спросилъ князь.

"Стоялъ я, стоялъ, да и думалъ, что бы отвѣтить. Ясно, что бѣднаго князя надули какъ ребенка, но повѣритъ ли онъ моей правдѣ, если я ее выскажу и гдѣ найду я доказательства! Можетъ ли Жантиль вознаградить князя за обманъ, и найдется ли возможность его къ тому принудить? А наконецъ, въ правѣ ли я разрушать чужое счастіе, будить человѣка, который хочетъ спать и самъ не желаетъ, чтобъ его будили? Подумавши такъ, отвѣчалъ я что-то въ лестномъ тонѣ, раскланялся какъ умѣлъ, вышелъ изъ дому будто съ похмѣлья, потомъ опомнился и побѣжалъ къ Жантилю, собираясь высказать ему все и на вѣкъ прервать съ нимъ всѣ сношенія.

По моей взбудораженной физіономіи старикъ примѣтилъ, что я все знаю, по говорить мнѣ не далъ. "Молчи", прохрипѣлъ онъ: "некогда тутъ молоть пустяки, когда мнѣ жить какой-нибудь часъ остался. Слушай, Андрей, а думать можешь сколько хочешь, только молчи да слушай. Жизнь моя не хороша,-- хорошо, еслибъ за мной не было другихъ грѣховъ, кромѣ надуванья поддѣльными картинами! Вотъ тебѣ связка бумагъ: тутъ есть мое завѣщаніе, тутъ много ломбардныхъ билетовъ; и знаю, что въ твоихъ рукахъ они сохранны. Когда и умру, раздай всѣ деньги кому въ спискѣ написано; списокъ длиненъ: со многими людьми будешь ты имѣть счеты -- съ людьми, которымъ я много зла дѣлалъ. Что останется, раздай бѣднымъ художникамъ. Тебѣ и денегъ не оставляю. Тебя я обидѣлъ сильно, тебя сдѣлалъ я честнымъ плутомъ, пол-мильйона нажилъ я твоими скромными трудами. Деньгами я не успокою моей совѣсти, не примирюсь съ тобою. Тебѣ я отдаю то, что лучше денегъ -- мою семью, мою душу, мои сокровища, мою коллекцію. Пора мнѣ, пора съ ней проститься. Мнѣ восемьдесятъ лѣтъ, хоть бы и не прочь прожить еще восемьдесятъ. Отпори всѣ двери въ моихъ комнатахъ; притащи въ первую залу одинъ стулъ полегче Теперь подай мнѣ руку, веди меня, сажай на стулъ, смотри мои рѣдкости -- какъ ихъ старый хозяинъ станетъ прощаться съ ними!"

"Тутъ-съ, милостивый государь мой, довелось мнѣ видѣть исторію, или, правильнѣе сказать, сцену, о которой, кажется, я и умирая не забуду! Весь блѣдный, едва двигаясь, съ потускнѣлыми глазами и со слезами на глазахъ, Жантиль опустился на стулъ въ первой залѣ, перевелъ духъ и сказалъ: "Двигай меня ближе, ближе къ картинамъ!" И онъ сталъ прощаться со всякой картиной, со всякой вещицей, будто отецъ прощается съ сыномъ -- а картинами, да статуями полны всѣ комнаты, почти такъ какъ вы теперь ихъ видите. "Охъ!" говорилъ онъ: "тошно разставаться съ тѣмъ, что одно мнѣ мило на свѣтѣ! Вотъ они, мои Рубенсы и Рюиздали, мои мраморныя дѣвушки, мои рѣдкости изъ рѣдкостей, прощайте вы всѣ, навсегда прощайте!" Я придвинулъ его къ чудной Веласкезовой картинѣ, которую мы на дняхъ съ вами посмотримъ. "Эту картину", сказалъ онъ, "добылъ я изъ испанскаго монастыря, взятаго штурмомъ. И самъ срѣзалъ ее съ рамы, пока люди рѣзались и стрѣляли другъ друга. Гляди сюда, на эти головки, на это сіяніе сверху, на эту ручку съ пальмовой вѣтвью. Боже мой, неужели надо умереть и не видать болѣе этой картины! Вотъ нимфы Альбано, рѣдкость изъ рѣдкостей! Гляди на освѣщеніе; разсмотри ту, что стоитъ бокомъ; видалъ ли ты гдѣ-нибудь что-нибудь подобное?" И бѣднякъ перетаскивался съ мѣста на мѣсто, слабѣя съ каждой минутой, говоря рѣчи, отъ которыхъ мое сердце разрывалось -- то былъ истинный любитель искусствъ, сударь мой. Наконецъ, когда пришли мы къ французскихъ вещамъ и вотъ къ этой Діанѣ, работы Гудона, Жантиль пересталъ говорить, а только все еще плакалъ заливущими слезами. Я было попробовалъ отвести его прочь, къ постели -- не дался, прошепталъ только: "Видишь, что я умираю -- все сейчасъ будетъ кончено!" Около Діаны мы и остановились; онъ приложилъ губы къ ея ножкѣ -- и душу отдалъ.

"Вотъ такимъ-то манеромъ и сдѣлался я, ужь много лѣтъ тому назадъ, обладателемъ коллекціи, какая мнѣ и во снѣ никогда не грезилась. Жантиль сдѣлалъ послѣднее свое дѣло честно, завѣщаніе составилъ въ порядкѣ, даже изъ денегъ назначилъ малую часть на наемъ квартиры и содержаніе рѣдкостей въ порядкѣ. Душеприкащиками, кромѣ меня, назначилъ онъ еще двухъ художниковъ, честнаго поведенія, да еще одного иностранца, собиравшагося ѣхать за границу. Много хлопотъ было намъ всѣмъ троимъ, и много разныхъ грѣховъ открыто было на душѣ Жантиля,-- да о мертвыхъ, а тѣмъ болѣе о нашихъ благодѣтеляхъ, дурно говорить не приходится".

Фантастическій мой другъ замолчалъ, видимо утомленный и обѣдомъ и долгимъ разсказомъ. Обо многомъ хотѣлось бы мнѣ его разспросить въ дополненіе его исторіи; но часъ пришелся поздній, да сверхъ того я и то ужь наслушался вещей довольно-странныхъ. Простившись съ Андреемъ Сергѣичемъ, я вернулся домой въ великой задумчивости, но съ полнымъ сознаніемъ того, что день петербургскаго туриста прошолъ не даромъ.

Въ слѣдующій разъ буду бесѣдовать съ моимъ читателемъ о предметахъ болѣе современныхъ, какъ-то: потишоманіи, о ращеніи волосъ, о средствахъ получать долги съ своихъ должниковъ, и о многомъ другомъ въ томъ же родѣ.

III.

Тайны потишоманіи и печальное приключеніе съ другомъ моимъ Ильей Ивановичемъ.

Прошлую среду бесѣдовалъ я съ читателемъ о рѣдкостяхъ, нынче стану говорить о модныхъ предметахъ; прошлую среду воспѣвалъ я древнія картины и старый форфоръ, нынче приходится мнѣ держать рѣчь о картинахъ изъ бумаги, да о старомъ фарфорѣ, искусственно приготовляемомъ, то-есть о фарфорѣ, похожемъ на что угодно, только не на фарфоръ настоящій! Отъ художества приходится перешагнуть къ презрѣнной поддѣлкѣ, отъ поэтической страсти -- къ минутной забавѣ празднаго человѣка, отъ Рюиздаля -- къ магазинамъ дешовой стеклянной посуды, отъ гудоновой Діаны -- къ почтенному денди Ильѣ Ивановичу, помѣшавшемуся на потишоманіи. Въ жизни часто приходится дѣлать подобные скачки, и, конечно, истинный туристъ тѣмъ возмущаться не можетъ. Истинный туристъ долженъ быть всегда бодръ, свѣтелъ духомъ, снисходителенъ къ людскимъ слабостямъ, внимателенъ ко всѣмъ предметамъ, витающимъ предъ его взорами. Онъ не имѣетъ права дѣлить жизненныя явленія на высокія и мелкія, пріятныя и ничтожныя, восхитительныя и противныя, обильныя интересомъ и обильныя скукою. Для него все должно быть занимательно, все ново,-- повсюду долженъ онъ находить пищу для своей наблюдательности. Наблюдать то, что намъ приходится по-сердцу, умѣетъ всякій; но если ты истинный туристъ на пути жизни, то умѣй устроить такъ, чтобъ всякій предметъ, тобой встрѣчанный, приходился тебѣ по-сердцу и увлекалъ тебя на поле наблюденій. Если ты не умѣешь сдѣлать этого, то ты не наблюдатель, не путешественникъ, а болтунъ, фразёръ, лѣнивецъ, человѣкъ, спящій съ открытыми глазами. Человѣкъ, спящій съ открытыми глазами! Это опредѣленіе мнѣ такъ нравится, что я готовъ повторять его вездѣ и всюду, повторять его безпрестанно, повторять до пресыщенія! Да, о благосклонный читатель, половина нашихъ общихъ друзей, а повременамъ и мы съ тобою, принадлежимъ къ разряду людей, имѣющихъ привычку спать съ открытыми глазами: оттого намъ и жизнь иногда не мила кажется, оттого мы проводимъ день за днемъ, не обогативъ своей головы ровно ничѣмъ; оттого мы иногда предаемся сплину, что вмѣсто бодрствованія спимъ и даже храпимъ съ открытыми глазами! Припомни, напримѣръ, твой вчерашній день, о читатель. Ты всталъ рано, занимался дѣломъ, кое-что читалъ, былъ въ гостяхъ утромъ, былъ на балѣ вечеромъ, видѣлъ нѣсколько сотъ разнаго народа, говорилъ дотого, что едва не почувствовалъ онѣмѣнія въ языкѣ, какое иногда случается съ обжорой, если онъ съѣстъ половину большого ананаса,-- а между тѣмъ все тобою сдѣланное, слышанное и видѣнное за вчерашній день сегодня кажется тебѣ пустымъ сномъ, не шевелитъ твоего сердца. Почему же это? потому-что ты не глядѣлъ, не наблюдалъ, не давалъ себѣ труда углубиться въ тотъ или другой предметъ, въ того или другого человѣка, потому-что ты, пріѣхавъ домой, бухнулся въ постель, не подумавъ о результатѣ твоего дня, не черкнувъ на лоскуткѣ бумаги: "видѣлъ то-то, обрадованъ былъ свиданіемъ съ N., смѣялся разсказу о томъ-то, г. К., навелъ на меня невыносимую скуку... не мѣшало бы при случаѣ изслѣдовать, отчего этотъ человѣкъ наводитъ на всѣхъ уныніе." Ничего подобнаго ты не написалъ и не сдѣлалъ, и потерялъ день, Богомъ тебѣ данный на жизнь и поученіе, потерялъ день, не обогативъ себя ничѣмъ, не поблагодаривъ даже судьбу за то, что день твой прошолъ безъ горести. Ты спалъ съ открытыми глазами, вслѣдствіе твоей лѣности и нравственной сонливости; по ивоей душѣ только скользнули событія прошлаго дня; ты пропустилъ мимо себя, безъ вниманія, цѣлую вереницу людей замѣчательныхъ, какъ всѣ смертные, стоящихъ наблюденія, какъ всѣ люди на свѣтѣ! Великій латинскій поэтъ сказалъ: "Постоянное зрѣлище природы съ ея красотой и разнообразіемъ утомляетъ глаза неразумнаго человѣка, притупляетъ его удивленіе!" Такъ и ты притупляешь свои способности, пропустивъ тотъ или другой день твоей жизни, о читатель!!! хорошо, если бы у тебя только одинъ день пропалъ такимъ образомъ. Но за однимъ безплоднымъ днемъ идетъ другой, дни сливаются въ мѣсяцы и годы. "Изъ песчинокъ" -- сказалъ великій поэтъ стараго времени -- "изъ песчинокъ выходятъ горы, изъ минутъ дни, а изъ дней вся жизнь наша." Пропуская всѣ случаи наблюдать, жить и поучаться, отдаваясь зловредной дремотѣ съ открытыми глазами, ты пріучаешься мѣрять всю свою жизнь рядомъ катастрофъ или особенно-счастливыхъ событій; а часты ли подобныя событія и катастрофы въ жизни человѣческой? Прошлый мѣсяцъ тебя прихватилъ ревматизмъ, и вся исторія прошлаго мѣсяца памятна тебѣ по ревматизму; годъ тому назадъ ты выигралъ въ пикетъ много денегъ, и вотъ все, что у тебя осталось отъ прошлаго года! Завтра сани твои раскатятся гдѣ-нибудь на поворотѣ, и ты хлопнешься въ снѣгъ носомъ; этого событія ты не забудешь, хотя забудешь происшествія, передъ тобой совершавшіяся и во сто кратъ болѣе достойныя вниманія! Таковъ ты часто, о человѣкъ, и я не осуждаю тебя вполнѣ, ибо я самъ человѣкъ, ничто человѣческое мнѣ не чуждо, а поймите человѣка, и вы поймете его исторію, исторія же ясно показываетъ, что человѣкъ всегда былъ человѣкомъ! И я самъ, хотя причисляю себя къ хорошимъ туристамъ, но не всегда бываю богатъ бодростью духа,-- и мнѣ иногда случается терять свой день, пропускать случаи къ наблюденіямъ, не жить и не поучаться, а безплодно влачить часъ за часомъ, предаваясь дремотѣ съ открытыми глазами!

Въ одинъ изъ прошлыхъ маскарадовъ Большого Театра, нашла на меня такая зловредная охота спать съ открытыми глазами. Я обѣдалъ дома, выспался передъ маскарадомъ, и выспался самымъ отчаяннымъ образомъ, то-есть, допивъ послѣдній глотокъ кофе, упалъ на свой диванъ, будто въ обморокѣ, и пролежалъ такъ часа два, и съ хвостикомъ. Такой странный физіологическій феноменъ со мной часто случается, и въ немъ нѣтъ ничего опаснаго; опытъ показалъ, что послѣ подобнаго послѣобѣденнаго оцѣпенѣнія я становлюсь живъ, веселъ, день кончаю отличнымъ образомъ, да и ночь провожу не безсонную. Однако, на этотъ разъ, то-есть въ вечеръ маскарада, спасительный сонъ послѣ обѣда не произвелъ на меня своего отраднаго, обычнаго вліянія. Я бродилъ по залѣ, какъ говорится, "въ состояніи постыднаго одиночества", и не только не пользовался выгодами уединенія, по наблюдательной части, но даже не узнавалъ знакомыхъ мужчинъ, а просидѣвъ около музыки весьма долго, не вслушался ни въ одну ноту, не отыскалъ во всѣхъ вальсахъ и полькахъ ни одного близкаго сердцу мотива. Съ тупымъ вниманіемъ глядѣлъ я на мундиры, домино, фраки, букеты, на одного господина, бодро гулявшаго по залѣ въ теплой фуражкѣ съ ушами, на одну таинственную гостью, замаскировавшую себя самымъ герметическимъ образомъ и съ самаго своего прихода ни къ кому не подходившую, а слушавшую музыку съ превеликимъ наслажденіемъ. Взглядъ мой былъ исполненъ глубокомыслія, такого глубокомыслія, что не одинъ изъ мимо проходящихъ пріятелей, бросивъ взоръ свой на меня, говорилъ самъ съ собою: "какъ задумался Иванъ Александрычъ, какія плодотворныя мысли его волнуютъ, какіе обширные замыслы зрѣютъ въ его изобрѣтательной головѣ, въ какую бурю вдохновенія облеклось его чело, чело истиннаго поэта!" А между тѣмъ я ничего не думалъ, былъ за сто верстъ отъ вдохновенія, спалъ съ открытыми глазами, пропускалъ тысячи случаевъ для наблюденія. Одна черта можетъ показать, до какой степени и заспался. Наканунѣ я и Лызгачовъ послали нашему пріятелю Пайкову, дѣтинѣ очень мрачной наружности, преогромный букетъ и записку будто отъ женскаго лица, въ которой Пайкова просили надѣть бѣлый галстухъ, пріѣхать въ маскарадъ и стоять съ прилагаемымъ букетомъ на самомъ верху центральной лѣстницы, ведущей изъ залы спектакля въ корридоры и боковыя комнаты. Пайковъ великій плутишка по части сердечныхъ дѣлъ, а оттого все прописанное исполнилъ неукоснительно, даже надѣлъ бѣлый жилетъ, для вящшей пріятности, и фигура его уже цѣлый часъ красовалась на видномъ мѣстѣ, потѣшая пріятелей нашихъ,-- а я даже не замѣтилъ Пайкова, забылъ про существованіе Пайкова! Аллахъ одинъ знаетъ, долго ли бы я просидѣлъ въ своемъ безплодномъ и презрѣнномъ одиночествѣ, если бы ко мнѣ не подошолъ, въ исходѣ двѣнадцатаго часа, добрый мой школьный товарищъ Илья Ивановичъ, въ свѣтѣ всѣми признаваемый за безукоризненнаго щеголя, а съ тѣмъ вмѣстѣ за человѣка солиднаго. Итакъ, этотъ безукоризненный щеголь и солидный человѣкъ подошолъ ко мнѣ быстрыми шагами, слегка ударилъ меня по плечу, а затѣмъ произнесъ обязательнымъ голосомъ: "Ты что тутъ дѣлаешь, повѣса?"

-- А, дорогой Илья Иванычъ, отвѣтилъ я съ неменьшей привѣтливостью:-- веселюсь духомъ, видя тебя невредимымъ. Маски тебя такъ и расхватываютъ.

-- Какія тутъ маски! холодно сказалъ мой товарищъ, вставивъ лорнетъ въ глазъ и внимательно оглядывая близь-сидящую даму въ испанскомъ беретѣ съ блестками и съ преужасной бронзовой брошкой на груди.

-- А, тебѣ хочется алансонскихъ кружевъ, человѣкъ хлыщепатый! замѣтилъ я съ нѣкоторой угрюмостью.

Назвавъ моего друга Илью Ивановича хлыщеватымъ человѣкомъ, я говорилъ болѣе для красоты слога. Пріятель мой хотя былъ снобсомъ по преимуществу, но неблагозвучнаго имени хлыща не заслуживалъ. Илья Иванычъ, не имѣя въ себѣ нахальства, дерзости, сухости хлыща, былъ добръ и довѣрчивъ, какъ ребенокъ, одѣвался скромно, хотя и отлично; но слабость его состояла въ томъ, что онъ могъ назваться фанатикомъ, страдальцемъ, слѣпымъ почитателемъ, отчаяннымъ поклонникомъ моды. Много тѣшились надъ бѣднымъ Ильей Иванычемъ Иванъ Александрычъ и вѣрные друзья Ивана Александрыча; но горькіе уроки прошли безъ слѣда надъ заблуждающимся смертнымъ. Илья Иванычъ есть человѣкъ, довольно способный, въ порывѣ вдохновенія, поцаловать сапогъ портного Шармера и предложить свою руку ничтожнѣйшей, безобразнѣйшей изъ женщинъ, еслибъ такая особа хотя на два дня могла сдѣлаться законодательницей моды, модной женщиной, особой, о которой много говорится во всѣхъ кругахъ столицы. Внѣ блеска и шума Илья Иванычъ не видитъ женскихъ достоинствъ; въ его устахъ всегда рѣчи такого рода: "Кто бываетъ у Марьи Александровны? кто когда-нибудь слыхалъ про красоту Надежды Дмитріевны?" Зато, если о длинномъ носѣ Ирины Борисовны говорятъ часто, длинный носъ этой устарѣлой красавицы начинаетъ нравиться Ильѣ Ивановичу! И замѣчательно одно: не изъ разсчета, не изъ охоты къ киданью ныли въ чужіе глаза мой другъ увлекается модой, благоговѣетъ передъ модой, всѣмъ жертвуетъ непостоянной богинѣ: онъ мучитъ себя отъ чистаго сердца, онъ увлекается своими собственными идеями, какъ Дон-Жуанъ -- своими страстными монологами; онъ чтитъ моду, онъ вѣритъ модѣ, онъ убѣжденъ въ непогрѣшимости моды. Илья Иванычъ безкорыстенъ въ своей привязанности. Однажды, я нашолъ моего друга одного, въ его квартирѣ, за чашкой мыльной воды, въ кругу радужныхъ пузырей, которые плавали въ воздухѣ и лопались никѣмъ незримые. Ясно, что Илья Иванычъ дѣйствовалъ не для холодной публики, а дѣйствовалъ для себя, per se, какъ говорятъ Итальянцы, дѣйствовалъ откровенно, изъ нелицемѣрной потребности спускать пузыри. Въ прошломъ году Z. очень покровительствовала толстому Богемцу, игравшему жалобныя пѣсенки на дудочкѣ, величиною съ мой палецъ -- Илья Иванычъ началъ брать уроки у Богемца, не имѣя никакихъ способностей къ игрѣ на дудочкѣ и вовсе не любя музыки. Богемецъ, какъ оно иногда бывало съ иноземцами, гдѣ-то подрался въ нетрезвомъ видѣ и за то былъ изгнанъ изъ салоновъ; это побудило его ученика бросить уроки, не выучившись ровно ничему послѣ шестидесяти-трехъ сеансовъ! Таковъ былъ Илья Ивановичъ. Одно время знакомая мнѣ молодежь, состоящая изъ Гриши, Пети и Саши, сочла за нужное послѣ холеры пить много вина, особенно крѣпкаго -- къ ней пристроился нашъ тихій, изящный пріятель, и,-- proh pudor!-- въ теченіе трехъ мѣсяцевъ выпивалъ каждое утро по бутылкѣ хереса! Когда я замѣтилъ вслухъ, что отъ него съ Гришей поутрамъ пахнетъ какъ изъ виннаго погреба, онъ принялъ удалой видъ и отвѣтилъ: "Ты, видно, думаешь, что отъ насъ должно пахнуть малиной!" Сказанная repartie, долго славилась въ кругу Гриши, Пети и Саши, но вдругъ вѣтеръ перемѣнился: въ моду вошли воздержность, щепетильность, разныя mièvreries,-- и нашъ неукротимый Илья Иванычъ, распростясь съ Гришей, кинулся утверждать, что человѣка, позволяющаго себѣ выпить хоть пол-рюмки сотерна за завтракомъ, слѣдуетъ причислить къ чудовищамъ, самымъ неисправимымъ! Бѣдный, бѣдный Илья Ивановичъ! прольемте же всѣ вмѣстѣ теплую слезу надъ его заблужденіями и вернемся къ нашему разсказу.

-- Ну, что, какъ идутъ твои потиши, Иванъ Александрычъ? обратился ко мнѣ мой пріятель.

-- Какъ потиши? вскричалъ я съ изумленіемъ.-- Ты имѣешь дерзость думать, что я занимаюсь наклеиваніемъ картинъ на скудельные стеклянные сосуды? Ты думаешь...

-- Ну, полно, полно, хорошаго дѣла стыдиться нечего. Развѣ я не видалъ чудесныхъ новыхъ вазъ въ твоемъ кабинетѣ? Гдѣ ты берешь стекло такой славной формы... я хвалилъ ее графинѣ Дарьѣ Савельевнѣ... особенно у твоей жены на каминѣ...

-- Какъ! сказалъ я, ощутивъ порывы глубокаго негодованія: -- какъ? мой севръ, мой vieux-saxe,-- вещи, составляющія мою радость и гордость, показались тебѣ презрѣнными потишами? Драгоцѣнная ваза на каминѣ моей Тани, ваза, подаренная въ Кантонѣ..

-- Севръ! vieux-saxe! китайскія вазы! съ обидной насмѣшкой промолвилъ Илья Иванычъ, и притомъ слегка пожалъ плечами.-- Кто нынче говоритъ про севръ? кто нынче покупаетъ китайскія глупыя вазы?

-- Я тебѣ говорилъ неоднократно, возразилъ я.-- что мнѣ невыносимы твои рѣчи въ такомъ родѣ: кто покупаетъ такія-то вещи, кто ѣздитъ въ тотъ-то домъ, кто одѣвается такимъ и такимъ манеромъ? Пожалуйста, будь самимъ собою и говори отъ своего лица: иначе, не будетъ у меня съ тобой разговоровъ!

-- И не надобно разговоровъ, Иванъ Александрычъ, ласково возразилъ мой товарищъ.-- Вставай со стула, садись въ мои сани; ѣдемъ вмѣстѣ къ Дарьѣ Савельевнѣ, которая уже столько разъ о тебѣ спрашивала. Забывать старыхъ друзей не приходится. Идемъ же, ѣдемъ; въ маскарадѣ намъ дѣлать нечего. Насъ не интригуютъ, насъ здѣсь не поняли! какъ говорилъ твой другъ Веретенниковъ. У Дарьи Савельевны ты поймешь, что значитъ дѣлать потиши, и, конечно, поспѣшишь подѣлиться съ петербургской публикой твоими впечатлѣніями. Такъ ѣдемъ же; бери шубу. Я тебя посвящу въ тайны потишоманіи.

"Такъ вотъ чего хочется Ильѣ Иванычу!" думалъ я, пробираясь по корридору съ моимъ пріятелемъ и платя баснословную сумму (30 коп. сер.) за сохраненіе моей шубы въ-теченіе получаса, мной проведеннаго въ залѣ. Поѣдемъ смотрѣть потиши и знакомиться съ тайнами потишоманіи -- самъ случай даетъ пищу наблюденіямъ петербургскаго туриста! Полно спать съ открытыми глазами -- надо закончить вечеръ достойнымъ образомъ. А каковъ, однако, Илья Иванычъ! какъ драгоцѣнна его вѣра въ непогрѣшимость моды, какъ убѣжденъ онъ, что мнѣ стоитъ разъ только принять участіе въ его любимомъ занятіи для того, чтобъ навѣки прославить и потиши, и всѣхъ людей, занимающихся потишами!

Пока я думалъ такимъ образомъ, мы подъѣхали къ великолѣпному дому Дарьи Савельевны и взлетѣли стрѣлой по мраморнымъ ступенямъ, мимо швейцара, какъ говорится въ "Евгеніи Онѣгинѣ".

Г-жа Дарья Савельевна **, пріятельница моего друга и всѣхъ людей, преданныхъ искусству дѣланія потишей, своими богатствами и многоразличными дарованіями пріобрѣла себѣ не малый почетъ въ обществѣ; о ней говорятъ не иначе, какъ въ такихъ выраженіяхъ: "о! это умнѣйшая женщина!" иногда даже: "у!! это умнѣйшая женщина!" Достовѣрно могу сказать, что безъ междометій о! у! а! не обходится ни одинъ отзывъ про Дарью Савельевну. По моему слабому разумѣнію, она просто старая модница, всю жизнь свою приносящая тяжкія жертвы фаларидову быку печальнаго и неукротимаго свѣтскаго тщеславія. Тщеславіе связало узами дружбы Илью Иваныча съ этой дамой, и дружба эта, пожалуй, могла бы перейдти въ любовь, еслибъ пріятель мой имѣлъ какія нибудь средства полюбить особу, едва ли не танцовавшую на пирахъ, данныхъ господиномъ Фуке Людовику Четырнадцатому, въ началѣ XVII столѣтія. Дарья Савельевна жила по модѣ, приносила самое себя въ жертву модѣ, наживая себѣ ревматизмы на островахъ и даже зимой катаясь по островамъ послѣ обѣда, въ экипажахъ лучшаго фасона. Еслибъ когда нибудь въ моду вошли коляски съ остроконечными камнями вмѣсто подушекъ, пріятельница Ильи Иваныча, конечно, купила бы себѣ подобную коляску и протерпѣла бы въ свои лѣта мученія Регула -- не прослезившись и не поморщившись... Когда мы вошли въ гостиную Дарьи Савельевны, мы нашли въ ней однихъ вѣрнѣйшихъ адептовъ потишоманіи, какъ-то: двухъ кузинъ хозяйки, какого-то піаниста, стараго виконта де-ла-Пюпиньеръ, читающаго во всѣхъ гостиныхъ свою классическую трагедію: "Баярдъ-Пастушокъ" и еще нѣсколько особъ. Круглый столикъ съ лампою, около котораго вился круглый диванъ и помѣщались гости, былъ заставленъ стеклянными вазами, чашками, тарелками съ клеемъ, тарелками съ какимъ-то бѣлымъ составомъ, вырѣзанными картинками, въ родѣ тѣхъ картинокъ, какія бываютъ на хорошихъ конфектахъ, и другимъ хламомъ въ этомъ родѣ. Меня приняли ласково, сказали мнѣ, что моя жена въ прошлую среду была красивѣе всѣхъ дамъ въ оперѣ, а затѣмъ заговорили со мной про литературу. Между тѣмъ работа шла своимъ чередомъ, и я въ нѣсколько минутъ постигъ искусство дѣлать старый фарфоръ изъ простого стекла, или, вѣрнѣе, превращать простое стекло въ такой матеріалъ, который не сходенъ ни со стекломъ, ни съ фарфоромъ, да сверхъ того негодится ни для какого житейскаго употребленія.

Послѣ практики, рѣчь перешла къ теоріи, къ философіи потишей,-- и тутъ-то развернулся нашъ Илья Иванычъ! Много чудныхъ и часто несогласныхъ между собой теорій развивалъ передо мной, въ разное время, мой пріятель въ защиту той или другой моды: въ защиту пузырей, широкихъ рукавовъ, камфарныхъ сигарокъ, столоверченія и такъ далѣе; но на этотъ разъ онъ опередилъ самъ себя, и говорилъ такъ красно, какъ можетъ развѣ, говорить лордъ Пальмерстонъ, котораго Халдѣевъ всегда называетъ воеводой Пальместрономъ! Илья Иванычъ могъ назваться безспорно неглупымъ человѣкомъ,-- только умъ его былъ шпіонъ всякой устойчивости, и въ томъ состоялъ весь грѣшокъ Ильи Иваныча. "Вотъ тебѣ, дорогой другъ -- говорилъ онъ (а улыбки и одобреніе дамъ еще возвышали его природный даръ слова) -- вотъ тебѣ первыя основанія благородной науки дѣлать потиши, изобрѣтенія, которое, я это твердо знаю, современемъ станетъ на ряду съ изобрѣтеніемъ паровозовъ и книгопечатанія! Не улыбайся насмѣшливо и имѣй въ виду примѣръ многихъ скептиковъ, не вѣрившихъ успѣхамъ науки! Свѣтъ знаетъ что дѣлаетъ, и свѣтъ не станетъ принимать участія въ пустой выдумкѣ! То, что ты и друrie медвѣди (прости за дружескій упрекъ) зовете пустой модой, прихотью, есть всегда высокое проявленіе мудрости человѣческой. Мы, напримѣръ, дѣлаемъ потиши... Для чего намъ потиши? у насъ есть деньги и на фарфоръ; но, дѣлая потиши, мы имѣемъ въ виду пользу общества. Благодаря потишамъ, нынче человѣкъ скромнаго состояніи, бѣднякъ даже, можетъ имѣть на своемъ каминѣ прелестныя вазы, предметы, радующіе глазъ, изящныя издѣлія, доступныя всякому по своей цѣнѣ...

-- Такъ, у бѣдняка и есть каминъ! прервалъ я, кусая губы, чтобъ не засмѣяться: -- и очень заботится онъ о томъ, чтобы имѣть передъ собой радующіе глазъ предметы!

Всѣ дамы заступились за оратора, назвали меня скептикомъ, а виконтъ де-ла-Пюпиньеръ даже далъ замѣтить, что я пропитанъ духомъ нечувствительнаго Вольтера.

-- Не вѣрьте Ивану Александровичу, mesdames, продолжалъ Илья Иванычъ:-- не вѣрьте ему. Я его знаю съ дѣтства: онъ полонъ горячими убѣжденіями, но любитъ маскироваться шутками. На него вредно подѣйствовалъ лордъ Байронъ, котораго онъ еще въ школѣ читалъ до слезъ и обморока. Но на самомъ дѣлѣ онъ за-одно а, нами, онъ просвѣтлѣлъ духомъ, вѣритъ въ будущность потишоманіи; да и какъ въ нее не вѣрить? Неисчислимы выгоды потишоманіи, другъ мой, Иванъ Александровичъ! Потишоманія положитъ предѣлъ расточительности собирателей, обуздаетъ жадность торговцевъ du bric-а-brac, откроетъ глаза заблуждающимся людямъ, покажетъ имъ, что за малую цѣну они могутъ имѣть тѣ же вазы, тѣ же чашки, за которыя когда-то платили огромныя деньги. Я на-дняхъ видѣлъ у Негри двѣ вазы цѣной въ тысячу цѣлковыхъ: вспомни, другъ, что тысяча цѣлковыхъ есть годъ жизни для небогатаго человѣка! За три цѣлковыхъ, умѣя дѣлать потиши, ты получаешь себѣ такія же вазы! Это ли не открытіе? это ли пустая мода? О, Иванъ Александрычъ, взгляни на все дѣло съ серьёзной, практической точки зрѣнія. Что влечотъ тебя къ фарфору? одинъ предразсудокъ, одно заблужденіе! Что такое фарфоръ? пустяки, воображеніе, устарѣлое дѣло! Вслѣдствіе какого-то опьяненія, вслѣдствіе прихоти,-- устарѣлой прихоти,-- съ тебя берутъ за фарфоръ деньги. Скажи по совѣсти, дай мнѣ отвѣтъ: какая разница между стекломъ и фарфоромъ, какая разница между старой потрескавшейся фарфоровой вазой и изящнымъ, граціознымъ, недорогимъ, всѣмъ доступнымъ потишемъ?

И, заключивъ свою ораторію, нашъ Илья Иванычъ, подражая знаменитому жесту Шеридана, не сѣлъ торжественно, а упалъ на близь стоящее кресло... но тутъ-то и постигло нашего витію великое злоключеніе.

Полненькая Наденька П., у которой на правой щекѣ такая восхитительная и глубокая ямочка (пожалуйста, о друзья мои, не показывайте этого фельетона моей супругѣ!), за минуту назадъ кончивъ работу надъ какимъ-то тонкимъ сосудомъ въ видѣ кружки, положила эту роковую кружку на то самое кресло, въ которое такъ крѣпко и такъ торжественно опустился краснорѣчивый Илья Иванычъ! Отъ неожиданнаго и сильнаго давленія, весь потишъ разлетѣлся въ мелкіе дребезги, во многихъ мѣстахъ нанесъ ущербъ фалдамъ моего друга и даже уязвилъ его тѣло самымъ жестокимъ образомъ. Съ крикомъ воспрянулъ страдалецъ потишоманіи, и воспрянулъ такъ, что круглый столъ, задѣтый его ногами, полетѣлъ на полъ придавилъ ногу французу виконту, автору классической трагедіи. Лампа повалилась на Дарью Савельевну, пьянистъ былъ съ ногъ до головы облитъ бѣлою клеевою краскою; два потиша упали на Надиньку, но не сдѣлавъ ей вреда, слетѣли на полъ и разбились со звономъ. Я получилъ къ себѣ на колѣни одну чашку съ теплымъ чаемъ и цѣлую гору вырѣзанныхъ картинокъ; но всѣхъ плачевнѣе показалась мнѣ судьба стараго виконта, не только перенесшаго ударъ стола по своимъ тощимъ ногамъ, но въ-добавокъ еще слетѣвшаго со стула и покатившагося по ковру, будто кукла, лишонная сомосознанія. Болѣе минуты продолжались крики, конфузія и смятеніе, невыразимое словами. Во время воплей, шума, извиненій и перестановки, я успѣлъ, однакоже, перемолвить нѣсколько словъ съ Надинькой и посовѣтовать ей пріѣхать въ будущую среду полюбоваться на маскарадъ Дворянскаго Собранія. Когда порядокъ нѣсколько возстановился, я взялъ шляпу, простился съ Дарьей Савельевной, обѣщалъ прислать березоваго спирту на квартиру Илья Иваныча, а затѣмъ, обратясь къ сему злополучному чтителю моды, произнесъ такія слова: "Вотъ тебѣ, другъ мой, Илья Иванычъ, практическая разница между стекломъ и фарфоромъ. Ты вовсе не толстъ, и будь подъ тобой на креслѣ фарфоровая кружка, она бы могла выдержать твою тягость; но если бы даже она и разбилась, то разбилась бы безвредно, не уязвивъ тебя и не испортивъ вконецъ твоего фрака!" Затѣмъ я еще разъ поклонился компаніи и величественно вышелъ изъ комнаты.

IV.

Нѣчто о мнительныхъ людяхъ и о томъ, какъ мнѣ надняхъ чуть не пришлось стрѣляться съ Петромъ Петровичемъ Буйновидовымъ.

Читатель, которому къ прошломъ мѣсяцѣ доводилось проходить по Невскому Проспекту въ неуказанный часъ дня, между пятью и шестью часами по-полудни, въ тотъ часъ, когда весь Петербургъ обѣдаетъ или сладко спитъ послѣ обѣда, вѣроятно, встрѣчалъ между Аничковымъ и Полицейскимъ мостами одного пѣшехода величественной, но странной наружности. Пѣшеходъ этотъ, безъ-сомнѣнія, привлекалъ на себя все вниманіе рѣдкихъ прохожихъ, и меня много разъ спрашивали: "не знаешь ли, Иванъ Александрычъ, что за необыковенный лунатикъ бродитъ каждый день по Невскому, словно тѣнь, между пятью и шестью часами по-полудни?" На подобный вопросъ я ничего не отвѣчалъ, а только усмѣхался довольно таинственно. Теперь секрета держать не зачѣмъ, и я могу сознаться предъ читателемъ въ одной своей невинной проказѣ, проказѣ, впрочемъ, едва не кончившейся довольно трагически. Величественный господинъ, бродившій по Невскому столько дней съ полусомкнутыми глазами и отчаяннымъ взоромъ, уже болѣе не ходить тамъ въ неуказанный часъ, между пятью и шестью по-полудни. Въ этотъ часъ онъ теперь сладко спитъ на своей постели подъ теплымъ одѣяломъ, спитъ такъ сладко, что, проснувшись посреди темноты, долго остается лежащимъ въ недоумѣніи, не умѣя дать себѣ отчета что происходитъ на свѣтѣ -- часъ ранняго утра или пора поздняго вечера! Петръ Петровичъ Буйновидовъ -- потому-что рѣчь идетъ о моемъ другѣ Петрѣ Петровичѣ Буйновидовѣ -- привыкъ спать послѣ обѣда, кажется, со дня своего рожденія. У его родителя, претолстаго джентльмена, всегда находилась на устахъ одна любимая поговорка: "Отчего казакъ гладокъ? оттого, что поѣлъ, да и на бокъ!" Вся философія добраго старца высказывалась въ этой поговоркѣ, и оттого всѣ его дѣти и весь домъ всегда послѣ обѣда бросались въ объятія Морфея (или въ объятія Нептуна, какъ выражается Брандахлыстовъ, дурно знающій миѳологію). Какъ бы то на было, нашъ другъ Петръ Петровичъ, и по воспитанію, и по наклонности собственныхъ мыслей, принадлежитъ къ усерднѣйшимъ чтителямъ послѣобѣденнаго отдыха. Когда ему помѣшаютъ уснуть послѣ трапезы, онъ дѣлается несчастнымъ существомъ не только на весь вечеръ, но и на всю ночь, потому-что, по его увѣренію, послѣ дня, проведеннаго безъ сна, его посѣщаетъ лютая безсонница во время ночи. Вотъ до какихъ аберрацій вкуса доходитъ Петръ Петровичъ Буйновидовъ. Жизнь Буйновидова прошла весьма бурно, весьма тревожно, даже весьма бѣдственно. Только недавно нашъ мизантропъ Петръ Петровичъ, съ первой юности испытавшій всевозможные удары судьбы, много разъ разрывавшій связи съ людьми и уединявшійся куда-то на морской берегъ въ крестьянскій домикъ, около Лахты,-- только недавно, говорю я, нашъ любезный мизантропъ немного примирился съ своей судьбою. Похожденія Буйновидова стоятъ всякаго печальнаго романа, и когда нибудь читатель съ ними познакомится; но въ настоящую минуту рѣчь идетъ не о прежнихъ похожденіяхъ Петра Петровича. Итакъ я сказалъ уже, что Петръ Петровичъ перенесъ въ жизни злоключенія; но никакія злоключенія не отучили его спать послѣ обѣда. Мало того: въ послѣобѣденномъ снѣ, въ сладкихъ мгновеніяхъ предъ усыпленіемъ, въ долгой дремотѣ послѣ своего пробужденія, Буйновидовъ находилъ усладу, радость, утѣшеніе въ своихъ тяжкихъ испытаніяхъ. Пока нашъ другъ былъ несчастенъ и преданъ мизантропіи, ни я, ни мои пріятели не мѣшали ему спать послѣ обѣда, хотя эта страсть иногда доходила въ Петрѣ Петровичѣ до колоссальныхъ размѣровъ. Для чего огорчать бѣднаго чудака, для чего тревожить этого человѣка, претерпѣвшаго злобы человѣческой! говорили мы въ одинъ голосъ. Пускай послѣобѣденный сонъ его будетъ крѣпокъ, и пусть восхитительныя грёзы лелѣять его, пусть онѣ яркой вереницей витаютъ надъ отяжелѣвшей головою Петра Петровича! Не мѣшайте спать этому труженику жизни, сему новому Альцесту: для него жизнь есть горестный сонъ, а сонъ -- отрадная дѣйствительность! Такъ говорили мы, пока оно было нужно; но прошло нѣсколько времени, и фортуна сперва слегка, а потомъ и заманчиво улыбнулась бѣдному Буйновидову. Онъ примирился со многими недругами, успокоился духомъ, полюбилъ, женился и пріобрѣлъ себѣ милую, преданную жену, которая ухаживаетъ за нашимъ человѣконенавистникомъ будто за взрослымъ младенцомъ. И что же? нашъ Буйновидовъ, примирившись съ своей судьбой, пустился спать днемъ еще пуще прежняго! Подобно тому подъячему въ баснѣ Измайлова, который сперва пилъ съ горя, а потомъ нарѣзался отъ радости, нашъ величественный пріятель еще сильнѣе сдружился съ Морѳеемъ, сталъ приносить богу сна жертвы самыя огромныя! Много разъ пытались мы увѣщевать Буйновидова, замѣчать его толщину, пророчить ему ожирѣніе безпредѣльное; но мизантропъ не желалъ слушать нашихъ убѣжденій. Сонливость этого любезнаго собрата начала повергать въ отчаяніе всѣхъ друзей Ивана Александровича и самого Ивана Александровича, то-есть мою собственную персону. Дѣло дошло до того, что съ Буйновидовымъ нельзя было обѣдать вмѣстѣ: за супомъ онъ былъ очарователенъ,-- за рыбой переставалъ говорить, за жаркимъ превращался въ какого-то хлопающаго глазами филина, мороженое ронялъ съ ложки себѣ на жилетъ и, не дождавшись кофе, повергался въ оцѣпенѣніе! Заснуть посреди друзей Ивана Александровича можетъ только истинно больной человѣкъ, ибо, смѣю сказать, такихъ друзей, какіе есть у меня, не имѣетъ ни одинъ милордъ во веей подсолнечной. Слушая наши послѣобѣденные разсказы и шутки въ аттическомъ вкусѣ, мертвый расхохочется и самый неистовый изъ вандаловъ почувствуетъ себя счастливымъ! Но Буйновидовъ не смѣялся и не чувствовалъ себя счастливымъ, ибо храпѣлъ, сопѣлъ и свисталъ носомъ, до тѣхъ поръ, пока кто нибудь не трогалъ его за сапогъ, примолвивъ при этомъ: "Прощай, пустынникъ; намъ пора и спать ложиться!" Таково бывало поведеніе Петра Петровича въ кругу друзей его сердца, а ужь о хладномъ свѣтѣ и говорить нечего. Оттого мы всѣ съ сокрушоннымъ сердцемъ привыкли глядѣть на Буйновидова, какъ на больного, мечтали о средствахъ къ его исцѣленію и, наконецъ, придумали одно средство, соединяющее пользу съ пріятностью. Я побился объ заклалъ съ Лызгачовымъ, побился на ящикъ шампанскаго, говоря, что заставлю Буйновидова не спать послѣ обѣда ровно два мѣсяца, и если понадобится, то и болѣе. И Лызгачовъ и всѣ присутствующіе отвѣтили мнѣ обиднымъ смѣхомъ. Многое я могъ бы сдѣлать, по ихъ мнѣнію, но настоящій подвигъ всѣми единогласно былъ признанъ за предпріятіе баснословное, дерзкое, невозможное. Я отвѣчалъ на такой скептицизмъ, увеличивъ пари и только требуя, чтобы одинъ изъ нашихъ друзей, именно Германецъ Антоновичъ, сдѣлался моимъ помощникомъ для той хитрости, готорую настоитъ придумать. Мы ударили по рукамъ, согласились держать все дѣло въ секретѣ; къ исполненію же самаго предпріятія положено было приступить не позже и не ранѣе декабря тысяча-восемьсоть-пятьдесятъ-четвертаго года. Да! конецъ прошлаго и первый мѣсяцъ настоящаго года долго будутъ памятны, по моей милости, долго будутъ памятны любезному мизантропу Петру Буйновидову.

Надобно будетъ доложить читателю, что нашъ дорогой Петръ Петровичъ, подобно всѣмъ особамъ, приверженнымъ къ уединенію да еще сверхъ того поддавшимся печальному наитію духа мизантропіи, мнителенъ въ ужасающей степени. Половина бѣдствій его жизни происходила отъ мнительности; онъ одинъ разъ отъ мнительности считалъ себя даже убійцей себѣ подобнаго человѣка, человѣка, который и по нынѣ здравствуетъ. А боясь умереть, онъ натурально много думаетъ о своемъ здоровьѣ. Докторовъ и медицинскихъ книгъ нашъ другъ тоже побаивается, какъ, напримѣръ, иной страдалецъ, отказавшійся отъ крѣпкихъ напитковъ, побаивается вида бутылки съ искусительной влагой. Два раза Петръ Петровичъ чуть не терялъ разсудка отъ бесѣды съ медиками и чтенія медицинскихъ книгъ, чтенія, послѣ котораго начиналъ предполагать въ себѣ зародыши всевозможныхъ болѣзней. Оттого онъ нынѣ негодуетъ на медицину и, въ случаѣ какого либо недуга, себя самъ лечитъ. Вѣрнѣе, впрочемъ, будетъ, если я скажу, что Буйновидовъ самъ себя лечитъ, не имѣя никакого недуга, и даже наживаетъ недуги вслѣдствіе слишкомъ частаго измѣненія системъ леченія, да еще и его странности. Одинъ разъ, заѣхавъ на его квартиру, въ часъ вечерній, я былъ поражонъ ужасомъ и едва не счолъ себя свидѣтелемъ загробныхъ явленій во вкусѣ госпожи Рэдклифъ. Первая фигура, встрѣтившая меня въ гостиной, имѣла видъ мертвеца въ саванѣ или утопленника, ибо съ бѣлаго савана струились потоки воды самой холодной. Представьте себѣ мое удивленіе, когда подъ саваномъ оказался самъ Петръ Петровичъ, придумавшій новое теченіе посредствомъ завертыванія своей персоны въ мокрую простыню! Результатомъ леченія оказался гриппъ, соединенный съ ломотою и временной глухотою. Другая исторія, еще печальнѣе: въ ноябрѣ мѣсяцѣ, чувствуя себя совершенно здоровымъ, Буйновидовъ сдѣлалъ одно дивное открытіе по части гигіенической -- ему показалось, что употребленіе въ пищу сырой ветчины и почти сырой говядины во многомъ содѣйствуетъ къ продолженію жизни человѣческой. Сначала онъ сталъ примѣнять свою теорію понемногу, кушая кровавое мясо только когда ему ѣсть хотѣлось; но на пути гигіеническихъ подвиговъ остановиться трудно. Буйновидовъ сталъ глотать сырую ветчину послѣ чая, проснувшись отъ послѣобѣденнаго сна, во всякую свободную минуту. Окорокъ исчезалъ за окорокомъ, колбасникъ Людекенсъ въ короткое время собралъ много денегъ съ нашего друга, а девятаго или двѣнадцатаго ноября Халдѣевъ прибѣжалъ ко мнѣ, песь разстроенный, крича на нею комнату: "Буйновидовъ умираетъ -- у него жестокое воспаленіе въ желудкѣ". Однако Буйновидовъ выздоровѣлъ, къ радости преданныхъ пріятелей; а теперь, чтобъ разсердить его хорошенько, стоитъ при немъ заговорить о сырой ветчинѣ и недожаренной говядинѣ. Надѣюсь, что читатель теперь знаетъ Буйновидова и дозволитъ мнѣ продолжать мой разсказъ.

Зная мнительность Петра Петровича, я на ней-то основалъ планъ своихъ операцій, приготовляясь сокрушить одну зловредную страсть (страсть къ послѣобѣденному сну), съ помощью другой страсти, можетъ-быть, еще зловреднѣйшей. Не въ одной математикѣ минусъ на минусъ даетъ плюсъ (-- X -- = +), и часто познаніе слабостей человѣческихъ бываетъ полезно истинному другу человѣчества {Вновь обращаю вниманіе читателя на сію апоѳегму. Поистинѣ я повременамъ соединяю въ себѣ Демокрита, Ларошфуко и Сенеку! Глубина! вѣрность, неожиданность вывода!.. но прекращаю замѣтку, боясь быть нескромнымъ. Лучшій судья автору -- публика.}! И такъ, перваго декабря, по заранѣе условленному плану, вся компанія друзей Ивана Александровича, въ томъ числѣ пустынникъ Буйновидовъ, обѣдала у Германца Антоновича. Я нарочно опоздалъ и явился посреди бесѣды, уже за супомъ. "Господа -- радостно началъ я, кинувъ шляпу въ уголь и снявъ галстухъ (да, о дорогая читательница, я люблю обѣдать безъ галстуха); господа, сказалъ я всей компаніи -- вы извините мое замедленіе, если узнаете у кого я былъ и съ кѣмъ бесѣдовалъ. Докторъ Ѳома Ш., нынѣ знаменитое свѣтило науки, великій Ш., нашъ добрый товарищъ, вѣрный буршъ и бывшій членъ нашей компаніи, вернулся изъ Парижа, обремененный медицинскими лаврами. Ученики Дюпюигрена и Пельно отдавали справедливость нашему соотечественнику. Ш. получаетъ здѣсь нѣсколько мѣстъ, накопилъ денегъ и будетъ давать намъ пиры, достойные нашихъ пировъ стараго времени. Онъ жаждетъ васъ всѣхъ видѣть, обнять васъ и, можетъ быть, сегодня же къ вечеру прилетитъ въ наше собраніе. Буйновидовъ, ты не знакомъ съ Ш., ты его не помнишь веселымъ и бѣднымъ студентомъ? Тебѣ предстоитъ великое наслажденіе: вотъ человѣкъ науки и здраво взирающій на науку!...

-- Не желаю я знакомиться съ докторами, да еще и знаменитыми, мрачно и неохотно сказалъ Петръ Петровичъ (дѣло уже происходило послѣ рыбы).-- Эти люди взираютъ на смертнаго, какъ на пѣшку, и радуются, если у тебй болѣзнь какая-нибудь рѣдкая! Я здоровъ, какъ никто въ мірѣ не можетъ назвать себя здоровымъ, и здоровъ, благодаря своей собственной методѣ!...

-- Оно и видно, замѣтилъ Халдѣевъ, намекая на сырую ветчину.

-- Однако, спросилъ меня Лызгачовъ: -- какъ назвать поведеніе нашего друга Ш.? Онъ здѣсь два дня и ни у кого не былъ. И бы, кажется, пріѣхавъ изъ Сагары, прилетѣлъ тотчасъ къ тебѣ или Брандахлыстову! Ужь не поднялъ ли носа нашъ бывшій товарищъ?

-- Ничуть, отвѣтилъ я: -- но наука имѣетъ свои требованія. Ш. въ послѣдній разъ выправляетъ рукопись своего новаго сочиненія о предметѣ въ высшей степени новомъ -- о гибельномъ вліяніи послѣобѣденнаго сна на организмъ человѣческій!

-- Боже! вскричалъ Антоновичъ самымъ простодушнымъ гономъ:-- а я всѣ эти дни, обѣдая дома, дремалъ въ креслѣ!

Буйновидовъ сталъ замѣтно блѣденъ, но не говорилъ ни слова.

-- Можешь спать покойно, Антоновичъ, отвѣтилъ я, наливая себѣ душистаго лафиту (какъ говорится въ романахъ): -- не всѣ докторскія фантазіи справедливы. Ш. изучалъ предметъ послѣобѣденнаго сна болѣе пяти лѣтъ и пришолъ къ тому убѣжденію, что этотъ сонъ причиняетъ человѣку меланхолію, запалы въ печени и раннюю, мучительную кончину. Завтра явится другой докторъ и напишетъ что-нибудь въ опроверженіе... Наука такова была и будетъ. Наука наукой, а жизнь жизнью.

-- Меланхолія, запалы, язвительно замѣтилъ Буйновидовъ (а дѣло уже шло къ пирожному, но нашъ пустынникъ еще не обратился въ филина): -- любопытно было бы освѣдомиться, чѣмъ поддерживаетъ твой другъ Ш. такое глупое мнѣніе.

-- Буйновидовъ, не положить ли подушку на диванъ? спросилъ Антоновичъ; но получилъ отрицательный жестъ головою.

Я между тѣмъ отвѣчалъ Петру Петровичу въ такихъ словахъ: чѣмъ поддерживаетъ свое мнѣніе Ш.?-- опытами и вскрытіемъ труповъ. За границей онъ вскрылъ болѣе десяти тысячъ людей, спавшихъ послѣ обѣда, а здѣсь, въ Россіи, дѣлалъ изслѣдованія безъ счета. У него корреспонденты во всѣхъ городахъ, гдѣ только имѣются особы, спящія послѣ обѣда. Чуть такая особа умираетъ, ее вскрываютъ, а печень кладутъ въ банку и отправляютъ къ Ш. По его словамъ, эти печени всѣ велики; двѣ изъ нихъ (я и самъ ихъ видѣлъ) вѣсятъ пудъ и три фунта.

-- Тьфу! съ негодованіемъ возразилъ Буйновидовъ: -- хорошъ предметъ для разговора за обѣдомъ! Ш. дуракъ, а ты легковѣрнѣе младенца, Иванъ Александровичъ. Хорошо, что обѣдъ кончился. Эй, мальчикъ! давай мнѣ шляпу.

-- Какъ? вскричали всѣ гости съ удивленіемъ: -- да куда жь ты идешь?

-- Въ спальнѣ все приготовлено и ставни закрыты, шепнулъ Антонъ Антоновичъ на ухо пустыннику.

-- Нѣтъ, извините меня, друзья мои, сказалъ Буйновидовъ, кланяясь всѣмъ намъ: -- дѣло великой важности призываетъ меня въ Морскую, въ Гороховую, а потомъ на Литейную. Не задерживайте маня. Ha-дняхъ увидимся.

И онъ ушолъ, надѣвъ свою сѣрую шляпу и плащъ во вкусѣ испанскомъ. Таковъ ужь нашъ Петръ Петровичъ: онъ всегда ходитъ въ широкомъ плащѣ и сѣрой шляпѣ.

Гомерическимъ хохотомъ разразились всѣ мы тотчасъ послѣ ухода Буйновидова.

-- Ты великій человѣкъ, Иванъ Александровичъ, сказалъ мнѣ Пайковъ, извѣстный своими сочиненіями о древнихъ Пелазгахъ.

-- О, какъ знаетъ онъ сердце человѣческое! возгласилъ добрый старецъ, нашъ другъ, котораго мы называемъ сатиромъ, потому-что онъ немного похожъ на этого лѣсного полубога, и лицомъ и характеромъ. Даже прислуга была изумлена тѣмъ, что Буйновидовъ не залегъ спать послѣ обѣда. Вечеромъ мы зашли къ Петру Петровичу и застали его съ головой, обвязанной полотенцомъ, смоченнымъ въ уксусѣ. Жена его сообщила намъ по секрету, что пустынникъ нашъ никакъ не хотѣлъ заснуть въ свой обыкновеный часъ отдыха, но бродилъ вокругъ дома и пріобрѣлъ себѣ головную боль. Впрочемъ, намъ всѣмъ показалось, что головная боль существовала только въ воображеніи нашего мнительнаго пріятеля.

Прошло три или четыре дня. Въ оперѣ встрѣчаю я Лызгачова, добрая физіономія котораго, немного сходная съ физіономіей старой добродушной лошади, сіяла веселіемъ.

-- Иванъ Александровичъ, сказалъ онъ, подходя ко мнѣ въ антрактѣ и помирая со смѣху:-- Буйновидовъ не спитъ послѣ обѣда, Буйновидовъ гуляетъ всякій вечеръ но Невскому! Такой странной фигуры не ходило по улицамъ со дня основанія Петербурга! Мы видѣли его сегодня и едва не померли со смѣху. У него отчаяніе во взорахъ, сонъ его клонитъ, страшная борьба во всѣхъ чертахъ лица... ха! ха! ха! что за зрѣлище!

Лызгачовъ расхохотался такъ, что изъ каждой ложи по одной трубкѣ; было устремлено въ нашу сторону.

Черезъ недѣлю и я, подобно многимъ друзьямъ, отправился вечеромъ на Невскій -- глядѣть Буйновидова. Несчастный страдалецъ не шолъ, а скорѣе плылъ съ тяжкимъ усиліемъ. Маленькія модистки, въ эту пору бѣгающія съ картонками по Петербургу, давали ему дорогу не безъ ужаса. Извощики принимали нашего всегда воздержнаго друга за нетрезваго человѣка. Сантиментальныя дамы съ вуалями принимали его за ревнивца, подстерегающаго соперниковъ. Видъ Буйновидова, дико бродящаго но улицѣ въ неуказанный часъ, внушилъ даровитой Аннѣ Крутильниковой превосходную идею ея романа "Чорный Плащъ и Кинжалъ", романа, нынѣ читаемаго по всѣхъ салонахъ высшаго петербургскаго общества и уже отосланнаго въ типографію. Ясно было, что, лишась своего послѣобѣденнаго сна, Буйновидовъ страдаетъ жестоко. Страданія его продолжались около двухъ мѣсяцевъ и наконецъ стали невыносимы.

Несмотря на великія свои мученія, Буйновидовъ никогда не говорилъ о нихъ, даже съ докторомъ Ш., котораго мы съ нимъ вскорѣ познакомили. Съ нашимъ любезнѣйшимъ медикомъ мизантропъ былъ сухъ, угрюмъ,-- но втайнѣ жаждалъ прочесть диссертацію "О гибельныхъ слѣдствіяхъ послѣобѣденнаго сна". Одинъ разъ Петръ Петровичъ даже спросилъ доктора, когда выйдетъ въ свѣтъ его сочиненіе, а тотъ, не знавшій нашей проказы и дѣйствительно печатавшій что-то о патологіи, отвѣчалъ очень скромно: "Въ концѣ той недѣли".-- Настало желанное время; но Буйновидовъ все-таки не нашолъ въ лавкахъ книги о вродѣ спанья послѣ обѣда. Что оставалось ему дѣлать? Кого спросить о состояніи своей печени? въ какомъ твореніи отыскать правила леченія и гигіены для этого необычайнаго казуса? Наконецъ, испивъ до дна чашу бѣдъ, сомнѣнія, тоски, нерѣшительности, Буйновидовъ откинулъ ложный стыдъ и самъ отправился къ Ш., въ свой непоказанный часъ, между пятью и шестью пополудни. Глаза его не смыкались, по обыкновенію, онъ не чувствовалъ сонливости; душевная тревога сдѣлала то, чего не могли сдѣлать два мѣсяца геройскихъ усилій.

-- Дома докторъ? дрожащимъ голосомъ спросилъ Буйновидовъ его камердинера.

-- Спитъ-съ! былъ лаконическій отвѣтъ.

-- Какъ?-- И ноги Буйновидова подкосились.

-- Отдыхаютъ-съ послѣ обѣда.

-- Быть не можетъ! ты лжецъ отвратительный. Ш., авторъ книги "О гибельныхъ послѣдствіяхъ послѣобѣденнаго сна", спитъ послѣ обѣда?

-- Извольте сами взглянуть, отвѣтилъ слуга, знавшій, что для Ивана Александрыча и друзей Ивана Александрыча дверь Ш. должна быть открыта во всѣ часы дня и ночи.

Дверь отворилась, и глазамъ мизантропа представился нашъ добрый медикъ, только-что пробудившійся и весело взиравшій окрестъ своими свѣтлыми, маленькими глазами.

-- А! domine Буйновидовъ, возгласилъ гостепріимный хозяинъ: -- насилу-то вы вздумали навѣстить друга друзей вашихъ! А ужь какую я славную высыпку задалъ послѣ обѣда! бррръ! даже вспомнить пріятно!

Буйновидовъ все стоялъ, не вѣря глазамъ своимъ.

-- Вы... вы... спите послѣ обѣда? промолвилъ онъ тономъ горькаго упрека.

-- Отчего же не спать? отвѣчалъ знаменитый медикъ, протирая глаза: -- дневной сонъ успокоиваетъ нервы, освѣжаетъ утомленные глаза... а наконецъ -- просто доставляетъ человѣку наслажденіе!... Чего бы намъ выпить теперь? воды съ морсомъ или чаю,-- конечно не безъ рома?

-- И это говорите вы! вы! авторъ сочиненія "О гибельныхъ послѣдствіяхъ послѣобѣденнаго сна"?

-- И не думалъ я писать такихъ сочиненій. За кого вы меня принимаете?

Губы Буйновидова поблѣднѣли.

-- Какъ, прошепталъ онъ: -- Иванъ Александрычъ сказалъ неправду?...

-- Еще бы вы вѣрили Ивану Александрычу, который для краснаго словца родного отца не пожалѣетъ! Иванъ Александрычъ ужь на томъ стоитъ. Развѣ онъ не заставилъ меня одинъ разъ (съ моей фигурой) одѣться въ женское розовое домино да интриговать въ маскарадѣ Пайкова? Иванъ Александрычъ! Да кто не знаетъ проказъ Ивана Александрыча?...

-- О, мнѣ надобно его крови! возопилъ Петръ Петровичъ.-- Я два мѣсяца не спалъ послѣ обѣда, два мѣсяца испытывалъ терзанія физическія и нравственныя, два мѣсяца я считалъ свою печень погибшею! Я былъ посмѣшищемъ города и друзей моихъ!.. Иванъ Александрычъ! одному изъ насъ надо погибнуть...

И мизантропъ выбѣжалъ отъ доктора, полный ярости безпредѣльной. Вернувшись домой, онъ тотчасъ же написалъ дуэльный вызовъ, иль картель, какъ говорится у Пушкина, картель, исполненную самыхъ громовыхъ выраженій. Я отвѣтилъ, что буду ждать секунданта, что не считаю себя вправѣ отказываться отъ вызова, и такъ далѣе.

Но дни проходили за днями, а секундантъ появлялся, и я зналъ очень хорошо, что онъ никогда не явится. Къ кому не обращался Буйновидовъ изъ числа своихъ пріятелей, всякій встрѣчалъ его предложеніе самыхъ громкимъ и неумолчнымъ хохотомъ. Одна идея о томъ, что нашъ благодушный чудакъ ищетъ крови себѣ подобнаго человѣка всюду рождала смѣхъ и веселіе. Всюду говорили Буйновидову забавныя рѣчи, всюду слушали его грозныя декламаціи, какъ слушали въ старое время трагическіе монологи Каратыгина въ "Уголино". Наконецъ, переждавъ нѣсколько дней, я рѣшился положить предѣлъ хлопотамъ несчастливца и понюлъ въ его квартиру самъ, въ сопровожденіи Лызгачова, Халдѣева и Ш.

-- Дорогой Петръ Петровичъ, сказалъ я оскорбленному другу:-- я чувствую, что не совсѣмъ правъ передъ тобою, и готовъ дать тебѣ всякое удовлетвореніе, какого ты только пожелаешь. У тебя нѣтъ секундантовъ; но намъ съ тобой ихъ не надобно: мы были съ тобой дружны много лѣтъ и можемъ полагаться другъ на друга и во враждѣ, и въ пріязни. Бери оружіе, какое самъ пожелаешь, и сейчасъ же порѣшимъ наше неудовольствіе. Для меня разрывъ съ добрымъ пріятелемъ хуже всякой опасности.

При первомъ словѣ моей рѣчи, Буйновидовъ издалъ громкое рыданіе, а при концѣ ея, этотъ свирѣпый человѣконенавистникъ уже лежалъ въ моихъ объятіяхъ. Оба наши галстуха свернулись на бокъ, а воротнички смокли отъ слезъ. Тѣмъ и кончилась эта исторія.

V.

Разсказъ о томъ, что
съ словомъ надо обращаться честно
даже въ мелочныхъ событіяхъ нашей жизни.

Въ прошломъ году, въ пятницу, именно 10 декабря, маленькая компанія пріятелей, считавшая въ своихъ рядахъ нѣкоторыхъ изъ лучшихъ петербургскихъ литераторовъ, должна была совершить оргиналыіую partie de plaisir, заранѣе придуманную и обѣщавшую удовольствіе участникамъ. Какъ водится въ подобныхъ случаяхъ, часъ собранія и мѣсто сбора были назначены заранѣе; но, какъ иногда случается въ свѣтѣ, въ указанную пору только двое изъ семи участниковъ оказались исправными. Сергѣй Сергѣичъ за ночь занемогъ чѣмъ-то въ родѣ холеры. Викторъ Петровичъ открылъ въ своемъ обширномъ родствѣ троюродную кузину, у которой было необходимо справлять день рожденія. Иванъ Андреевичъ, просто, забылъ и условіе, и часъ, и сборное мѣсто; а Павелъ Антонычъ, еще наканунѣ утверждавшій, что одна смерть можетъ поколебать его акуратность, рѣшился остаться дома, даже не представляя причинъ въ свое оправданіе. Итакъ увеселеніе оказалось плачевнымъ, вечеръ не удался, и моя собственная персона, потерявъ нѣсколько лучшихъ часовъ лучшей поры дня, должна была ѣхать восвояси, осыпая неисправныхъ друзей мысленными укоризнами. Еслибъ злая судьба въ тотъ вечеръ вздумала исполнить хотя часть моихъ пожеланій, не одна бы "звѣзда скатилась съ нашего литературнаго горизонта", а русское искусство понесло бы "потери тяжкія и даже невознаградимыя"!

Проѣхавъ три улицы и утомясь подборомъ разныхъ болѣе или менѣе энергическихъ выраженій, я почувствовалъ наконецъ, что сердце мое смягчается и досада на неисправныхъ пріятелей уступаетъ мѣсто идеямъ болѣе общимъ. Я припомнилъ, что неудовольствіе, сейчасъ мною испытанное, съ давнихъ временъ составляетъ необходимое темное пятно въ жизни каждаго столичнаго человѣка. По моему разсчету, количество испорченныхъ дней и вечеровъ въ жизни иного человѣка такъ огромно, что можетъ казаться истиннымъ бѣдствіемъ. Полъ-жизни человѣка гибнетъ отъ недостатка точности, памяти, отъ малаго уваженія къ своему слову, отъ торопливости, выжиданія и опаздыванія. Пойдите въ пріемную дѣлового человѣка: вы въ ней не рѣдко найдете людей, сѣтующихъ на неакуратность хозяина. Загляните въ кабинетъ этого хозяина: его мучитъ, отрываетъ отъ работы визитъ празднаго болтуна, незнающаго, куда дѣваться съ своимъ временемъ. Обойдите залы собранія въ часъ маскарада: васъ ужаснетъ количество угрюмыхъ кавалеровъ, печальныхъ масокъ, по разнымъ уголкамъ поджидающихъ кого-то, и такъ часто поджидающихъ понапрасну! Васъ зовутъ на обѣдъ -- и вы присутствуете при терзаніяхъ амфитріона; да и какъ ему не терзаться? Половина гостей опоздала, лучшій пріятель вовсе не пріѣхалъ, а между тѣмъ часы бьютъ много, много часовъ, и кушанье частью переварилось, частью подсохло! Не то же ли на вечерахъ, не то же ли при денежныхъ условіяхъ? Женихи опаздываютъ въ церковь, должникъ избѣгаетъ своего кредитора, хотя имѣетъ всѣ средства расплатиться; дружескія собранія, веселыя поѣздки стали невозможными, по причинѣ великой неточности участниковъ! Всякій скучаетъ самъ и заставляетъ скучать другого, портитъ свою жизнь, ходитъ повѣся носъ, жалуется на скуку; между тѣмъ какъ небольшой запасъ вниманія къ себѣ и другимъ людямъ, можетъ быть, навѣки исцѣлилъ бы его отъ скуки! Неужели ни одинъ петербургскій человѣкъ, подумавъ обо всемъ сказанномъ, не рѣшится, хотя отчасти, изслѣдовать болѣзнь, на которую я указываю?

Волнуясь такими, отчасти новыми, мыслями, я замѣтилъ въ одно и то же время, что мнѣ не хочется спать, и что, не вдалекѣ отъ моей квартиры, окна въ домѣ Александра Михайловича, добраго моего пріятеля и бывшаго начальника, сіяютъ огнями. Несмотря на довольно позднюю пору, я рѣшился заключить свой вечеръ бесѣдою съ людьми, изъ которыхъ каждый былъ мнѣ по-сердцу. Александръ Михайловичъ давно считается чудакомъ, но каждую пятницу многочисленная публика болтаетъ и веселится въ его домѣ, какъ нельзя лучше. Его называютъ человѣкомъ стараго вѣка, однако мнѣ кажется, что пристрастіе Александра Михайловича къ старинѣ есть одна маска; а прикрывается онъ ею затѣмъ только, чтобъ съ большимъ удобствомъ нападать на наше время и смѣшныя стороны нашего общества. Всякая изъ его причудъ имѣетъ свой хорошій оттѣнокъ, и сверхъ того заглаживается какимъ либо скромнымъ достоинствомъ. Старикъ не позволяетъ вамъ курить сигару въ гостиной жены,-- но онъ будетъ съ вами веселъ и молодъ; на его пятницу нельзя пріѣхать въ сюртукѣ,-- но случись бѣда съ кѣмъ-либо изъ числа столь любимой имъ молодежи, Александръ Михайловичъ не заснетъ, не выручивъ изъ нея своего шалуна. Этотъ добрый человѣкъ не спалъ ночи, читая "Давида Копперфильда", когда книга только-что явилась въ свѣтъ; этому немного чопорному и повременамъ горделивому старику сыновья разсказываюгь чернокнижныя исторіи и шалости своей молодости, будто родному брату.

-- Ну что пятница? хороша была пятница? много васъ съѣхалось? спрашивалъ меня хозяинъ, казавшійся въ тотъ вечеръ особенно веселымъ и разговорчивымъ.

-- Пятница никуда не годилась, отвѣчалъ я -- вечеръ не удался: изъ семи кавалеровъ, на-лицо оказалось двое. Вся эта недѣля для меня особенно несчастлива. Въ понедѣльникъ былъ я на обѣдѣ, гдѣ изъ числа семи не доставало трехъ собесѣдниковъ. Во вторникъ меня надулъ Ш., уѣхавъ гулять въ тотъ самый часъ, когда намъ надо было посовѣтоваться объ его же выгодахъ! Въ среду маскарадъ мой былъ испорченъ исторіею такого же рода, въ самый разгаръ вечера я бросилъ все, провожая даму, за которой родной братъ не заблагоразсудилъ пріѣхать къ условленной порѣ. Наконецъ въ настоящій день всѣ мои пріятели, за исключеніемъ захворавшаго, покрыли имена свой неизгладимымъ порицаніемъ!... Хорошо, что недѣля скоро кончится: чего ждать послѣ такого начала!

-- Ха! ха! ха! провозгласилъ почтенный старецъ.-- При несчастьи, оно, пожалуй, протянется и на слѣдующую недѣлю! Сказать по-правдѣ, дорогой пріятель, ваше негодованіе меня радуетъ: оно показываетъ въ насъ человѣка, стоящаго на прямомъ пути, но все-таки человѣка немножко вѣтренаго. Вы осудили добрыхъ пріятелей, оказавшихся неисправными по части небольшого вечера, пріятелей, изъ которыхъ одинъ дѣйствительно не могъ соображаться съ условіемъ, по случаю болѣзни, стало-быть, происшествія серьёзнаго. Но неужели же вы не замѣтили до сихъ поръ, что не одни parties de plaisir, что не одни дружескія собранія, что интересы жизни, интересы самые важные, терпятъ ежеминутно отъ причинъ въ родѣ только-что приведенныхъ вами? Неужели вамъ никогда не приходилось съ ужасомъ припоминать бѣдственные дни своей жизни, дни, сдѣлавшіеся несчастными отъ важныхъ несдержанныхъ обѣщаній, отъ чисто-современныхъ проволочекъ, отъ нравственнаго неряшества со стороны людей, связанныхъ съ вами узами самыми тѣсными? Вы мало испытали въ жизни, если можете еще сердиться на пустую неточность, на вѣтренность, помѣшавшую удачѣ какого нибудь вечера! Дай Богъ вамъ всегда видѣть только одни эти крошечныя огорченія. Маскарадъ былъ испорченъ для васъ въ среду -- потеря неслыханная! Нѣтъ, любезный другъ, въ дѣлахъ житейскихъ бываютъ приключенія похуже, благодаря тому, что многіе изъ нынѣшнихъ людей опустились, изолгались безъ надобности, стали похожи на гнилое дерево, къ которому страшно прислониться: того и гляди, что оно затрещитъ и повалится при малѣйшемъ прикосновеніи. Говорятъ, что скука, съ разочарованіемъ и тщеславіемъ, есть болѣзнь нашего времени. Такая рѣчь пустяки: изъ молодыхъ людей многіе нездоровы другимъ недугомъ. Они опустились нравственно, они раскисли, въ нихъ нѣтъ той живой жилки, которая помогаетъ человѣку бодро стоять на ногахъ и бодро идти по пути жизненному. Ихъ болѣзнь есть атонія, моральное разгильдяйство, если позволено такъ выразиться. Ни мы, ни огцы наши не знали такой болѣзни,-- за это я смѣю поручиться. Мы, можетъ быть, убирали свои комнаты бѣдно и одѣвались безъ вкуса, но мы жили наяву, мы не думали и не говорили какъ будто сонные, и на малыя и на большія дѣла жизни мы клали всю спою душу, всю свою кровь, весь свой умъ и всѣ свои способности. Оттого въ наше время другъ былъ братомъ, товарищъ другомъ, оттого наше слово цѣнилось лучше нынѣшнихъ векселей, оттого жизнь текла и весело и съ тѣмъ вмѣстѣ серьёзно. Мы были дѣятельны. Лѣнь и вялость духа, въ теперешнее время рѣдко кото удивляющія, въ наше время считались презрѣнными пороками. Я всегда любилъ молодыхъ людей; но жизнь многихъ молодыхъ людей нашего времени мутитъ мою душу. Разберите ее всю, отъ мелочей до интересовъ первой важности, съ утра до ночи: васъ одолѣетъ досада, горькое чувство за юношей нашего времени. Отчего утро ваше начинается такъ поздно? для чего, проснувшись около полудня, вы разслабляете себя лежаньемъ въ постели, безъ сна? Для чего тратите вы лучшій часъ дня, перечитывая груду газетъ, изъ которыхъ каждая говоритъ одно и то же? Для чего вы вездѣ и всюду опаздываете? Все это только начало -- пора перейдти къ грѣхамъ другого рода. Для чего вы, по службѣ или по своимъ дѣламъ, работаете неровно, смѣняя день усиленнаго труда днемъ постыдной праздности, не понимая того, что сила наша таится въ одной только постоянной, мѣрной, спокойной работѣ? Отчего наконецъ вы нетверды ни въ словахъ, ни въ обѣщаніяхъ вашихъ? Какъ пріятель, вы обманываете пустымъ обѣщаніемъ своего друга; какъ денежный человѣкъ, вы вредите довѣрившимъ вамъ лицамъ. У васъ на языкѣ всегда готовое обѣщаніе, согласіе, одобреніе; на словахъ вы готовы на все, но такъ ли выходитъ на дѣлѣ?

Тутъ старикъ нашъ закашлялся, махнулъ рукою и хотѣлъ-было прекратить рѣчь, отъ утомленія; но мысли, имъ высказанныя, такъ насъ заняли и сверхъ того выказали въ Александрѣ Михайловичѣ такую зоркость взгляда, что всѣ мы, давъ ему немножко отдохнуть, поспѣшили вернуть новаго Ювенала къ старой темѣ.

-- Возьмемте примѣры, началъ онъ снова, разсмотримъ факты моральнаго неряшества, безъ всякаго украшенія. Вы литераторъ, у васъ, положимъ, сегодня, въ декабрѣ, просятъ въ журналъ на мартъ мѣсяцъ хорошаго романа въ трехъ томахъ, предлагая деньги впередъ. Скажете ли вы журналисту напрямикъ: "въ два мѣсяца мнѣ не написать романа, деньги у меня есть свои; назначьте другой срокъ, и тогда полагайтесь на меня." Вы не скажете такихъ словъ, но возьмете деньги,-- конечно, не изъ бѣдности, не изъ жадности, а вслѣдствіе такого соображенія: до февраля еще далеко, можетъ быть поспѣю; а тамъ журналу можно и подождать... Вы ввяжетесь въ новое условіе, въ новое предпріятіе, и ввяжетесь въ него безъ надобности, безъ потребности, возьметесь за него такъ! Это знаменитое такъ должно быть лозунгомъ людей такого разбора! Не хотите ли теперь сдѣлать пробу вотъ какого рода: поѣзжайте къ кому либо изъ вашихъ друзей со связями и скажите ему: "любезный товарищъ, ты хорошъ съ N.; къ этому N. у меня будетъ большая просьба черезъ полгода: можно ли на тебя разсчитывать?" Товарищъ пожметъ вамъ руку и скажетъ съ чувствомъ: "какъ на самого себя, какъ на каменную стѣну!" Пройдетъ полгода, и вѣрный пріятель надуетъ васъ безсовѣстно, хотя онъ и не лжецъ. Онъ давалъ обѣщаніе такъ; полгода казались ему вѣкомъ. Я зналъ людей, готовыхъ пожертвовать все свое состояніе неимущимъ -- черезъ полгода!

-- Все это, къ несчастію, какъ нельзя болѣе вѣрно, замѣтилъ одинъ изъ слушателей.

-- Я думаю, что вѣрно, потому что испытано на дѣлѣ, прибавилъ Александръ Михайловичъ, окидывая глазами всю компанію дамъ и мужчинъ около него сидѣвшихъ.-- Такъ какъ здѣсь между нами нѣтъ ни одного человѣка неблизкаго, продолжалъ онъ,-- то теперь самое лучшее время для той исторіи, которую я вамъ обѣщалъ еще на прошлой недѣлѣ. Это -- краткія приключенія моего племянника Жозефа, всѣмъ намъ знакомаго и всѣмъ намъ довольно любезнаго. На этомъ господинѣ, въ періодъ его довольно бурной молодости, имѣлъ я случай изучить ту болѣзнь, про которую сейчасъ шла рѣчь. Разсказъ будетъ полнѣе, чѣмъ примѣры и разсужденія; а потому, если у добрыхъ гостей имѣется лишній часъ въ запасѣ, они могутъ познакомиться съ исторіей Жозефа послѣ ужина.

Когда ужинъ кончился и всѣ собрались опять въ гостиную, разсказъ начался почти въ такихъ выраженіяхъ.

"Надо сказать вамъ, господа, говорилъ Александръ Михайловичъ,-- что въ юности моей я былъ человѣкомъ сантиментальнымъ, какъ говорится теперь, или чувствительнымъ, какъ говорилось въ то время. Въ любви и дружбѣ не зналъ я границъ, перенося нѣжность, свою не только на дорогихъ мнѣ людей, но даже на особъ къ нимъ близкихъ. Еще мальчикомъ я былъ почти влюбленъ въ кузину Прасковью Борисовну, дѣйствительно стоившую полной привязанности и, во время своего пребыванія въ нашемъ домѣ, ходившую за мной съ материнскою нѣжностью. Время, замужство кузины, мои поѣздки за-границу и наконецъ служба въ Петербургѣ насъ разлучили, не погасивъ родственной привязанности, между вами существовавшей.

"Лѣтъ восемь тому назадъ, около декабрской же поры, получаю я отъ кузины, или, лучше сказать, сестры, письмо, въ которомъ она проситъ пріютить, полюбить и опредѣлить на службу ея старшаго сына, нашего тепершняго Жозефа. Болѣе двадцати-пяти лѣтъ прошло съ той поры, какъ мы видѣлись въ послѣдній разъ cъ Прасковьей Борисовной: въ эти двадцать-пять лѣтъ она обзавелась мужемъ, большою семьею и успѣла мирно поселиться въ одной изъ отдаленнѣйшихъ нашихъ губерній, гдѣ снискала себѣ, по обыкновенію своему, и общую любовь, и общій почетъ. Какъ бы то ни было, несмотря на прошлыя двадцать-пять лѣтъ, на цѣлую четверть вѣка, исполненную событіями, я едва не прослезился отъ радости, читая письмо моей кузины. Прошлая молодость, прошлая дружба и прошлыя радости освѣжились въ моей памяти; я сладко задумался надъ этимъ клочкомъ тоненькой бумаги и далъ себѣ слово быть менторомъ, другомъ, любящимъ покровителемъ для сына женщины, которую я такъ люблю и такъ помню. "Кто прислалъ письмо, кто подалъ письмо?" спрашивалъ я у дежурнаго писаря, принесшаго мнѣ это посланіе въ канцелярію. Писарь подалъ въ отвѣтъ карточку подателя, съ подробнымъ означеніемъ адреса: оказалось, что письмо привезъ на мою квартиру самъ Жозефъ, о которомъ въ письмѣ говорилось. Я тутъ же послалъ курьера къ пріѣзжему, съ приглашеніемъ явиться ко мнѣ, къ пяти часамъ пополудни, первую свою свободную минуту мнѣ хотѣлось посвятить сыну моей Пашеньки. Посланному велѣлъ я спѣшить, скакать, отыскать самого Жозефа и лично передать ему мою записку.

"Надо сказать вамъ, господа, что въ тотъ годъ я былъ заваленъ работою. При всей моей охотѣ къ дѣламъ и при нѣкоторой къ нимъ привычкѣ, въ этотъ день я надѣлалъ нѣсколько промаховъ, торопился работать и уѣхалъ домой, отложивъ множество бумагъ на слѣдующій день, чего никогда не дѣлаю; но мнѣ хотѣлось скорѣе видѣть Жозефа, мнѣ желательно было, чтобы юноша, на первый день своего пріѣзда въ столицу, не испыталъ тягостныхъ печальныхъ часовъ выжиданія въ чужой передней. Я пріѣхалъ къ себѣ въ исходѣ пятаго часа, и нѣсколько минутъ, остававшихся мнѣ до свиданія съ никогда мною невиданнымъ юношей, показались мнѣ чуть не часами. Наконецъ мои стѣнные часы ударили разъ, а Жозефа еще не было. Но съ послѣднимъ ударомъ пяти часовъ двери моего кабинета отворились, и молодой человѣкъ, самой счастливой наружности, подошолъ ко мнѣ, подошолъ скромно, тихо, вѣжливо, однако безъ малѣйшаго признака неловкости или замѣшательства. Мнѣ понравилась точность Жозефа, мнѣ полюбилось выраженіе его лица, ясно говорившее: "если ты хочешь любить меня, я тебя стану любить: но если ты мнѣ подашь одинъ палецъ, не буду я передъ тобою унижаться!" Мы обнялись, и я объявилъ Жозефу, что три угловыя комнаты въ моей квартирѣ, съ особымъ боковымъ ходомъ, отдаются въ его полное и неотъемлемое распоряженіе. Затѣмъ мы приступили къ разговору о службѣ, пообѣдали дружески, и на слѣдующій день молодой мой племянникъ былъ уже опредѣленъ въ канцелярію всѣмъ намъ знакомаго Михаила Семеновича. Подъ своимъ начальствомъ я не хотѣлъ держать родственника; да сверхъ того присутственное мѣсто, которымъ управлялъ Михайло Семеновичъ, справедливо славилось по всему городу своимъ прекраснымъ составомъ, особливо по части молодежи.

"Съ начальникомъ Жозефа видались мы всякій день, такъ-что мнѣ нетрудно было слѣдить за служебными успѣхами молодого человѣка. На канцелярской дорогѣ всегда легко распознать юношу, получившаго строгое домашнее воспитаніе, вдали отъ развлеченій столицы. Петербургскіе молодые люди обыкновенно его обгоняютъ на первыхъ дняхъ, а потомъ сами отстаютъ, часто и навсегда. Жозефъ трудился умно, тихо, воздержно, безъ лихорадочныхъ порывовъ, безъ нетерпѣнія, безъ навязчивости, безъ разсчета на быстрое возмездіе, безъ стремленій къ недостойнымъ претензіямъ. Онъ не совѣстился сидѣть за книгой, когда бумагъ не было, сближался съ тѣми изъ товарищей, къ которымъ влекло его сердце,-- однимъ словомъ, велъ себя истиннымъ джентльменомъ. Таковъ онъ былъ и подъ моей кровлей, и въ свѣтѣ, куда доступъ былъ ему легокъ. Несмотря на чрезвычайную порядочность всѣхъ его поступковъ, на исправную переписку съ родными, на стариковскую точность во всѣхъ малѣйшихъ условіяхъ, одинъ только дуракъ могъ назвать Жозефа юношей сухимъ и ложно положительнымъ. Онъ умѣлъ и любить, и гнѣваться, и дурачиться, какъ слѣдуетъ юношѣ, и увлекаться по-юношески, и веселиться, какъ слѣдуетъ въ его лѣта. Ему случалось и проигрываться и проматываться, но долги онъ на себѣ не сносилъ, откровенно передавалъ мнѣ свои денежныя затрудненія, и, конечно, не понапрасну. Его чуть не женила на себѣ старая долгоносая француженка; съ однимъ сослуживцемъ у Жозефа чуть не доходило до дуэли; изъ обѣихъ бѣдъ его выручили не безъ славы. На подобныя вспышки юности я не считалъ себя вправѣ горячо ополчаться, и точно, какъ мы увидите впослѣдствіи, не онѣ повредили молодому человѣку. На третій годъ его пребыванія въ Петербургѣ болѣзнь, о которой мы только-что разсуждали, подступила къ Жозефу, съ своими мелкими, неуловимыми, презрѣнными симптомами. Мой милый и любимый юноша, сынъ нѣжно любимой сестры, началъ медленно, постепенно опускаться въ океанъ нравственнаго неряшества..."

Но... до слѣдующаго фельетона.

VI.

Продолженіе прежняго разсказа и окончаніе исторіи молодого Жозефа.

Александръ Михайловичъ отдохнулъ немного, собираясь продолжать свой разсказъ. Всѣ мм готовились слушать съ напряженнымъ вниманіемъ, потому-что, по мнѣнію каждаго изъ насъ, старикъ подступалъ къ сердцу всего вопроса, къ ядру всей исторіи.

Со многими людьми (продолжалъ хозяинъ) обыкновенно такъ случается, что въ каждомъ изъ такихъ людей излишнее стремленіе къ внѣшнему щегольству служитъ лучшимъ признакомъ погруженія въ нравственное, внутреннее неряшество. Я знаю, что въ настоящее время даже строгіе философы любятъ преклоняться передъ свѣтскимъ блескомъ: но строгіе философы всегда были близорукими чудаками. Человѣкъ простой и бывалый яснѣе ихъ видитъ сущность дѣла. Вникните въ жизнь блистательнѣйшихъ львовъ обоего пола, львовъ европейскихъ, и вы убѣдитесь въ справедливости моей замѣтки. Человѣку, выѣзжающему въ свѣтъ, нужны два фрака и двѣ лошади: если онъ, не получивъ приращенія къ своему состоянію, заводитъ четыре фрака и четверку коней, вѣрьте, что въ дѣлахъ его готовится нѣчто нечистое. Если семейство, жившее тихо, сообразно своимъ средствамъ, начнетъ вдругъ блистать балами и удивлять убранствомъ своего помѣщенія, будьте увѣрены, что въ такомъ семействѣ есть нѣчто шаткое и непохвальное. Для людей, начинающихъ заматываться и хитрить, первые шаги по пути неряшества будто усыпаны розами; убить курицу съ золотыми яицами бываетъ всегда выгодно -- дня на три.

"Въ нашемъ Жозефѣ первый симптомъ петербургскаго недуга выказался щегольствомъ, перемѣною экипажей, покупкой сѣраго рысака и убранствомъ моихъ трехъ комнатъ въ какомъ-то готическомъ стилѣ. Думая, что юноша получилъ какія побудь добавочныя субсидіи изъ имѣнія, я сперва было не удивился; но вскорѣ появились еще два симптома, хорошо мнѣ знакомые. Жозефъ сталъ волочиться за свояченицей Михаила Семеновича, эксцентричной модницей, надъ которой, бывало, самъ подсмѣивался, толкуя со мною поутру (мы всегда пили чай вмѣстѣ и бесѣдовали о приключеніяхъ каждаго прошлого дня).-- "Неужели тебѣ она стала нравиться? спросилъ я какъ-то моего сожителя.-- Для чего ты всюду сопровождаешь эту тощую львицу?" Жозофъ отвѣчалъ мнѣ словомъ такъ! котораго я не могу слышать безъ отвращенія. Черезъ нѣсколько дней юноша опоздалъ ко мнѣ на обѣдъ, а у брата моего вовсе не былъ на балѣ, хотя за день утвердительно сообщалъ мнѣ, что тамъ будетъ. Вскорѣ послѣ бала, заставившаго меня задуматься, получилъ я отъ Прасковьи Борисовны письмецо съ маленькой жалобою на то, что сынъ ея не писалъ къ ней ни строки уже болѣе мѣсяца.

"Въ первое свободное утро я немного распекъ Жозефа за невниманіе къ матери, а по поводу другихъ его дѣлъ высказалъ ему нѣсколько мыслей въ родѣ тѣхъ, которыя передамъ вамъ сегодня. Рѣчь моя показалась молодому человѣку темною, непонятною,-- и немудрено: онъ еще былъ такъ свѣжъ и молодъ, такъ мало видѣлъ чорной стороны жизни! Я вполнѣ убѣжденъ, что онъ счелъ мои слова за послѣдствія сплина въ засидѣвшемся старикашкѣ! Важныхъ грѣховъ онъ за собой не зналъ, бюджетъ его могъ назваться правильнымъ, надувать кого-либо или опускаться нравственно... при одной мысли о возможности такихъ дѣлъ щоки его покрылись благороднымъ румянцемъ! "Милый мой Осипъ Алексѣичъ, сказалъ я молодому человѣку, стараясь выразить свои мысли какъ можно яснѣе,-- не важныхъ промаховъ я боюся, но тысячи мелкихъ, мизерныхъ, ничтожныхъ уклоненій, изъ которыхъ потомъ имѣетъ слиться одинъ грѣхъ, болѣе чѣмъ важный! Мы живемъ не въ средніе вѣка, и жизнь твоя, конечно, обойдется безъ громовыхъ катастрофъ,-- но тѣмъ сильнѣе долженъ ты смотрѣть за собою, быть твердымъ въ мелочахъ жизни, чтить свое слово, свою прямоту и неприкосновенность своей доброй славы. Но на этотъ разъ прекратимъ нашу бесѣду и станемъ ждать послѣдствій.

-- Ну, какъ послуживаетъ мой Жозефъ? спросилъ я черезъ нѣсколько дней у его начальника, у Михаила Семеновича.-- Михаилъ Семеновичъ отвѣчалъ мнѣ громкими похвалами, но уже не совсѣмъ въ прежнемъ духѣ.-- "Способности твоего племянника меня удивляютъ, сказалъ онъ,-- и я предвижу для него блистательную дорогу. Конечно, отъ юноши такихъ лѣтъ никто не станетъ ожидать рыцарской точности, но все-таки я не могу не отдать полной справедливости твоему протеже. Такъ быстро работать, такъ ловко вести и дѣла и разсѣянную жизнь можетъ только человѣкъ съ большимъ характеромъ. Ему случалось запускать кой-какія дѣлишки -- и что же? въ одну свободную ночь онъ приводилъ все въ порядокъ, и его часть всегда шла отлично. Жаль мнѣ, что онъ разсчитываетъ переходить къ Карпу Петровичу: мнѣ, признаюсь, не нравится эта охота перемѣнять должности.

"Я промолчалъ, но къ вечеру поспѣшилъ опять призвать къ себѣ Жозефа за объясненіемъ.-- "Правда ли, что ты ищешь мѣста у Карпа Петровича?" спросилъ я его. -- Юноша отвѣчалъ, что еще не имѣетъ опредѣленнаго плана по этой части.-- "Для чего же ты трубишь о своемъ намѣреніи, не рѣшась ни на что? опять спросилъ я.-- Извини меня, мой другъ, но такъ поступаютъ только вздорные ребятишки",-- "Однако Карпъ Петровичъ самъ предлагалъ мнѣ отличное мѣсто, и я не вижу причины, почему бы мнѣ не промѣнять хорошаго на лучшее." -- Тутъ уже я немного разсердился. "Вотъ то-то и есть, вѣтренникъ, сказалъ я,-- что ты пріучился соваться въ воду, не снросясь броду. Карпъ Петровичъ, теперь сулящій тебѣ золотыя горы, больше ничего, какъ болтунъ, человѣкъ безъ кредита, да еще и гордецъ, вдобавокъ. Теперь, когда ты къ нему ходишь пріятелемъ, онъ тебя лобызаетъ, потчуетъ сигарой, кормитъ тебя сладкими обѣщаніями,-- а попробуй кинуть свою должность, да явиться къ нему въ видѣ просителя, онъ тебя приметъ надѣвая шубу и подастъ тебѣ два пальца. Карпъ Петровичъ надувалъ людей посолиднѣе тебя; -- я близко знаю Карпа Петровича: -- Карпъ Петровичъ человѣкъ себѣ на умѣ. Боюсь я болѣе всего, милый другъ, чтобы изъ тебя самого современемъ не вышелъ второй томъ Карпа Петровича." На этотъ разъ Жозсфъ былъ понятливѣе, и моя апострофа заставила его призадуматься.

"Прошли недѣли и мѣсяцы -- обычное наружное щегольство и сопутствующее ему моральное неряшество шли crescendo. Рѣдкій день не ознаменовывался для Жозефа рядомъ несдержанныхъ обѣщаній, затрудненій по денежной части, замысловъ, неприводимыхъ въ исполненіе, глупостей, совершенныхъ такъ, безъ цѣли, даже безъ увлеченія. Всюду нашъ молодой человѣкъ началъ опаздывать; непростительная небрежность къ себѣ и другимъ стала проявляться во всѣхъ его дѣйствіяхъ. Въ оперѣ кресло Жозефа оставалось пустымъ до половины спектакля; на вечера къ роднымъ пріѣзжалъ онъ въ часъ ужина; иногда спалъ до двухъ часовъ по-полудни, иногда не ночевалъ дома; къ боковому крыльцу моей квартиры начали подходить и подъѣзжать по-утрамъ разные люди сумрачнаго вида, имѣвшіе видъ ростовщиковъ или спекуляторовъ подобнаго же рода. Все это было грустно и со всѣмъ тѣмъ какъ-то правильно въ самой неправильности. Жозсфъ уже выучился жить и не могъ замотаться презрѣннымъ образомъ; дѣла его, при всей ихъ запутанности, все-таки были еще не очень плохи. Я, признаюсь, ждалъ, желалъ денежной катастрофы, кризиса въ какомъ бы то ни было родѣ: мнѣ хотѣлось, чтобы наконецъ весь рядъ этихъ мелкихъ и почти неуловимыхъ уклоненій отъ порядочности привелъ юношу къ тяжкому, но спасительному уроку. Ожиданія мои были напрасны, племянникъ мой постигъ науку держаться на водѣ, беззаботно плавать надъ бездною.

Одинъ разъ онъ пришолъ ко мнѣ въ кабинетъ и попросилъ у меня полторы тысячи рублей, срокомъ на двѣ недѣли: требовалось выручить изъ бѣды какого-то богатаго пріятеля, за которымъ деньги пропасть не могутъ. Жозефъ, мой Жозефъ, подумалъ я, дошолъ до того, что придумываетъ небывалыя исторіи съ денежной цѣлью. Однако я не выказалъ моего сомнѣнія: я чувствовалъ, что, несмотря на неправдоподобность исторіи, отказъ мой будетъ горькой обидой для племянника. Я вынулъ деньги и, вручая ихъ молодому человѣку, сказалъ ему только: "Осипъ Алексѣичъ, ты знаешь мою точность во всѣхъ дѣлахъ, въ денежныхъ особенно. Ты просилъ полторы тысячи на двѣ недѣли; помни же, что черезъ четырнадцать дней, въ среду, въ эту пору или къ вечеру, я жду моихъ денегъ обратно." Племянникъ пожалъ мнѣ руку, и мы разстались друзьями.

Прошло четырнадцать дней, среда наступила и наступилъ часъ поздняго вечера, когда я вспомнилъ о Жозефѣ и деньгахъ. Пройдя въ помѣщеніе юноши, я засталъ тамъ только его франта-лакея, растянувшагося на штофномъ диванѣ посреди гостиной.-- "Гдѣ Осипъ Алексѣичъ?" спросилъ я съ неудовольствіемъ.-- "Уѣхали въ Царское и ночевать не будутъ".-- "Давно онъ уѣхалъ?" -- "Сегодня поутру." -- "Не оставилъ онъ записки на мое имя, не приказывалъ ничего мнѣ сказать?" Слуга посмотрѣлъ на меня съ такимъ видомъ, съ какимъ глядимъ мы на пріятеля, тратящаго слова попустому. И не допрашивалъ его болѣе.

"Молодецъ мой вернулся черезъ дна дня. Вѣроятно, ему донесли тотчасъ же по возвращеніи о моихъ запросахъ въ среду ночью. Онъ пришолъ ко мнѣ въ кабинетъ и вручилъ мнѣ съ благодарностью полторы тысячи цѣлковыхъ. Я только бросилъ деньги на конецъ стола и сухо поклонился подателю. У Жозефа навернулись на глазахъ слезы онъ весь вспыхнулъ и, протянувъ ко мнѣ обѣ руки, сказалъ: "Простите меня, дядюшка!"

"-- Жозефъ! Жозефъ! возразилъ я, не имѣя духа холодно встрѣтить проблескъ такого искренняго раскаянія,-- бѣдный мой Жозефъ, какъ радостно извинилъ бы я тебя, еслибъ могъ знать, что настоящій твой грѣшокъ будетъ грѣхомъ послѣднимъ! Боже мой, какъ далекъ ты отъ того милаго Жозефа, для котораго когда-то самое пустѣйшее обѣщаніе было обязательствомъ и всякое условіе святымъ дѣломъ! Денежными дѣлами, другъ мой, распознается всякій человѣкъ нашего времени, потому-что въ наше время, какъ ты себѣ ни вертись, а всѣ вопросы приводятся къ одному вопросу и именно денежному. Неисправность твоя въ нашемъ недавнемъ условіи была мнѣ крайне непріятна. Ты знаешь, что я не держу въ домѣ денегъ; сумма, тебѣ данная, составляла весь мой наличный капиталъ; а ты согласишься, что въ мои лѣта неприлично занимать деньги на перехватку или брать впередъ жалованье. Въ денежныхъ дѣлахъ, мой другъ, нѣтъ середины между неряшествомъ и тѣмъ, что ты можешь въ душѣ своей называть педантизмомъ. Человѣкъ, проѣхавшій нѣсколько улицъ съ своимъ пріятелемъ на извощикѣ и по окончаніи курса вручившій спутнику семь съ половиной копѣекъ серебромъ, не такъ смѣшонъ, какъ оно кажется съ перваго разу. Съ нимъ я охотно готовъ вступить въ денежные разсчеты, чего не могу сказать о десятой части всѣхъ моихъ пріятелей... Однако на этотъ разъ довольно будетъ морали; лучше ты самъ подумай на-досугѣ о нашемъ разговорѣ, да изъ собственной головы дополни недосказанное.

"Слова мои не пропали напрасно, то-есть, конечно, они не могли совершенно измѣнить привычекъ Жозефа, но въ теченіе многихъ мѣсяцевъ полагали, какъ мнѣ кажется, предѣлъ его дурнымъ повадкамъ. Мы снова поладили съ юношей; снова началъ я слышать о немъ самые отрадные отзывы, когда случилось одно происшествіе, для насъ обоихъ крайне затруднительное. Въ тотъ годъ, о которомъ теперь идетъ рѣчь, процвѣтало въ городѣ Петербургѣ семейство барона Ш., семейство весьма видное и, что еще важнѣе, крайне эффектное. Самъ баронъ былъ превосходнымъ разскащикомъ, какимъ-то столѣтнимъ Сен-жерменемъ нашего времени, пройдохой, мастеромъ жить и мастеромъ веселить всѣхъ своихъ знакомыхъ. Посѣщать вечера Ш. считалось дѣломъ лестнымъ и пріятнымъ. Жены у него не было; но превосходной хозяйкою (по бальной и разговорной части) была старшая дочь барона, Лидія, персона, объѣздившая всѣ столицы Европы, всюду славившаяся красавицей и хотя засидѣвшаяся въ дѣвкахъ до двадцати-девятилѣтняго возраста, но кружившая головы многимъ господамъ посолиднѣе Жозефа. У Лидіи имѣлись еще двѣ сестры крайне хорошенькія, и вообще вся семья Ш. въ полномъ сборѣ, гдѣ нибудь въ оперѣ, производила разительное впечатлѣніе. Состояніе барона могло назваться достаточнымъ на иностранный масштабъ; но такъ какъ у старика было трое сыновей на службѣ, то дочери никакъ не имѣли возможности разсчитывать на какое нибудь приданое. Съ этимъ-то семействомъ подружился мой Жозефъ, подружился и сталъ сильно ухаживать сперва за Лидіей, а потомъ за Софи, второй дочерью барона. О дѣвицѣ никто не могъ сказать ничего дурного, хотя, по моему мнѣнію, Жозефу не слѣдовало бы сближаться съ такимъ гордымъ и хитрымъ семействомъ (бѣдность Ш. меня не смущала: племянникъ мой долженъ былъ получить много наслѣдства современенъ). Какъ бы то ни было, я счелъ долгомъ разспросить молодого человѣка о его отношеніяхъ къ Ш. и о брачныхъ замыслахъ, если такіе имѣются. Жозефъ сознался, что Софья Адольфовна его сильно интересуетъ и даже, по видимому, имъ интересуется. Въ послѣднемъ обстоятельствѣ я не сомнѣвался.-- "Сталобыть и о женитьбѣ тебѣ мечтать приходится?" спросилъ я племянника; но на это нашъ юноша отвѣчалъ, весело засмѣявшись: "Жениться на Софи Ш.? я скорѣй навяжу себѣ камень на шею!" Онъ всегда говорилъ очень хорошо о всѣхъ женщинахъ. Однако, потолковавъ немного о m-lle Sophie, я догадался, что эта дѣвушка просто сантиментальная болтунья, жаждущая свѣтской жизни, соединенной съ блескомъ и роскошью. А между тѣмъ, пока мы съ Жозефомъ судили да рядили такимъ образомъ, въ городѣ уже шла рѣчь о томъ, что Жозефъ женится на Софи, что парочка чрезвычайно мила, и что даже молодой человѣкъ считается почти женихомъ въ домѣ барона.

"Съ каждымъ днемъ толки о бракѣ усиливались и принимали почти зловредное направленіе: старухи намекали на какія-то таинственныя записки между моимъ племянникомъ и дѣвицей Ш. No 2-го; находились мрачные болтуны, утверждавшіе, что дѣвица Софи даже ѣздила въ маскарады для свиданія съ Жозефовъ. Я слушалъ, выжидая чего-то недобраго. И вдругъ, въ одинъ прекрасный вечеръ, приходитъ ко мнѣ племянничекъ съ самымъ разстроеннымъ сидомъ, жалуется на городскія сплетни, разсказываетъ о своемъ странномъ положеніи въ семействѣ барона, почти плачетъ отъ досады.-- "Да зачѣмъ же тебя нелегкая носитъ по вечерамъ къ Ш.? спросилъ я.-- Что я говорю: по вечерамъ! просто каждый вечеръ..." -- "Дядюшка, отвѣчалъ Жозефъ,-- есть обязательства, есть случаи въ жизни, которые сковываютъ человѣка. Софи меня любитъ до изступленія; когда я гляжу на нее, мое средце разрывается!" -- "Боже мой! вскричалъ я съ ужасомъ,-- ужь не зашли ли вы слишкомъ далеко?" -- "И да, и нѣтъ!" произнесъ Жозефъ, весь покраснѣвъ.-- "Недостойнаго я ничего не сдѣлалъ, но я получалъ письма отъ дѣвицы -- все семейство знаетъ нашу тайну. Дядюшка, добрый дядюшка, я пришолъ къ вамъ за совѣтомъ. Я виноватъ, я вѣтренъ. Я не люблю Софи. Я волочился за ней такъ (тутъ меня слегка подернуло), такъ, изъ тщеславія, изъ праздности, изъ неряшества, говоря вашими словами. Выручите меня: дайте мнѣ совѣтъ. Я запутанъ, я грѣшенъ; но во мнѣ нѣтъ силы отдать себя женщинѣ, которую любить, даже уважать я не въ состояніи!"

"Сердце во мнѣ кипѣло, но браниться и браться за мораль не повело бы ни къ чему.-- "Слушай, племянникъ, сказалъ я Жозефу:-- Честный человѣкъ никого не обманываетъ, тѣмъ болѣе женщинъ. Ты дѣлалъ разныя обѣщанія дѣвицѣ Ш., ты тѣшился ея привязанностью и долженъ отвѣчать за свои поступки. Вѣрю, что бракъ съ неразумной, бѣдной и въ бѣдности своей надменной особой стоитъ камня, надѣтаго на шею; но этотъ камень ты самъ себѣ навязалъ, всенародно и торжественно. Отвязать его можетъ только сама дѣвица...

"-- Этого она не сдѣлаетъ никогда, возразилъ молодой человѣкъ почти съ отчаяніемъ.

"-- А если не сдѣлаетъ, сказалъ я въ свою очередь,-- то и станешь ты всю жизнь ходить съ камнемъ... Однако успокойся, бѣдный Жозефъ, еще не все потеряно, на твоей сторонѣ всемогущее время и, можетъ быть, недостатки самой дѣвицы, тебя полюбившей. Ты долженъ ѣхать изъ Петербурга,-- не бѣжать, а взять отпускъ и такимъ образомъ выиграть столько времени, сколько можно, не поселяя ни въ комъ подозрѣнія. Софи Ш. очень хороша собой, и женихи ей найдутся въ твое отсутствіе. Я почти увѣренъ, что она измѣнитъ тебѣ первая -- дай ей къ тому и время, и поводъ. Если она будетъ тебѣ вѣрна, тебѣ останется только одно -- покориться положенію, которое ты на себя самъ накликалъ.

"Мы оба помолчали немного, и Жозефъ перевелъ духъ свободнѣе.

"-- До отъѣзда своего не выходи изъ дома, веди себя осторожно. Вотъ до какихъ печальныхъ хитростей доводишь ты своего дядю, который всю свою жизнь не хитрилъ и не считалъ хитростей за вещь нужную! Надѣюсь, что къ началу будущей недѣли все будетъ съ твоей стороны приготовлено.

"-- Дядюшка, сказалъ Жозефъ, цалуя меня отъ всего сердца,-- вы мой второй отецъ, вы другъ мой и благодѣтель! Но уже если каяться, то надо каяться вполнѣ. Мои дѣла немножко запутаны, деньги не пришли изъ дома: я не могу выѣхать, не расплатясь съ нѣсколькими господами гнуснаго вида.

"-- Какъ! съ негодованіемъ спросилъ я,-- послѣ того, что я два раза платилъ твои долги въ-теченіе полугода, ты еще надѣлалъ новыхъ долговъ? Это превышаетъ мѣру терпѣнія человѣческаго! Говори, много ты долженъ?

"-- Около тысячи цѣлковыхъ, сказалъ Жозефъ, такъ небрежно и такъ простодушно, что я почти усовѣстился своей горячности.

"Ну, такія дѣла еще можно поправить, замѣтилъ я самъ себѣ.-- Дѣйствительно, субсидіи изъ деревни могли быть задержаны дурной дорогой.

"Съ этого дня Жозефъ значительно повеселѣлъ, и сборы закипѣли какъ-нельзя дѣятельнѣе.

"Я отложилъ въ сторону тысячу цѣлковыхъ, прибавилъ къ нимъ еще двѣ на путевые расходы и хотѣлъ передать пакетъ племяннику, когда одно соображеніе заставило меня остановиться. Плативъ два раза долги Жозефа, я имѣлъ случай убѣдиться на дѣлѣ, съ какимъ неряшествомъ ведетъ онъ свои карманныя дѣла. Мотая безъ толку и въ то же время совѣстясь быть откровеннымъ со мною, юноша никогда не передавалъ мнѣ положенія своихъ дѣлъ въ подробности, а кредиторы его, принимая отъ меня суммы и возвращая росписки, глядѣли на меня не такъ ласково, какъ обыкновенно кредиторъ племянника смотритъ на щедраго дядю, вполнѣ поканчивающаго съ нимъ счеты. Къ ремесленникамъ, магазинщикамъ и афферистамъ, имѣвшимъ дѣла съ моимъ юношей, я давно приглядѣлся: ихъ имена и физіономіи были мнѣ такъ же хорошо знакомы, какъ имъ было знакомо боковое крыльцо моей квартиры. За три дня до срока, назначеннаго Жозефу для отъѣзда съ порученіемъ, я велѣлъ всѣмъ этимъ лицамъ явиться ко мнѣ въ кабинетъ и, пользуясь отсутствіемъ племянника, бывшаго гдѣ-то по начальству, потребовалъ у каждаго изъ нихъ подробнѣйшаго списка долгамъ Жозефа, вмѣстѣ съ росписками и векселями, какіе на него имѣются. За моимъ приказаніемъ послѣдовало то, чего и надобно было ожидать: юноша былъ долженъ разнымъ лицамъ впятеро болѣе, чѣмъ сказалъ мнѣ; безпорядочность росписокъ и самыя фамиліи займодавцовъ громко свидѣтельствовали о запутанности дѣлъ нашего пріятеля. Я не далъ ни одному кредитору ни копейки, но въ замѣнъ того далъ имъ одну строгую инструкцію, содержаніе которой вы сію минуту узнаете.

"Оставались всего одни сутки до отъѣзда экспедиціи. Жозефъ получилъ мѣсто, котораго добивался. Семейство Ш. не выказывало никакихъ признаковъ неудовольствія. Ѣхать юноша нашъ хотѣлъ въ пятницу,-- и вдругъ въ четверкъ по утру Жозефъ вбѣжалъ ко мнѣ въ дорожномъ сюртукѣ, въ туфляхъ и, что еще хуже, съ великимъ отчаяніемъ во взглядѣ.

"-- Дядюшка! сказалъ онъ мнѣ,-- я пропалъ: честь моя оскорблена, мое доброе имя въ опасности! Какой-то мерзавецъ, безъ сомнѣнія имѣя въ виду что-нибудь ужасное, наговорилъ про меня ужасовъ моимъ поставщикамъ, портнымъ, каретникамъ,-- мало того: всѣмъ людямъ, съ кѣмъ я имѣлъ хоть какіе нибудь денежные счеты. Въ квартирѣ моей содомъ съ шести часовъ утра. Векселя мои подаются ко взысканію, а росписки -- по начальству. Я подозрѣваю тутъ руку старика Ш.: онъ знакомъ со всѣми ростовщиками и пройдохами. Что мнѣ дѣлать, дядюшка? Я заранѣе соглашаюсь съ вашими упреками; я заслужилъ свое несчастіе. Спасите меня отъ скандала, подайте мнѣ руку помощи, или меня не выпустятъ изъ города!

"-- Спасай самъ себя, Жозефъ, сказалъ я, подумавъ немного.-- У тебя много друзей съ деньгами, много людей, тебѣ преданныхъ; половина изъ нихъ, при мнѣ даже, предлагали тебѣ услуги всякаго рода. Я бы помогъ тебѣ; но денегъ достать я не могу ранѣе, чѣмъ черезъ мѣсяцъ. Перехвати, гдѣ можешь: молодой Гриша *** богатъ, твой сослуживецъ Р*** тебѣ не откажетъ. Я за тебя поручусь охотно; срокъ можешь назначить недолгій. Ты столько разъ защищалъ передо мною своихъ пріятелей, столько разъ опровергалъ мои, можетъ быть, несправедливые отзывы о петербургской молодежи. Поѣзжай же и не теряй времени.

"Съ радостнымъ лицомъ выбѣжалъ отъ меня мой Жозефъ, а я остался дома и только прислушивался къ тому, что происходило къ его квартирѣ и у подъѣзда. По всей вѣроятности, молодой человѣкъ изъѣздилъ не одинъ десятокъ верстъ въ этотъ роковой день. Заморивъ пару лошадей, онъ прислалъ за моими; взмыливъ и моихъ какъ слѣдуетъ, онъ послалъ за извощикомъ. О результатѣ всѣхъ поѣздокъ я догадывался и съ наступленіемъ вечера послалъ человѣка на квартиру Жозефа сказать ему, что я жду отъѣзжающаго къ себѣ въ полночь, для послѣдняго ужина, вдвоемъ. Мнѣ сдѣлалось немного грустно. Я простился съ женой и велѣлъ приготовить ужинъ на двоихъ въ своемъ кабинетѣ, съ бутылкой стараго венгерскаго. "Что-то скажетъ Жозефъ", подумалъ я, когда шаги юноши послышались въ пріемной.

"Я посадилъ племянника за столъ: на Жозефѣ липа не было.-- "Дядюшка, началъ онъ,-- все кончено: въ карманѣ моемъ рапортъ о болѣзни -- я не могу ѣхать изъ города -- я спутанъ по рукамъ и ногамъ: я не могъ добыть ни гроша отъ людей, звавшихся моими друзьями, отъ товарищей, которыхъ столько разъ выручалъ изъ бѣдъ своими средствами! Все, что говорили вы о сухости, неряшествѣ, неточности молодежи -- чистая правда. Въ этотъ несчастный день я прожилъ десять лѣтъ; я увѣренъ, что у меня по головѣ пошли сѣдые волосы. Одни изъ моихъ друзей, къ которымъ я обращался, сами на шагъ отъ банкротства,-- и это еще лучшіе. Другіе или заперлись, или наговорили мнѣ тысячу пустыхъ словъ, даже безъ проблеска участія. Третьи... третьи, дядюшка... но повѣрите ли вы этому?-- третьи скупы, жадны и недовѣрчивы. Подъ ихъ разгульной наружностью скрыто скряжничество, подъ ихъ изящнымъ нарядомъ -- презрительнѣйшее недовѣріе къ человѣческой честности! Я кончилъ съ этими людьми и сознаюсь, что заслужилъ свое наказаніе. Благодарю васъ за всѣ хлопоты; но судьба сильнѣе насъ обоихъ. Я остаюсь въ Петербургѣ!

"Говоря эти слова, онъ свернулъ салфетку съ своего прибора, будто собираясь заглушить свои горестныя чувства ужиномъ и виномъ въ изобиліи. За этимъ жестомъ послѣдовалъ крикъ изумленія, ибо на тарелкѣ лежали (скупленные и разорванные мною) всѣ векселя, росписки Жозефа, вмѣстѣ съ нотами его поставщиковъ, еще поутру приготовлявшихся дѣйствовать противъ бѣдняка съ такой свирѣпостью.

"-- Дядюшка! покричалъ юноша, чуть не опрокинувъ стола и хватая обѣ мои руки,-- чѣмъ могу я воздать вамъ и за дѣло ваше, и за благородный урокъ, мнѣ данный?

"Я придвинулъ къ молодому человѣку ту книгу, которую я отъ нечего дѣлать читалъ передъ его приходомъ -- Потъ тебѣ, сказалъ я,-- сочиненіе, писанное поэтомъ, такъ любимымъ. Прочти на заложенной страницѣ строку, только-что подчеркнутую карандашомъ.

"Жозефъ съ удивленіемъ взялъ книгу и громко прочолъ подчеркнутую фразу, фразу изъ пяти словъ: " Съ словомъ надо обращаться честно!"

"Я давно замѣтилъ, господа, и часто говорилъ съ вами (продолжалъ Александръ Михайловичъ) о томъ, что пониманіе того или другого великаго писателя всегда находится въ зависимости отъ настроенія духа, въ которомъ находишься, приступая къ чтенію. Этимъ обстоятельствомъ объясняются страстныя симпатіи къ тому или другому поэту, а также нѣкоторыя изъ непроизвольныхъ антипатій. Жозефъ, раскрывая книгу, мной подданную, былъ именно въ расположеніи понимать ту мысль, которая была въ ней высказана. Мальчикъ не могъ назваться плаксою, но въ минуту, о которой идетъ рѣчь, онъ закрылъ руками глаза и заплакалъ такъ, что и я не могъ выдержать хладнокровія. Когда утихъ этотъ припадокъ чувствительности, мы скромно отужинали, говоря о дорожныхъ дѣлахъ, о нашей перепискѣ, и уже ни я, ни племянникъ не коснулись денежнаго вопроса. Только уходя къ себѣ, на разсвѣтѣ, Жозефъ взялъ со стола книгу съ закладкой, сказавъ мнѣ спокойнымъ голосомъ: дядюшка, подарите мнѣ эту книгу.

"-- Ну, милый другъ, отвѣчалъ я, въ послѣдній разъ обнявъ дорогого мнѣ юношу,-- этими словами ты со мной вполнѣ расквитался. Теперь ты человѣкъ, и твои ученическіе годы кончились. Бери себѣ книгу, но бери ее не какъ будущее тебѣ поученіе, а какъ память о прошлыхъ неряшествахъ прошлой молодости."

VII.

Нѣчто о положительномъ человѣкѣ.

На свѣтъ взиралъ онъ очень строго,

Пройдохой слылъ,

И денегъ накопилъ онъ много,

Но жить забылъ.

(Изъ стараго альманаха.)

Что такое положительный человѣкъ, отчего этого слова не было нигдѣ слышно до настоящаго девятнадцатаго столѣтія, и почему человѣкъ петербургскій привыкъ считать себя особливо-положительнымъ человѣкомъ, нарочито-положительнымъ человѣкомъ, человѣкомъ положительнѣйшимъ, въ ущербъ всѣмъ другимъ смертнымъ? Послѣдній пунктъ изъ всѣхъ трехъ вопросныхъ пунктовъ занимаетъ меня въ особенности,-- можетъ быть, потому, что кромѣ меня никто имъ не интересуется! Положительные люди ликуютъ и кичатся, не встрѣчая ни откуда ни отпора ни запроса, ни шутки: все преклоняется передъ положительнымъ человѣкомъ и даетъ ему дорогу, не безъ подобострастія. Даже самые денди и фаты, на которыхъ я нападалъ недавно, трепещутъ положительнаго человѣка и серьёзно кланяются положительному человѣку! Онъ всюду идетъ смѣло, на всѣхъ смотритъ свысока, знаетъ, что ему всѣ удивляются и что всѣ пишутъ съ него портреты. Талантливый авторъ "Обыкновенной Исторіи" пытался-было позвать на судъ положительнаго человѣка, олицетворилъ его въ лицѣ своего Петра Ивановича,-- и что же? кончилъ тѣмъ, что самъ преклонился передъ своимъ созданіемъ и, мало того, принесъ ему въ жертву своего молодого героя! И всѣ нашли автора правымъ, и всѣ пустились гладить по головкѣ его Петра Ивановича, признавая въ немъ идеалъ положительныхъ людей, чадо нашего столѣтія, вѣрнаго собрата образованному читателю. Племяннику Петра Ивановича досталась одна насмѣшка: дядя получилъ лавровые листки, племянника отдули лавровымъ прутомъ! Одинъ я, Петербургскій Туристъ, отказалъ въ своей хвалѣ Петру Ивановичу и вполнѣ перешолъ на сторону Адуева. Я сознавалъ правоту и разумность юноши, я видѣлъ ясно, что посреди жизненной комедіи не Петръ Иванычъ, но его вѣтренный племянникъ оказывался мудрецомъ, счастливцемъ, побѣдителемъ,-- произнесемъ слово: положительнымъ человѣкомъ!

Такъ, господинъ авторъ "Обыкновенной Исторіи", котораго, по методѣ "Библіотеки для Чтенія", осмѣливаюсь называть по имени и отчеству,-- такъ, о Иванъ Александровичъ,-- почтенный соименникъ мой, вашъ юный герой есть истинно-положительный человѣкъ, ибо онъ жилъ, страдалъ, наслаждался, запасался воспоминаніями, любилъ и плакалъ, провелъ свою юность не попустому, въ то время, какъ нашъ ложно положительный Петръ Ивановичъ прозябалъ на бѣломъ свѣтѣ, зѣвалъ, скучалъ, убивалъ свое сердце и умъ на пріобрѣтеніе капитала, имѣющаго достаться по его смерти молодому Адуеву, и хорошо еще, если Адуеву, а не троюродному племяннику нетрезваго поведенія! Къ чему же привели Петра Ивановича его положительность, его знаніе коммерческихъ дѣлъ? къ чему привели его связи, шатанье по переднимъ?-- надъ его прахомъ прольетъ слезу одинъ лишь человѣкъ -- тотъ же молодой племянникъ, наслѣдникъ дядюшкиныхъ имуществъ и бывшій страдалецъ ферулы положительнаго человѣка! Кто же изъ двухъ выигралъ партію, кто прожилъ жизнь не напрасно,-- кто, слѣдовательно, стоитъ имени положительнаго человѣка?

Вообще жизнь и удачи, страданія и бѣдствія такъ-называемыхъ положительныхъ людей занимали меня съ первыхъ годовъ моей юности. Вся моя жизнь была реакціею противъ ложно-положительнаго взгляда на жизнь и потому и считаю себя нарочито-положительнымъ человѣкомъ. Я надѣлалъ множество глупостей, отказался отъ нѣсколькихъ ловкихъ, но скучныхъ предпріятій; еслибъ приходилось начинать снова, я опять повторилъ бы всѣ свои неразсчетливыя, прихотливыя, фантазёрскія дѣла. Поэтому во мнѣ есть нѣкоторая нетерпимость, и я досадую, что многіе положительные люди не желаютъ признать меня положительнѣйшимъ существомъ, какое когда-либо процвѣтало на свѣтѣ. Съ первой моей юности я задавалъ людямъ, оумнѣе себя, вопросы такого рода: отчего отъ господина NN несетъ скукою и почему онъ никогда не смѣется? Мнѣ сказали на это: NN -- человѣкъ слишкомъ положительный! Итакъ положительный человѣкъ добровольно лишаетъ себя величайшаго изъ человѣческихъ наслажденій -- наслажденія шутками и безконечнымъ смѣхомъ! Далѣе спрашивалъ я: по какой причинѣ Петръ Ивановичъ не читаетъ ничего, кромѣ торговыхъ объявленій, и даже на всѣхъ любящихъ чтеніе глядитъ непривѣтливо? О!-- сказано мнѣ было -- Петръ Иванычъ человѣкъ высоко-положительный: ему читать некогда! Второй выводъ: для положительнаго человѣка, стало-быть, не существуетъ ни поэзіи, ни романовъ, ни исторіи, ни литературной болтовни! Плохо положительному человѣку! По какому же случаю -- продолжалъ и свои вопросы -- молодой богачъ Д. Д. женился изъ разсчета, на вдовѣ, обладающей фигурой, отъ одного вида которой становится за человѣка страшно? Развѣ не могъ онъ, со своимъ состояніемъ, взять бѣдную невѣсту красоты ослѣпительной? Мнѣ отвѣчали ужасною рѣчью: Д. Д. слишкомъ положителенъ для того, чтобъ жениться изъ привязанности! Аллахъ! Аллахъ! такъ вотъ къ чему ведетъ положительность! къ отрицанію любви, къ фуріи въ подвѣнечномъ платьѣ, къ лишенію себя радостей страсти раздѣленной! Д. Д. не заботится даже о томъ, съ какимъ ужасомъ его собратія увидятъ въ его гостиной, въ его ложѣ эту Медузу, этотъ черепъ, эту Гекату! Неужели же послѣ такого дѣла онъ стоитъ имени положительнаго человѣка? Послѣдній школьникъ, издерживающій свой послѣдній гривенникъ на покупку леденцовъ съ патокой, практичнѣе этого новобрачнаго: школьникъ любитъ леденцы съ патокой, онъ счастливъ въ тѣ минуты, когда карманъ его полонъ сказанными леденцами. И Д. Д. зоветъ себя положительнымъ человѣкомъ! Да гдѣ же тутъ положительность? Не фантазеръ ли онъ, плачевнѣйшій изъ фантазеровъ? Принимать жолтое, старое, кислое лицо за прелестное личико -- развѣ это не манія, не безуміе? Искать чужого состоянія, имѣя свое -- развѣ это не тоже, что, кончивъ обѣдъ у себя дома, идти, наперекоръ природѣ, на обѣдъ къ своему пріятелю? Если это положительность, если это практичность, если это разумъ, то слова утратили свое значеніе и бѣлое надобно отнынѣ звать чорнымъ. Какъ бы то ни было, много думая о положительныхъ людяхъ, изучая положительныхъ людей на практикѣ, въ радостяхъ и въ бѣдѣ, въ веселыя и грустныя минуты, я составилъ уже въ своей головѣ не одинъ этюдъ о положительномъ человѣкѣ. Къ положительному человѣку я буду часто подступаться впродолженіе "Замѣтокъ Петербургскаго Туриста" и даже въ настоящую минуту передамъ читателю одну простенькую бесѣду съ положительнымъ человѣкомъ,-- и о чемъ же -- о положительности въ людяхъ! Разсказъ мой не будетъ отличаться на этотъ разъ интересомъ внѣшнимъ, или, какъ говорятъ въ Москвѣ, физическимъ, но въ немъ найдется своя внутренняя занимательность, если только читатель мой, прочитавъ эти столбцы, немного задумается надъ ними, а не броситъ листъ въ сторону, съ небрежностью.

Въ началѣ нынѣшней зимы, то-есть въ послѣднихъ числахъ ноября или въ первыхъ декабря мѣсяца, я часто странствовалъ по Петербургу съ особеннымъ наслажденіемъ. Всякій шагъ ознаменовывался удачей, новымъ знакомствомъ, хорошимъ наблюденіемъ, благотворною мыслью. Я игралъ въ кегли посреди туннеля, сей ultima Thule штенбоковскаго пассажа -- и тамъ познакомился съ однимъ высокодаровитымъ поэтомъ. Изъ туннеля пошолъ я смотрѣть квартиры въ четвертой ротѣ семеновскаго полка -- и тамъ, на чердачкѣ, встрѣтилъ ослѣпительное видѣніе, о которомъ при случаѣ стану бесѣдовать съ читателемъ; наконецъ былъ на репетиціи домашняго спектакля въ домѣ Уплетаевыхъ -- и помогалъ господамъ артистамъ-любителямъ передѣлать "Коварство и Любовь" въ одинъ актъ, со счастливымъ окончаніемъ. Возвращаясь къ себѣ довольно поздно, усмотрѣлъ я огонь въ нижнемъ этажѣ своего дома, въ квартирѣ, занимаемой добрымъ моимъ пріятелемъ Дмитріемъ Сергѣичемъ Пигусовымъ, съ которымъ когда-то имѣлъ удовольствіе вмѣстѣ жить и вмѣстѣ веселиться. Изъ квартиры неслись шумные голоса спорящей компаніи, и голоса эти были такъ громки, что отдавались довольно внятно въ тиши опустѣвшей улицы. "Почему жь бы мнѣ не зайдти къ Пигусову?" сказалъ я самъ себѣ.-- "Развѣ мой постъ не вездѣ, гдѣ люди собираются и спорятъ между собою?-- Войдемъ, войдемъ, я давно не видалъ Пигусова, Дмитрія; къ тому же его меньшой братъ, мой любимецъ Сережа, вѣроятно, вернулся изъ отпуска; его ужь давно поджидали въ домъ." Затѣмъ я перешагнулъ черезъ Рубиконъ, или, говоря болѣе, простымъ слогомъ, черезъ порогъ, а перешагнувъ -- вошолъ въ общую комнату, гдѣ сидѣли оба хозяина и нѣсколько гостей, несовсѣмъ привлекательной наружности. Я узналъ въ нихъ новыхъ пріятелей старшаго брата, Дмитрія, людей денежныхъ, положительныхъ, спекуляторовъ, акціонеровъ,-- пріобрѣтателей, однимъ словомъ.

Появленіе мое произвело не малую радость въ гостиной (да впрочемъ нужно признаться въ одномъ: мое появленіе никогда не приноситъ унынія); особенно мой добрый мальчикъ Сережа бросился ко мнѣ со всѣми признаками великаго восхищенія. Дмитрій Сергѣичъ удостоилъ меня радостнѣйшей улыбкой и запросомъ: "отчего, дескать, такъ давно не видать дорогого сосѣда въ его квартирѣ?" На это дорогой сосѣдъ, то-есть я самъ, отвѣтилъ тако: "Виною, любезный Дмитрій Сергѣичъ, то, что у тебя съ нѣкоторыхъ поръ чертовски-скучно. Я въ карты не играю, а ты всякую свободную минуту посвящаешь картамъ. За ужиномъ же у тебя говорится не о веселыхъ предметахъ, а о разныхъ дѣловыхъ компаніяхъ, о бумагахъ, о покупкѣ домовъ, о ходѣ тяжебныхъ дѣлъ, и такъ далѣе!..." -- "Ну, ну, ну! мы давно знаемъ тебя за мизантропа", весело сказалъ Дмитрій Сергѣичъ.

Читателю самому предоставляется рѣшить, похожъ ли я на мизантропа; а между тѣмъ старшій Пигусовъ нельзя сказать, чтобы говорилъ неправду. Дѣйствительно, я, въ послѣднее время, бесѣдуя съ Дмитріемъ Сергѣичемъ, позволялъ себѣ мизантропическія вспышки и со стороны могъ кому нибудь показаться за причудливаго человѣконенавистника. О, господа! о, мои добрые читатели! грустно, грустно видѣть своего добраго, стараго, когда-то счастливаго и беззаботнаго друга, идущимъ по пути ложной положительности, а по этому пути шолъ уже мой когда-то добрый, когда-то беззаботный, когда-то разумный Дмитрій Сергѣичъ! Увы, увы! какъ горестно зрѣлище увядающаго, изсыхающаго душой человѣка, распрощавшагося со всей поэзіей жизни, человѣка, во цвѣтѣ лѣтъ накинувшаго на себя стариковскую личину! Цвѣтокъ увядающій жалокъ, ибо онъ слабъ и кроется отъ взоровъ; но человѣкъ, сохнущій душой, возбуждаетъ негодованіе, потому-что онъ не скрывается отъ глаза, а дерзко поднимаетъ свою главу, и собственную сухость не промѣняетъ на свѣжесть и благоуханіе юности! И я начиналъ чувствовать нѣкоторое негодованіе противъ Дмитрія Пигусова, съ той поры, какъ онъ сталъ нужнымъ человѣкомъ, погрязъ, въ денежныхъ операціяхъ, сдѣлался авторитетомъ въ тяжебныхъ дѣлахъ и на золотую пору своей недавней молодости сталъ взирать насмѣшливо! Я не веселился никогда къ кругу новыхъ друзей Пигусова; эти положительныя особы стали мнѣ противны, хотя я и хорошо сознавалъ ту истину, что для настоящаго туриста не должно быть противныхъ людей. На рѣдкихъ пирахъ у Дмитрія Сергѣича (а пиры эти бывали великолѣпны) воображеніе мое всегда уносилось въ старую, завѣтную пору нашихъ юношескихъ, не великолѣпныхъ, но частыхъ пировъ, когда я и Митя Пигусовъ, за бутылкой пива или дешоваго хереса, говорили о философіи, о живописи, о любви, о славѣ, о Шиллерѣ, о лордѣ Байронѣ, о сладости дружбы, о безпечной молодости, о томъ, что мы оба молоды, оба влюблены, окружены строемъ преданныхъ собратій. Мечтая обо всемъ этомъ, я былъ счастливъ; но когда обращался съ какой нибудь рѣчью хозяинъ или одинъ изъ его нужныхъ гостей, когда свѣтлая моя мечта отлетала, когда я опять видѣлъ передъ собой сухую дѣйствительность, бархатную мебель, бутылки съ золотыми ярлыками и компанію лицъ гемороидальнаго вида,-- сердце мое сжималось и разныя ядовитыя шуточки просились на мои уста! И, надобно признаться со вздохомъ, иногда позволялъ я себѣ ядовитую шуточку. Оттого, въ глазахъ Дмитрія Сергѣича Пигусова, я былъ человѣкомъ мечтательнымъ, устарѣлымъ Адуевымъ, фантазеромъ, слегка ударившимся въ мизантропію.

Я давно уже разлюбилъ старшаго Пигусова и привязанность свою перенесъ на его меньшого брата, Сережу, милаго, пламеннаго, превосходно воспитаннаго, отлично выдержаннаго и весьма умнаго юношу. Съ Сережей Дмитрій Сергѣичъ обходился совершенно, какъ Петръ Ивановичъ, у г. Гончарова, обходится со своимъ племянникомъ Александромъ. Люди, круто перевернувшіе свой взглядъ на жизнь и даже на искусство, всегда отличаются нетерпимостью. Поэтъ Антропофаговъ, недавно писавшій стихи въ "Атенеѣ" и вдругъ перешедшій къ "Сѣверному Меркурію", не можетъ равнодушно слышать имени своихъ бывшихъ сотоварищей по "Атенею". Свѣтъ полонъ своего рода Антропофаговыми, и одинъ изъ ихъ числа былъ старшій братъ моего Сережи. Онъ съ отрадою казнилъ въ лицѣ меньшого брата дѣла и неположительныя стремленія своей собственной юности. На службѣ, въ свѣтѣ, онъ дѣлалъ все лучшее для юноши, но дома преслѣдовалъ его нещадно, пытаясь вдохнуть въ него свою безотрадную положительность. Влюблялся ли Сережа -- предметъ его любви подвергался язвительнымъ нападкамъ; вѣтренничалъ ли Сережа -- ему пророчилась наипечальнѣйшая будущность; пировалъ ли Сережа съ друзьями своего сердца -- на другое утро ему доказывалось, что дружбы не существуетъ, что люди не стоятъ дружбы, что человѣку практическому полезно водиться только съ особами денежными и пригодными по части протекціи. Одинъ разъ мальчикъ написалъ стихи,-- и -- Боже мой!-- сколько насмѣшекъ посыпалось на эти стихи и на людей, преданныхъ пустому занятію стиходѣйствомъ. Къ счастію, я былъ тутъ какъ тутъ и, сбѣгавъ къ себѣ домой, вернулся съ претолстой тетрадью, на первомъ листкѣ коей было начертано: Вопли отверженнаго Орландо, поэма въ трехъ пѣсняхъ, Дмитрія Пигусова. Надо было видѣть смущеніе нашего положительнаго друга и торжество Сережи! Вообще Сережа мальчикъ самостоятельный, не совсѣмъ способный идти по дорогѣ своего ложно-положительнаго братца.

Раскланявшись съ гостями гемороидальнаго вида, приласкавъ моего добраго юношу и немного подразнивъ Дмитрія Сергѣевича (читатель догадывается, что я продолжаю исторію своего вечера), я окинулъ еще разъ глазами нею компанію и догадался, о чемъ идетъ споръ. Всѣ особы, бывшія въ гостиной, единогласно и единодушно нападали на Сережу. Первымъ изъ ораторовъ былъ, конечно, старшій братъ. Его-то голосъ былъ мнѣ слышенъ черезъ двойныя рамы, когда я проходилъ по улицѣ. Самъ Сережа казался нѣсколько красенъ, можетъ быть съ дороги, но вѣрнѣе отъ внутренняго волненія,-- и не мудрено: уступать онъ не любилъ никому, а перекричать всѣхъ этихъ голосистыхъ господъ не могло назваться дѣломъ легкимъ. Я усѣлся на диванъ, зажегъ сигару и попросилъ хозяина сообщить мнѣ предметъ спора и положеніе, въ какомъ находился его ходъ при моемъ появленіи въ собраніе.

-- Исторія очень проста, Иванъ Александровичъ, отвѣчалъ хозяинъ (ко многимъ своимъ новымъ достоинствамъ прибавившій способность говорить очень сухо и какъ будто нехотя, du bout des levres): -- Сережа сдѣлалъ новое ребячество. Онъ долженъ былъ пріѣхать въ городъ въ концѣ прошлаго мѣсяца, а вмѣсто того, безъ всякой надобности, просидѣлъ въ грязи до сегодня, одинъ-одинехонекъ, да набрался всякой дряни, которой теперь у него не выбьешь изъ головы въ три года.

-- Сережа не виноватъ, замѣтилъ я въ свою очередь.-- Здоровье его слабо, онъ воспользовался отдыхомъ, который былъ необходимъ.

-- Отдыхомъ! отдыхомъ! не объ отдыхѣ дѣло! угрюмо возразилъ старшій братъ.-- Въ этотъ мѣсяцъ Сережа, еслибъ находился въ городѣ, могъ получить одну частную должность, лестную и выгодную. Мало того: Лимонщиковъ, правитель дѣлъ компаніи по снабженію внутреннихъ губерній косметическими средствами, искалъ видѣть Сережу: ему предстояло пойдти въ сношенія съ Лимонщиковымъ -- въ его лѣта! Теперь Лимонщикова нѣтъ въ Петербургѣ! Графъ Антонъ Борисычъ, другъ покойнаго отца, бывши здѣсь три раза, говорилъ мнѣ: "а представьте-ко мнѣ маленькаго Сережу!" Что было ему на это сказать? вашъ Сережа бьетъ собакъ въ деревнѣ, что ли?

-- Ты ошибаешься, Дмитрій Сергѣичъ, скромно сказалъ я: -- ошибаешься, думая, что въ деревнѣ люди занимаются только битьемъ собакъ. Мы съ тобой когда-то наслаждались въ --скомъ уѣздѣ, не предаваясь такому странному занятію.

-- Мы съ тобой! возразилъ Пигусовъ senior:-- мы съ тобой были пустыми фантазерами,-- оттого и жили въ деревнѣ. Мы съ тобой даже глядѣли на восхожденіе солнца... ха! ха! ха! ха!... Человѣку положительному нельзя жить внѣ Петербурга... Однако дѣло о Сережѣ. Графъ Антонъ Борисычъ уѣхалъ, надулъ губы и, конечно, теперь ни разу не спроситъ о братѣ! Обо всемъ этомъ я писалъ твоему любимцу, вызывая его сюда; но онъ не удостоилъ моихъ писемъ отвѣтомъ. И добро бы онъ былъ чѣмъ нибудь тамъ занятъ, добро бы пріискивалъ себѣ невѣсту съ капиталомъ... тамъ есть не одна такая невѣста!... Тьфу!-- И положительный человѣкъ даже плюнулъ: такъ отвратительно казалось ему поведеніе меньшого брата!

-- Твоя рѣчь кончена, Дмитрій Сергѣичъ, сказалъ я послѣ этихъ словъ.-- За твоимъ обвиненіемъ пусть идетъ защита. Подойдите сюда, Сергѣй Пигусовъ. Что скажете вы въ свое оправданіе? Изъ-за какихъ причинъ остались вы въ деревнѣ, пренебрегая Лимонщиковымъ, графомъ Антономъ Борисычемъ и вызовами старшаго брата? По какимъ соображеніямъ вы пропустили одно частное мѣсто, и лестное и выгодное? Вы мнѣ скажете: у васъ есть свое состояніе; но такихъ сантиментальныхъ оправданій мы не принимаемъ. Намъ нужны факты -- оттого и отвѣчайте фактами. Какъ случилось то, что вы лишній мѣсяцъ зажились въ деревнѣ, въ грязи, вдалекѣ отъ Петербурга, внѣ котораго, какъ сейчасъ выразился вашъ братъ, нѣтъ жизни положительному человѣку?

-- Что мнѣ сказать вамъ, Иванъ Александровичъ? началъ Сережа, поворотивъ въ мою сторону свое живое и миловидное личико:-- фактовъ никакихъ не имѣется, вся исторія черезчуръ проста и въ самомъ дѣлѣ какъ будто сантиментальна. Ровно мѣсяцъ тому назадъ былъ день, назначенный мною для выѣзда; лошади были приготовлены, бричку мою чинилъ кузнецъ, а самъ я, подобно Чичикову при его отъѣздѣ изъ губернскаго города, нетерпѣливо бродилъ по пустымъ комнатамъ и готовъ былъ давить мухъ на окнѣ отъ скуки. Вообще минута передъ отъѣздомъ -- тяжолая минута. Думая какъ нибудь сократить часъ ожиданія, я подошолъ къ старой библіотекѣ покойнаго батюшки, вытащилъ оттуда книгу въ телячьемъ порыжѣвшемъ переплетѣ, раскрылъ ее, сталъ читать и зачитался. То были шекспировы драмы; раскрылась книга сама на послѣднемъ дѣйствіи "Короля Лира". Много разъ видѣлъ я эту пьесу, читалъ ее въ оригиналѣ и въ переводахъ, по только на этотъ разъ -- отъ уединенія ли, отъ особеннаго ли настроенія духа, или оттого, что я самъ теперь постарѣе -- чтеніе произвело на меня какое-то неслыханное вліяніе. То, впрочемъ, не было чтеніе. Я видѣлъ, ясно видѣлъ, своими глазами видѣлъ старца Лира, выносящаго изъ темницы трупъ преданной Корделіи; я своими ушами слышалъ его стоны, его отчаянныя обращенія къ дочери... Я рыдалъ съ нимъ вмѣстѣ, а вокругъ насъ, пораженное ужасомъ, стояло цѣлое воинство, въ блистательныхъ нарядахъ феодальнаго времени. Моихъ чувствъ и моего восхищенія невозможно передать словами: я плакалъ, вскрикивалъ, бросалъ книгу, открывалъ ее снова, дыханіе мое замирало, каждое прочитанное слово наполняло меня восторгомъ; а прикащикъ, явившись съ докладомъ о томъ, что лошади поданы, вѣроятно, счелъ меня за сумасшедшаго. Я приказалъ отложить лошадей и сказалъ, что поѣду завтра; весь же день, вечеръ и часть ночи прошли за старою книгою. Но и на-завтра не могъ я ѣхать; день пробѣгалъ за днемъ, и пробѣгалъ непримѣтно! Чѣмъ больше читалъ я, тѣмъ живѣе становилось обаяніе, насланное на меня великимъ поэтомъ. Я не могъ ѣхать, не хотѣлъ ѣхать, никто въ мірѣ не могъ бы меня заставить уѣхать въ это время. Я прочелъ (и по скольку разъ!) "Лира", "Гамлета", "Кесаря", "Коріолана", "Сонъ на Лѣтнюю Ночь", "Генриха IV", "Ромео и Юлію". Что еще прибавлять, какъ выразить вамъ все мною перечувствованное при этомъ чтеніи? Если у васъ есть душа и если вы читали Шекспира въ тишинѣ и во время лучшихъ вашихъ годовъ, вы меня поймете. Счастія моего въ этомъ мѣсяцѣ я не отдамъ ни за какія выгоды. Глаза мои болятъ до сихъ поръ, я нажилъ себѣ головныя боли къ вечеру. О моемъ мѣсяцѣ въ деревнѣ всю жизнь я стану вспоминать какъ о счастливой порѣ моей молодости.

Тутъ гости гемороидальнаго вида разразились обиднѣйшимъ хохотомъ, и -- о горе мнѣ!-- въ числѣ гостей, позволившихъ себѣ этотъ звѣрскій, безстыдный смѣхъ, находился старшій братъ Сережи, Дмитрій Сергѣичъ, бывшій товарищъ моей юности, сочинитель "Воплей отверженнаго Орландо", нынѣ человѣкъ положительный! Я стиснулъ только зубы и дѣйствительно на одно мгновеніе почувствовалъ себя человѣконенавистникомъ.

-- Ну, сказалъ я, давъ смѣху замолкнуть: -- показанія собраны, и особа, представляющая собою третейскій судъ, приступаетъ къ окончательному приговору. Милый Сергѣй Сергѣичъ (тутъ я не удержался и расцаловалъ мальчика), добрый, умный, славный юноша, ты правъ, и болѣе, чѣмъ правъ, ты молодъ, такъ какъ всякій человѣкъ долженъ быть въ свое время молодъ. Проси Бога о томъ, чтобы Онъ надолго сохранилъ въ тебѣ свѣжую юность духа; проси Его о томъ и, не дремля самъ, храни свою молодую воспріимчивость, какъ священный огонь, какъ лучшее благо всей жизни! Я тебя оправдываю вполнѣ. Ты упалъ во мнѣніи графа Антона Борисыча, ты пропустилъ аферы Лимонщикова, не видалъ выгодныхъ невѣстъ; но ты провелъ мѣсяцъ своей жизни въ компаніи лицъ, передъ которыми прахъ всѣ Антоны Борисычи и богачи Лимонщиковы. Передъ тобой прошолъ плѣнительный образъ Корделіи, ты присутствовалъ при ссорѣ Кассія съ Брутомъ; ты рыдалъ, глядя, какъ мать Коріолана кидается на колѣни передъ непреклоннымъ сыномъ; ты пѣлъ серенаду подъ мраморнымъ балкономъ Джульеты; ты пировалъ въ тавернѣ съ сэромъ Джономъ Фальстафомъ, величайшимъ искусникомъ въ дѣлѣ чернокнижія! Тебѣ скажутъ, что ты рыдалъ и хохоталъ надъ фантазіями -- но вѣрь подобной рѣчи: такая фантазія выше дѣйствительности, особенно, если дѣйствительность является намъ въ видѣ Лимонщикова и дѣвицъ страшнаго вида, но съ богатымъ приданымъ. Антонъ Борисычъ есть фантазія, а Пукъ и Титанія -- дѣйствительность. И, наконецъ, резюмируя весь споръ, можно сказать одно только: "ты былъ счастливъ около тридцати дней сряду -- пусть твои обвинители найдутъ въ своей жизни за послѣдній годъ тридцать счастливыхъ дней, и еще тридцать счастливыхъ дней сряду!"

Я замолкъ, глубоко и жестоко уязвивъ бѣднаго Дмитрія Сергѣича своей рѣчью. Многое промелькнуло въ памяти положительнаго человѣка, и онъ, какъ будто, задумался. Многое бы я простилъ старому товарищу, еслибъ онъ рѣшился въ эту минуту протянуть обѣ руки,-- одну мнѣ, другую -- Сережѣ. Но онъ не протянулъ намъ рукъ, а только улыбнулся съ какой-то кислой снисходительностью. На его языкѣ сидѣлъ уже доводъ, способный, по мнѣнію Дмитрія Сергѣича, въ-прахъ разрушить всѣ наши фантазіи. И онъ пустилъ его въ дѣло, думая, что весь споръ имъ завершится.

-- Я вижу, Иванъ Александрычъ, сказалъ онъ:-- что и ты и мой юный братъ считаете меня за глупаго вандала, врага поэзіи. Не оправдываясь и только возвращаясь къ предмету нашего спора, я позволю себѣ сказать одно только: если Сережѣ припала охота читать Шекспира (котораго я весьма уважаю), то не могъ ли онъ просто взять книгу съ собою сюда и читать ее въ Петербургѣ, согласивъ такимъ образомъ и удовольствіе и практическую выгоду?-- Тутъ старшій братъ взглянулъ вокругъ себя не безъ торжественности.

-- Вотъ это чисто положительный взглядъ на предметы! подтвердилъ самый тощій и жолтый изъ гостей, Тупорыловъ по имени.

-- Рѣчь твоя, Дмитрій Сергѣевичъ, возразилъ я: -- несмотря на всю свою практичность, лишена всякаго смысла. Я могу, отложивъ десять тысячъ рублей, купить цѣлую книжную лавку, перечитать ее въ два года времени -- и все-таки не поживиться ни одной крохой мудрости. Поэтическаго ощущенія нельзя положить въ чемоданъ и привезти съ собой въ Петербургъ, какъ бутылку наливки! Міръ поэзіи есть волшебный міръ, и горе тому, кто захочетъ знакомиться съ нимъ между дѣломъ, кто войдетъ въ него съ головою, занятою тяжбами и разсчетами! Шекспиръ былъ талисманомъ для Сережи въ деревнѣ; здѣсь онъ опять можетъ превратиться въ толстую кожаную книгу, до смысла которой не доберешься! Сережа внялъ голосу поэзіи -- устремился въ ту сторону, куда манила его муза великаго изъ поэтовъ, и за то былъ счастливъ болѣе мѣсяца. Попробуй-ко здѣсь, послѣ твоихъ дѣлъ и ужина, почитать Шекспира, и если ты будешь счастливъ хотя на четверть часа за книгою, тогда являйся ко мнѣ и возобновляй сегодняшнее преніе!

Уходя изъ гостиной, я услыхалъ толки хозяина и его гостей о моей персонѣ.

-- Старый фантазеръ! произнесъ Дмитрій Сергѣичъ.

-- И пустой человѣкъ, добавилъ господинъ Тупорыловъ.

VIII.

Разсказъ, посвященный всѣмъ болѣе или менѣе плѣшивымъ людямъ, къ числу коихъ принадлежитъ и самъ авторъ.

Есть въ жизни человѣка, особенно столичнаго человѣка, множество нерѣшонныхъ вопросовъ, шевелящихся на днѣ его души, вопросовъ мелкихъ, немногосложныхъ, но за рѣшеніе которыхъ онъ готовъ отдать многое! Развѣ не случалось тебѣ, читатель, во времена бѣдности, задумываться надъ вопросомъ о томъ, гдѣ бы пообѣдать чище и подешевле? Не ломалъ ли ты иногда головы, помышляя о томъ, у кого бы достать денегъ на перехватку, безъ залога и жидовскихъ процентовъ? А ты, разсчетливый отецъ семейства, не мечталъ ли, лежа на своемъ ложѣ, о средствахъ давать вечера, покрывая расходы, ими причиняемые, посредствомъ карточнаго сбора? Всмотритесь въ жизнь петербургскаго человѣка, и вы увидите, что онъ окружонъ вопросами, дышетъ вопросами, поминутно рѣшаетъ или силится рѣшать вопросы разнаго рода. Какъ бы соорудить себѣ шубу, думаетъ иной, попрыгивая по тротуару въ морозный часъ утра; какъ бы на три цѣлковыхъ купить перчатки, попасть на балъ и нанять карету приличнаго вида, думаетъ небогатый денди Александръ Ивановичъ, въ послѣднія числа мѣсяца. Какъ бы выдать дочерей замужъ, думаетъ тотъ или другой богачъ сѣверной Пальмиры; какъ бы отростить на моей головѣ волосы, мечтаетъ устарѣлый, подкрашенный Ловласъ Иванъ Николаевичъ, снимая свой парикъ въ спальнѣ и съ тяжкимъ вздохомъ подходя къ зеркалу!

На этомъ послѣднемъ вопросѣ о рощеніи волосъ мы и остановимся, если это будетъ благоугодно читательницѣ. Я давно уже разсмотрѣлъ его съ глубоко-философской точки зрѣнія, и такимъ образомъ, подготовивъ нѣчто въ родѣ приготовительнаго изслѣдованія, подступаю къ нему съ жаждою истины, во что бы оно ни стало. Я сталъ терять волосы начиная съ двадцати-двухъ-лѣтняго возраста, вслѣдствіе сильныхъ умственныхъ занятій со всякимъ мышленіемъ,-- и близка, близка отъ меня та тяжкая пора, когда чело и маковка моя засіяютъ подобно лунѣ въ исходѣ августа мѣсяца! Нынѣ я зачесываюсь довольно искусно: беру заимообразно локоны съ лѣваго виска и приглаживаю ихъ къ срединѣ головы, проборъ дѣлаю какъ-будто небрежно и, благодаря своему росту, отчасти скрываю укушенія зуба времени, какъ сказалъ бы Шекспиръ -- поэтъ тоже не богатый волосами, если его портретъ вѣренъ. Вообще о парикахъ и прическахъ я разсуждать не люблю, о скудости своей шевелюры говорю съ разсчитанной вѣтренностью, что не мѣшаетъ мнѣ скорбѣть духомъ и, въ случаѣ возможности, отдать многое за сикурсъ въ видѣ короткихъ, мягкихъ, темнорусыхъ, или, скорѣе, каштановыхъ волосъ. Но гдѣ достать сей сикурсъ и какъ отростить себѣ волосы? Правда, многіе поэты были въ моемъ положеніи; но каждый изъ нихъ, готовый продать десятокъ лучшихъ своихъ стихотвореній за кудри былого времени, каждый изъ нихъ хотѣлъ бы отростить себѣ волосы, хотя бы въ предостереженіе отъ простуды! Изъ чего же вы хлопочете?-- замѣтитъ иной очень волосатый читатель, исполненный обычной своей вѣтренности -- изъ-за чего вы хлопочете? Ступайте къ куаферамъ, обратитесь къ старымъ дамамъ, у которыхъ всегда есть домашнее средство отъ всѣхъ недуговъ! Купите медвѣжьяго жира, сдѣлайте настойку изъ рѣпейника, воду изъ дубовыхъ листьевъ, не пожалѣйте денегъ и выпишите себѣ химическую воду Лоба, дающаго 20,000 франковъ тому, у кого послѣ его воды не появится на головѣ львиной гривы! Что за великодушный химикъ этотъ Лобъ! Какъ увѣренъ онъ въ силѣ своего рецепта! Всѣ плѣшивые люди на свѣтѣ страдаютъ по причинѣ собственнаго своего упрямства! Лобъ есть благодѣтель человѣчества. Зачѣмъ вы не покупаете воды Лоба, отъ которой, если будетъ дозволена презрѣннѣйшая, неистовая острота, даже вашъ лобъ покроется кудрями? Такъ говоритъ вѣтренный читатель, имѣющій слабость вѣрить всему печатному; но я тутъ же останавливаю вѣтреннаго читателя, ибо мы съ помощію его подступились къ ядру, къ сердцу вопроса, нынѣ меня занимающаго.

Можно ли изъ камня дѣлать золото? Люди бились, мучились, убили нѣсколько столѣтій и наконецъ рѣшили, что золота не сдѣлать человѣку. Есть ли средство отыскать квадратуру круга? Разные философы, "возсѣдавшіе на иксахъ и вѣнчанные количествомъ", какъ говоритъ сатира Нахимова, убѣдили насъ, что всѣ попытки на этотъ счетъ напрасны. Можно ли ѣхать на воздушномъ шарѣ, какъ на телѣгѣ или телеграфѣ (говоря для благозвучія), то есть давая ему нужное направленіе?-- нельзя, говоритъ намъ опытъ, хотя корреспонденты газетъ, преимущественно гамбургскіе корреспонденты, при всякомъ застоѣ новостей, открываютъ воздухоплавателей, дающихъ своимъ шарамъ ходъ паруснаго судна. Итакъ вотъ три вопроса, основные, вѣрные три вопроса, которые перестали быть вопросами. Почему же до сихъ поръ никто, кромѣ господина Лоба и ему подобныхъ алхимиковъ, да еще цѣлой когорты щоголей въ пиджакахъ, прижигающихъ ваши волосы щипцами -- никто, кромѣ нихъ, не рѣшаетъ вопроса о рощеніи волосъ утвердительно? Почему до нашего дня, взирая изъ ложи Большого Театра въ партеръ, во время представленія хорошей оперы, вы видите передъ собою внизу созвѣздіе лунъ, тысячи свѣтилъ -- то яркихъ и огромныхъ, то маленькихъ и какъ-будто подверженныхъ затмѣнію? И знайте, что между этими невинными рыцарями луны едва ли есть одинъ, "тяжолой пыткой неизмятый" и добравшійся до полнаго лишенія волосъ безъ тяжкихъ усилій для ихъ сохраненія, безъ отчаянной борьбы за свое головное украшеніе... Hélas, que j'en ai vu mourir -- de jeunes filles! Увы, сколькихъ истинныхъ страдальцевъ я зналъ на своемъ короткомъ вѣку! И самъ я не мало страдалъ, и я самъ не разъ мазалъ себѣ голову снадобьями, отъ одного запаха которыхъ становилось страшно за человѣка! Ко мнѣ двѣ недѣли ходилъ французъ-парикмахеръ, г. Кабульяръ, предлагавшій для рощенія волосъ слѣдующее средство, по-истинѣ отчаянное: выбрить голову, раздражить кожу на черепѣ разъѣдающими мазями и напослѣдокъ посыпать ее мелко-мелко искрошенными волосами, въ видѣ посѣва. Антрепренеръ этотъ, повидимому, принималъ мой черепъ за поле для агрономическихъ подвиговъ и желалъ выростигь на немъ волоса, какъ у насъ въ деревнѣ роститъ жито и пшеницу. Опытъ показался мнѣ слишкомъ тяжкимъ: я на него не рѣшился: но находились люди, рѣшавшіеся на подобный опытъ! Ужасна исторія заблужденій человѣческихъ, и маленькій отрывокъ изъ моихъ недавнихъ странствованій, нынѣ представляемый снисходительному читателю, какъ нельзя лучше подтвердитъ справедливость моихъ увѣреній.

Недавно былъ я приглашонъ на вечеръ Благороднаго Танцевальнаго Собранія, то-есть наканунѣ сего вечерняго пиршества получилъ чрезъ своего служителя цвѣтокъ розовой камеліи и изящную записочку, которая гласила очень-лаконически: "О, приди!" Противъ такого лестнаго и даже восторженнаго призыва никакой литераторъ устоять не въ состояніи, и хотя въ продолженіе моей жизни всѣ почти особы, когда либо присылавшія мнѣ камеліи, оказывались дамами преклоннаго возраста, но я тѣмъ не менѣе поставилъ цвѣтокъ въ бокалъ съ водою и, наполнившись самымъ свѣтлымъ чувствомъ, поѣхалъ къ парикмахеру Эпаминонду Пупу, дабы завиться блистательнымъ образомъ. Конечно, если взглянуть на все дѣло съ пуританскою строгостью, человѣку въ моемъ положеніи, обладающему рѣдкой женою и не менѣе рѣдкими волосами, не слѣдовало бы ѣздить по маскарадамъ, баламъ, парикмахерскимъ салонамъ; но всякій мудрецъ имѣетъ свои слабости, и я не могу претендовать на исключеніе изъ числа другихъ мудрецовъ, болѣе или менѣе слабыхъ. Сверхъ того, балъ или концертъ всегда предполагаетъ собой парикмахера, ибо незавитые волосы отъ жару и давки станутъ падать на лобъ гадкими космами и дѣлаютъ лицо человѣка живого похожимъ на лицо утопленника. Куаферъ же съ своей стороны всегда предполагаетъ собой балъ или другое многолюдное увеселеніе. Изъ этого волшебнаго круга трудно выпутаться.

Я обыкновенно бываю суровъ и мраченъ, когда мнѣ чешутъ голову, съ мосье Эпаминондомъ разговариваю сухо и вообще напоминаю своимъ поведеніемъ въ этихъ случаяхъ поведеніе сумрачнаго Джонса, котораго бесѣда съ парикмахеромъ, переведенная на русскій языкъ моимъ другомъ Буйновидовымъ, здѣсь представляется въ нѣкоторомъ сокращеніи. Читатель, надѣюсь я, не посѣтуетъ на меня за помѣщеніе здѣсь этихъ стиховъ, способныхъ напомнить ему одинъ изъ наиболѣе знакомыхъ моментовъ жизни человѣческой.

Неразговорчивый посѣтитель.

Драматическая сцена.

Театръ представляетъ салонъ лондонскаго парикмахера Ойли. Зеркала, драпри, духи, красное дерево. Помощники хозяина дѣлаютъ парики, правятъ ножницы и занимаются другими варварскими операціями.

Входитъ Джонсъ.

Джонсъ.

Остричь меня.

Ойли.

Прошу садиться, сэръ.

(Начинается стрижка).

Ойли.

Какъ сыро, сэръ, всѣ эти дни...

Джонсъ.

Да, сыро.

Ойли.

А между тѣмъ, въ началѣ ноября

Стояли дни хорошіе.

Джонсъ.

Стояли.

Ойли.

И думалъ я, что ясная погода

Продлится долѣе.

Джонсъ.

Я думалъ тоже. (Молчаніе.)

Ойли.

Не знаю, сэръ, кто стригъ васъ прошлый разъ,

Но знаю то, что онъ остригъ васъ худо...

Конечно, васъ въ деревнѣ стригли?

Джонсъ.

Здѣсь!

Ойли.

Здѣсь, въ Лондонѣ? того нельзя подумать!

Джонсъ.

Здѣсь, въ Лондонѣ, здѣсь, въ этой лавкѣ!

Ойли.

Не можетъ быть... ахъ, виноватъ! я вспомнилъ:

Быль у меня негодный, глупый мальчикъ,

Прибывшій издалека. Онъ въ недѣлю

Надѣлалъ бѣдъ, какихъ мое искусство

Едва ли въ годъ загладитъ совершенно.

То онъ васъ стригъ.

Джонсъ (глядитъ ему въ глаза).

Меня вы стригли сами.

(Мертвое молчаніе, прерываемое щолканьемъ ножницъ.)

Ойли (робко.)

Какъ сухи ваши волосы.

Джонсъ.

Да, сухи.

Ойли.

Есть у меня помада изъ растеній...

Джонсъ.

Пусть будутъ сухи.

Ойли.

Но однако, сэръ,

Сухіе волоса сѣдѣютъ скоро.

Джонсъ.

Пусть!

Ойли.

Что слышу я?

Джонсъ.

Я цвѣтъ сѣдой люблю.

Ойли.

Но волоса сѣдые падать станутъ,

И лысина... тогда...

Джонсъ.