Переводъ съ французскаго А. Т.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Что такое "духъ XVIII вѣка", т.-е. чѣмъ этотъ вѣкъ отличается отъ предшествующихъ ему эпохъ, какія новыя идеи завѣщалъ онъ слѣдующимъ поколѣніямъ, словомъ, какова въ сущности его роль въ общей исторіи цивилизаціи? Я нашелъ, что лучшій отвѣтъ на эта вопросы даетъ изученіе Энциклопедіи и энциклопедистовъ.

По времени своего появленія Энциклопедія совпадаетъ съ серединой столѣтіи; она начинаетъ печататься въ 1761 г.

По своему содержанію она резюмируетъ всѣ идеи, всѣ знанія, разсѣянныя въ тогдашнихъ книгахъ. И, наконецъ, въ ней сотрудничаютъ всѣ лучшіе писатели того времени: Энциклопедія -- это какъ бы восемнадцатый вѣкъ, воплощенный въ словарѣ.

Очень вѣрно было сказано: "Энциклопедія это самое большое дѣло того времени, это цѣль, къ которой тянулось все, что ей предшествовало, это источникъ всего, что произошло потомъ, а слѣдовательно -- настоящій центръ исторіи мысли восемьнадцатаго вѣка" {Brunetiére. L'évolution des genres dans l'histoire de la littérature. Hachette 1890. I. 210.}. Въ предлагаемой книгѣ я взялъ на себя смѣлость изложить эту исторію, всѣ проблемы, которыя она затрагиваетъ, все, что ее подготовляетъ, всѣ наиболѣе существенныя философскія и соціальныя послѣдствія, порожденныя ею.

Хотя я и буду говорить только о прошедшемъ, но современный интересъ этой темы совершенно очевиденъ. Въ той непрерывной войнѣ, которую, начиная съ XVI вѣка, ведутъ два непримиримыхъ врага, католицизмъ и свободная мысль, Энциклопедія дала одну изъ самыхъ ярыхъ, одну изъ самыхъ рѣшительныхъ битвъ. Развѣ сейчасъ Францію нельзя раздѣлить на людей, болѣе или менѣе покорныхъ незыблемому догматизму Боссюэ, и тѣхъ, кто, съ тѣми или другими оговорками, принимаетъ наслѣдство Вольтера и великой революціи?

Свою книгу я стремился сдѣлать научной, а не полемической; я пытался быть прежде всего безпристрастнымъ и правдивымъ. Но есть такія темы, и я спѣшу заявить, что избранная мною тема именно принадлежитъ къ ихъ числу, гдѣ авторъ долженъ открыто стать на сторону, конечно, не одной изъ воюющихъ сторонъ, но за или противъ тѣхъ идей, около которыхъ кипитъ битва. И когда вокругъ Энциклопедіи загорятся жаркіе споры по самымъ разнообразнымъ, самымъ важнымъ вопросамъ, я не буду вы скрывать своего личнаго мнѣнія, вы выставлять его. Чтобы читатель сразу зналъ, въ какомъ духѣ написана моя книга, я напомню слова Ренана, которыя могли бы служить эпиграфомъ къ моей книгѣ:

"Мы принимаемъ наслѣдство трехъ великихъ теченіи новаго времени: реформаціи, философіи и революціи, не имѣя ни малѣйшаго желанія исповѣдывать символы вѣры XVI вѣка, или стать вольтерьянцами, или повторить 1798 и 1848 г. Намъ нѣтъ рѣшительно никакой нужды снова продѣлывать то, что уже сдѣлано нашими отцами.

Освобожденіе, вотъ дѣло, совершенное ими. Мы съумѣемъ продолжать вести его дальше".

Я позволю себѣ прибавить, что Энциклопедія, о которой такъ часто говорятъ, такъ мало ее зная, до сихъ поръ ни разу не явилась предметомъ сколько-нибудь пространнаго изслѣдованія, а между тѣмъ всѣмъ извѣстно, какое важное значеніе имѣетъ она для историка цивилизаціи. Во Франціи только одинъ Pascal Daprat говорилъ объ "Энциклопедистахъ" въ своей брошюркѣ, или защитительной рѣчи, которую я не считаю для себя удобнымъ критиковать (Librairie Internationale, 1866). 3а границей Rosenkranz посвятилъ Энциклопедіи три существенныхъ главы своего Дидро (Diderot's Leben nnd Werke. Leipzig 1866, 2 vol.), а John Morley эпизодическую главу своего труда: Diderot and the Encyclopoedists (Macmillan. 200 1.).

Послѣ такихъ бѣглыхъ изслѣдованій, французу дозволительно писать объ Энциклопедіи и XVIII вѣкѣ обобщающую работу. По цѣлому ряду причинъ, она была не изъ легкихъ. И я не льщу себя мыслью, что мнѣ удалось преодолѣть всѣ эти трудности.

Примѣчаніе. Книга французскаго професора Дюкро была выбрана редакціей для помѣщенія въ журналѣ еще въ 1902 г. Но ни ни серьезный научный тонъ, ни полная объективность автора, ни предметъ ея, чуждый всякой политики и злободневности, не могли спасти книгу отъ цензурной гильотины. Три раза цензура запрещала переводъ "энциклопедистовъ". Трижды редакція пыталась добиться разрѣшенія, пользуясь разными "вѣяніями", и трижды исторія энциклопедіи ХVIII в. во Франціи была признана вредной и опасной въ XX и. въ Россіи. Никакихъ фактическихъ основаній для воспрещенія цензура не могла принести, но ссылалась на "духъ" книги, "не отвѣчающій видамъ правительства". Любопытно, между прочимъ, что книгу Дюкро редакція выбрала, пользуясь высоко-похвальной оцѣнкой ея, сдѣланной въ "Журналѣ мин. Народ. Просвѣщ." г-номъ Лансономъ, бывшимъ учителемъ французскаго языка при дворѣ императора Александра III. Такимъ образомъ, даже рекомендація лица, менѣе всего подозрительнаго въ глазахъ департамента полиціи и министерскаго журнала, не спасла книги отъ казни.

Какъ увидятъ читатели, книга Дюкро очень интересна, написана живымъ и увлекательнымъ языкомъ, и не заключаетъ въ себѣ ничего "противоправительственнаго" или "субверсивнаго". Лучшее доказательство безграничнаго произвола цензуры, которая душила всякую свѣтлую мысль въ зародышѣ и закрывала для читателей цѣлыя области знанья. Ред.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Предшественники энциклопедистовъ.

1) Возрожденіе и Реформація. -- 2) Вольнодумцы (Libertins). -- 3) Декартъ и Бэйль.-- 4) Англійскіе дэисты.

I.

Три крупныхъ явленія господствуютъ въ религіозной исторіи и характеризуютъ общій духъ среднихъ вѣковъ. Это прежде всего власть церкви. ЗатѢмъ католическая доктрина, предписывающая разуму молчать, а плоти умерщвлять себя. И въ третьихъ преслѣдованіе каждаго, кто не подчиняется этой власти, кто не примыкаетъ къ этой доктринѣ.

Эти три явленія сплетаются и взаимно подчиняются другъ другу. Развѣ власть церкви не вытекаетъ изъ самой доктрины, которой она учитъ? Царство Божіе, говоритъ она, принадлежитъ не тѣмъ, кто живетъ во времени, кто предается плотскимъ наслажденіямъ, но тѣмъ, кто уходить отъ своего вѣка и укрощаетъ плоть, держитъ суровый постъ, отталкиваетъ отъ себя семейныя права и обязанности {"Побѣда христіанства на тысячу лѣтъ убила гражданскую жизнь". Ренанъ, "Маркъ Аврелій". Послушайте, что говоритъ Боссюэ: "Законы божьяго града и законы земные различны". (Max. et réfl sur la comédie)... Истинные сыны божія жаждутъ только неба... Къ этимъ урокамъ христіанство добавляетъ слѣдующія совѣты: отказаться отъ наслажденія, жить въ тѣлѣ, какъ бы не имѣя тѣла; отречься отъ всего, все отдать бѣднымъ, чтобы владѣть только богомъ однимъ. Безбрачіе есть подражаніе жизни ангеловъ, преданныхъ только Богу и цѣломудренному упоенію его любовью. (Disc. sur l'histoire unive. p. II ch. XIX). И наконецъ еще: "Бракъ предполагаетъ вожделѣніе... это зло, говоритъ св. Августинъ, порочность злоупотребляетъ имъ, бракъ пользуется имъ лучше, а дѣвственность и воздержаніе поступаютъ еще лучше, избѣгая его". (Max. et. réfl sur la comédie VI).}. Отнынѣ избранники божіи не міряне, а только духовныя лица. Отказываясь отъ міра, они образуютъ покорное воинство церкви, а она, при ихъ помощи, будетъ управлять міромъ. Развѣ не священнослужители, т.-е. аскеты, чистые тѣломъ, должны вести, а слѣдовательно и управлять другими людьми, погруженными въ порочныя наслажденія, преданными злу и гибели? При помощи парадоксальнаго обхода, проповѣдуя отреченье отъ всего земного, средневѣковая церковь завоевала себѣ власть надъ міромъ. Вольтеръ самъ не звалъ, сколько мѣткости въ его шуткѣ, когда говорилъ: "Люди приносятъ обѣтъ бѣдности -- и въ силу этого обѣта получаютъ до 200.000 экю дохода, и они-же, вслѣдствіе обѣта смиренія, деспотически царятъ надъ человѣчествомъ". Въ средніе вѣка крестъ былъ символомъ и покорности, и господства: покорности людей передъ богомъ и господства священника, служителя божія, надъ людьми. Мы видимъ, какъ власть церкви вытекаетъ изъ самой ея доктрины, т.-е, какъ теократія основывается на аскетизмѣ. Отнынѣ священникъ является представителемъ бога, и противиться священнику значитъ противиться богу. "Церковь это богъ", говоритъ св. Іоаннъ-Златоустъ. Еретики, т.-е. враги церкви и враги бога, должны подвергнуться жестокимъ преслѣдованіямъ въ интересахъ ихъ-же души, которую надо спасти, хотя бы наперекоръ имъ самимъ: "Всякое вѣрованіе не католическое, говоритъ св. Августинъ, влечетъ за собой вѣчныя муки, и вѣротерпимость есть истинная жестокость". Такимъ образомъ средневѣковая католическая доктрина, или то, что было ея душой, христіанскій аскетизмъ, роковымъ образомъ толкалъ церковь къ двумъ вещамъ -- къ завоеванію неограниченной власти и къ тому, чтобы сдѣлать эту власть орудіемъ самой безпощадной нетерпимости.

И философы XVIII вѣка будутъ бороться одновременно и противъ власти, и противъ доктрины и нетерпимости церкви. Вотъ какъ они это поведутъ. Всѣ моральныя и политическія теоріи, которыя они будутъ проводить къ своихъ книгахъ, могутъ въ конечномъ анализѣ свестись къ тремъ идеямъ, развивающимся различно, но составляющимъ какъ бы руководящія идеи всей ихъ философіи: природа, разумъ и гуманность. Какъ разъ эти три идеи составляютъ противовѣсъ тремъ принципамъ, по моему мнѣнію, резюмирующимъ духъ среднихъ вѣковъ и управляющимъ ихъ исторіей. Во имя природы и ея законныхъ требованій философы начнутъ войну противъ католическаго аскетизма, создавшаго теократію; во имя разума они будутъ бороться противъ наивной вѣры въ сверхъестественное. Призывая къ терпимости, они произнесутъ приговоръ надъ религіозными преслѣдованіями. Мы увидимъ, какъ они противопоставятъ теократіи -- гражданскую власть, основанную на естественномъ правѣ, доктринѣ воздержанія и отреченія -- раціонализмъ естественной морали и, наконецъ, фанатизму -- права гуманности.

Итакъ, XVIII вѣкъ является живой антитезой среднихъ вѣковъ. Для средневѣковой церкви идеальный человѣкъ это монахъ, т.-e. тотъ, кто побѣдилъ свою плоть, закрылъ глаза на красоту природы, отрекся отъ радостей семьи, отъ общественныхъ удовольствій. н, напротивъ, философія XVIII вѣка учитъ, что каждый человѣкъ хотѣлъ бы быть "естественнымъ человѣкомъ" и "гражданиномъ", т.-е. безъ всякихъ угрызеній пользоваться всѣми наслажденіями, и чувственными. и духовными, которыя такъ щедро предлагаетъ природа, и добиваться всѣхъ правъ, всѣхъ преимуществъ, связанныхъ съ общественнымъ укладомъ. Скептическаго энциклопедиста, человѣка природы, человѣка свѣтскаго, раздѣляетъ отъ Божьяго человѣка среднихъ вѣковъ, догматика и аскета, безконечное разстояніе, какъ отъ неба до земли. И философы были правы, такъ упорно противопоставляя вѣкъ крестовыхъ походовъ вѣку энциклопедіи; нѣтъ ничего болѣе противорѣчащаго, болѣе враждебнаго наивной вѣрѣ крестоносцевъ, какъ критическій разумъ энциклопедистовъ. Только философы напрасно думали, будто одинъ только ихъ "просвѣщенный вѣкъ" разогналъ мракъ средневѣковаго католицизма.

Въ этой главѣ я хочу показать какъ много было просвѣтителей на длинномъ пути отъ вѣка святого Людовика до вѣка Вольтера, т.-е. указать вкратцѣ, кто былъ предтечами Энциклопедіи.

Природа, разумъ и гуманность, эти три руководящія идеи, къ которымъ сводятся, какъ къ основнымъ принципамъ, всѣ теоріи XVIII вѣка, должны были логически родиться одна изъ другой и одна послѣ другой. Дѣйствительно, если природа хороша и всѣ ея наслажденія законны, то что же надо думать о религіи, угрожающей вѣчными муками сыну природы, если онъ поддается влеченью къ дозволеннымъ наслажденіямъ, голосу невинныхъ страстей? Тоть первая должна была поднять протестъ противъ христіанскаго ригоризма, потому что ея требованія болѣе властны, чѣмъ требованія духа, и потому, что все-таки прежде чѣмъ философствовать, надо жить. Очень вѣрныя слова Массильона о вольнодумцахъ его времени, можно примѣнить къ самой исторіи свободной мысли: "Начинаютъ со страстей, сомнѣнія приходятъ потомъ." Но они являются какъ слѣдствія взбунтовавшихся страстей, и отнынѣ религіи приходится бороться съ новыми врагами. Это -- царство скептицизма, оно можетъ длиться долго, но всегда будетъ только переходной эпохой; человѣкъ -- существо прежде всего дѣятельное, рожденное не для того, чтобы отрицать, чтобы вѣчно взвѣшивать свои сужденія, но чтобы утверждать или вѣрить. Отъ лѣниваго и пассивнаго сомнѣнія человѣкъ вернется къ вѣрѣ, и, конечно, къ вѣрѣ въ ту самую способность, которая пробудила въ насъ сомнѣнія, т.-е. въ человѣческій разумъ. И вотъ, послѣ природы, разумъ предъявляетъ свои права. Легко предвидѣть, какія будутъ отсюда послѣдствія. Непогрѣшимыя утвержденія церкви сначала поколеблены сомнѣніями, потомъ, конечно, для невѣрующихъ ниспровергнуты разумомъ. Нельзя больше признать за церковью право преслѣдовать во имя столь шаткой религіи; со всѣхъ сторонъ раздадутся негодующіе протесты противъ ея нетерпимости, противъ того, что они назовутъ ея гнуснымъ фанатизмомъ.

Таково логическое развитіе трехъ великихъ преобладающихъ принциповъ XVIII вѣка. Исторія свободной мысли, въ своихъ главныхъ чертахъ, подтверждаетъ наши взгляды. Я сейчасъ укажу болѣе подробно, какъ въ XV вѣкѣ итальянскій Ренессансъ прежде всего реабилитировалъ плоть.

Потомъ, какъ переходъ ко второму періоду, въ XVI вѣкѣ, вслѣдъ за Монтэнемъ прокрадываются сомнѣнія и, украдкой притаившись подъ плащомъ тѣхъ, которыхъ зовутъ вольнодумцами и пиррониками, проскальзываютъ они въ XVII вѣкъ.

Затѣмъ разумъ требуетъ слова и въ первый разъ, послѣ античнаго міра, говоритъ громко и твердо въ лицѣ Декарта, быть можетъ, самаго опаснаго врага церкви; одному авторитету онъ противопоставляетъ другой, противоположный и неопровержимый.

Наконецъ, сомнѣнія и критическій разумъ, соединенный въ одномъ человѣкѣ, приводятъ къ третьей ступени человѣческой мысли: Бэйль, скептикъ и резонеръ, провозглашаетъ вѣротерпимость. Теперь философы могутъ явиться; ихъ главныя идеи уже разсѣяны понемногу по всему свѣту, имъ остается только развить ихъ, облечь ихъ въ боевыя и громкія формулы. Я попытаюсь изложить, по возможности, коротко и точно, это медленное приближеніе человѣческой мысли къ торжествующей философіи, къ побѣдоносному разуму ХVIII вѣка. И тутъ же я укажу, какимъ вѣкамъ, какимъ мыслителямъ, философы обязаны, конечно, не всѣми своими теоріями, но тѣми основными истинами, которыя подготовили и сдѣлали возможною энциклопедію.

Философамъ надо прежде всего бороться противъ католицизма. Объявивъ себя непогрѣшимымъ, католицизмъ долженъ былъ черезъ всѣ вѣка остаться вѣренъ себѣ въ своихъ основныхъ догмахъ.

Въ томъ же видѣ, въ которомъ онъ царилъ въ средніе вѣка, онъ хотѣлъ властвовать и во времена энциклопедистовъ, все такой же неподвижный и враждебный всякому прогрессу человѣческаго разума.

"И вотъ она религія, -- восклицаетъ Боссюэ, -- всегда единая, или вѣрнѣе -- все та же отъ начала міра"; вѣдь "церковь осталась незыблемой, церковь не измѣняется никогда". Дѣйствительно, зачѣмъ же ей мѣняться? "Католическая истина дана Богомъ и также совершенна, какъ онъ". Обо всѣхъ философахъ или ученыхъ, которые сомнѣвались въ догматѣ, или колебали одну изъ основъ авторитета церкви, можно сказать, что они сражались за разумъ, и готовили побѣду науки и философіи. Но среди всѣхъ предшественниковъ Энциклопедистовъ, мы укажемъ здѣсь, характеризуя въ главныхъ чертахъ ихъ трудъ, только тѣхъ людей и тѣ группы, которые больше всего содѣйствовали возстановленію трехъ принциповъ, являющихся въ нашей работѣ и исходной точкой и связью.

Въ нихъ трехъ выразились всѣ стремленія XVIII-го вѣка, и ихъ какъ девизъ можно написать на фронтонѣ энциклопедіи:

Природа, разумъ и гуманность.

II.

Прежде всего займемся природой: "Единственная религія, направленная противъ природы, -- сказалъ Паскаль, -- единственно всегда бывшая". По христіанской доктринѣ, человѣкъ самъ по себѣ не способенъ искать истину, дѣлать добро, заслужить счастье, или хотя бы испытывать его. "Мы жаждемъ истины, скажетъ опять съ своимъ горькимъ краснорѣчіемъ авторъ "Мыслей", а находимъ въ себѣ только неувѣренность. Мы ищемъ счастья, а находимъ только горе и смерть. Мы не способны не желать истины и счастья, и мы не способны ни къ увѣренности, ни къ счастью. Это желаніе дано намъ и какъ кара, и для того, чтобы мы чувствовали, откуда упали". Послушайте съ другой стороны земную молитву, бывшую на устахъ всѣхъ философовъ XVIII вѣка. "О Природа, восклицаетъ Дидро, повелительница всего сущаго, и вы прелестныя дочери, Добродѣтель, Разумъ, истина, будьте навѣки единственными нашими Божествами. Вамъ подобаетъ фиміамъ и хвала на землѣ. Укажи намъ, Природа, что долженъ дѣлать человѣкъ, чтобы добиться счастья, жажду котораго мы зажгли въ немъ" {Это обращеніе написано Дидро для барона Гольбаха въ концѣ его "Системы природы".}. А вѣдь это обращеніе къ Природѣ есть только, прозвучавшій сквозь вѣка, отголосокъ тѣхъ кликовъ радости и освобожденія, которыми итальянскій Реннессансъ, выйдя изъ печальныхъ среднихъ вѣковъ, праздновалъ свое возвращеніе къ античной свободѣ, т.-e. къ естественной свободѣ.

Въ Италіи XV-го вѣка должны мы искать родоначальниковъ позднѣйшихъ философовъ. Средне-вѣковой аскетизмъ слишкомъ ужъ насиловалъ естественные инстинкты человѣчества. Какъ готическіе соборы того времени не могли быть доведены до конца по намѣченному замыслу, потому что это былъ вызовъ, брошенный законамъ тяготѣнія, т.-е. природѣ вещей, также и соціальный строй среднихъ вѣковъ никогда не могъ быть окончательно завершенъ, онъ быль также дерзкимъ вызовомъ человѣческой природѣ. Напрасно вѣра была полна искренности и глубины, реальность жизни оказалась сильнѣе.

Первой взбунтовалась Италія, воскресивъ въ себѣ мужество и ясность древняго міра. Древній міръ, какъ бы воскресшій въ итальянскихъ гуманистахъ, не зналъ мрачныхъ угрызеній, терзающихъ совѣсть грѣшника, потому что угрызенія, совѣсть, грѣхъ, были понятіями чуждыми обществу, гдѣ жить нравственно значило пользоваться предписаніямъ природы {Надо замѣтить, что слово природа, въ смыслѣ закономѣрнаго хода вещей, не существуетъ въ примитивныхъ языкахъ, такъ какъ для первобытнаго человѣка все одинаково чудесно; въ ветхомъ завѣтѣ мы тоже ни найдемъ философскаго понятія, которое было въ первый разъ высказано греками и ихъ римскими учениками въ словѣ природа. Зато послушайте Марка Аврелія: "Все, что благо для тебя, благо и для меня, о Космосъ. Что для тебя своевременно, не можетъ быть вы запоздалымъ, вы раннимъ для меня. Тѣ немногіе дни, которые даны человѣку для земной жизни, человѣкъ долженъ прожить согласно природѣ, а когда наступитъ время уйти, покориться съ кротостью, какъ олива, которая, падая, благословляетъ дерево, породившее ее, и вѣтку, носившую ее".}.

Воля христіанина гетерономна, т.-e. моральный законъ предписывается ей извнѣ, волей внѣшней и высшей, и первое велѣніе этой суровой морали состоитъ въ томъ, что вѣрующій долженъ сокрушить своего внутренняго врага, свою плоть, источникъ всякаго зла и всякой скверны. Онъ знаетъ, что если онъ не выйдетъ побѣдителемъ изъ этой неустанной внутренней борьбы, въ день Божьяго гнѣва ждетъ его адъ: dies irae, dies illa. Рай отверзется только для борцовъ Господа, для тѣхъ, кто убилъ въ себѣ ветхаго человѣка, т.-е. естественнаго человѣка. Но именно этотъ естественный человѣкъ былъ истиннымъ мудрецомъ для древняго міра. Античная душа по существу автономна; правила жизни она получаетъ не свыше, а сама создаетъ себѣ ихъ; она знаетъ зло, только какъ предѣлъ человѣческой природѣ, а не какъ врага, вѣчно готовящаго западню. Она не знаетъ также войны двухъ соперничающихъ началъ, которыя мы носимъ въ себѣ, войны духа и плоти. Ея дѣло не въ томъ, чтобы обезпечить побѣду духа надъ плотью, но удержать въ равновѣсіи, развить прекрасную гармонію всѣхъ силъ души и тѣла. Таково языческое пониманіе жизни, плѣнившее людей итальянскаго Реннессанса. Risorgimento -- это пробужденіе всего человѣка, тѣла и души, это реабилитація путемъ искусства -- природы, которой надо повиноваться, и тѣлесной красоты, которую надо созерцать. Это радость жизни, безъ надежды на потустороннюю загробную жизнь, радость жить и наслаждаться, всей своей душой и всѣми своими чувствами, всѣмъ тѣмъ, что даетъ цѣну здѣшней жизни {Слѣдовательно, философія Возрожденія, какъ и философія ХѴІІІ-го вѣка, была отрицаніемъ духа христіанства, если, какъ говоритъ Паскаль, "христіанская вѣра только устанавливаетъ испорченность природы и искупленіе Іисуса Христа и если съ другой стороны наша жизнь хороша только надеждой на жизнь будущую". }.

Итальянское возрожденіе оставило намъ два совершенно отдѣльныхъ наслѣдства, одно чисто литературное и которое можно было бы назвать умѣреннымъ духомъ правой возрожденія, другое наслѣдство -- преимущественно философское. которымъ мы обязаны, главнымъ образомъ, крайнимъ умамъ лѣвой возрожденія. Дѣйствительно, въ самой Флоренціи были съ одной стороны литераторы, ученые, художники, которые, идя по стопамъ Данте и Петрарка, влюбленные исключительно въ древнее искусство и литературу, не рѣшились принести христіанскую традицію въ жертву античной культурѣ. Это отъ нихъ въ 17-мъ вѣкѣ черезъ Ронсара и Плеяду пришелъ во Францію культъ античнаго міра, и порожденная имъ классическая литература съ языческимъ вкусомъ и христіанской душой. А съ другой стороны были ученые и философы, болѣе смѣлые, порвавшіе частью открыто, частью въ силу выводовъ, вытекающихъ изъ ихъ трудовъ, съ католической доктриной церкви. Это и было тѣмъ освободительнымъ дѣломъ, которое продолжали философы 18 го вѣка, и"отъ Италіи, говорить Даламберъ въ своей "Вступительной рѣчи", получили мы науку, распустившуюся такимъ пышнымъ цвѣтомъ по всей Европѣ". А вѣдь начиная съ этой эпохи, наука своими открытіями разрушала авторитетъ библейскихъ разсказовъ. Уже система Коперника, гдѣ земли не является центромъ міра, противорѣчила исторіи сотворенія міра, и уменьшала мистическую драму воплощенія. Сорокъ лѣтъ спустя итальянецъ, Джіордано Бруно утверждалъ, что не только земля планета, вращающаяся вокругъ солнца, но что само солнце -- свѣтило, вращающееся въ пространствѣ. Центра міра не было больше нигдѣ, потому что міръ безконеченъ. Кромѣ того наука своей чисто раціоналистической, т.-е. внушенной свободнымъ духомъ древности методой, учила новымъ пріемамъ мышленія, совершенно противоположнымъ схоластической дисциплинѣ и христіанскому догматизму.

Даламберъ понималъ это и въ своей Вступительной рѣчи, начавъ свой историческій обзоръ наукъ съ ренессанса, онъ назвалъ эту эпоху эпохой "Возрожденія идей". Итакъ, любить древній міръ для ученыхъ значило любить природу, изучать ее для вся самой, не стараясь согласовать ее съ Книгой Бытія. Для философа это значило возвращаться къ античному натурализму, т.-e. смотрѣть на природу не какъ на врага, удаляющаго человѣка отъ Бога, но какъ на друга, живущаго одной жизнью съ человѣкомъ и одинаково съ нимъ проникнутаго Божественнымъ духомъ. Вотъ чѣмъ вдохновлялась философская доктрина, исповѣдуемая съ болѣе или менѣе осторожною туманностью и Бруно, и Ванини, и Кампанелла (котораго такъ часто цитируетъ и восхваляетъ Вольтеръ), и столькими другими свободными умами, возстановившими, гораздо раньше Дидро, античный натурализмъ, діаметрально противоположный евангельскому Богу Творцу, Богу Провидѣнію.

Установивъ, или вѣрнѣе, возстановивъ согласно античному духу науку и естественную философію, дѣятелямъ Возрожденія оставалось только ввести свой натурализмъ въ нравы, пронести въ жизнь античное правило: vivere secundum naturam (жить согласно природѣ). Это и сдѣлали, не безъ извѣстнаго цинизма, тѣ, кого можно назвать крайней лѣвой Возрожденія. Это были неустрашимые новоторы; во имя природы, взятой ими въ руководители, они весело бросили за бортъ, весь моральный и религіозный багажъ среднихъ вѣковъ. Въ любопытномъ трактатѣ Лоренца-Валла, De voluptate ae de vero bono, написанномъ въ 1430-мъ году, мы видимъ сторонника этихъ новшествъ Антоніо Бокаделли, автора непристойной поэмы (Hermaphroditue). Послѣдователь Эпикура, онъ борется противъ стоицизма своего времени, иначе говоря, противъ монашества. "Вы думаете, говоритъ онъ своимъ противникамъ, что природа безпощадна, а человѣкъ дуренъ, что начало и конецъ всякой мудрости -- это покорность и аскетизмъ. Мы, ученики Эпикура, думаемъ, что все созданное природой хорошо и драгоцѣнно, что человѣкъ долженъ стать ея ученикомъ и слѣдовать евангелію, которое она диктуетъ ему и которое есть евангеліе наслажденія. Мораль установлена не Богомъ, но людьми, въ интересахъ полезности и сохраненія общества. Наши чувства должны развиваться, потому что въ нихъ источникъ наслажденья. Безбрачіе отвергается природой и надо бы прогнать на край свѣта тѣхъ, кто первый выдумалъ женскіе монастыри". Справедливыя или нѣтъ, эти смѣлыя попытки освободить всѣ проявленія человѣческаго существа, должны были оставить неизгладимое воспоминаніе, какъ бы традицію независимости и свободнаго изслѣдованія, которая перейдетъ по наслѣдству къ позднѣйшимъ мыслителямъ. Въ мою задачу не входить оцѣнка всего дѣла Возрожденія. Я могу только опредѣлить его духъ, съ интересующей меня точки зрѣнія, и въ моемъ бѣгломъ очеркѣ исторіи свободной мысли указать точнѣе роль эпохи Возрожденія. Итальянцы 15-го вѣка брали уроки мышленія и жизни не у традиціи, но у великой наставницы древнихъ, у природы. Порвавъ сразу и съ ложной наукой, и съ схоластикой, и съ религіозной моралью, то-есть, съ тройнымъ ученіемъ церкви, они, какъ ученые, стали наблюдать природу, какъ философы полюбили, почти обоготворили ее, и, наконецъ, какъ моралисты, смѣло пошли за ней. Ихъ наука, ихъ философія, ихъ естественная мораль найдутъ во Франціи преемниковъ, не болѣе смѣлыхъ, но болѣе счастливыхъ. Въ заключеніе мы можемъ сказать, что начиная съ эпохи Возрожденія, религіозному супранатурализму, полновластно царившему въ умахъ и сердцахъ, будетъ, наконецъ, противопоставленъ голосъ природы, до сихъ поръ презираемой и проклинаемой. Она предъявить свои права на вниманіе и любовь людей, у нея также будутъ свои ученики, свои поклонники, изъ которыхъ самый крупный Раблэ.

"Я разскажу вамъ, говорить Пантагрюэль, что я прочелъ у древнихъ апологистовъ: Физисъ, т.-e. Природа, родила Красоту и Гармонію, но Антифизисъ, который во всѣ времена былъ противенъ Природѣ, позавидовалъ этому прекрасному и почтенному рожденію, и породилъ отвратительныхъ и уродливыхъ чудовищъ, противныхъ Природѣ, а имя имъ Matagots, Cagots, Papelards, Caphars, Chattemittes". Всѣ эти чудовища съ ихъ противоестественной жизнью и обликомъ, "какъ-то -- ихъ обѣтами цѣломудрія. нищетой и послушаніемъ", навсегда изгнаны изъ аббатства Теллема, этого свободнаго братства, гдѣ братъ Жанъ установить свою религію, идущую въ разрѣзъ со всѣми остальными. Въ это аббатство допустятъ только людей, "хорошо сложенныхъ и естественныхъ, которые будутъ сами управлять собой не подъ звуки колокола, но по указанію здраваго смысла и взаимнаго соглашенія, потому что у людей свободныхъ, хорошо рожденныхъ и образованныхъ, есть природный инстинктъ, толкающій ихъ на путь добродѣтели". Самъ, подобно Пантагрюэлю, регулируя свой день не подъ звукъ колоколовъ, но "по часамъ своего желудка". Раблэ садится съ дьявольской алчностью за пышный пиръ, который Природа накрыла для своихъ жизнерадостныхъ учениковъ. Онъ стоитъ между эпикурейцами Возрожденія и вольнодумцами XVII вѣка, и радостно протягиваетъ послѣднимъ свою божественную чашу, которая пойдетъ по рукамъ и въ Тамплѣ, и въ Pomme-de-Pin, вливая въ этихъ ненасытныхъ пьяницъ и опьяненіе, и нечестивость. "Раблэ, говорить забавный отецъ Гарасъ, настольная книга всякаго вольнодумства; это бездѣльникъ, мало-по-малу высасывающій духъ набожности". Замѣтимъ мимоходомъ, что аббатство Теллема закрыто сектантамъ "всѣхъ религій" и что его основатель, какъ это уже было отмѣчено, еще болѣе враждебенъ "мрачной догмѣ и суровой морали Кальвина, чѣмъ католической церкви съ ея снисходительной системой покаянія" {P. Stapfer. Rabelais. Colin. 1889.}. Дѣйствительно, тотъ же Антифизисъ помимо Папаготовъ "порождаетъ бѣсноватыхъ Кальвиновъ, лжеучетелей Женевы". Можно-ли не соглашаться съ тѣми, кто считаетъ Лютера и Кальвина вольными или невольными философами-предшественниками XVIII вѣка?

Дѣйствительно, съ перваго взгляда кажется, что Реформація сильно помогла свободной мысли, потому что она нанесла такіе ужасные удары непримиримому врагу свободной мысли, католической религіи. Реформація совершилась и во имя религіознаго чувства, не желавшаго посредниковъ между христіаниномъ и Богомъ, и во имя нравственнаго сознанія, оттолкнувшаго ложный идеалъ святости, предложенный церковью своимъ вѣрующимъ. Заявить, какъ это сдѣлалъ Лютеръ, "что всѣ христіане -- священники", значило уничтожить католическую іерархію, низложить епископовъ и ихъ главу -- папу.

Кромѣ того, положить конецъ универсальности церкви, значило разрушить однимъ ударомъ одинъ изъ основныхъ принциповъ теократіи. Религіозная власть, какъ это сказалъ гдѣ-то Шереръ, можетъ быть высшей властью гражданской только при условіи, чтобы всѣ признали это верховенство, чтобы церковь для всѣхъ являлась представительницей истинно божественнаго права. раздробленная, необязательная для всѣхъ, словомъ некатолическая власть церкви лишена корней, виситъ въ воздухѣ, обнажена для позднѣйшихъ нападокъ философовъ: вотъ что Реформація сдѣлала съ властью церкви. Что касается до самой доктрины, то, не входя въ догматическія подробности, я укажу только, что осужденіе аскетизма и безбрачія духовенства также подрывало основы церкви. "Бракъ, сказалъ Лютеръ, есть вещь почтенная и божественная". Какъ извѣстно, онъ самъ женился. Самый выдающійся ученый католицизма XVII вѣка говоритъ о бракѣ Лютера: "Лютеру, пишетъ Боссюэ, было тогда 45 лѣтъ. Этотъ человѣкъ, который во имя религіозной дисциплины провелъ въ безукоризненномъ воздержаніи всю молодость, не постыдился въ такіе, уже преклонные года, и когда весь свѣтъ думалъ, что онъ возстановляетъ Евангеліе, разстаться съ своей совершенной жизнью и отступить назадъ."

Отступилъ-ли Лютеръ и, женившись, палъ-ли онъ? Пусть онъ самъ говоритъ за себя: "О, какъ томилось мое сердце безъ близкихъ, когда я былъ смертельно боленъ въ Смалкалдѣ. Я думалъ, что не увижу больше мою жену и моихъ маленькихъ дѣтей. Какъ больно было мнѣ отъ этой разлуки. Никто не свободенъ на столько отъ плоти, чтобы не чувствовать этого природнаго влеченья: связь и общеніе, соединяющія мужчину и женщину, великое дѣло". Лютеру же принадлежатъ эти, полные наивной и цѣломудренной нѣжности, слова: "Еще школьникомъ я слышалъ, какъ моя хозяйка въ Эйзенахъ говорила: нѣтъ ничего слаще на землѣ, какъ быть любимымъ женщиною. И какъ она была права." Эти простыя фразы показываютъ намъ лучше философскихъ разсужденій, насколько мораль протестантизма была гуманнѣе и соціальнѣе, чѣмъ мораль, которую она хотѣла замѣнить. Но если мы вспомнимъ три главныя идеи XVIII вѣка, мы увидимъ, что Лютеръ, съ одной стороны, приближаетъ насъ, а съ другой, удаляетъ отъ Вольтера. Онъ возвращается къ природѣ, потому что возвращается къ браку, освящаетъ его и семью. Но его мораль остается религіозной, т.-e. сверхъестественной и по происхожденію, и по концу. Это не есть естественная мораль французскихъ философовъ. Затѣмъ въ принципѣ протестантизмъ, конечно, сочувствуетъ разуму, потому что принципъ этотъ есть индивидуализмъ. Въ то время, какъ по опредѣленію Боссюэ, "особенность католика предпочитать своимъ чувствамъ общія чувства всей церкви", протестантъ самъ создаетъ себѣ свою вѣру. Съ библіей въ рукахъ творитъ онъ свое собственное христіанство. Но это только принципъ реформаціи; въ дѣйствительности, были составлены и предписаны вѣрующимъ символы вѣры, быть можетъ и необходимые для настоящихъ религіозныхъ общинъ, но страннымъ образомъ ограничивающіе на практикѣ тотъ индивидуальный разумъ, къ которому вначалѣ взывали. И, наконецъ, разумъ самъ по себѣ, дѣйствительно-ли онъ свободенъ, вѣдь Лютеръ, пренебрежительно называвшій его Frau Vernunft, часто видѣлъ въ немъ дьявольское навожденіе. Въ сущности протестантизмъ приносилъ самостоятельность разума въ жертву непогрѣшимому авторитету, конечно, не человѣка, но книги. Правда, ее можно было "разсматривать" и даже терзать во всѣхъ направленіяхъ, но въ нее все-таки надо было вѣрить, потому что она дана Богомъ. Библія для Лютера есть слово Божіе, lautere Gotteswort. Наконецъ, открытая нетерпимость реформаторовъ, проклинавшихъ на небесахъ, а подчасъ и сжигавшихъ на землѣ тѣхъ, кто не думалъ какъ они, -- что было у нея общаго съ гуманностью, т.-е. съ широкой симпатіей философовъ ко всѣмъ людямъ, вѣрующимъ и невѣрующимъ?

Но тутъ есть еще нѣчто: фактически протестантизмъ, установивъ новую церковь, вернулъ къ религіи, хотя и подъ другимъ знаменемъ, тѣхъ, кто, оторвавшись отъ католицизма, перешелъ бы къ свободной мысли.

До сихъ поръ философія завоевывала всѣхъ, кого теряла религія, теперь многіе убѣгутъ изъ католической церкви, остановятся на томъ пути къ свободной мысли въ другой церкви, гдѣ можно, конечно, разсуждать, но гдѣ разуму отведено опредѣленное мѣсто. Лютеръ самъ отлично видѣлъ, что, неся міру новую вѣру, т.-e. ожививъ религіозное чувство, готовое потухнуть въ душахъ многихъ, онъ оторвалъ ихъ отъ свободной мысли, отъ естественной морали, уже готовой ихъ завоевать: "Если бы мое ученіе не явилось, произошла бы революція безпорядочная, бурная. Она породила бы паденіе всякой религіи и обратила бы христіанъ въ учениковъ Эпикура". Въ эту эпоху настоящими предтечами философовъ надо считать не столько реформаторовъ, сколько гуманистовъ. Напримѣръ, Эразмъ, о которомъ Лютеръ говоритъ, что онъ "носитъ въ себѣ Эпикура и Лукіана", Эразмъ, отстаивающій разумъ и человѣческую свободу, т.-е. способность человѣка итти самому, помимо благодати, къ добру и къ истинѣ: "Пусть кто хочетъ, восклицаетъ Эразмъ, прочтетъ ученіе Сократа и стоиковъ о добродѣтели и пусть докажетъ, если посмѣетъ, что разумъ слѣпъ, безуменъ и нечестнъ. А вѣдь для Лютера добродѣтель этихъ философовъ древности была тѣмъ же, чѣмъ она была для святого Августина. этого перваго учителя о благодати: блестящимъ порокомъ. Въ общемъ къ реформаторамъ можно примѣнить то, что Монтэнь говорилъ о схоластикахъ своего времени: "Каждый старается какъ можно лучше украсить и усилить свою вѣру всѣмъ, что можетъ сдѣлать его разумъ, это орудіе гибкое, податливое, приспособляющееся къ каждому лицу. Корень обычныхъ впечатлѣній не разсматривается, не смотрятъ, гдѣ ошибка, гдѣ слабость. Разсматриваютъ только развѣтвленія, не спрашиваютъ себя, вѣрно-ли это, не сказалъ-ли Гальенъ чего-нибудь достойнаго, но спрашиваютъ, сказалъ ли онъ это такъ или иначе". Если богъ схоластиковъ дѣйствительно Аристотель, то богъ реформатовъ это Библія, и для каждаго изъ этихъ вѣрующихъ законъ ихъ различныхъ боговъ есть верховный законъ. Здѣсь мы уже далеко отходимъ отъ смѣлыхъ мыслителей энциклопедіи. Для нихъ, по смѣлому выраженію одного изъ философовъ, реформація "только предчувствовала истину".

III.

Для вольнодумцевъ ХѴII вѣка Раблэ былъ только забавникомъ; властителемъ ихъ думъ, или, вѣрнѣе, ихъ сомнѣній, будетъ Монтэнь. Онъ станетъ руководителемъ этихъ умовъ, не дисциплинированныхъ, развинченныхъ, которые еще не вѣритъ и еще не знаютъ, и могутъ только повторить сами себѣ его знаменитые: "Почемъ я знаю?"

Извѣстны слова Гюэ о судьбѣ "Опытовъ": всякій помѣщикъ, который хотѣлъ чѣмъ-нибудь выдѣлиться отъ простыхъ охотниковъ на зайцевъ, держалъ экземпляръ этой книги на своей каминной полкѣ. Мы можемъ прибавить, что также каждый "мыслитель" XVIH вѣка, въ отличіе отъ святошъ, будетъ имѣть въ своей библіотекѣ и постоянно перелистывать книжку "Опытовъ". Госпожа Дю-Дефанъ, не любившая философовъ, хотѣла бы бросить въ огонь всѣ эти толстыя книги, за исключеніемъ, говорила она, ихъ общаго отца Монтэня. Слѣпая ясновидящая, какъ ее называли, на этотъ разъ видѣла очень ясно; если бы она преодолѣла скуку, навѣваемую на нее толстою книгою энциклопедистовъ, она нашла бы тамъ во многихъ мѣстахъ все того же Монтеня, цитированнаго или ограбленнаго.

Что же привлекало къ мудрому Монтеню такихъ компрометирующихъ его ученикомъ, и почему простыя мечты, "такія легкомысленныя и такія суетныя", должны были обратиться въ XVII вѣкѣ въ "одно изъ кабалистическихъ твореній вольнодумцевъ", какъ говорилъ отецъ Гарасъ, а потомъ въ XVIII въ настольную книгу энциклопедистовъ? Saint-Beuve уже показалъ (всѣ читавшіе Port-Royal знаютъ, съ какой тонкостью наблюденій и гибкостью стиля онъ это сдѣлалъ), какъ Ліонтень, "будучи прежде всего человѣкомъ природы", идетъ въ разрѣзъ съ благодатью, т.-е. съ новымъ человѣкомъ, т.-е. съ христіанствомъ {Port-Royal livre III, chap. II.}.

Я не буду разыскивать -- это уже столько разъ было сдѣлано -- всѣ сѣмена скептицизма, такъ щедро разсыпанныя въ "Опытахъ". Не буду я также спрашивать себя: была-ли задняя мысль автора -- мысль религіозная или скептическая. Я просто хотѣлъ бы точнѣе указать, что заимствовали у Монтэня, такъ, какъ они его понимали, и вольнодумцы, и энциклопедисты. Въ пышной рощѣ Опытовъ тѣ и другіе рвали плоды по своему вкусу и каждый срѣзалъ себѣ стрѣлы, судя потому, какимъ способомъ боролся онъ съ общимъ врагомъ -- церковью. Для вопроса, занимающаго насъ, у Монтэня можно отличить три различныхъ стороны: прежде всего его скептицизмъ по отношенію къ человѣческому разуму, затѣмъ сомнѣнія, которыя онъ выражаетъ (все равно раздѣляя ихъ или нѣтъ) по поводу Божественнаго Откровенія, и, наконецъ, въ третьихъ самая его манера сомнѣваться или вѣрнѣе та ловкая тактика, съ которою онъ высмѣиваетъ религію (конечно, не истинную), не подвергая себя опасности попасть на костеръ.

Вольнодумцы, которые, какъ мы увидимъ, не вѣрятъ ни во что, но отнюдь не желаютъ говорить объ этомъ печатно, пользуются не только замѣчаніями Монтэня, направленными противъ вѣры, но и его осторожной тактикой.

Свои безбожныя слова они говорятъ въ уголку и на ухо; имъ не нужна эта двусмысленная манера говорить, эти оговорки или грубыя утвержденія, годныя только для глупцовъ, которыми Монтэнь сбиваетъ съ толку наивнаго читателя, а читателю проницательному отлично умѣетъ сказать, какъ разъ обратное тому, что напечатано. Напротивъ, энциклопедисты именно у тактика и въ то же время у нечестивца будутъ брать уроки осторожности и безвѣрія. Вѣдь если Монтэнь въ своей книгѣ любитъ истину или, по крайней мѣрѣ вѣроятность, не идущую до костра, то и они, въ свою очередь и по тѣмъ же причинамъ, любятъ въ энциклопедіи шуточки, не идущія до Бастиліи. Монтэнь слишкомъ хорошій католикъ, чтобы дурно говорить о чудесахъ; онъ нападаетъ только на языческія чудеса и съ удовольствіемъ вышучиваетъ ихъ. Самое большее, мимоходомъ онъ выскажетъ общую истину, "что человѣческій умъ великій кудесникъ" (онъ не говоритъ языческій умъ). Что же нужно сдѣлать, чтобы примѣнить къ чудесамъ и догмамъ христіанства то, что онъ говоритъ объ языческой догмѣ? Просто также разсуждать; чтобы перейти отъ однихъ къ другимъ, надо сдѣлать только полуоборотъ. Читателю предоставляется сдѣлать этотъ шагъ. Что касается Монтэяя, то его религія "незыблема" (совсѣмъ, какъ у энциклопедистовъ), и онъ не только не хочетъ смущать другихъ, во, напротивъ, укрѣпляетъ ихъ, указываетъ имъ на благочестивое поведеніе животныхъ: "Слоны имѣютъ нѣкоторое отношеніе къ религіи; совершивъ различныя очищенія и омовенія, они подымаютъ хоботъ, какъ руку, и, устремивъ глаза на восходящее солнце, въ теченіе нѣсколькихъ часовъ стоятъ, погруженные въ созерцаніе и размышленіе". А теперь, царь природы, человѣкъ, постарайся понять, и вы, считающіе себя вѣнцомъ творенья, поучайтесь трогательнымъ примѣрамъ этихъ животныхъ. Энциклопедисты, несмотря на все богатство своего воображенія въ такихъ вещахъ, не найдутъ для поученія вѣрующихъ ничего лучше этихъ благочестивыхъ слоновъ.

Но почему же здѣсь, какъ и во многихъ мѣстахъ своей книги, какъ напримѣръ въ апологіи Раймонда Зейбонда, этомъ неизчерпаемомъ арсеналѣ для будущихъ пиррониковъ, почему Монтэнь находитъ удовольствіе сравнивать васъ съ животными? Онъ хочетъ унизить и ослабить человѣческій разумъ, высмѣять "груду глупостей человѣческой науки", и эту надменную философію, "которая хвастаетъ тѣмъ, что нашла горошину въ пирогѣ". Здѣсь философы измѣняютъ предводителю своей банды; они считаютъ, что своей энциклопедіей они распространяютъ науку и прославляютъ разумъ. Никогда ни одинъ вѣкъ не слышалъ (Монтэнь сбѣжалъ бы отъ этого) такого перезвона философическихъ мозговъ. Поэтому философы предоставятъ Монтэню всѣ его шутки и щелчки по адресу разума; это не входитъ въ игру энциклопедистовъ, потому что они также смѣлы въ своихъ раціоналнетическихъ утвержденіяхъ, какъ Монтэнь робокъ въ своихъ "догадкахъ". Они не унаслѣдуютъ отъ Монтэня и его стиля, хотя съ удовольствіемъ сдѣлали бы это. Приведя одно мѣсто изъ "Опытовъ", Дидро восклицаетъ, что за эту страницу Монтэня онъ отдалъ бы лучшую изъ своихъ страницъ, то читатель не можетъ съ нимъ не согласиться. Надо сознаться, что сказать о стилѣ энциклопедистовъ только то, что онъ не стоитъ стиля Монтэня -- это очень снисходительно. Жить, какъ Раблэ, о сомнѣваться, какъ это дѣлаетъ иногда Монтэнь, будетъ называться въ слѣдующемъ вѣкѣ вольнодумствомъ нравовъ и вольнодумствомъ вѣры. Эти свободомыслящіе люди дополняли свое воспитаніе, благодаря эпикурейцамъ возрожденія, съ которыми они знакомились различнымъ способомъ. Въ свитѣ Екатерины Медичи во Францію пріѣхали итальянцы, которые привезли въ своихъ сундукахъ рецепты и для излѣченія больного тѣла отъ недуговъ, и для освобожденія грѣшной души отъ угрызенія. Такимъ итальянцемъ былъ, напримѣръ, Руджіери, который, по словакъ Бэйля, всю жизнь составлялъ гороскопы и умеръ атеистомъ. Были среди нихъ и не такіе шарлатаны, болѣе опасные для установленной религіи, какъ, напримѣръ, философъ пантеисть Бруно, защищавшій въ Сорбонѣ смѣлый тезисъ: "Intellectus in inveetigando sitliber non ligatus" (умъ въ изслѣдованіи да будетъ свободенъ, а не связанъ). Наконецъ, Ванини, имѣвшій во Франціи друзей и многочисленныхъ учениковъ, котораго слушали и чествовали въ столькихъ большихъ городахъ, пока этотъ "бѣдный мотылекъ, прилетѣвшій изъ глубины Италіи, не сгорѣлъ на кострѣ Лангедока" {Ванини былъ сожженъ въ Тулузѣ въ 1619 году.}. Многіе, по словамъ Ла-Брюера, "окончательно губятъ себя длинными путешествіями", главнымъ образомъ, по Италіи. Это подтверждается примѣромъ Баро, который, какъ говорить Gui-Patin, "уѣхалъ въ Италію съ нѣсколькими зернами вольнодумства, а вернулся уже совершенно конченнымъ". Наконецъ, многіе итальянцы пробрались черезъ горы не лично, но въ своихъ книгахъ, продававшихся изъ рукъ въ руки. Напримѣръ, странныя книги Кардана, переведенныя въ 1556 г. нѣкіимъ Ришардомъ Бланкомъ, книги, въ которыхъ первое мѣсто занимала природа -- мать людей, и гдѣ очень убѣдительно излагались возраженія магометанъ противъ христіанской религіи. Онъ былъ не очень благочестивъ, говорить Бэйль, и изъ его доктринъ можно вывести, "что у насъ душа такая же смертная, какъ и у собаки". Высказавшись по поводу ереси Кардана и Ванини, отецъ Гарасъ прибавляетъ: "съ нѣкоторыхъ поръ у насъ появилась шайка атеистовъ, которые состряпали смѣсь изъ всѣхъ этихъ выдумокъ". А онъ былъ въ курсѣ вольнодумства, потому что его книга вышла въ 1623 году.

Что эти атеисты и вольнодумцы были достаточно многочисленны, чтобы внушить серьезное опасеніе церкви, -- это доказывается не столько спорными подсчетами Ляну и отца Мерсена, сколько набожнымъ ожесточеніемъ, съ которымъ набрасываются на нихъ, и съ кафедры, и въ книгахъ, Боссюэ, Бурдалу, Масильонъ и Оаскаль.

Вольнодумцы не писали по той простой причинѣ, какъ развязно говоритъ отецъ Гарасъ, "что хворостъ боится огня".

Но современники оставили намъ подробныя свѣдѣнія объ ихъ образѣ мыслей и жизни. Мы находимъ ихъ, прежде всего, у проповѣдниковъ, боровшихся противъ нихъ, у Бэйля, который, подъ видомъ опроверженія, тщательно воспроизвелъ и усилилъ всѣ ихъ нападки на религію. И, наконецъ, у этого неосторожнаго отца Гараса, этого крикуна, который, желая высмѣять и оскорбить ересь и кощунство, наивно вульгаризировалъ и распространилъ ихъ.

Что касается ихъ нравовъ, то мы можемъ признать вмѣстѣ съ ихъ поносителемъ, что большинство изъ нихъ "принадлежало къ ордену Бутылки, что они расцвѣли въ Парижѣ, какъ ливера вокругъ винныхъ бочекъ". Но даже, если это было и такъ, все-таки они были не хуже той толпы лицемѣрныхъ царедворцевь, которые были набожны, потому что король былъ набоженъ, и, по словамъ автора "Персидскихъ писемъ", имѣли такую благочестивую внѣшность, что врядъ-ли были христіанами въ душѣ.

Они, конечно, были не правы, что слишкомъ много философствовали съ кубкомъ въ рукѣ, какъ Сократъ въ Пирѣ. Но ихъ ли вина, что въ XVII вѣкѣ нельзя было быть безбожнымъ и въ то же время не былъ безнравственнымъ, хотя бы по репутаціи?

Мораль такъ не осторожно была поставлена въ зависимость отъ религіи и отъ одной только религіи, что, отталкивая религію, приходилось неизбѣжно отказываться и отъ морали, которая или должна быть религіозной, или совсѣмъ не быть. "Нѣтъ морали, сказалъ Боссюэ, кромѣ той, которая основана на таинствахъ". Разъ таинства вызываютъ сомнѣнія, то у морали нѣтъ больше устоевъ. Тогда была извѣстна только исключительно религіозная мораль, и безвѣріе было фатальнымъ переходомъ къ безнравственности. И обратно, преступать установленную мораль, значило оскорблять неразрывную съ ней религію, и вольнодумцамъ казалось, что, развлекаясь и наслаждаясь, они идутъ противъ церкви и ея служителей, они были безнравственны по безвѣрію.

Быть можетъ, со мной согласятся также, что, если янсенизмъ имѣлъ въ ХVIII вѣкѣ то преобладающее вліяніе, которое ему не безъ основанія приписываютъ, то совершенно естественно, что ужасныя требованія его аскетической морали возмутили человѣческую природу и, не желая быть подавленной, она разнуздалась, бросилась въ худшія крайности. Общество, желавшее вмѣстѣ съ янсенистами стать ангеломъ, кончило тѣмъ, что стало звѣремъ сначала съ вольнодумцами, а позже съ повѣсами временъ регентства. Такъ въ Англія реакція противъ пуританъ, противъ святыхъ арміи Кромвеля кончилась распущенностью нравовъ при Карлѣ П. При этомъ королѣ проснулась веселая Англія и тогда, какъ въ эпоху регентстаа, вольнодумство, говоритъ Гринъ, "стало отличіемъ истиннаго дворянства".

Въ концѣ XVII вѣка набожность Людовика XIV и связанная съ ней обязанность придворныхъ казаться такими же набожными, какъ и онъ, должна была вызвать названныя печальныя послѣдствія. Тѣ, кто не былъ свободенъ среди бѣла дня, становился распутнымъ при закрытыхъ дверяхъ. Отсюда эта застольная философія, такъ скандализировавшая отца Гараса. Теперь мы можемъ себѣ позволить судить о вольнодумцахъ немножко иначе, чѣмъ судили о нихъ отецъ Гарасъ и проповѣдники того времени, т.-e. иначе, чѣмъ это дѣлали ихъ враги. Надо думать, что изъ 50 тысячъ парижанъ атеистовъ, насчитанныхъ отцомъ Мерсеномъ, и о жизни которыхъ мы ничего не знаемъ, не всѣ 50 тысячъ были пьяницами, какъ сказалъ Гарасъ, и что безъ сомнѣнія въ тогдашнемъ содомѣ можно было бы найти нѣсколько честныхъ людей, не вѣрующихъ, не только потому, что это давало имъ возможность удовлетворять, какъ говорилъ Бурдалу, "ихъ грязныя желанія" {Бэйль, жизнь котораго намъ извѣстна, былъ безукоризненно честнымъ человѣкомъ, а Спиноза святымъ. Giu Potin писалъ одному изъ своихъ друзей за нѣсколько дней до Фронды: "Ноуе, близкій другъ Гасенди, пригласилъ насъ троихъ поужинать въ его загородныя домикъ, гдѣ мы будемъ кутить, но какъ кутить! Ноуе пьетъ только воду и никогда не пробовалъ вина. Гасенди, такой хворый, что не смѣетъ пить, и воображаю, что если попробуетъ, то весь сгоритъ. Я тоже почти не пью и все-таки это будетъ кутежъ, но философскій, а быть можетъ и хуже. Мы всѣ не боимся буки, исцѣлились отъ угрызеній этого тирана нашея совѣсти и, быть можетъ, подойдемъ довольно близко къ алтарю". (Письма).}. Эти люди не могли жить и думать по своему т.-е. честно, но въ разрѣзъ предписаніямъ и догматамъ церкви, не подпадая анаѳемѣ Боссюэ и оскорбленіемъ отца Гараса. Не надо забывать, что это было несчастьемъ того времени; въ немъ нельзя обвинять Боссюэ, но можно желать появленія Вольтера. Янсенизмъ умеръ къ концу вѣка; мистицизмъ Фенелона осужденъ въ Римѣ и протестанты изгнаны изъ Франціи. Офиціальная церковная доктрина всюду торжествуетъ.

Куда же скроется независимая мысль? Она скроется въ невѣріе, потому что церковь требуетъ безграничнаго подчиненія незыблемой догмѣ. Для Боссюэ "новшество" это то, что отличаетъ всякую ересь, то, за что она впередъ осуждена. Ересь вольнодумцевъ часто состояла въ томъ, что они во имя разума протестовали противъ традиціоннаго суевѣрія. Извѣстно, что вѣра въ колдуновъ существовала еще въ XVII вѣкѣ, и что Раблэ думалъ, "въ этомъ, какъ и во всемъ необыкновенномъ, надо выбирать между вѣрующими душами и сомнѣвающимися умами". А въ XVI вѣкѣ любимый авторъ вольнодумцевъ Монтень, встрѣтивъ колдунью, сказалъ, что она "скорѣе заслуживаетъ чемерицы, чѣмъ цикуты". Во всякомъ случаѣ здравый смыслъ вольнодумцевъ смѣялся надъ нелѣпыми суевѣріями, и богословье обращало ихъ спасительный скептицизмъ въ суевѣріе.

Какъ видно, церковь, борясь съ суевѣріями, въ то же время поддерживала и освящала главное -- источникъ всѣхъ остальныхъ: вѣру въ дьявола. И вольнодумцы особенно старались разрушить власть этого послѣдняго, такъ какъ они вѣрили въ дьявола еще менѣе, чѣмъ въ Бога {"Общее мнѣніе среди христіанъ, говоритъ Бэйль, что, если есть черти, то есть и Богъ и что тѣ, кто совсѣмъ не вѣрятъ въ Бога, не вѣрятъ и въ существованіе чертей. (Dictionnaire art. Ruggeri)".}.

Посмотримъ теперь, какъ вольнодумцы проложили пути и подготовили умы къ появленію Вольтера. Они осмѣливаются сами, самостоятельно, размышлять о религіи -- это и является ихъ главной характерной чертой.

Вотъ въ этомъ-то и заключалась -- по убѣжденію всѣхъ догматиковъ, боровшихся съ ними -- ихъ главная и преступная ересь. Отличительное свойство еретика (говоритъ Боссюэ), т.-е. того. кто имѣетъ свои собственныя особыя мнѣнія -- это привязываться къ своимъ мыслямъ. Вольнодумцы -- это "самочинные" умы, "любознательные" или же "сбившіеся съ прямого пути". У нихъ много общаго съ Монтэнемъ, который "соединялся лишь съ самимъ собой", и съ "реформаторами", замѣнившими индивидуальнымъ сужденіемъ все міровое ученіе церкви. Только въ отличіе отъ "реформаторовъ" они противопоставляли господствующей ортодоксальности не индивидуальную вѣру, а независимый скептицизмъ; въ отличіе отъ Монтэня они нападали на религію не съ помощью неясныхъ, имѣющихъ двойственный смыслъ словъ, -- а прямо называя вещи своими именами, говоря "Іисусъ Христось" тамъ, гдѣ Монтэнь говорилъ "Пиѳагоръ" -- тогда какъ думалъ, быть можетъ, совсѣмъ о другомъ. Все это говорилось, разумѣется, между собою и при закрытыхъ дверяхъ, а публично они, -- также какъ и Монтэнь въ своей книгѣ, -- громко заявляютъ о полной покорности святой непогрѣшимой римской церкви. Печальный конецъ Ванини и заключеніе въ тюрьму Теофиля научили "вольнодумцевъ" молчанію въ общественныхъ мѣстахъ; вотъ почему они приняли девизъ итальянскихъ скептиковъ: "Intus ut libet, forie ut mos est" (тайно гдѣ угодно, открыто гдѣ можно).

На улицахъ, въ толпѣ "въ силу благопристойности и требованій государства", всѣ они были прекрасными христіанами, но въ своемъ тѣсномъ кругу, за столомъ языки развязывались и тогда они проявлялись въ истинномъ свѣтѣ: in vino veritas.

Никогда, быть можетъ, -- и это нужно отмѣтить -- не говорили о церкви въ такихъ смѣлыхъ и непочтительныхъ выраженіяхъ: это уже не были традиціонныя шутки надъ монастырями и монахами, теперь осмѣливались входить въ святилище съ насмѣшками на устахъ и издѣвательствамъ подвергались основы и даже догмы религіи. "Зачѣмъ -- говорили они, напримѣръ -- нужно ломать голову надъ изученіемъ такихъ вопросовъ столь малаго значенія, какъ воплощеніе Мессія, евхаристія и другія тонкости религіи? Это хорошо лишь для слабыхъ умовъ черни и ханжества женщинъ". Чего только не говорятъ намъ объ адѣ? Однако, замѣчали они, "никто никогда не возвращался оттуда" не давалъ намъ свѣдѣній о немъ! Это пугало на коноплянникѣ, страшное только для дѣтей". Затѣмъ, какъ согласить вѣчныя муки съ благостью Бога? Что касается рая -- то это, конечно, такая же химера, какъ и адъ, и, кромѣ того, если бы онъ былъ дѣйствительно такимъ, какимъ его намъ рисуютъ -- то онъ былъ бы въ высшей степени скучнымъ. "Что могутъ дѣлать въ раю Енохъ и Илія съ утра до вечера?" Но существуетъ ли, наконецъ, и самъ Богъ? можетъ быть; во всякомъ случаѣ здѣсь, на землѣ, его присутствіе не замѣтно, особенно, если обратимъ вниманіе на то, какъ распредѣлено добро и зло. "Вольнодумцы -- говоритъ Боссюэ -- объявляютъ войну Божественному провидѣнію и самымъ сильнымъ возраженіемъ противъ него считаютъ распредѣленіе жизненныхъ благъ и страданій между людьми; распредѣленіе несправедливое, неправильное, безъ всякаго различія между добрыми и злыми. За этимъ возраженіемъ невѣрующіе укрѣпляются, какъ въ неприступной крѣпости" {Sermons sur la Providence.}.

Но, если все это ложно, -- то значитъ не только церковь? но и библія лгала? "Дѣйствительно, библія весьма милая книга, въ которой содержится множество прекрасныхъ вещей, но врядъ ли можно заставить вѣрить свѣтлый разумъ всему, что тамъ находится, вплоть до хвоста собаки Товита. На первыхъ же страницахъ мы встрѣчаемъ змѣя, ведущаго бесѣды. Это было безъ сомнѣнія тогда, когда животныя говорили. Затѣмъ Господь Богъ былъ мало предусмотрителенъ, выбравъ змѣя для искушенія Евы, такъ какъ всѣ женщины боятся змѣй. Богъ проклялъ его и обрекъ на ползанье; что же, раньше онъ ходишь -- или леталъ?" Изъ библейскихъ сказаній -- приходили они къ выводу -- необходимо уничтожить добрую половину. Въ сущности, всѣ эти фантастическіе разсказы, чудеса, непонятныя догмы -- не что иное, какъ изобрѣтеніе священнослужителей для своихъ собственныхъ выгодъ".

Если мы воспроизвели всѣ эти выраженія отца Гараса, то потому, что на него, очевидно, можно положиться: онъ не выдумываетъ богохульствъ. Если онъ повиненъ въ нѣкоторомъ сгущеніи красокъ при описанія нравовъ вольнодумцевъ, настолько грязныхъ по его словамъ, что "вся вода Сены не могла бы смыть ихъ пятенъ", то, наоборотъ, онъ рисуетъ совершенно правдиво ихъ насмѣшливый атеизмъ; всѣ здѣсь есть -- вольные обороты, шутовскія словечки, сохраненъ даже тонъ и насмѣшливое зубоскальсгво.

Эта книга казалась настолько вѣрной въ ту эпоху, когда была написана -- что ее называли тогда, по словомъ Ноде: "l'Athéisme rйduit en art". Читая слова "вольнодумцевъ" въ книгѣ Гарасса -- можно подумать, что мы уже въ восемнадцатомъ столѣтіи: они выражались, шутили, издѣвались такъ же, какъ впослѣдствіи самъ Вольтеръ, и Дидро былъ правъ, когда писалъ: "У васъ были современники при Людовикѣ XIV" {Art. Encyclopédie.}.

Если мы откроемъ въ "Энциклопедіи статью эпикуреизмъ", то увидимъ ясно выраженную связь между двумя столѣтіями. Отъ Гассевди и его послѣдователей Шаппелля, Мольера, аббата де Шолье, прямой путь шелъ къ дому Нинонъ де-Ланкло, затѣмъ черезъ школы Отейля, Ане и Темиля -- мы приходимъ къ школѣ Sceaux, гдѣ встрѣчаемъ Фонтенелля и наконецъ Вольтера. Вотъ, приблизительно весь рядъ этихъ эпикурейцевъ и скептиковъ, которые протягиваютъ другъ другу руки изъ одного вѣка въ другой, черезъ сатурналіи регентства.

Вольнодумцы являются предшественниками философовъ, какъ Шатонефъ былъ крестнымъ отцемъ Вольтера. Можно-ли, однако, сказать что "вольтеріанство" цѣликомъ предшествовало Вольтеру и что вольнодумцевъ ничто не отдѣляетъ отъ Энциклопедистовъ?

Конечно, мы этого не говоримъ, между тѣми и другими все же остается большое разстояніе; энциклопедистовъ отъ вольнодумцевъ отдѣляетъ уже одно лишь появленіе Декарта и Бэйля и все то, чѣмъ обогатили и углубили эта два великіе ума свободную мъісль.

Всѣ вольнодумцы только сомнѣвающіеся, но не учителя, они уходили отъ церкви, но не объявляютъ ей открыто войны, и даже возраженія, какія они дѣлаютъ противъ ея догмъ, въ своемъ тѣсномъ замкнутомъ кружкѣ, не имѣютъ за собой какого-либо принципа, который выдивгался бы ими противъ принципа авторитета.

Ихъ умъ не поднимается такъ высоко, онъ довольствуется высмѣиваньемъ подробностей, во не мечтаетъ создать истинныя и разумныя убѣжденія на мѣстѣ ихъ утраченной вѣры -- и даже не совсѣмъ безнадежно утраченной. Несмотря на всѣ ихъ отрицанія, вѣра у нихъ вновь вспыхиваетъ въ страшный часъ, какъ плохо потушенная свѣча, прежде чѣмъ совсѣмъ погаснуть.

Очень немногіе изъ нихъ въ эту, по выраженію Монтэня, роковую минуту нашей встрѣчи со смертью сохраняли, какъ Сентъ-Эвремонъ, веселое расположеніе духа истиннаго вольнодумца. На вопросъ священника, посѣтившаго его передъ смертью, не желаетъ ли онъ примириться съ церковью, Сентъ-Эвремонъ отвѣтилъ: "Я очень бы желалъ примириться... съ аппетитомъ".

Большинство изъ нихъ, какъ говоритъ Бэйль, въ послѣднія минуты жизни вновь возвращались на лоно церкви: "всѣ они умирали такъ же, какъ и всѣ вѣрующіе, исповѣдовавшись и пріобщившись". И Бэйль объясняетъ это той причиной, на которую мы уже указали выше. "Почти всѣ тѣ, кто жили безъ религіи, еще только сомнѣвались, но не пришли къ увѣренности". Въ ту эпоху только религія обладала или претендовала на обладаніе непоколебимой увѣренностью, и отказаться тогда отъ религій значило обречь себя, какъ сказалъ Монтэнъ объ атеистахъ своего времени, "на тѣ поверхностныя впечатлѣнія, которыя, рождаясь въ оргіяхъ освобожденнаго ума, влекутъ насъ въ туманную область фантазій".

Скоро эта увѣренность, которой до тѣхъ поръ недоставало вольнодумцамъ, искавшимъ ее за предѣлами вѣры, была найдена: Декартъ, исходившій, какъ и они, изъ сомнѣнія, безъ помощи откровенія "нашелъ истину, непоколебимую какъ скала".

Такъ оправдалось выраженіе Дидро: "скептицизмъ первый шагъ къ истинѣ".

И дѣйствительно, въ развитіи человѣческаго духа развѣ скептицизмъ -- даже ироническій скептицизмъ вольнодумцевъ, не выше слѣпой и нетерпимой вѣры, противополагающей свободному изслѣдованію священную и потому не переходимую границу?

Менѣе скептики, въ извѣстномъ смыслѣ, чѣмъ нѣкоторые ханжи, вольнодумцы думали, что послѣднее слово во всемъ должно принадлежать разуму, и они ждали только ясной, разумной истины, чтобы принять ее.

"Это -- люди, желающіе получитъ только то -- говорить Арно, что можно узнать при свѣтѣ разума" {Dixième lettre à M. de Vaucel.}.

Эта смутная еще вѣра въ разумъ, которая покрывала ихъ скептицизмъ, была окончательно освобождена и провозглашена Декартомъ.

IV.

Всѣ "безпринципные вольнодумцы" похожи на тѣхъ скороспѣлыхъ дѣтей, которые, освободившись слишкомъ рано отъ материнскаго присмотра, не умѣютъ еще пользоваться своей независимостью иначе, какъ въ формѣ неповиновенія. Тоже было и съ свободной мыслью, преждевременно ускользнувшей изъ подъ опеки церкви, для которой она не была опасна, пока дѣйствительно не достигла вмѣстѣ съ Декартомъ зрѣлаго возраста.

"Большинство безбожниковъ нашего вѣка, говоритъ Бурдалу, безбожники по легкомыслію, а не но глубокому разуму".

Энциклопедисты будутъ атеистами по разуму, чего недоставало первымъ, то вторые получатъ отъ Декарта; тогда какъ вольнодумцы, просто "заблудшіе умы" -- могли противопоставить католическому, т.-е. универсальному авторитету церкви, только свои частныя, отдѣльныя "мнѣнія", Декартъ обращается къ принципу, еще болѣе универсальному, чѣмъ принципъ церкви, къ "естественному чистому разуму", общему всѣмъ здравомыслящимъ людямъ; и хотя Декартъ въ то же время открыто выражалъ уваженіе къ законамъ своей страны и "религіи своего дѣтства", тѣмъ не менѣе дальновидные умы, какъ Боссюэ, предчувствовали уже громадную опасность, грозящую религіи отъ этого новаго требованія признавать за истину лишь то, что мы ясно понимаемъ, и съ ужасомъ указывали, что "противъ церкви готовится великій походъ подъ именемъ картезіанской философіи". Уже самъ Декартъ, хотя и боялся быть отмѣченнымъ церковью, далъ объясненіе строенію вселенной чисто механическое, т.-е. вполнѣ раціоналистическое. Тѣ, кто явится послѣ него, болѣе послѣдовательные и болѣе картезіанцы, чѣмъ онъ самъ, распространятъ на всю область мысли его критическій методъ; они скажутъ себѣ какъ сказалъ Малуэ: "Непостижимость тайнъ откровенія ужаснула моя разумъ; методъ Декарта, который отрицается теологами, поразилъ меня: я не могъ понять, почему его можно примѣнять въ одной области разсужденій и исключать въ другой" {Malouet, Mémoires, 1874, Plon, I, 68.}. ХVIII вѣкъ примѣнитъ этотъ методъ ко всѣмъ вопросамъ и Шамборъ восклицаетъ съ полнымъ основаніемъ: "Декартъ далъ намъ универсальное орудіе!"

Универсальный разумъ, т.-e. разумъ, провозглашенный верховнымъ судьей во всѣхъ вещахъ -- не въ этомъ-ли сущность всего XVIII вѣка? Въ литературѣ, напримѣръ, ни у энциклопедистовъ, ни у кого-либо изъ ихъ современниковъ -- нельзя искать ни поэтическаго воображенія, ни краснорѣчивой страстности Боссюэ, Расина или Паскаля.

Философія, культъ разума, вотъ что, по мнѣнію д'Аламбера, составляетъ "вкусъ вѣка". Но, главнымъ образомъ, XVIII вѣкъ былъ занятъ изслѣдованіемъ и разрѣшеніемъ картезіанскимъ методомъ политическихъ и религіозныхъ вопросовъ, оставленныхъ безъ отвѣта предыдущимъ вѣкомъ. Разумъ, примѣненный къ политикѣ, это "духъ законовъ". "Божественныя музы, -- восклицаетъ Монтескье, -- я чувствую, что вы меня вдохновляете. Вы хотите, чтобы я говорилъ только во имя разума: это самое прекрасное, самое благородное, самое тонкое чувство!" И разумъ, по своему объясняющій религію, это духъ энциклопедіи. Такимъ образомъ энциклопедисты могутъ сколько-угодно смѣяться надъ теоріей "вихрей" и спиритуализмомъ Декарта; они все же прекрасно знаютъ и моментами открыто и громко говорятъ о о томъ, чѣмъ они обязаны самому смѣлому освободителю въ мірѣ человѣческой мысли. "Энциклопедія" на первыхъ же страницахъ заявляетъ, что Декартъ "стряхнулъ гнетъ авторитета; этимъ бунтомъ онъ оказалъ философіи болѣе существенную услугу, чѣмъ всѣ тѣ, какія были ею получены отъ его знаменитыхъ послѣдователей". Декартъ освободилъ не только философію, но и вообще всю человѣческую мысль, и ни его предшественникамъ, начиная съ среднихъ вѣковъ, ни его послѣдователямъ не удалось сказать ничего болѣе новаго и болѣе революціоннаго, какъ эти простыя слова: "Я долженъ считать истиннымъ только то, что мнѣ ясно представляется таковымъ".

Итакъ, отнынѣ истиннымъ было не то, что декретировала церковь, какъ въ католицизмѣ; не то, что написано въ библіи, какъ хотѣло протестанство; истиной было только то, что человѣкъ, при свѣтѣ своего сознанія, считалъ истиннымъ.

И эту истину -- это нужно замѣтить -- должны будутъ принять всѣ скептики и сами вольнодумцы, такъ какъ Декартъ началъ сомнѣваться вмѣстѣ съ ними, для того, чтобы заставить ихъ разсуждать вмѣстѣ съ собой. "Чувства обманываютъ, говоритъ онъ имъ, человѣческія мнѣнія противорѣчатъ другъ другу, нельзя точно пронести границу между бодрствованіемъ и сномъ, однимъ словомъ, нѣтъ ничего безспорнаго, за исключеніемъ одного: я, котораго обманываетъ всѣ окружающее, который сомнѣвается во всемъ, я не могу, однако сомнѣваться въ моемъ сомнѣніи, т.-e. въ моей мысли. Сказать -- я думаю, значитъ сказать я существую (cogito ergo sum); и въ этомъ не можетъ быть сомнѣнія, это непоколебимо, потому что это очевидно для разума". А этотъ разумъ ничѣмъ не отличается отъ частнаго разума вольнодумцевъ, такъ какъ Декартъ рѣшилъ не искать болѣе никакой науки кромѣ той, которая могла бы находиться въ немъ самомъ.

Такъ была провозглашено Декартомъ, въ одно и тоже время и вмѣстѣ съ вольнодумцами, и противъ нихъ (онъ принялъ ихъ скептицизмъ и превратилъ его въ его же противоположность), -- абсолютное господство разума!

Въ слѣдующемъ вѣкѣ былъ сдѣланъ еще одинъ дальнѣйшій и рѣшительный шагъ: сомнѣнія высказаны были на этотъ разъ противъ догмъ церкви; кто же подсказалъ ихъ философамъ? конечно, разумъ.

Честь и слава разуму, уничтожившему ложныхъ боговъ. Брутъ былъ нѣкогда провозглашенъ властителемъ народа за то, что убилъ тирана: восемнадцатый вѣкъ обожествилъ разумъ за то, что онъ низвергъ тиранническаго Бога Израиля и его ложныхъ пророковъ!

Изъ трехъ великихъ принциповъ восемнадцатаго вѣка -- первый природа долженъ былъ родиться среди художниковъ, влюбленныхъ въ прекрасныя формы, и ему воздала честь Италія ренесанса; второй принципъ -- разумъ появился, какъ и слѣдовало ожидать, въ странѣ здраваго смысла и въ вѣкъ, по преимуществу, классическаго разума; что касается терпимости, то она могла быть провозглашена лишь въ дѣйствительно свободной странѣ, т.-е. въ такой, которая не походила бы на Францію Людовика XIV. Въ семнадцатомъ вѣкѣ существовала маленькая страна, гдѣ царила полная свобода мысли и слова; страна, гдѣ Спиноза могъ опубликовать свой смѣлый "Теолого-политическій трактатъ"; Это была Голландія, служившая въ семнадцатомъ вѣкѣ, по выраженію Байля, оплотомъ европейской свободы.

"На мою долю выпало рѣдкое счастье -- пишетъ Спиноза въ предисловіи къ своему "Трактату" -- жить въ республикѣ, гдѣ каждому предоставлена полная свобода думать и вѣрить въ Бога, какъ онъ желаетъ".

Наконецъ, принципъ терпимости нашелъ себѣ самаго лучшаго защитника въ скептикѣ, бывшемъ довольно религіознымъ, "чтобы серьезно говорить о религіи и поддерживать ея права на уваженіе, и достаточно независимымъ въ то же время отъ различныхъ религіозныхъ формъ, чтобы думать, что истина не составляетъ привиллегіи такого-то вѣроисповѣданія или такой-то теологической школы". Въ Голландіи въ это время жилъ человѣкъ, обладавшій достаточной независимостью ума, чтобы перемѣнить два раза религію, и у котораго, въ сущности, было лишь одно твердое убѣжденіе: что никто не можетъ обладать всей истиной нераздѣльно.

Нужно замѣтить, что терпимость всегда связана съ извѣстнымъ скептицизмомъ: примѣръ этого -- Монтэнь, и Бэйль зналъ Монтэня наизусть. Тотъ, кто считаетъ себя обладателемъ абсолютной истины, не можетъ воздержаться отъ извѣстнаго презрѣнія къ людямъ, думающимъ иначе, чѣмъ онъ, что является началомъ нетерпимости.

Только скептикъ могъ писать въ XVI в. такія фразы: "Нужна огромная ясность духа, чтобы убивать людей", или "Нужно придавать весьма высокую цѣну своимъ догадкамъ, чтобы изъ-за нихъ зажарить человѣка живьемъ" {Essais liv. III chap. XI.}.

Такимъ образомъ, свободной Голландіи, и въ Голландіи скептику Бэйлю, -- было какъ бы предопредѣлено провозгласить міру, -- такъ долго ее не признававшему, -- религіозную терпимость.

Бэйль, дѣйствительно, былъ не только, -- какъ его называетъ Жозефъ де-Мэстръ, "отцомъ современнаго безвѣрія" изъ этомъ смыслѣ, самымъ крупнымъ предтечей Энциклопедіи и Вольтера, -- онъ былъ также и первымъ глашатаемъ той благородной идеи гуманности, которая станетъ затѣмъ честью восемнадцатаго вѣка. Было бы слишкомъ долго перечислять заимствованія всякаго рода, какія дѣлали наши философы изъ "Dictionnaire critiqne": въ концѣ концовъ не отъ вина, если Бэйль говорилъ обо всемъ. Развѣ Де-Мэстръ и Бональдъ не пользовались сами аргументами Бэйля противъ разума и невѣрія? Всѣ они запасались провизіей на томъ большомъ "рынкѣ", который былъ открытъ Бэйлемъ для всѣхъ другихъ партій.

Было бы однако большой ошибкой считать энциклопедистовъ простыми продолжателями Бэйля, потому что въ нѣкоторыхъ вопросахъ они говорили какъ разъ обратное тому, что доказывалъ онъ. Если мы отбросимъ мелкія заимствованія, сдѣланный "энциклопедіей" изъ "критическаго словаря" (аргументы противъ библіи, чудесъ, и пр.), и остановимся -- какъ всегда дѣлали въ этомъ изслѣдованіи -- только на дѣйствительно новомъ, что принесъ Бэйль свободной мысли -- то мы должны будемъ воздать ему честь за слѣдующія три великія открытія: онъ, прежде всего, ясно отдѣлилъ нравственность отъ религіи. Бсть-ли вѣра единственный или даже лучшій способъ быть честнымъ человѣкомъ? Бэйль категорически отвѣчаетъ -- нѣтъ! "Неронъ былъ набоженъ; былъ ли онъ отъ этого менѣе жестокъ? Крестоносцы, совершавшіе жестокія опустошенія въ Болгаріи, не были развѣ вѣрными сынами церкви? Солдаты, которые грабятъ, насилуютъ и убиваютъ {"Pensées sur la Comète".}, развѣ они деисты или философы"?

По мнѣнію Бэйля, вполнѣ можно быть еретикомъ или даже атеистомъ и оставаться добродѣтельнымъ. Можно было бы сослаться на его собственный примѣрь: когда онъ былъ честнымъ человѣкомъ? Когда былъ католикомъ или когда перешелъ въ протестанство? Можно сказать, что онъ первый смѣло секуляризировалъ нравственность: философы будутъ только продолжателями Бэйля, когда приступятъ къ разработкѣ ученія естественной нравственности.

Итакъ, нравственность независима отъ религіи: къ счастью для нравственности, -- такъ какъ религія не основывается на разумѣ, и въ этомъ другое открытіе Бэйля: онъ не только различаетъ религію отъ разума, но онъ ихъ формально противополагаетъ другъ другу. Повидимому, говоритъ Бэйлъ, "религія служитъ только для того, чтобы разрушить небольшое количество здраваго смысла, который мы получили отъ природы" {Critique générale, 110.}. И далѣе: "какихъ только опустошеній не дѣлаютъ въ человѣческомъ умѣ религіозные предразсудки. Они настолько вытѣсняютъ изъ него естественныя идеи справедливости, что люди дѣлаются неспособными отличать добрые поступки отъ дурныхъ" {Nouvelles de la République des lettres, 356.}.

Здѣсь Бэйль идетъ не только дальше Декарта и его учениковъ (которые пытались согласить разумъ и вѣру), но даже дальше самого Локка, для котораго религія выше разума; по мнѣнію Бэйля, она противоположна ему.

Но каково же заключеніе Бэйля? Приносить ли онъ вѣру въ жертву разуму? Нѣтъ.

Если вѣра не разумна, то разумъ "развратенъ и безпокоенъ" и не ведетъ никуда; намъ только кажется, что онъ руководитъ людьми, въ дѣйствительности ими управляютъ страсти и предразсудки. Вѣра, какова бы она ни была, даже вполнѣ абсурдная, -- заслуживаетъ, чтобы ее сохранили; къ такому заключенію -- серьезно или нѣтъ -- приходитъ Бэйль.

Не таковъ выводъ философовъ.

Бэйль, судя по крайней мѣрѣ по его писаніямъ, -- и скептикъ, и вѣрующій въ одно и то-же время. Энциклопедисты же, наоборотъ, будутъ раціоналистами " атеистами, лишь только осмѣлятся, какъ Дидро и Гльбахъ, быть послѣдовательными до конца. Если они отрицаютъ Бога, то вѣрятъ въ науку и въ безконечный прогрессъ человѣчества, посредствомъ завоеваній науки;-- все это отрицаетъ авторъ "Dictionaire critique"; тогда какъ дли Бэйля самое большое удовольствіе было унизить человѣка, дѣломъ чести философовъ было освобожденіе и въ то же время возвышеніе его.

Переходимъ, наконецъ, къ третьему открытію Бэйля: оно, какъ намъ кажется, вытекаетъ логически изъ двухъ первыхъ. Если атеистъ можетъ быть честнымъ человѣкомъ, какое право имѣетъ государство его преслѣдовать? И затѣмъ, если религія, если всякая религія не разумна -- то не глупо-ли преслѣдовать васъ за то, что мы ее отрицаемъ?

Изъ этого ясно видно, какъ относительный скептицизмъ Бэйля приводить его къ терпимости.

"Какъ права истины могутъ измѣряться только на индивидуумахъ, такъ и истина можетъ дѣйствовать лишь тогда, когда сдѣлается частной (даже терминъ вольнодумцевъ!) и такъ сказать индивидуальной". Естественный выводъ изъ этой относительности знанія (какъ станутъ говорить позднѣе) -- таковъ: "Какая же истина должна быть обязательна для человѣка? Та-ли, которая прилагается къ Петру и Ивану и становится частной, особой для Ивана и Петра? А такъ какъ истины самой но себѣ, абсолютной, не существуетъ среди людей, то какъ же она можетъ быть обязательной?" И Бэйль прибавляетъ слѣдующія весьма многозначительныя слова: "Сражаться съ заблужденіями ударами палокъ, не такая-же ли это нелѣпость, какъ вести осаду бастіоновъ съ помощью рѣчей и силлогизмовъ?" Бэйль въ своей борьбѣ съ фанатизмомъ прибѣгаетъ къ помощи насмѣшекъ, совершенно вольтеровскихъ по духу и тому.

"Великій князь московскій, Василій, приказалъ принести себѣ тысячу блохъ; приказъ людямъ вѣрить въ ту или иную религію равносиленъ по невозможности московскому приказанію" {*) Commentaire philosophique, chap. VI, 2-me portis. О Бэйлѣ: Фаге (Dixhuitiéme siècle) и главнымъ образомъ Брюнетьеръ (Etudes critiques zur l'Histoire de la littérature franèaise, V-e série), который первый показалъ съ своей обычной ясностью все то, чѣмъ обязанъ Бэйлю Вольтеръ и его друзья. Статья "Терпимость" въ Энциклопедіи отсылаетъ насъ къ "Compelle intrare". Бэйль первый дѣйствительно понимаетъ терпимость, потому что онъ проповѣдуетъ ее и гугенотамъ, и католикамъ. Если онъ обвиняетъ герцога де-Гиза, то не щадить и принца Конде; считая, что Варфоломеевская ночь останется вѣчнымъ позоромъ для католической религіи, онъ въ то-же время думаетъ, что казнь Серве является гнуснымъ пятномъ на первыхъ временахъ реформаціи. Но "даже у протестантовъ можно прослыть за еретика, если будешь горячо говорить о терпимости, какъ это дѣлалъ я".}.

Мы показали, какъ, выходя изъ католическихъ среднихъ вѣковъ, міръ вновь нашелъ -- или изобрѣлъ три великія идеи -- природы, разума и человѣчности, -- которыя Энциклопедія противопоставляетъ доктринѣ церкви, ея всемогуществу и нетерпимости. Если къ именамъ, который мы уже называли, прибавимъ имя Фонтенелля, скромно подготовлявшаго антирелигіозную философію восемнадцатаго вѣка и обучавшаго его искусству сдѣлать ее понятной для всѣхъ, даже для маркизъ, -- то мы будемъ имѣть почти полный списокъ авангарда арміи энциклопедистовъ {О Фонтенеллѣ у La Harpe, Corresp. lit. II, 263; Faget (XVII Siècle) J. Denis (Le ХVIII siècle dans le XVII, Caen); Brunetiére (Manoel de l'Histoire de la littérature franèaise 229). Брюнетьеръ отмѣчаетъ вполнѣ справедливо двѣ идеи, завѣщанныя Фонтенеллемъ вѣку энциклопедистовъ: общность наукъ и постоянность законовъ природы.}.

Однако большинство историковъ и сами энциклопедисты утверждаютъ, что своими революціонными идеями и лучшими орудіями борьбы энциклопедія обязана англійскимъ деистамъ и свободной Англіи. Постараемся точно опредѣлить теперь мѣсто англійскаго деизма въ исторіи свободной мысли наканунѣ появленія энциклопедистовъ.

V.

Вольнодумцы -- какъ мы уже показали, были только робкими скептиками. Сомнѣніе не годится для массъ, для тѣхъ, кого Монтэнь называетъ "простыми умами"; сомнѣніе -- удобная подушка лишь для очень сильныхъ головъ, для "избранныхъ", для первыхъ рядовъ тѣхъ, кого онъ называетъ людьми великаго духа, сильными и свѣтлыми натурами.

Маленькая армія вольнодумцевъ тѣмъ менѣе была страшна для церкви, что они тщательно прятали свое знамя. Въ концѣ регентства католицизмъ едва не встрѣтилъ ни своемъ пути другую опасность: не скептицизмъ робкій и точно стыдящійся самаго себя, и не задавленный протестантизмъ, а новую соперничающую съ нимъ религію, способную выставить противъ догмъ откровенія свои точныя утвержденія и воздвигнуть свой алтарь противъ его алтаря. Одинъ моментъ деизмъ казался для церкви этимъ опаснымъ врагомъ. Эта новая религія -- пророкомъ которой былъ Герберть-де-Шербюри, -- появилась въ Англіи въ первой половинѣ семнадцатаго вѣка. Въ своей книгѣ "De veritate", вышедшей въ 1624 г.-- онъ провозглашаетъ принципомъ деизма -- разумъ (recta communieque ratio) и излагаетъ свое credo истины, которыя люди познаютъ только разумомъ, "общія понятія" являются основой всякой религіи, т.-e. существованія Бога, необходимость религіи, но такой, гдѣ добродѣтель и благочестіе считались бы главнымъ основаніемъ; "раскаянія, наказанія и награды въ этой жизни и въ будущей -- вотъ, по выраженію Шербюри -- пять столповъ первоначальной и универсальной религіи". Все остальное, отдѣльныя догматы или странные обряды только "изобрѣтеніе священниковъ". Истинный Богъ проявляется въ книгѣ природы и тамъ, среди природы нужно поклоняться ему, а не въ храмахъ, куда его заточили, и гдѣ его умаляютъ.

Та-же мысль заставитъ Дидро воскликнуть впослѣдствіи: "Освобождайте Бога!" Зрѣлище природы -- не лучшее ли доказательство существованія Бога?

Вы смотрите на часы, -- говорить Гербертъ Шербюри атеистамъ гораздо раньше Вольтера, -- которые идутъ въ теченіе двадцати четырехъ часовъ, и заявляете, что они сдѣланы искуснымъ мастеромъ, и въ-то же время вы думаете, что машина, называемая вселенной, работающая въ теченіе множества вѣковъ, не требуетъ самаго искуснаго и самаго могущественнаго часовщика?

Міръ никогда не видѣлъ такой простой и ясной религіи и въ то же время религіи такой гостепріимной: она принимала всѣ существенныя истины, дѣйствительно, доказанныя всѣми существующими и существовавшими религіями! Кто тогда не былъ деистомъ, когда для этого нужно было такъ мало! Новые учителя, начиная съ Шербюри, постоянно повторяютъ слово "природа", которое будетъ для восемнадцатаго вѣка терминомъ для обозначенія міровой тайны: "Все, что ни заключается въ природѣ, -- говоритъ Вольтеръ о Шербюри, -- казалось ему нелѣпостью". Философы будутъ сначала думать, какъ Шербюри и Вольтеръ, и исповѣдывать религію природы, "естественную" религію, до тѣхъ поръ, пока нѣкоторые изъ нихъ, какъ Гольбахъ и Дидро, не перейдутъ отъ этой религіи къ атеизму, еще болѣе "естественному".

Но французскіе философы и англійскіе деисты -- о чемъ совершенно забываютъ -- были предварительно подготовлены и какъ бы вооружены для борьбы съ религіей откровенія французскими скептиками и голландскими глашатаями вѣротерпимости въ шестнадцатомъ и семнадцатомъ столѣтіяхъ. Забываютъ, напримѣръ, то громадное вліяніе, какое оказалъ французскій духъ на Англію въ эпоху Карла II, этого пенсіонера Людовика XIV, т.-е. въ ту самую эпоху, когда деизмъ сталъ распространяться въ Англіи. И развѣ самъ отецъ деизма -- Гербертъ Шербюри -- не окончилъ свою знаменитую книгу "de Veritate" {Шефтесбюри въ молодости также былъ въ Парижѣ и прожилъ годъ въ Голландіи съ Бэйлемъ и Леклеркомъ.} (въ 1624 г.) въ томъ же Нарижѣ, въ своемъ отелѣ въ улицѣ Tournon, послѣ долгаго пребыванія во франціи? За годъ до этого въ Парижѣ было уже, какъ точно сообщаетъ послѣ отецъ Мерсевъ -- 50.000 деистовъ или атеистовъ, для него это было одно и тоже (athei et deistae).

Все это были, конечно, отдѣльныя искры, но ихъ было совершенно достаточно, чтобы зажечь у насъ этотъ свѣточъ свободной мысли, который, по словамъ нашихъ философовъ, они будто бы получили изъ рукъ англійскихъ деистовъ, чтобы поднять его надъ Франціей и надъ всѣмъ міромъ.

Замѣтимъ еще, что даже выраженіе "естественная религія" встрѣчается въ первый разъ въ работахъ одного француза Жана Бодэна; въ заключеніе своей книги, написанной въ 1588 г. правда, XVII вѣкѣ), во копіи ея, весьма многочисленныя, циркулировали въ рукопись онъ говоритъ слѣдующее: "Не лучше ли было бы принято самую древнюю и самую истинную изъ всѣхъ религій -- религію природы, естественную религію (naturae religionem)?" Что касается названія "деистъ", то его мы встрѣчаемъ во Франціи въ первый разъ значительно ранѣе появленія книги Герберта -- въ "Instruction chrètienne" Вире, написанной въ 1559 г. "Тѣ, кто называютъ себя новымъ именемъ деистовъ, признаютъ Бога, во не почитаютъ Іисуса Христа. Они считаютъ баснями ученіе евангелистовъ; нѣкоторые изъ нихъ вѣрятъ въ безсмертіе души, другіе принадлежатъ къ сектѣ Эпикура". Мы не далеки, очевидно, отъ "естественной религіи" (если мы уже не перешагнули черезъ все въ нѣкоторыхъ пунктахъ), и Герберту будетъ принадлежать заслуга только болѣе точной ея формулировки. Вспомнимъ теперь, въ краткомъ обзорѣ, какіе были въ Англіи главные представители, -- такъ часто упоминаемые въ восемнадцатомъ вѣкѣ, -- этой новой, проповѣдуемой Гербертомъ религіи: мы опредѣлимъ затѣмъ, что заимствовали у нихъ энциклопедисты {Въ главѣ "Дидро" мы подробно разсмотрѣли вліяніе, чисто литературное, англійскихъ авторовъ на нашихъ писателей восемнадцатаго вѣка. Мы тамъ же показали, что заимствовали наши французскіе мыслители у собствено англійской философіи.}.

Прежде всего, самъ основатель этой религіи -- Гербертъ де Шербюри -- тонкій умъ и мечтатель; Блоунтъ -- слишкомъ смѣлый и странный переводчикъ "Жизни Аполлонія Тіанскаго" -- Филострата (1680); Толандъ -- коварный авторъ "Христіанства безъ тайнъ" (1696); Коллинзъ -- не вѣрующій ученикъ благочестива о Локка, впервые громко назвавшій себѣ "свободнымъ мыслителемъ" ("А discourse of Free-thinking", въ 1713 г.), Шефтесбюри, -- пріятный юмористъ, котораго Дидро переведетъ затѣмъ весьма свободно въ своемъ "Essai sur le Mérite"; Вульстонъ, самый страстный противникъ чудесъ и "великій апостолъ партіи", работа котораго "Le Christianisme aussi ancien que la Création" (1730) была "библіей деистовъ" -- говоритъ Скельтонъ въ своемъ "Déisme révélé" (1748); Чеббъ, который по словамъ Вольтера, -- не былъ послѣдователемъ Іисуса Христа, но смотрѣлъ на Іисуса Христа, какъ на своего послѣдователя; и, наконецъ, Болингброкъ, самый поверхностный, но не уступающій въ блескѣ и скептицизмѣ всѣмъ остальнымъ, и котораго очень часто называли прямымъ учителемъ Вольтера.

Ученіе и доктрины всѣхъ этихъ независимыхъ мыслителей много разъ подробно излагались {Прежде всего въ истинно философской, не имѣющей себѣ равной книгѣ Лехлера: Geschichte des Englischen Deismus, 1841; затѣмъ Лесли Стефинъ "History of english tought in the 18-teenth centory (1876). Отмѣтимъ также интересное изслѣдованіе (слишкомъ протестантское по нашему мнѣнію) М. Ed. Sayone: Les deistes anglais et le christianisme, principalement depuis Toland jusqu'а Chubb, Pischbacha 1882. Наконецъ Паттиссонъ далъ очень интересный опытъ изученія англійскаго деизма (къ которому мы еще возвратимся) въ анонимной работѣ, подъ заглавіемъ: Essays and Reviews, London 1863.}; мы хотимъ только опредѣлить здѣсь возможно точнѣе то, чѣмъ были обязаны англійскимъ деистамъ французскіе философы восемнадцатаго вѣка.

Если вѣрно, что и на томъ, и на другомъ берегу Ламанша почти одновременно была начата борьба противъ религіи откровенія, протинь ея тайнъ и чудесъ, то весьма важно прежде всего указать, какъ различны были условія этой борьбы въ той и другой странѣ. Тогда какъ у насъ Боссюэ, напримѣръ, въ каждомъ "измѣненіи" видѣлъ только безчинство, достойное наказанія и сурово распекалъ пастора Жюрье, назвавшаго "жестокимъ и варварскимъ" ученіе, осуждающее диссидентовъ, -- въ Англіи, въ ту же эпоху, въ различіи религіозныхъ мнѣній видѣли лишь основаніе дли терпимости. Кромѣ того, тогда какъ въ Англіи традиціонную религію защищали въ духовенствѣ -- такіе первоклассные ученые какъ Берклей, въ литературѣ знаменитые писатели, какъ Аддисонъ, Свифтъ, Попъ, -- а деизмъ проповѣдывали маленькіе, незамѣтные люди: журналистъ Толандъ, студентъ Тиндаль, рабочій перчаточникъ Чеббъ, -- во Франціи мы видимъ совершенно обратное явленіе.

Пороки аббата Дюбуа и глупости сорбонистовъ были весьма слабыми аргументами въ пользу религіи, противниками которой былъ умъ Вольтера и страстность Дидро. Презираемое и въ то же время нетерпимое духовенство естественно должно было возбудить у насъ противъ господствующей религіи болѣе горячую ненависть, чѣмъ у нашихъ сосѣдей: наши философы, гораздо болѣе рѣзкіе, чѣмъ деисты, будутъ прямо говоритъ о необходимости раздавить церковь.

Но есть еще болѣе существенное различіе между Деистами и философами. Въ Англіи протестанство -- этотъ компромиссъ между слѣпой вѣрой и свободнымъ разумомъ -- дало возможность создать другой компромиссъ, допускавшій соединеніе открытаго деизма и искренней религіозности: примѣромъ этого является самъ основатель деизма -- Гербертъ, который два раза въ день горячо молился въ кругу своихъ слугъ. Во Франціи, наоборотъ, скептицизмъ и духъ изслѣдованія въ религію совершенно не допускались; тамъ можно было быть или католикомъ, или философомъ. Естественная религія, -- деизмъ -- будетъ тамъ въ семнадцатомъ вѣкѣ только головной религіей, а никакіе остатки религіознаго чувства не помѣшаютъ философамъ въ ихъ борьбѣ съ ортодоксальной религіей быть безжалостными и независимыми, какъ холодный разумъ. Въ эпоху Вольтера у васъ на одной сторонѣ былъ разумъ, на другой католицизмъ.

Въ Англіи, въ эпоху деизма, далеко не одни деисты -- какъ это часто думали -- но и рѣшительно всѣ подвергали анализу свою религію съ помощью разума; сами теологи -- я подразумѣваю противниковъ деистовъ, -- принимали вполнѣ, -- какъ Локкъ, -- "разумное христіанство". Весь вѣкъ былъ раціоналистичнымъ (saculum rationalieticum), всѣ и въ самыхъ различныхъ областяхъ подтверждали это: и поэтъ Аддисонъ въ своемъ "произведеніи очевидность христіанской религіи", и филологъ Бентля (Bentley) въ своихъ "рѣчахъ" и астрономъ Ньютонъ въ письмѣ, -- всѣ они желаютъ принести въ пользу христіанства вполнѣ разумныя неопровержимыя доказательства. И деисты, и ортодоксы сходились въ одномъ пунктѣ: существуетъ, какъ корень, какъ начало всѣхъ религій -- одна естественная религія, религія природы. Деисты на этомъ и останавливались: ихъ разумъ не шелъ дальше этой религіи, тогда какъ разумъ ортодоксовъ считаетъ возможнымъ принять истины религіи откровенія, доказывая, что существуетъ согласіе между разумомъ и откровеніемъ. Ясно видно теперь то разстояніе, которое отдѣляетъ съ одной стороны англиканское духовенство отъ французскаго, а съ другой -- англійскихъ деистовъ отъ философовъ восемнадцатаго вѣка, и вслѣдствіе этого понятно, насколько возможнѣе и ближе было соглашеніе между противниками въ Англіи, чѣмъ во Франціи. Такого епископа какъ Бутлеръ, напр., и такого деиста, какъ Толандъ, отдѣлялъ только ровъ, и разумъ былъ тѣмъ мостомъ между ними, который легко позволялъ перейти съ одной стороны на другую. Но между французскими энциклопедистами и теологами была непереходимая бездна; первые признавали только разумъ; вторые же изгоняли и запрещали его, когда дѣло шло даже не о пониманіи, а просто -- и это главное -- объ изслѣдованіи и обсужденіи существующихъ догматовъ. Во Франціи лишь одни христіане были дѣйствительно религіозны, и лишь одни философы являлись истинными и безстрашными поборниками разума. "Когда знаменитый Локкъ, -- говоритъ Вольтеръ въ "Diner du comte do Bonlainvilliers" -- желая сохранить въ одно и тоже время и обманы религіи откровенія, и нрава человѣчества, -- писалъ свою книгу "Christianisme raisonnable", то у него было только четыре ученика: достаточное доказательство того, что христіанство и разумъ не могутъ существовать вмѣстѣ".

Какимъ же образомъ и на какихъ основаніяхъ столько историковъ могли говорить, будто англійскій деизмъ былъ отцомъ французской философіи восемнадцатаго вѣка? Если мы вспомнимъ всѣ смѣлые полеты мысли Монтэня и въ особенности Бэйля, и всѣ дерзкія выходки нашихъ вольнодумцевъ по адресу библейскихъ разсказовъ, то мы тщетно будемъ искать то дѣйствительно новое и не высказанное еще, чему могли бы научить Вольтера и Дидро англійскіе деисты, появившіеся послѣ столькихъ свободныхъ французскихъ умовъ!

Это прекрасно отмѣтилъ Баррюэль, когда, изучая въ 1803 г. происхожденіе "якобинства", писалъ: "говорятъ, что предшественниковъ нашихъ философовъ нужно искать въ Англіи; я не могъ бы подписаться подъ этимъ утвержденіемъ. Исторія старинныхъ якобинцевъ показываетъ, что эта секта существовала очень давно, но она скрывалась въ подпольныхъ клубахъ. Въ эпоху, когда появился Вольтеръ, ихъ называли вольнодумцами" {Comp. d'Argeuson, VII, 15 мая 1753 г. и Брюветьеръ, первый показавшій истинные размѣры того, что заимствовали французскіе философы у Англіи (Revue des Deux-Mondes 1-e novembre 1889 r. et Evolutions des genres, 1, 161.}.

Но почему же тогда французскіе философы, не переставая, говорятъ о Тиндаляхъ и Болингброкахъ, почему они безъ конца ихъ коментируютъ и повторяютъ неустанно, что Англія научила ихъ свободно мыслить? Прежде всете потому, что Англія была въ большой модѣ и было выгодно ссылаться на ея примѣръ и на свободу, которой пользовались англійскіе мыслители въ своей странѣ, открыто борясь за свои убѣжденія; затѣмъ для того, чтобы противопоставить французскому католицизму не только легкомысленныхъ и не послѣдовательныхъ скептиковъ, какими были вольнодумцы, ихъ истинные предшественники, -- но также и уважаемыхъ писателей и ученыхъ, научное значеніе и солидность которыхъ они искусно преувеличивали. Они берутъ у нихъ то аргументъ, то шутку противъ чудесъ и откровенія: напримѣръ, они вмѣстѣ съ Вульстономъ высмѣиваютъ свиней, въ которыхъ, по заклинанію Христа, вселились бѣсы, и волхвовъ, нарочно пришедшихъ съ Востока для того, чтобы принести въ даръ Іисусу ладонъ и мирру. (Прекрасный подарокъ для ребенка!)

Но кто же не видитъ, что такого рода остроты и шутки давно уже были ходячей монетой у вашихъ скептиковъ и вольнодумцевъ и что нашимъ философамъ не было никакой нужды итти къ деистамъ, чтобы научиться сомнѣнію въ библіи и высмѣиванію, болѣе или менѣе тонкому, ея наивныхъ коментаторовъ. Англійскіе деисты не могли быть для энциклопедистовъ, какъ это часто повторяли -- дѣйствительными иниціаторами -- но они были для нихъ полезными союзниками и добрыми товарищами въ ихъ общемъ крестовомъ походѣ противъ ортодоксіи, которая здѣсь претендовала на примиреніе разума съ библіей, и тамъ приносила этотъ самый разумъ въ жертву догматамъ, которыхъ нельзя было обсуждать.

Подводя итоги, мы видимъ, что французскіе философы расширили и въ то же время упростили споръ, поставивъ -- гораздо болѣе открыто и болѣе рѣшительно, чѣмъ это дѣлали деисты -- разумъ и вѣру другъ противъ друга. Они боролись съ религіей не только во имя лучше понятой библіи, той библіи, которая является основной книгой для всего англійскаго воспитанія, но, главнымъ образомъ, во имя здраваго смысла, т.-e. разума толпы, и во имя послѣднихъ открытій астрономіи, т.-е. научнаго разума. Болѣе смѣлые и болѣе послѣдовательные, чѣмъ ихъ англійскіе предшественники, они сдѣлали окончательный выводъ изъ всѣхъ доводовъ, которые накопили до нихъ всѣ свободные мыслители противъ догматовъ откровенія, и изъ тѣхъ возраженій, которыя дали Ньютонъ и Бюрнетъ, какъ бы помимо своей воли, -- противъ истинности библейскихъ разсказовъ. Они формулировали этотъ выводъ съ свойственной французскому языку ясностью и логичностью, и съ пылкимъ воодушевленіемъ благородныхъ душъ, охваченныхъ негодованіемъ противъ преслѣдованій варварскаго духовенства: вотъ почему англійскій деизмъ былъ только кратковременнымъ кризисомъ въ исторіи религіозныхъ идей, тогда какъ философія XVIII-го вѣка должна была стать однимъ изъ самыхъ важныхъ событій въ исторіи всего человѣчества!

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Созиданіе энциклопедіи.

1. Глава предпріятія -- Дидро.-- 2. Первые работники. Полу-энциклопедисты: Монтескье, Бюффонъ, Дюкло, Тюрго.-- 3. Главные работники: де-Жокуръ, Mapмонтелъ, Волътеръ, Даламберъ.-- 4. "Вступительная рѣчь".

I.

Три величайшихъ литературныхъ памятника XVIII вѣка появились почти въ одно время: Монтескье издалъ "Духъ законовъ" въ 1748, а Бюффонъ первые три тома своей "Естественной исторіи" въ 1749. Спустя два года родилась "Энциклопедія": она явилась объединеніемъ современныхъ изслѣдованій природы и общества, т.-е. синтезомъ научнаго духа Бюффона и политическаго -- Монтескье.

Вдохновлялась-ли она революціоннымъ духомъ той эпохи и сообщала-ли она его своимъ читателямъ? Вотъ этотъ вопросъ и будетъ цѣлью нашихъ дальнѣйшихъ подробныхъ изслѣдованіи, когда мы будемъ оцѣнивать и разбирать ея содержаніе. Замѣтимъ пока, что моментъ былъ прекрасно выбравъ, разъ желали разрушить зданіе, уже сильно расшатанное тѣми самыми руками, которыя должны были защищать его: парламенты своимъ упорнымъ строптивымъ сопротивленіемъ королевскимъ эдиктамъ значительно ослабили, если не ему, то по крайней мѣрѣ, престижъ королевской власти, и въ-то же время ненужные споры янсенистовъ и іезуитовъ весьма серьезно скомпрометировали религію. Члены парламентовъ и теологи точно взапуски подготовляли тріумфъ философіи; и такимъ образомъ болѣе, чѣмъ когда либо, Франція стала увлекаться философствованіемъ: разсуждали свободно вездѣ, "за столомъ, передъ слугами, на прогулкахъ, въ кафе, въ партерѣ оперы", {Barbier 1748 et d'Argenson 1749.} и эти разсужденія приводили къ двойному выводу: съ одной стороны, благодаря рѣзкимъ нападкамъ на правительства, пришли, если не къ открытымъ громкимъ заявленіямъ, то, по крайней мѣрѣ, къ постояннымъ "размышленіямъ о революціи и республиканскомъ правительствѣ"; {D'Argenson, 1748.} и съ другой стороны, въ новой книгѣ, на которую набросилось, общество. "Les Moeurs" Туссэня (друга Дидро) предлагалось "создать естественную религію на развалинахъ всякаго внѣшняго культа".

Это было выраженіе прокурора Ормессона, дѣлавшаго докладъ о книгѣ въ парламентѣ. Сами современники прекрасно сознавали уже въ серединѣ вѣка пріобрѣтенія сдѣланныя свободной мыслью. Даламберъ въ первыхъ же словахъ своей "Destruction des Jésuites" отмѣчалъ. что "средина вѣка, казалось, была предназначена создать эпоху въ исторіи человѣческаго духа, подготовивъ революцію въ идеяхъ".

Въ этотъ критическій моментъ появилась "энциклопедія". Независимо отъ своего содержанія, она заимствуетъ у безпокойной эпохи, породившей ее, и у своете главы -- Дидро, -- а философская смѣлость его хорошо была извѣстна среди литературнаго общества, -- общій смыслъ и духъ, что и объясняетъ намъ предубѣжденіе противъ нея со стороны правительства и церкви. "Люди осторожные и привязанные къ религіи были заранѣе настроены противъ этой новой книги" {Mém. de Luynes, édit. Dussieux, XI, p. 385.}.

Она ставитъ своей задачей обсужденіе всѣхъ вопросовъ и, конечно, прежде всего тѣхъ, которые занимаютъ и волнуютъ общественное мнѣніе въ данный моментъ; затѣмъ, такъ какъ этотъ трудъ представлялъ собою словарь, то онъ долженъ былъ собрать какъ бы въ одномъ арсеналѣ и тѣмъ самымъ придать большую силу всѣмъ религіознымъ "ересямъ" и всѣмъ философскимъ доктринамъ, которыя были такъ мало ортодоксальны, что ихъ уже тогда называли "материалистическими" {De Luynes. febrier 1752. Въ то время такой терминъ былъ, правда, нѣсколько преждевременнымъ.}, и, наконецъ, потому, что, называя себя научнымъ, этотъ словарь даетъ неопредѣленнымъ пожеланіямъ реформъ именно то, чего имъ недоставало, чтобы сдѣлаться дѣйствительно опасными: точную и систематическую формулировку. Таковы были въ дѣйствительности опасенія, которыя внушала энциклопедія (справедливо или нѣтъ -- это мы увидимъ впослѣдствіи) сторонникамъ королевской власти и церкви. Энциклопедія должна была имѣть враговъ и, дѣйствительно, ихъ имѣла даже раньше своего появленія въ свѣтъ, и Даламберъ былъ нравъ, говоря позже "о желаніи очернить энциклопедію даже тогда, когда она еще не существовала" {Encyclopédie, t. III. Avertissement. Кондорсе также говоритъ въ своей "Vie de Voltaire": "Трудъ, въ которомъ должны были свободно говорить о теологіи, нравственности, юриспруденціи, долженъ былъ испугать всѣ политическія е религіозныя партіи". А аббатъ Iraihl: "Существовало убѣжденіе, что всѣ принципы будутъ ниспровергнуты, а законы Божескіе и человѣческіе уничтожены этимъ планомъ -- соединить въ одно всѣ науки и всѣ искусства".}.

Эти предварительныя замѣчанія дадутъ намъ возможность лучше понять превратность исторіи энциклопедіи, которую мы и хотимъ прослѣдить. Замѣтимъ прежде всего, что мысль создать энциклопедію, т.-e. составить обзоръ человѣческихъ знаній, не была вполнѣ новой. Не говоря уже о древнихъ, которые поняли вмѣстѣ съ Аристотелемъ, что всѣ науки образуютъ одно органическое цѣлое, мы встрѣчаемъ и въ средніе вѣка, главнымъ образомъ, въ XIII вѣкѣ, настоящія энциклопедіи, носившія названія "соображеній", "зеркалъ" и т. д. (speculum, summa, universitas, opus majus). Уже въ 470 г. одинъ африканецъ, Феликсъ Капелла, написалъ своего рода энциклопедію наполовину въ прозѣ, наполовину въ стихахъ, которые и заучивались на память въ школахъ, и которая носила странное названіе: "De nuptiis Philologiae et Mercurii" (буквально "о бракѣ филологіи съ Меркуріемъ)".

Въ XIII вѣкѣ мы находимъ книги Сорлэна "Image du monde" (въ стихахъ), "Trésor" Брунетто Латини (около 1266 г.) и особенно "Віbliotheca mundi" или "Speculum majus" Винцента Де-Бовэ {Винцентъ де-Бовэ -- бутарика, 1875 г. in -- 8.}, трудъ, который былъ чрезвычайно популяренъ въ средніе вѣка и даже позднѣе, что доказывается большимъ числомъ рукописей и теперь еще находимыхъ въ библіотекахъ. Въ XVI вѣкѣ, не говоря о педантичной и ученой поэмѣ "Semaine", которая въ семь дней давала возможность подняться на ту вершину, гдѣ "энциклопедія, въ знакъ побѣды, вѣнчаетъ своихъ любимцевъ вѣчной славой" {Дю-Барта, въ своей книгѣ "Babylone" о поэмѣ "Semaine" говоритъ: "Сравните любопытный отрывокъ изъ мемуаровъ Маргариты-де-Валуа" (Меmoires, liv. II): "читая прекрасную книгу природы, мы находимъ такъ много чудеснаго о ея создателѣ, душа дѣлаетъ изъ этихъ познаній лѣстницу, послѣдней и самой высшей ступенью которой является Богъ, -- и стремится, восхищенная, къ обожанію чудеснаго свѣта и блеска этой непостижимой сущности; совершая полный кругъ, душа желаетъ только слѣдовать за этой цѣпью Гомера, за этой пріятной энциклопедіей".}.

Мы встрѣчаемъ еще въ области чисто научной "циклопедію" ("Cyclopedia" 1541), опубликованную въ Базелѣ Рингельбергомъ, которая вполнѣ отвѣчала горячему желанію той эпохи знать все, или, но крайней мѣрѣ, все изучить. "Въ XVI вѣкѣ, какъ и въ XVIII -- справедливо сказалъ Сентъ-Безъ -- энциклопедія была "излюбленнымъ конькомъ". У Рингельберга было очень много продолжателей: изъ нихъ наиболѣе крупный -- нѣмецкій теологъ XVII вѣка Альстедъ, написавшій по-латыни "Энциклопедію всѣхъ наукъ" (1620 г.) въ четырехъ томахъ in folio, которая, по словамъ Бэйля, достаточно удовлетворяла запросамь французовъ и получила большое распространеніе во Франціи.

Мы приходимъ, такимъ образомъ, къ послѣдователю всѣхъ этихъ энциклопедистовъ, къ Эфраиму Чэмберсу, трудъ котораго, опубликованный въ 1727 г., въ конечномъ результатѣ вызвалъ къ жизни и великій словарь Дидро {Названіе труда Чэмберса было: "Cyclopedia or Universel Dictionary of the arts and science; состоялъ онъ изъ 2-хъ томовъ in folio; подробности о немъ у Морлея "Diderot and the encyclopediste Лондонъ, 1868 г. t. I, p. 117 и "Oeuvres de Diderot, édit Assézat, t I.}. Произошло это слѣдующимъ образомъ: французскій издатель Ле-Бретонъ поручилъ англичанину Мильсу и нѣмцу Селліусу перенести словарь Чэмберса для французскихъ читателей. Но нѣмецъ возвратился къ себѣ на родину, а англичанинъ умеръ прежде, чѣмъ переводъ былъ оконченъ; тогда Ле-Бретонь обратился къ аббату Гюа-де-Малинъ, затѣмъ къ Даламберу и, наконецъ, къ Дидро.

Послѣдній энергично принялся за работу и "во всемъ слѣдуя плану Чэмберса" {Томъ II: "Avertissement".}, по крайней мѣрѣ вначалѣ, придалъ энциклопедіи необычные размѣры и совершенно новый характеръ. Дидро привлекъ многочисленныхъ сотрудниковъ, съ которыми мы впослѣдствіи познакомимся, и до конца остался руководителемъ этого громаднаго предпріятія.

Привиллегія на "Энциклопедію" была утверждена 21-го января 1746 г. канцлеромъ д'Агэссо. Благочестивый и нетерпимый католикъ д'Агэссо, давшій, какъ говорятъ, разрѣшеніе аббату Право печатать первые томы "Cleveland" лишь при условіи, что Клевеландъ обратится въ католика въ послѣднемъ токѣ, -- этотъ самый д'Агэссо, по жестокой ироніи судьбы, явился крестнымъ отцомъ новорожденнаго чудовища -- энциклопедіи. Какъ это могло произойти? Если вѣрить Редереру, Малербъ "ловко убѣдилъ д'Агэссо, что энциклопедія поможетъ янсенистамъ раздавить іезуитовъ, которыхъ канцлеръ не любилъ" {Reederer: "Oeuvres" Paris. Didrot, 1856, IV. стр. 166.}. Несомнѣнно, что Малербъ дѣйствительно велъ переговоры съ канцлеромъ, но ни для того, -- какъ вытекаетъ изъ разсказа Редерера, -- чтобы посмѣяться надъ нимъ; свиданіе состоялось потому, что Малербъ пожелалъ познакомить д'Агэссо съ Дидро и рекомендовать вниманію канцлера энциклопедическій словарь. "Планъ энциклопедіи былъ выработанъ вмѣстѣ съ самымъ добросовѣстнымъ и самымъ просвѣщеннымъ сановникомъ, канцлеромъ д'Агэссо. Дидро былъ ему представленъ, какъ одинъ изъ авторовъ, принимавшихъ наиболѣе близкое участіе въ этомъ трудѣ. Д'Агэссо выразилъ желаніе побесѣдовать съ нимъ, и я знаю, что канцлеръ пришелъ въ восторгъ отъ ума Дидро и былъ очарованъ бесѣдою съ нимъ; д'Агэссо былъ чрезвычайно заинтересовавъ этой работой, громадную пользу которой онъ сразу почувствовалъ {Малербъ: "Мемуары o свободѣ печати" "Mémoires sur la liberté de la presse". Paris. Pillet, 1827, стр. 89.}. Такимъ образомъ только какъ другъ науки, а не какъ янсенистъ, д'Агессо отнесся благосклонно къ предпріятію энциклопедистовъ. Онъ побуждалъ Дидро начать словарь точно такъ же, какъ поощрялъ и Лелонга въ предпринятомъ имъ созданіи "Исторической библіотеки", такъ же, какъ онъ находилъ издателей Потье для его "Pandectoe Jnstinianae" и Терросону для его "Исторіи римскаго права".

Первый томъ "Энциклопедіи" появился 1-го іюля 1761 г. Одни хвалили его, другіе критиковали и даже издѣвались. Аббатъ Рейналь, -- который, ознакомившись съ ея проспектомъ, объявилъ въ своихъ письмахъ этотъ трудъ шедевромъ, -- послѣ выхода перваго тома писалъ, что "энциклопедія" "имѣетъ и своихъ противниковъ и своихъ сторонниковъ" и что, по его мнѣнію, и тѣ, и другіе -- правы.

Онъ съ похвалой отзывается о философскомъ духѣ, которымъ проникнутъ весь трудъ, но порицаетъ его за нѣкоторое многословіе и ненужныя мелочи. Поэтъ Бонневаль, стяжавшій, правда, репутацію злого насмѣшника, привѣтствовалъ появленіе словаря слѣдующимъ четверостишіемъ:

Voici donc l'Encyclopédie!

Quel bonheur pour les ignorante!

Que cette docte rapsodie

Fera maitre de faux savants!

(Вотъ, наконецъ, энциклопедія! Какое счастье для всѣхъ невѣждъ! Сколько эта мудрая рапсодія породитъ ложныхъ ученыхъ!)

Наконецъ, одинъ независимый и очень справедливый критикъ Клеманъ, который заслуживаетъ извѣстности не только благодаря злому каламбуру Вольтера {Вольтеръ называетъ его Клеманъ -- мародеръ; дѣйствительно онъ "мародерствовалъ" во владѣніяхъ Вольтера, такъ какъ осмѣлился послѣ него написать въ 1749 году тоже "Меропу".}, писалъ лорду Уальддеграву, послѣ восторженной похвалы по адресу письма Дидро къ о. Бертье: "Вы говорили, что благодаря своей многоучености и необузданному воображенію Дидро задушитъ насъ словами и фразами. Это, дѣйствительно, мнѣніе общества о его первомъ томѣ. Но, въ концѣ концовъ, я предпочитаю излишество недостатку".

Такимъ образомъ, если вѣрить этимъ безпристрастнымъ и даже скорѣе благосклоннымъ свидѣтелямъ, энциклопедія на первыхъ же порахъ встрѣтила очень свободную критику со стороны своихъ читателей, не принадлежавшихъ ни къ одной партіи, а такіе были даже и въ восемнадцатомъ вѣкѣ.

Два первые тома благополучно вышли и уже печатался третій, когда работа была внезапно остановлена указомъ Совѣта (7 февраля 1725 г.). "Всякая гроза приходила отъ іезуитовъ" {Barbier, 7 fevrier 1752. Д'Аржансонъ говоритъ почтя въ тихъ же выраженіяхъ: "эта гроза идетъ отъ іезуитовъ".}

Въ чемъ же іезуиты обвиняли энциклопедистовъ? Существуютъ два весьма различныхъ объясненія: прежде всего имъ ставили въ вину то, что они, вопреки своимъ заявленіямъ, являются врагами церкви. И нужно признать, что философы, желая прежде всего научить читать между строкъ, не имѣли права жаловаться на то, что ихъ понимали съ полуслова. Затѣмъ энциклопедисты конкурировали съ іезуитами, издававшими большой "Dictionnaire de Trévoux"; такимъ образомъ, энциклопедисты не только оскорбляли подозрительное благочестіе своихъ противниковъ, но задѣвали и ихъ авторское самолюбіе, что, быть можетъ. было гораздо болѣе тяжкой виной.

Іезуиты, пользовавшіеся тогда большимъ вліяніемъ при дворѣ, благодаря силѣ своего покровителя епископа Мирпуа {Самымъ страстнымъ врагомъ энциклопедіи былъ епископъ Мирпуа. Онъ обратился съ своими жалобами къ самому королю и сказалъ ему со слезами на глазахъ, что "больше нельзя скрывать, что религія гибнетъ въ королевствѣ (Malesherbes; "Mém. sur la liberté de la presse").} воспользовались первымъ удобнымъ случаемъ, чтобы остановить работу, которая выполнялась безъ нихъ и даже противъ нихъ. Отношеніе іезуитовъ вполнѣ опредѣлилось въ инцидентѣ съ извѣстнымъ аббатомъ де-Прадомъ: онъ защищалъ въ Сорбоннѣ 18-го марта 1751 года диссертацію на степень доктора, которая не вызвала ни одного серьезнаго возраженія, но въ ней постарались найти самыя страшныя намѣренія {Диссертація начиналась сенсуалистскимъ положеніемъ: "Всѣ человѣческія знанія ведутъ свое происхожденіе изъ чувствъ, тамъ же, какъ вѣтви отъ ствола питающаго ихъ дерева". Кромѣ того, аббатъ воспроизвелъ свою статью: "Certitude", написанную для энциклопедіи. Наконецъ, одно изъ положеній, вызвавшее наибольшій гнѣвъ, слѣдующее: "Исцѣленія Іисуса Христа, если ихъ отдѣляютъ отъ пророчествъ, которыя, по нашему мнѣнію, носятъ отпечатокъ божественности, -- не могутъ считаться чудесами, такъ какъ въ нѣкоторыхъ чертахъ своихъ вполнѣ аналогичны съ исцѣленіями эскулапа".}.

Богословскій факультетъ, парламентъ, парижскій архіепископъ, -- всѣ взапуски спѣшили осудить несчастнаго аббата, самымъ большимъ преступленіемъ котораго было сотрудничество въ энциклопедіи. Сорбонна 18-го ноября, одобривъ единогласно положенія диссертаціи аббата Прада, заявила 30-го декабря, слѣдуя священной формулѣ, что она въ ужасѣ отъ нихъ (horrait sacra facilitas). За аббатомъ видѣли Дидро; это онъ, не называя своего имени, отвѣчалъ на нападки богослововъ. Янсенисты, желавшіе отнять у іезуитовъ честь безпощадной ненависти къ матеріалистамъ, проявляли еще большее негодованіе, надѣясь этимъ путемъ вернуть себѣ милости двора {Д'Арженсонъ, 5 февраля 1752.}.

Одинъ изъ іезуитовъ, оксерскій епископъ монсиньоръ де Кайлю, выступилъ въ пастырскомъ посланія въ защиту "святости религіи, отрицаемой аббатомъ де Прадъ". Дидро отвѣтилъ "Апологіей аббата де Прада" {Онъ написалъ третью часть; первыя двѣ были написаны аббатомъ Ивономъ (Ivon). Дидро въ "Avertissement" говорить: эта третья часть столько же защита вступительныхъ статей энциклопедіи, откуда я извлекъ мое первое положеніе (всѣ наши идеи ведутъ свое происхожденіе изъ чувствъ), сколько и защита моего тезиса". Это было признаніемъ того, что аббатъ громко отрицалъ въ первой части Апологіи, т.-e., что инкриминнруемое положеніе было солидарно съ темой энциклопедіи.}. Нѣсколько положеній, которыя аббатъ поддерживалъ въ своей диссертаціи, были признаны "вредными для общества, противорѣчащими авторитету книгъ Моисея, оскорбительными для католическаго богословія" {Булье (Bouillier) Revue bleue, 1882 r., II, 462, говоритъ: "Нѣкоторыя главы въ "Апологіи аббата де Прада" приписывались, но безъ всякаго доказательства, Дидро". Дѣйствительно, неопровержимыхъ доказательствъ нѣтъ, но существуетъ весьма основательное предположеніе, что отрывки, приводимые нами въ текстѣ и совершенно не напоминающіе манеру думать и писать аббата, но скорѣе стиль, весьма легко узнаваемый его естественнаго защитника -- Дидро, принадлежатъ этому послѣднему.}.

Дидро разсматриваетъ инкриминируемыя положенія, а затѣмъ противополагаеть благочестивымъ доносамъ теологовъ неприкосновенныя права науки и разума. Монсиньоръ Кайлю (Сауше) смѣшалъ въ своихъ анафемахъ энциклопедистовъ, автора "Духа законовъ" и автора "Естественной исторіи" и выступилъ съ упреками противъ послѣдняго за то, что онъ отклонился отъ разсказа библіи. "Какъ! восклицаетъ Дидро, потому что Іисусъ Навинъ приказалъ солнцу остановиться, нужно будетъ отрицать, подъ страхомъ анафемы, что земля движется!

Если при нервомъ же открытіи, которое будетъ сдѣлано въ астрономіи, физикѣ или естествознаніи мы должны будемъ ученому, сдѣлавшему его, снова нанести то оскорбленіе, которому подвергся Галилей, то тогда разобьемъ лучше микроскопы, растопчемъ телескопы и будемъ апостолами варварства". Наука независима отъ теологіи и естествоиспытатель въ своихъ изслѣдованіяхъ долженъ "совершенно отвлечься отъ мысли о существованій Бога и возводить явленія лишь къ ихъ механическимъ причинамъ". Всѣ эти принципы изобрѣтены "для того, чтобы устрашить мелкіе умы, проводящіе свою жизнь то взывая о чудѣ, то вопія о беззаконіи"!

"Болѣзнью того времени, вполнѣ справедливо сказалъ Кайлю, было желаніе аппелировать къ суду разума послѣ суда вѣры", но лекарство, которое онъ предлагалъ принести въ "жертву разума" не было особенно по вкусу больнымъ того вѣка -- Энциклопедистамъ, которые отвѣчали устами Дидро: "Если послушать ихъ, то окажется, что люди могутъ войти въ лоно христіанства лишь, какъ скотъ въ загонъ, и что нужно отказаться отъ здраваго смысла, чтобы усвоить нашу религію".

И, дѣйствительно, не было ли ироніей со стороны ученика Яисеніуса совѣтовать въ 1752 г. принести въ жертву церкви свой разумъ въ то время, когда гордые протесты янсенистовъ противъ папскихъ буллъ и ихъ миндальныхъ чудесъ компрометировали въ одно и тоже время и авторитетъ церкви и святость религіи! Дидро воспользовался этимъ аргументомъ ad nominem и съ полнымъ основаніемъ сумѣлъ быть краснорѣчивымъ, не прибѣгая къ декламаціи. "Оксерскій епископъ оканчиваетъ свое пасторское поученіе (Instruction pastorale) весьма патетическимъ заключеніемъ, въ которомъ онъ призываетъ священниковъ своей епархіи всѣми силами бороться съ невѣріемъ и его успѣхами" Я не желаю порицать этого усердія. Я хотѣлъ бы, чтобы этотъ призывъ нашелъ откликъ у всѣхъ сыновъ церкви и объединилъ бы усилія вѣрующихъ противъ потока безвѣрія. Но какъ возможенъ столь счастливый исходъ? Признаетъ ли епископъ, призывающій къ этому вѣрующихъ, что непреклонное противодѣйствіе декретамъ церкви, волненія, которыя онъ повсюду возбуждалъ, споры, которымъ онъ давалъ нищу въ теченіе сорока лѣтъ создали гораздо болѣе равнодушныхъ и невѣрующихъ, чѣмъ всѣ философскія творенія!

"Покорится ли онъ? Склонитъ ли онъ къ землѣ свою непокорную голову? О, жестокіе враги Іисуса Христа, устанете-ли вы когда-нибудь нарушать миръ въ Его церкви? Это вы поощряли народъ съ любопытствомъ поднимать глаза на предметы, предъ которыми онъ покорно лежалъ распростертый; мы поощряли его размышлять тамъ, гдѣ онъ долженъ былъ вѣрить; разсуждать, когда онъ долженъ былъ обожать.

"Невѣроятная смѣлость, съ которой ваши фанатики переносили преслѣдованія, почти уничтожила назидательные примѣры мучениковъ.

"Невѣрующіе видѣли, какъ радовались мученики наказаніямъ, которымъ подвергала ихъ государственная власть, и говорили: "Чудо ничего не доказываетъ: дли него нуженъ лишь безумецъ, желающій умереть, и нѣсколько палачей, которые убиваютъ его.

"Зрѣлище вашихъ "конвульсій" вотъ что пошатнуло свидѣтельство чудесъ. Невѣрующіе видѣли въ столицѣ королевства ваши ловкія штуки, возведенныя въ божественныя чудеса, и говорили; "Чудо не доказываетъ ничего, оно требуетъ лишь ловкихъ плутовъ и глупыхъ свидѣтелей {Did. t I p. 481.}".

Однако министръ д'Арженсонъ снялъ запрещеніе съ труда, которыя былъ ему посвященъ. Что же касается пасторскихъ посланій епископовъ {Архіепископъ парижскій написалъ противъ энциклопедистовъ посланіе; епископъ Монтобанъ написалъ второе, къ которому Оксерскій епископъ д'Оксеръ присоединилъ свое пасторское поученіе.}, продаваемыхъ на улицахъ Парижа, содержаніе которыхъ выкрикивалось во всеуслышаніе. то они произвели столько шуму, что вызвали желаніе прочитать философовъ даже въ тѣхъ, которые до сей поры не читали ничего, кромѣ своего катехизиса {Barbier 1752, janvier.}.

Разсказывали также, что іезуиты, завидуя славѣ, которую далъ словарь ихъ врагамъ, похитили бумаги Дидро, расчитывая самимъ окончить работу и захватить въ свои руки предпріятіе, являвшееся препятствіемъ ихъ планамъ. "Къ несчастью, -- говоритъ Гриммъ, -- они забыли похитить у философа также и его голову и его талантъ {Grimm, t. II, p. 298.}, и имъ пришлось снова просить энциклопедистовъ продолжать свою работу. Какъ же это было сдѣлано? Путь, который былъ выбранъ, прекрасно рисуетъ тиранію и трусливость власти. умѣющей быть снисходительной или деспотической только на половину: открыто не посмѣли отмѣнить указъ, изданный противъ энциклопедіи три мѣсяца назадъ, но и г-жа Помпадуръ и нѣсколько министровъ просили Даламбера и Дидро "вновь взять на себѣ работу въ энциклопедіи". Если г-жа Помпадуръ покровительствовала энциклопедистамъ, то, конечно, не изъ любви къ философіи и ни изъ одного лишь удовольствія прослыть покровительницей искусствъ и наукъ и услышать лестныя сравненія себя съ Минервой {Д' Арженсонъ, 7-го мая 1752 г.: "Правительство, сказалъ Даламберъ въ предисловіи къ третьему тому (1753 г.), казалось желало, чтобы предпріятіе не было оставлено. Издатели объявили себя успокоенными довѣріемъ правительства". Наконецъ, намекая на неудачную попытку іезуитовъ, Даламберъ иронически прибавлялъ: "Они должны были слать нашими замѣстителями, и до сихъ поръ еще остаются ими".}. Была еще причина: энциклопедисты были врагами іезуитовъ, которые вели войну съ г-жей Помпадуръ. Благодаря поддержкѣ парижскаго архіепископа, -- яраго врага фаворитки, -- отцы Гриффе и Дюма достигли того, что она получила званіе придворной дамы при королевѣ. Итакъ, вражда добрыхъ отцовъ была самымъ лучшимъ средствомъ для того, чтобы вызвать защиту г-жи Помпадуръ, защиту, кромѣ того, далеко не такую дѣятельную, какъ это обыкновенно предполагаютъ. Тѣмъ не менѣе, отчасти благодаря ей энциклопедисты въ 1752 г. получили возможность продолжатъ свое предпріятіе.

Третій томъ появился въ ноябрѣ 1753 г. съ весьма важнымъ предисловіемъ Даламбера; такъ лавировали энциклопедисты, избѣгая подводныхъ скалъ, съ осторожностью, приводившей въ отчаяніе Вольтера, до 1757 г., и до выхода въ свѣтъ седьмого тома. Къ этому времени энциклопедіи имѣла 4000 подписчиковъ, заплатившихъ каждый по 280 ливровъ за первые десять томовъ; такимъ образомъ и издатели и авторы имѣли всѣ основанія быть довольными, какъ вдругъ надъ энциклопедіей съ разныхъ сторонъ разразилось нѣсколько грозъ. Прежде всего появился знаменитый памфлетъ противъ "Cacounacs".

Такъ одинъ анонимный частный пасквилянтъ нашелъ остроумнымъ назвать энциклопедистовъ въ плоской и беззубой брошюрѣ, о которой мы скажемъ нѣсколько словъ ниже.

Къ несчастью, если Дидро могъ сказать, какъ Вольтеръ, что съ такими врагами онъ справится самъ, то точно также онъ могъ молиться и объ избавленіи его отъ друзей. Ближайшій его сотрудникъ, самъ Даламберъ, побуждаемый Вольтеромь, -- помѣстилъ въ седьмомъ томѣ (1757 г.) злосчастную статью "Genиve" (Женева), которая вызвала не только громовый отвѣтъ Жанъ-Жака Руссо "sur les spectacles", но еще болѣе страстные протесты со стороны женевскихъ пасторовъ; они отвергала наименованіе ихъ социніанами {Объ этомъ долгомъ спорѣ между Даламберомъ, женевскими пасторами и Ж.-Ж. Pycco см. въ "Introduction" Брюнеля къ его изданію Lettre à d'Alembert sur les spectacles (Hachette 1896).}, которое могло быть похвалой въ устахъ Даламбера, но въ которомъ они видѣли только тяжкое оскорбленіе {Ересь, отрицающая св. Троицу и божественность Іисуса Христа.}. Вскорѣ затѣмъ одинъ философъ, который, хотя и ни былъ сотрудникомъ "энциклопедіи", но былъ столько же компрометирующимъ, сколько уоерднымь другомъ энциклопедистовъ, Гельвецій издалъ свою книгу о "Духѣ". Философы могли сколько угодно критиковать его, авторъ тѣмъ не менѣе дѣлалъ видъ, будто онъ открылъ тайну всего философскаго міра {"Философія долго будетъ чувствовать возмущеніе умовъ, которое было вызвано почти вездѣ его трудомъ. Слишкомъ свободно проповѣдуя дурную, ложную саму по себѣ, мораль Гельвеціи будетъ виновенъ во всѣхъ тѣхъ стѣсненіяхъ, которымъ подвергнутся наши глубокіе умы, оставшіеся еще у насъ" (Grimm IV, 80).}.

Со времени покушенія Дамьена (январь 1757 г.) католическая партія была при дворѣ болѣе могущественна, чѣмъ когда-либо; драконовскій законъ (объявленный 16-го апрѣля 1757 г.), правда, слишкомъ варварскій, чтобы его примѣнять буквально, опредѣлялъ всякому автору и издателю сочиненія "возмутительнаго" содержанія одно наказаніе: смерть. И вотъ смерти, не энциклопедистовъ, но "Энциклопедіи" потребовалъ парламентъ черезъ прокурора Омеръ Жоли де Флери {3-го сентября 1859 г. папа Клеменnъ III въ своемъ посланія "Ut primum" осудилъ энциклопедію, "какъ книгу содержащую ложное, развращающее гибельное ученіе, приводящее къ отрицанію и презрѣнію религій". Picot.: Mém, pour servir а l'hist. ecclesiastique pendant le dix -- huitième siècle" t. IV, p. 7.}. Въ своемъ громовомъ "поученіи" Жоли де Флери, искусно смѣшивая доктрины Гельвеція съ доктринами энциклопедистовъ, называлъ книгу "О Духѣ" "сокращеніемъ" "этого слишкомъ извѣстнаго произведенія" (Энциклопедіи), которая должна была бы быть книгой всѣхъ званій, а стала -- собраніемъ всѣхъ заблужденій, трудъ который намъ не переставали хвалить, какъ памятникъ, дѣлающій честь генію науки, и который сталъ теперь въ сущности ея безчестіемъ. Не должно-ли наконецъ правосудіе взять въ свои руки мечъ и поразить всѣхъ безбожныхъ писателей, которыхъ осуждаетъ религія и стыдится отечество"?

Такимъ образомъ, тотъ самый парламентъ, который все время отличался своей янсенистской оппозиціей декретамъ церкви и который два года спустя (1759 г.) будетъ протестовать въ своихъ заявленіяхъ противъ "неправильныхъ путей неограниченной власти" по случаю "lettres de cachet" и смѣло взывать къ "нравамъ націи", осмѣлился теперь упрекать энциклопедію въ "разрушеніи религіи и въ возбужденіи духа независимости въ народахъ". Какъ много основанія имѣлъ Вольтеръ для того чтобы воскликнуть: "Кому служите вы, г. Омеръ? Боже мой, какъ это глупо!" Однако все же не посмѣли сжечь энциклопедію, какъ это сдѣлали съ книгой "О Духѣ", вслѣдствіе громадныхъ затрать, вложенныхъ въ это предпріятіе. Парламентъ поручилъ девяти коммиссарамъ-теологамъ или адвокатамъ тщательно разсмотрѣть инкриминируемыя статьи; но пока они работали надъ этой почтенной задачей, постановленіемъ Государственнаго Совѣта было просто на просто уничтожена привиллегія энциклопедіи {Постановленіе парламента, назначающее цензоровъ и запрещающее типографіямъ е книжнымъ магазинамъ продавать "энциклопедію", было издано 6-го февраля 1759 г. Рѣшеніе Государственнаго Совѣта отъ 8-го марта 1759 г. напоминаетъ, что король, разрѣшивъ привиллегію энциклопедіи 21-го января 1746 г., долженъ былъ распорядиться о запрещеніи первыхъ двухъ томовъ указомъ отъ 7-го февраля 1752 г., "но принимая во вниманіе пользу, которую могъ бы оказать этотъ трудъ въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ Его величество не счелъ удобнымъ тогда-же отмѣнить привилегію и удовольствовался лишь распоряженіемъ о болѣе суровой цензурѣ слѣдующихъ томовъ. Несмотря на эти мѣры, его величество получилъ свѣдѣнія, что авторы названнаго труда, злоупотребляя снисходительностью, которую проявили по отношенію въ нимъ, выпустили пять новыхъ томовъ, вызвавшихъ такой же скандалъ, какъ и первые, которые обратили уже на себя вниманіе правительства. Его величество призналъ, что, послѣ этихъ повторяющихся злоупотребленій, невозможно оставлять долѣе привилегію; что та польза, какую можетъ оказать этотъ трудъ успѣхамъ наукъ и искусствъ, никогда не покроетъ того непоправимаго вреда, который можетъ причинить онъ нравственности и религіи; желая предупредить такой результатъ, впредь въ своемъ совѣтѣ по докладу канцлера отмѣнилъ и отмѣняетъ привиллегіи, полученныя 21 января 1746 г.; запрещаетъ продажу появившихся ужи томовъ и изданіе новыхъ подъ страхомъ примѣрныхъ наказаній".}.

Книжнымъ магазинамъ было приказано возвратить подписчикамъ по 72 ливра: сумма, уплаченная впередъ за слѣдующіе томы. Спустя два мѣсяца Даламберъ разстался съ Дидро, ниже мы скажемъ по какимъ причинамъ. Въ теченіе этого періода іезуиты шумно праздновали пораженіе энциклопедистовъ: по рукамъ ходилъ эстампъ въ формѣ медали, изображавшій религію, исходящую съ облаковъ и попирающую невѣріе, съ надписью по латыни: Morosophia impia calcata (Безумная и нечестивая мудрость поверженная въ прахъ" {Iraihl: Querelles litter, IV, 150.}. Прибавимъ еще, что Руссо также порвалъ отношенія съ Дидро и сталъ однимъ изъ самыхъ горячихъ противниковъ "Клики Гольбаха".

Вольтеръ настойчиво убѣждать Дидро оставить энциклопедію и почти стыдилъ его за то, что онъ не послѣдовалъ примѣру своего осторожнаго товарища -- Даламбера. Не можетъ-ли онъ, но крайней мѣрѣ, работать за границей, "вдали отъ фанатиковъ и плутовъ"?

Дидро былъ непоколебимъ: "гдѣ я былъ всѣ эта послѣдніе дни. когда была такая прекрасная погода? Я сидѣлъ въ темной комнатѣ, портя глаза и свѣряя рисунки съ объясненіями" {Правительство, говоритъ Гриммъ, зная, что вопросъ идетъ о предпріятіи, покрайней мѣрѣ, въ три милліона (Вольтеръ въ своемъ введеніи къ "философскому словарю" говоритъ даже о 7 милліонахъ), не заботилось, что работа будетъ окончена за-границей и что выгоды отъ этого попадутъ въ карманы иностранцевъ. Такимъ образомъ правительство и хотѣло и не хотѣло въ одно и то же время или скорѣе не знало, чего хочетъ. Какъ верхъ непослѣдовательности была оставлена привиллегія на томы рисунковъ, которые, однако должны были служить лишь поясненіемъ текста, печатанье котораго было запрещено. Морисъ Турнё въ статьѣ въ "Temps" отъ 17 августа 1895 г. (Diderot et Catherine II) ярко рисуетъ тѣ затрудненія и тотъ трудъ, который выпалъ на долю Дидро съ 1758 г.: съ одной стороны ему нужно было заставить книжные магазины рѣшиться на дѣло, оффиціально запрещенное; съ другой онъ долженъ былъ самъ исполнять все то, что его сотрудники обѣщали, но не осмѣливались ему доставить. Онъ долженъ былъ также окончить описаніе искусствъ и ремеслъ, которое было одной изъ самыхъ важныхъ причинъ громаднаго успѣха Энциклопедіи, но также и предметомъ всякаго рода хлопотъ и объясненій съ коммиссарами и членами Акаденіи наукъ".}. Онъ приготовлялъ, расчитывая на покровительство Малерба и Сартина, послѣдніе тошл, которые онъ хотѣлъ выпустить всѣ сразу, чтобы избѣжать новыхъ замед-еній.

И затѣмъ онъ съ нетерпѣніемъ жаждалъ -- этому легко можно повѣрять -- "покинуть эту каторгу" и увидѣть конецъ того труда, которому онъ носвятилъ болѣе двадцати лѣтъ жизни. Съ 1758 г., оставшись одинъ во главѣ предпріятія и хорошо понимая, что "нужно быстро итти впередъ, чтобы быть долго полезнымъ и новымъ", -- онъ значительно увеличилъ число своихъ сотрудниковъ и стмъ "скорѣе издателемъ, чѣмъ неторомъ". Тѣмъ не менѣе, онъ до конца остался дѣйствительнымъ главой, -- по словамъ Вольтера "Атласомъ", -- энциклопедіи.

Онъ постоянно понукалъ и пришпориваль своихъ, слишкомъ лѣнивыхъ, коллегъ: "Они такъ толстокожи, что я никакими шпорами не могу заставить ихъ итти скорѣе; они приводять меня въ бѣшенство, они изводятъ меня своей медленностью". Онъ нашелъ себѣ драгоцѣннаго помощника въ лицѣ кавалера де Жокура, бывшаго, начиная съ 1758 г., истиннымъ factotum'омъ энциклопедіи.

"Этотъ человѣкъ, -- говоритъ -- Дидро, шесть-семь лѣтъ подрядъ провелъ среди своихъ шести -- семи секретарей читая, работая, диктуя тринадцать -- четырнадцать часовъ въ сутки".

Благодаря этому трудолюбивому Жокуру, котораго Богъ создалъ для того, "чтобы стряпать статьи" и, главнымъ образомъ, благодаря той неустанной энергіи, которой былъ одаренъ самъ Дидро, умѣвшій всѣхъ заинтересовывать своимъ предпріятіемь и постоянно подогрѣвавшій сотрудниковъ и покровителей, -- онъ могъ, наконецъ, воскликнуть въ 1764 г. въ письмѣ къ m-lle Воланъ: "Земля, земля"! Энциклопедія была окончена {Только черезъ два года типографъ Ле-Бретонъ разослалъ послѣдніе экземпляры подписчикамъ, указаннымъ Сартиномъ. И эта разсылка была сдѣлана тайно. Энциклопедія состояла изъ 17 томовъ текста, болѣе 7 томовъ рисунковъ; она была издана въ 4.250 экземплярахъ; 4.100 экземпляровъ были проданы по 750 ливровъ за экземпляръ; доходъ книгопродавцевъ былъ болѣе двухъ милліоновъ (Mémoire sur l'Encyclopédie, par Lunean de Boisjermain t. III). Башомонъ (Bachaumont 11 mai 1777) говоритъ, доходъ книгопродавцевъ достигалъ громаднаго капитала въ 3.240.798 ливровъ, подписчики должны были, въ концѣ концовъ, заплатить 984 ливра. "Большинство авторовъ за свои статьи получали совершенные пустяки", говоритъ Лэнге. (Lingot, Mém et plaidoyers, Amsterdam 1773 г.).}.

II.

Литераторы восемнадцатаго вѣка были одержимы невинной маніей возводить храмы, одни -- славѣ, другіе -- любви или дружбѣ; самый знаменитый изъ нихъ, Вольтеръ, столько воздвигъ ихъ за свою жизнь, что его прозвали Тамилеромъ. Энциклопедія весьма часто сравнивалась ими съ тѣмъ храмомъ мудрости, о которомъ говоритъ Люкрецій и который воздвигло ученіе философовъ противъ предразсудковъ того времени. Мы показали, какъ мало-по-малу, борясь съ бурями и другими препятствіями, выросталъ этотъ энциклопедическій храмъ и какую энергію долженъ былъ проявлять главный руководитель работъ, чтобы довести постройку до конца. Кто же были ихъ работники, которые одинъ за другимъ приносили свой камень для этого гигантскаго зданія?

Если бы мы хотѣли исчерпать эту задачу, то должны были бы ознакомиться со всѣмъ "обществомъ литераторовъ", -- такъ назвалъ Дидро своихъ сотрудниковъ: дальше мы увидимъ, каковъ былъ духъ этого общества; теперь мы остановимся на нѣсколькихъ членахъ его. энциклопедія не есть созданіе неподвижной, постоянной группы вѣрныхъ сотрудниковъ.

3а исключеніемъ, быть можетъ, одного Дидро, который до конца стоялъ во главѣ предпріятія, какъ архитекторъ, и непоколебимаго Жокура бывшаго краеугольнымъ камнемъ зданія, -- къ концу работы мы встрѣчаемъ очень мало сотрудниковъ перваго періода. Многіе написали лишь нѣсколько статей; другіе сотрудничали подрядъ въ нѣсколькихъ томатъ или въ одномъ; были, наконецъ и такіе какъ Монтескье, давшіе лишь одну статью. Въ этомъ, очевидно, причина безсвязности и даже противорѣчій, которыя мы увидимъ, когда познакомимся съ содержаніемъ этого труда. Но уже теперь видно, -- а списокъ.сотрудниковъ покажетъ это еще лучше, -- что энциклопедія была какъ бы коллективнымъ трудомъ восемнадцатаго вѣка; она прекрасно знакомитъ насъ съ общимъ его духомъ и представляетъ громадный интересъ для историка-философа.

Число сотрудниковъ увеличивается по мѣрѣ того, какъ подвигается впередъ работа; ихъ было двадцать, когда готовился первый томъ (1751 г.); къ III тому (1753 г.) число ихъ приблизительно возросло до тридцати пята; въ VI томѣ (1756 г.) многія статьи не были приняты, но тѣмъ не менѣе въ VII томѣ (1757 г.) мы видимъ новыхъ авторовъ. Въ общемъ можно считать, вѣроятно, отъ 50 до 60 сотрудниковъ энциклопедіи.

Статьи не подписывались, но обозначались буквами, что въ сущности равнялось подписи, такъ какъ въ началѣ тома давался ключъ ко всѣмъ этимъ анаграммамъ.

Статьи, въ концѣ которыхъ не стояло никакой буквы, принадлежали Дидро, какъ автору; тѣ же, которыя были отмѣчены звѣздочкой, принадлежали Дидро, какъ издателю.

Прежде всего къ сотрудничеству были привлечены выдающіеся спеціалисты той эпохи, которые должны были посвятить общество въ тайны своей науки или своего искусства. Въ научномъ отдѣлѣ, -- не говоря о Даламберѣ, котораго мы будемъ изучать отдѣльно -- Добантонъ пишетъ по вопросамъ естественной исторіи; Барть, Троншзнъ и Луи по медицинѣ; Деландъ -- бывшій комиссаръ флота -- трактуетъ о морскомъ искусствѣ. Леблону, извѣстному своей "Statistique de l'officier" поручено было военное' искусство; равработку вопросовъ права -- взялъ на себя Буше д'Аржи, чиновникъ парламента и авторъ "Gode rural", тогда только что выходившаго въ свѣтъ. О музыкѣ писалъ авторъ "Devin du village" (Руссо). Объ архитектурѣ -- Гумье, и будущій авторъ "Салоновъ" о живописи -- Ландуа; объ охотѣ -- лейтенантъ охотничьяго отряда въ версальскомъ паркѣ -- Леруа. Наконецъ въ словесныхъ наукахъ грамматика объяснялась самымъ знаменитымъ филологомъ эпохи -- Дюмарзе, тогда уже написавшимъ свою "Histoire des tropes"; его замѣнилъ съ 1767 г. Бозе, будущій авторъ "Grammaire genérale" и издатель дополненнаго изданія труда "Синонимы" аббата Жирара. Составить полный списокъ всѣхъ сотрудниковъ энциклопедіи и ихъ главныхъ статей было бы очень ни трудно, но читать его было бы весьма скучно.

Тотъ, кто хотѣлъ бы знать эти имена, можетъ получить всѣ свѣдѣнія, просмотрѣвъ предисловія къ нѣкоторымъ томамъ.

Теперь мы перейдемъ къ тѣмъ, кого можно было бы назвать "великими энциклопедистами"; но прежде, чѣмъ разстаться съ спеціалистами болѣе или менѣе извѣстными, обогатившими или загромоздившими словарь своими статьями, болѣе или менѣе хорошо написанными, скажемъ съ улыбкой нѣсколько похвальныхъ словъ тѣмъ хитрымъ или искреннимъ церковникамъ, которыхъ Вольтеръ называлъ "философами въ сутанѣ". Ихъ спеціальностью было способствовать "акклиматизація" теологіи среди злостныхъ выходокъ вольнодумцевъ, которые, -- какъ напримѣръ Дюмарсе, -- жестоко "не взлюбили Бога". Повидимому, если не всѣ, то нѣкоторые изъ этихъ святыхъ энциклопедистовъ въ простотѣ сердца работали въ дьявольскомъ произведеніи вполнѣ искренно, такъ какъ "дьяволъ" энциклопедіи умѣлъ прятать свои когти отъ служителей церкви, и эти послѣдніе давали въ словарь почти всегда совершенно благонамѣренныя статьи. Аббатъ Ивонъ, напр. въ статьяхъ "Богъ" и "Душа" разсказывалъ такія назидательныя вещи, что Вольтера "тошнило". Другіе, повидимому, руководились дипломатическими соображеніями: такъ аббатъ Мале, профессоръ теологіи въ наварской коллегіи, имѣлъ обыкновеніе говорить: "Не будемъ разрывать съ философами!" и вслѣдствіе этого онъ работалъ съ ними, не порывая въ то-же время отношенія и съ церковью, отъ которой онъ получилъ хорошій каноникатъ въ Верденѣ въ то самое время, когда сотрудничалъ въ энциклопедіи; аббатъ Мореле (съ которымъ мы еще встрѣтимся), чтобы имѣть возможность трактовать теологію "исторически, а не догматически" посылалъ свои статьи отъ имени наивнаго аббата Тампоне.

Таковы были главные поставщики энциклопедіи.

Кромѣ этой арміи "постоянныхъ работниковъ", были также и волонтеры, -- энциклопедисты случайные, -- помощь которыхъ хотя и не была регулярной, тѣмъ не менѣе, была весьма цѣннымъ пріобрѣтеніемъ для энциклопедіи; они давали ей престижъ своей славы. Мы подразумѣваемъ Монтескье, Бюффона, Дюкло и Торго. Ихъ сотрудничество, даже эфемерное, позволило энциклопедистамъ съ полнымъ правомъ заявлять, что "среди враговъ ихъ труда нѣтъ ни одного изъ славныхъ писателей, дѣлающихъ честь націи".

Ознакомимся теперь въ краткомъ обзорѣ съ этими драгоцѣнными сотрудниками энциклопедіи, слава которыхъ достигла зенита задолго до ихъ участія въ великомъ трудѣ, -- но славѣ энциклопедіи былъ бы нанесенъ большой ущербъ, если бы они остались вдали отъ нея.

Монтескье далъ Дидро только одну статью, притомъ еще неоконченную и довольно посредственную, -- "вкусъ"; но духъ Монтескье живетъ во всей энциклопедіи. Почти всѣ авторы статей по политикѣ въ энциклопедіи вдохновляются Монтескье, и постоянно цитируютъ, если только не грабятъ его произведенія. Да и не могло быть иначе: Гриммъ прекрасно замѣтилъ о главномъ трудѣ Монтескье, что онъ произвелъ цѣлую революцію въ умахъ, а работавшіе въ большомъ словарѣ и были какъ разъ тѣми умами, которые наиболѣе усердно читали его. Самъ Монтескье былъ энциклопедистомъ задолго до энциклопедіи и въ двойномъ смыслѣ этого слова: по широтѣ и разнообразію своихъ знаній, такъ же, какъ и по смѣлости своихъ соціальныхъ сатиръ; онъ первый нападалъ почти на всѣ тѣ злоупотребленія и на ту нетерпимость, съ которыми впослѣдствіи поведутъ войну энциклопедисты: безбрачіе священниковъ, монашескіе обѣты, пытка, инквизиція, деспотизмъ и само папство -- противъ всѣхъ этихъ устарѣвшихъ институтовъ Монтескье первый возвысилъ голосъ; и это было сдѣлано имъ съ такой страстностью и вмѣстѣ съ тѣмъ съ такимъ здравымъ смысломъ, которые встрѣчаются очень рѣдко у его подражателей. Онъ уже впервые примѣнилъ разумъ къ изученію политическихъ фактовъ и нѣтъ ничего, вплоть до знаменитаго "естественнаго государства" философовъ, что не имѣло бы своего несчастнаго предшественника въ троглодитахъ "Lettres persanes". Можно сказать, наконецъ, что по громадности собранныхъ матеріаловъ и, въ особенности, по своему глубокому критическому духу, главный трудъ Монтескье "Духъ законовъ" является превосходной соціальной энциклопедіей; сотрудники Дидро не могли сдѣлать ничего лучшаго, какъ вдохновляться имъ, что и случилось на самомъ дѣлѣ.

Если нѣкоторыя статьи энциклопедистовъ напоминаютъ Монтескье, то это происходитъ весьма часто отъ того, что, въ ковычкахъ или безъ нихъ, работы эти принадлежатъ въ сущности самому Монтескье. Безъ сомнѣнія, авторъ "Духа законовъ", политическій идеалъ котораго, какъ извѣстно, весьма сильно отличался отъ идеала энциклопедистовъ {Политическій идеалъ Монтескье такъ хорошо извѣстенъ, что мы можемъ только указать авторовъ, которые, -- какъ Жане, Сорель и Фаге, -- подробно разобрали его въ своихъ книгахъ.}, былъ очень далекъ отъ восхищенія всѣми ихъ парадоксами, ихъ складомъ ума и, въ особенности, ихъ партійнымъ духомъ. То, что онъ сказалъ однажды о Болингброкѣ, нападавшемъ на "естественную религію", онъ, конечно, думалъ и объ ученикахъ англійскаго свободнаго мыслители, проявившихъ свою смѣлость нѣсколько иначе, чѣмъ ихъ учитель: "Крайне гибельно учить людей, что на нихъ нѣтъ никакой узды". Отталкивали-ли его слишкомъ дерзкіе и рѣзкіе голоса философской партіи ("я не созданъ для этой страны", -- писать онъ аббату Гаско), или онъ дѣйствительно думалъ, что сказалъ уже все о важнѣйшихъ вопросахъ политики, что могъ сказать, но онъ согласился только "одной ногой вступить въ прекрасный дворецъ энциклопедіи"; на предложеніе Даламбера написать статьи "демократія" и "деспотизмъ" онъ отвѣтилъ отказомъ и удовольствовался болѣе скромной темой, которая, онъ былъ увѣренъ, не заставитъ его повторяться и не нарушитъ его покоя, дѣйствительно имъ заслуженнаго.

"Я не хотѣлъ бы писать статей на предложенныя темы, -- отвѣтилъ онъ Даламберу.-- По этимъ вопросамъ я извлекъ изъ своей головы все, что тамъ было. Мой мозгъ -- это форма, которая отливаетъ одни и тѣ же отпечатки".

Однако, каковы бы ни были мотивы, изъ-за которыхъ Монтескье держался нѣсколько въ сторонѣ отъ энциклопедистовъ и, несмотря на нѣкоторое различіе, ясно бросающееся въ глаза между "Духомъ законовъ" и духомъ энциклопедіи, -- несомнѣнно, что Монтескье первыя сражался, -- хотя оружіемъ, которое онъ, къ несчастью, никому не передалъ, -- за тѣ же принципы, въ защиту которыхъ выступили затѣмъ энциклопедисты:-- за разумъ и гуманность.

Въ V т. энциклопедія, въ прекрасной восторженной статьѣ о Монтескье, Даламберъ вполнѣ вѣрно опредѣляетъ то, чѣмъ обязаны разумъ и гуманность автору "Духа законовъ". "Онъ былъ для изученія законовъ тѣмъ, чѣмъ Декартъ дли философіи"; затѣмъ онъ прибавляетъ: "имъ всегда руководила любовь къ общественному благу". И Даламберъ съ гордостью напоминаетъ, что первый томъ энциклопедіи открыто хвалилъ Монтескье въ то время, когда "никто еще не смѣлъ возвысить голоса въ его защиту". Онъ бы могъ прибавить, что авторъ, больше всего писавшій для энциклопедіи, -- кавалеръ Жокуръ, работалъ у смертнаго одра Монтескье, котораго онъ не оставилъ до его послѣдней минуты {"Кавалеръ де-Жокуръ не покидалъ его до послѣдней минуты" (герцогиня д'Эгильонъ аббату де Гаско).} и что при его погребеніи присутствовалъ только одинъ литераторъ -- Дидро {"За гробомъ Монтескье почти никто не шелъ; изъ представителей литературы присутствовалъ одинъ Дидро". (Гриммъ, т. II, стр. 149).}; это былъ послѣдній долгъ, -- вполнѣ законной благодарности, -- который заплатилъ редакторъ энциклопедіи автору "Духа законовъ".

Когда Даламберъ писалъ восторженныя похвалы Монтескье и присоединялъ "свою печаль къ сожалѣніямъ всей Европы", Монтескье уже былъ на вершинѣ славы, а въ свѣтъ выходилъ только пятый томъ Энциклопедіи. Если бы Монтескье умеръ, когда готовился послѣдній томъ. т.-е. на десять лѣтъ позже, то является вопросомъ, -- расточалъ-ли бы Даламберъ свои похвалы съ такой же горячностью? Это весьма сомнительно, такъ какъ и Даламберъ и его друзья значительно выросли въ этотъ промежутокъ времени, а по мѣрѣ того, какъ выростали энциклопедисты, неизбѣжно, какъ мы увидимъ, уменьшалось все, что не они. Бюффонъ испыталъ это на себѣ; онъ умеръ значительно позже Монтескье и претендовалъ на славу, не будучи энциклопедистомъ. Авторъ "Естественной Истеріи" приписывалъ Вольтеру желаніе "пережить всѣхъ своихъ современниковъ", но такая участь выпала какъ разъ на долю его самого: только одного года онъ не дожилъ до взятія Бастиліи; онъ видѣлъ, во всякомъ случаѣ, окончаніе энциклопедіи, гдѣ все его сотрудничество ограничилось обѣщаніемъ статьи "природа" въ 1751 г., которую онъ написалъ лишь въ 1765 г. За свое презрѣніе къ энциклопедистамъ и ихъ труду, послѣдніе иначе не называли Бюффона, какъ "краснобай". Въ заголовкѣ своего труда Бюффомъ, какъ извѣстно, написалъ "Natnram amplectitur omnem" ("Всю природу обнимаетъ"). Что дало поводъ Даламберу иронически прибавить: "qui trop embrasse mal etreint" (кто за многимъ гонится -- малое получаетъ).

Но самъ Даламберъ, этотъ сбившійся съ своего пути геометръ, повторялъ ту-же ошибку и та-же поговорка могла быть примѣнена и къ нему. Въ концѣ концовъ, если энциклопедисты не любили Бюффона, то Бюффонъ воздавалъ имъ сторицей, особенно онъ не переносилъ Даламбера, желавшаго властвовать въ академіи и достигшаго своей цѣли. Онъ первый порвалъ съ самовластнымъ постояннымъ "секретаремъ" и однажды во время засѣданія въ своемъ отвѣтѣ маршалу Дюра (18 мая 1775) осмѣлился въ очень прозрачныхъ выраженіяхъ упрекнуть его и его друзей въ нетерпимости:-- "Царство мнѣній достаточно обширно, чтобы каждое могло въ немъ жить спокойно. Не такъ-ли? Мы всѣ требуемъ терпимости; ну, такъ выкажемъ же ее сами и первые подадимъ примѣръ. Что можетъ быть болѣе вреднымъ, какъ зрѣлище писателей, задыхающихся въ облакахъ лести или захлебывающихся желчью!"

Бюффонъ хотѣлъ только одного, чтобы его оставши спокойно наслаждаться своими трудами и своей славой; онъ презиралъ -- говоритъ Гриммъ -- ярмо всякихъ партій. Въ своей "Естественной исторіи" Бюффонъ пишетъ: "Орелъ гордъ и трудно покоряется. Онъ живетъ одинокимъ". Такъ жилъ Бюффовъ въ своемъ одиночествѣ въ Монбарѣ и, вдали отъ шумныхъ собраній и тѣсныхъ ужиновъ, гдѣ Дидро а его друзья расточительно тратили лучшую часть своего времени и своего ума, -- воздвигалъ постепенно тотъ памятникъ, который по величію своему равнялся, какъ говорили, величію природы и который, во всякомъ случаѣ, своимъ прекраснымъ стилемъ и гармоничной пропорціональностью своихъ частей, являлся контрастомъ безпорядочности я всѣхъ недостатковъ энциклопедіи и контрастомъ весьма невыгоднымъ для энциклопедистовъ. Послѣдніе постарались тогда новліять на общественное мнѣніе, измѣнить его по отношенію къ Бюффону. "Я также хорошо могъ бы сочинять фразы о львѣ" -- восклицалъ Даламберъ, а Гриммъ съ своей нѣмецкой грубостью писалъ: "Истинной естественной исторіи міра еще нѣтъ; она еще должна быть написана. Перо Бюффона было бы хорошо для подобнаго труда, но желательно было бы, что бы его голова была также блестяща, какъ и его стиль". Тактика энциклопедистовъ ясна: извлечь выгоду изъ нѣсколько напыщенной и вычурной фразы Бюффона, для того, чтобы умалить значеніе ученаго, воспользовавшись слабостями, если не писателя, то стилиста.

Потомство, однако, не нашло возможнымъ поставить въ вину даже самые устарѣлые теперь отрывки стиля о лошади или соловьѣ тому, кто былъ однимъ изъ крупнѣйшихъ ученыхъ, однимъ изъ самыхъ смѣлыхъ мыслителей восемнадцатаго вѣка. Въ послѣдующихъ работахъ ему была воздана полная справедливость; и это дѣлалось съ тѣмъ большимъ удовольствіемъ, что, возвышая его, въ то же время унижали его враговъ и, -- скажемъ не колеблясь, -- его завистниковъ. Намъ кажется, однако, что въ одномъ пунктѣ слишкомъ поспѣшили принести этихъ послѣднихъ въ жертву славѣ великаго натуралиста. Бюффонъ спокойно смотрѣлъ съ своего берега, на которомъ удерживалъ его двойной титулъ графа и интенданта королевскихъ садовъ, на бурю, вызванную энциклопедіей; чтобы осмѣлиться порицать его за это, нужно было-бы не читать его удивительныхъ страницъ, которыя онъ написалъ въ своемъ уединеніи. Въ шумной жизни партіи не могутъ быть созданы такія произведенія какъ "Естественная исторія" или "Духъ законовъ". Будемъ признательны Бюффону за его прекрасный трудъ, но не будемъ забывать также, что было большимъ счастьемъ не только для Каласовъ и Сирвеновъ, -- о которыхъ, быть можетъ, слишкомъ много говорили, -- но и для всѣхъ тѣхъ безчисленныхъ жертвъ безконечныхъ злоупотребленій стараго режима, для всѣхъ, кого пороли, потому что они были крестьянами, кого вѣшали за то, что они не были благороднаго происхожденія, кого пытали, хоти за ними, быть можетъ, не было никакой вины, -- для всѣхъ нихъ было большимъ счастьемъ, говорю я, что Вольтеръ, несмотря на свои недостатки, и энциклопедисты, несмотря на свою мелочность, не раздѣляли невозмутимой ясности духа Бюффона. Большое счастье, что эти недовольные и эти борцы не заперлись для спокойной работы въ высокой башнѣ, которую отдѣляли отъ всего остального міра тринадцать садовъ, расположенныхъ террасами, и откуда счастливый владѣлецъ замка писалъ своимъ друзьямъ, погруженнымъ въ парижскій водоворотъ: "Истинное счастье -- это спокойствіе {Cоrresp. méd. par Nadault de Buffon, t. I, p. 83.}. Безуміе энциклопедистовъ заключалось въ желаніи исправить міръ; мудрость-же Бюффона, какъ мудрость Филинта, состояла въ томъ, чтобы принимать людей такъ, какъ они есть, и злоупотребленія считать пороками, свойственными человѣческому обществу.

"Нужно поступать такъ, какъ поступаютъ монахи, говорилъ онъ; нужно оставлять "mundum ire quomodo vadit" (міръ идти такъ, какъ онъ идетъ). Но есть эпохи, когда было бы большимъ несчастьемъ, если бы существовали въ мірѣ одни лишь Филинты, -- и такой эпохой была именно та, когда жилъ Бюффонъ. Желчная критика Руссо противъ мольеровскаго Филинта, какъ она ни преувеличена, была довольно умѣстна наканунѣ революціи: "Филинтъ одинъ изъ тѣхъ среднихъ людей, которые находятъ, что все идетъ хорошо, что невѣрно, будто народъ голоденъ, и которые, имѣя туго набитую мошну, находятъ неприличнымъ, когда выступаютъ въ защиту бѣдныхъ". Мы можемъ только радоваться, что философы, настолько же страстные, насколько Бюффонъ былъ флегматиченъ, обладали дурнымъ вкусомъ къ протестамъ противъ несправедливостей, отъ которыхъ мы теперь, благодаря имъ, не страдаемъ больше.

Поспѣшимъ прибавить, что, если Бюффонъ и не принималъ участія какъ въ напрасныхъ бравадахъ, такъ и въ законныхъ требованіяхъ философовъ, то, тѣмъ не менѣе, благодаря самому духу и значенію его труда, онъ" -- хотѣлъ ли этого или нѣтъ -- былъ, въ сущности, въ ихъ рядахъ.

Изъ двухъ идеаловъ, которые, какъ мы увидимъ дальше, защищаетъ энциклопедія, научнаго и соціальнаго, авторъ "Естественной исторіи", если и оставался далекъ отъ второго, то прекрасно служилъ первому, а такъ какъ оба эти идеала были солидарны другъ съ другомъ, то Бюффонъ былъ, въ сущности. однимъ изъ самыхъ цѣннымъ помощниковъ энциклопедіи: наука, даже самая безпристрастная, неизбѣжно стремится къ освобожденію того разума, который энциклопедисты должны были окончательно поставить во главѣ угла. Но это еще не все: если энциклопедисты вообще почитаютъ науку, то особымъ уваженіемъ у нихъ пользуется естественная исторія, къ которой, какъ мы увидимъ, они стремятся свести всѣ другія. Какъ Задигъ, они воображаютъ, будто "проникли въ тайны природы и знаютъ изъ метафизики то, что было извѣстно "во всѣ времена, т.-е. почти ничего".

Но эту науку о природѣ, которую они всѣ изучаютъ, никто въ восемнадцатомъ столѣтіи не углубилъ болѣе Бюффона и не объяснилъ ее лучше, чѣмъ онъ; онъ не только двинулъ ее впередъ своими полезными наблюденіями и грандіозными гипотезами, но, кромѣ того, онъ еще и популяризировалъ ее; онъ заставилъ полюбить ее, познакомилъ съ ней самые широкіе и невѣжественные круги;-- въ этомъ онъ также сходился съ энциклопедистами. И, наконецъ, духъ, который проникаетъ всѣ его изслѣдованія, тотъ же, который воодушевляетъ и энциклопедистовъ, и въ особенности Дидро: духъ исключительно научный, котораго не могутъ остановить ни метафизическіе, ни религіозные предразсудки.

Для изслѣдованія и толкованія фактовъ прилагается разумъ, одинъ только разумъ, такъ какъ "для умныхъ людей, говоритъ Бюффонъ, единственной истинной наукой является знаніе фактовъ". Если философскія системы или разсказы библіи не совпадаютъ съ этими фактами и ихъ раціональнымъ объясненіемъ, -- тѣмъ хуже для этихъ системъ и для этихъ фактовъ, такъ какъ "нужно двигаться по этому пути до крайняго пункта, къ которому онъ приводитъ". А защитники религіи прекрасно знали, куда приводитъ путь, о которомъ говоритъ Бюффонъ и который называется экспериментальнымъ методомъ. Такимъ образомъ они ни на одно мгновеніе не заблуждались относительно философскаго значенія "Естественной исторіи", и Бюффонь долженъ былъ прибѣгнуть къ хитростямъ и уловкахъ, чтобы спасти свою книгу отъ запрещенія и избѣжать "придирокъ теологовъ", которые смѣшивали его въ своей ненависти съ "иконоборцами" энциклопедіи. Мы увидимъ ниже, какъ нападки на "Естественную исторію" въ апологетической литературѣ того времени чередуются съ нападками на энциклопедію. Точно также въ своей знаменитой филиппикѣ противъ философовъ въ Академіи, Лефранъ-де-Помпиньянъ упомянулъ о Бюффонѣ немедленно же послѣ Даламбера, а Баррюэль въ своихъ "Helviennes" (1781 г.), направленныхъ противъ энциклопедистовъ, восклицаетъ: "намъ скажутъ, быть можетъ, что нельзя смѣшивать Бюффона съ этими фанатиками. Но сколько людей видятъ въ его усиліяхъ лишь простую предосторожность противъ нападокъ Сорбонны, а иногда и явную насмѣшку!" Де Линьякъ выражается опредѣленнѣе: "Какъ Бюффонъ не замѣтилъ, что, сходясь съ энциклопедистами на почвѣ однихъ и тѣхъ же принциповъ, онъ тѣмъ самымъ принимаетъ участіе и въ ихъ преступныхъ замыслахъ"?

Итакъ, хотя Бюффомъ и питалъ мало расположенія къ энциклопедистамъ и презиралъ, -- справедливо или нѣтъ -- ихъ воинствующую философію, послѣ всѣхъ нашихъ замѣчаній вполнѣ ясно для историка, обращающаго вниманіе, главнымъ образокъ, на общій смыслъ и значеніе работъ. -- что у энциклопедистовъ, несмотря на всѣ ихъ оговорки, не было болѣе полезнаго союзника, а у теологовъ, несмотря на всѣ ихъ предосторожности, болѣе серьезнаго противника, чѣмъ великій раціоналистическій толкователь природы въ восемнадцатомъ вѣкѣ.

Почти такое же положеніе, какъ Бюффонъ, занималъ еще одинъ энциклопедистъ -- это Дюкло. Угрюмый, но въ то же время очень хитрый, ревниво оберегающій свою независимость, не презирая однако милостей двора, -- Дюкло въ салонахъ своей эпохи производилъ впечатлѣніе дикаго кабана, внушающаго всѣмъ страхъ, дѣйствующаго клыками направо и налѣво, не считаясь ни съ какими приличіями, но однако никогда не теряющаго головы и всегда умѣющаго наносить свои удары весьма кстати. Ему принадлежитъ злая острота но адресу энциклопедистовъ: -- "Они такого натворятъ, что кончатъ тѣмъ, что пошлютъ меня на исповѣдь). Исторіографъ Франціи и протеже г-жи Помпадуръ далъ въ энциклопедію только двѣ статьи: "декламація" и "этикеть", и этимъ покончилъ свои счеты со словаремъ. Напрасно Вольтеръ старался выдвинуть его впередъ въ партіи и заставить его взять подъ свое покровительство кандидатуру Дидро въ академія: Дюкло ничего не сдѣлалъ.

Какъ только появилась энциклопедія, онъ сталъ недовѣрять этимъ писателямъ, прячущимъ свои карты, которые, подъ "предлогомъ разрушенія предразсудковъ, стремятся расшатать основы нравственности и общества".

Какъ, дѣйствительно, онъ мои" прійти къ какому либо соглашенію съ этими врагами предразсудковь, когда онъ сказалъ и весьма основательно къ тому же, что "предразсудокъ -- законъ для большинства людей"? Этотъ бретонецъ, съ холодными чувствами, котораго самъ король считалъ "честнымъ человѣкомъ", упрямо отказывался итти въ ногу съ философами, рискованныя идеи которыхъ одновременно и отталкивали его, и внушали ему страхъ; вотъ почему Гриммъ нашелъ, что его "Considérations sur les moeurs de ce siècle" были написаны на "сомнительномъ языкѣ".

Тюрго -- философъ и другъ Даламбера -- не могъ, конечно, не участвовать въ энциклопедіи; въ пяти статьяхъ, одинаково блестящихъ онъ показалъ, что его знанія были настолько же разнообразны, насколько оригиналенъ былъ его умъ.

Въ статьѣ "существованіе" онъ выказалъ себя сенсуалистомъ, хотя и на свой ладь; и о немъ можно было, дѣйствительно, сказать, что въ этой статьѣ "онъ началъ созидать на фундаментѣ, заложенномъ Декартомъ, высокую философію {Ravaissou: La philosophie en France au XIX siècle, 2 édit., 59.}".

Въ статьѣ "Ярмарки и рынки" онъ доказываетъ, что существовавшія въ то время крупныя ярмарки являются скорѣе стѣсненіемъ для торговли, а не содѣйствіемъ ея процвѣтанію, потому что торговля развивается благодаря полной свободѣ рынковъ. Далѣе онъ указываетъ на неудобства и опасности вѣчныхъ вкладовъ, которые, удовлетворяя тщеславію жертвователя, навсегда сковываютъ свободу будущихъ поколѣній. "Если бы всѣ, жившіе на землѣ, сохранили бы памятники на своихъ могилахъ, то оказалось бы необходимымъ, чтобы найти земли для обработки. Снести всѣ эти безполезные монументы, потревожить прахъ мертвыхъ, и такимъ образомъ дать пищу живымъ".

Когда Мирабо произнесъ впослѣдствіи свою извѣстную рѣчь объ имѣніяхъ духовенства, онъ вспомнилъ объ этой замѣчательной статьѣ и привелъ ея послѣднія слова. Но самымъ лучшимъ изъ всего, написаннаго Тюрго для энциклопедіи, была статья "Этимологія", оцѣнку которой мы предоставляемъ спеціалистамъ.

Въ этой статьѣ, написанной въ 1753 г. (автору было тогда всего 26 лѣтъ), Тюрго устанавливаетъ на солидныхъ основаніяхъ методъ и принципы филологической науки, въ то время, какъ и для де-Бросса и для Куръ де-Жебелэна эти вопросы были еще весьма неясны.

"Ни одно изъ трехъ орудія современной филологіи -- исторія, фонетика и сравненіе -- не ускользнули отъ этого мощнаго ума. Это было филологическое пророчество {Brachet: Dictionnaire des doubles, p. 50.}". Къ сожалѣнію Тюрго не могъ остаться энциклопедистомъ; какъ государственный дѣятель, онъ долженъ быль отказаться отъ участія въ трудѣ, запрещенномъ правительствомъ (1769 года).

Кромѣ того, книга "О Духѣ" произвела скандалъ и Тюрго не могъ одобрить претенціозныя глупости этого компрометирующаго друга энциклопедистовъ, о которомъ, а также о всѣхъ подобныхъ ему, -- Тюрго писалъ:

"Какъ я долженъ относиться къ декламатору, подобному Гельвецію, который сыплетъ горькими сарказмами о всѣхъ правительствахъ вообще и принимаетъ въ тоже время порученіе послать Фридриху цѣлую колонію работниковъ по финансовымъ вопросамъ; который, оплакивая несчастія своей родины, гдѣ деспотизмъ дошелъ, по его словамъ, до послѣдней степени насилій и низости (что не совсѣмъ вѣрно), возводитъ въ свои герои прусскаго короля и русскую царицу? Во всемъ этомъ и вижу только тщеславіе, только партійный духъ, экзальтированную голову; я не чувствую здѣсь ни любви къ человѣчеству, ни къ философіи" {Corresp. inéd. de Condorcet et de Turgot édit. par Ch. Henry, 1882, cha. ravay, p. 146.}.

Вотъ этотъ-то "партійный духъ, о которомъ онъ говоритъ здѣсь, и долженъ былъ удалить отъ энциклопедистовъ такого гордаго и независимаго писатели, какимъ былъ Тюрго. "Энциклопедію старались, -- говоритъ Кондорсе, -- будто бы не соглашаясь съ этимъ, представить, какъ книгу проникнутую извѣстнымъ сектанскимъ духомъ, а Тюрго полагалъ, что самимъ истинамъ, которыя желательно было распространить, нанесенъ былъ бы вредъ изложеніемъ ихъ въ трудѣ, надъ которымъ тяготѣетъ, основательно или нѣтъ, подобное обвиненіе".

Всѣ эти причины, скорѣе хорошо, чѣмъ плохо обоснованные, заставили Тюрго прекратить сотрудничество въ энциклопедіи, но онъ тѣмъ не менѣе оставался горячимъ сторонникомъ полезныхъ реформъ, которыя проповѣдывала энциклопедія и которыя въ одинъ прекрасный день онъ попытался осуществить, какъ мы увидимъ, при громкихъ одобреніяхъ энциклопедистовъ.

III

Теперь мы подошли къ тѣмъ, кого можно считать главными работниками словаря; къ тѣмъ, кто были лучшими помощниками и какъ бы адьютантами Дидро, весьма различными, однако, по блеску или послушанію; ихъ имена -- де Жокуръ, Мармонтель, Вольтеръ и Даламберъ.

Самымъ прилежнымъ изъ всѣхъ нихъ былъ кавалеръ де Жокуръ; можно сказать, что безъ него энциклопедія, быть можетъ, и не была бы окончена, такъ какъ онъ написалъ, по крайней мѣрѣ, половину ея. "Я замѣчаю, -- сказалъ Вольтеръ Даламберу съ нѣкоторымъ преувеличеніемъ, "что кавалеръ Жокуръ написалъ три четверти энциклопедіи. Вашъ другъ былъ занятъ вѣроятно остальной частью?" Статьи, написанныя Жокуромъ, были дѣйствительно безконечно болѣе многочисленны, чѣмъ статьи редактора, ихъ было такъ много и они были такъ разнообразны, что можно было удивляться въ равной степени и запасу его знаній, и способности работать: медицина, политика, литература, искусства и ремесла, -- онъ все знаетъ, онъ обо всемъ пишетъ. Среди его безчисленныхъ статей, -- намъ придется многія изъ нихъ цитировать при разборѣ энциклопедіи, -- были и плохіе и посредственныя, были даже и хорошія (особенно о политикѣ); были и такія, которыя въ сущности не принадлежали ему; но даже для того, чтобы дать столько компиляцій, нужно было безконечно много читать. Къ нему, дѣйствительно, можно примѣнять знаменитые стихи Вольтера объ аббатѣ Трюбле: "Онъ нагромождалъ статью на статью, онъ компилировалъ, компилировалъ, компилировалъ; онъ, не переставая, писалъ и писалъ". Но словарю онъ принесъ не только свой неустанный трудъ и свои универсальныя, званія, -- но также и престижъ чистой, безъ единаго пятна, жизни и всѣмъ извѣстной религіозности. Для Дидро онъ быль драгоцѣннѣйшимъ пріобрѣтеніемъ, потому что одновременно былъ и самымъ неутомимымъ работникомъ, и самымъ безупречнымъ человѣкомъ энциклопедіи.

Совершенно инымъ былъ Мармонтель. Дидро разсказываетъ въ своихъ "Salons", что, когда Вольтеръ прочиталъ первую трагедію Мармонтеля "Denys le Tyran", онъ воскликнулъ: "Изъ него никогда ничего не выйдеть: онъ не владѣетъ тайной творчества!" У него однако, за неимѣніемъ другихъ, былъ секретъ находить себѣ одновременно покровителей при дворѣ и восторженныхъ почитателей въ лагерѣ энциклопедистовъ.

Его можно было встрѣтить вездѣ, т.-e. во всѣхъ тѣхъ милыхъ мѣстахъ Парижа, гдѣ можно было или найти хорошій ужинъ, или извлечь нѣкоторыя выгоды для своей репутаціи, или для своего кошелька. Онъ одновременно втирается и въ энциклопедію, которая даетъ ему полезныхъ друзей, и ко двору, гдѣ сумѣетъ получить привиллегію на изданіе "Mercure", и къ m-е Жофренъ, которая даетъ ему даровую квартиру, и, можно было бы прибавить, даже въ Бастилію, которая дѣлаетъ его необычайно популярнымъ.

Его вступленіе въ энциклопедію было и блестящимъ, и вполнѣ своевременнымъ. Онъ вошелъ туда въ 1751 г., т.-е. въ тотъ годъ, когда правительство само обязало авторовъ возобновить ихъ прерванныя работы, и вышелъ изъ ея состава въ 1757 г., въ критическій моментъ, когда покушеніе Дамьена вновь возвратило католической партіи все ея вліяніе при дворѣ, т.-e. какъ разъ во время, чтобы избѣжать грозы, разразившейся надъ энциклопедіей въ 1758 г., и чтобы получить, въ томъ же году, изъ рукъ г-жи Помпадуръ выгодную привиллегію на изданіе "Mercure", которая начала приносить ему на пятнадцать тысячь ливровъ ежегодной ренты.

Его статьи, посвященныя исключительно изящной литературѣ, занимаютъ далеко не послѣднее мѣсто въ словарѣ; онѣ гораздо выше статей Мале или Жокура по тому же вопросу; ихъ можно и теперь еще читать съ большимъ интересомъ, такъ какъ Мармонтель обладалъ не только чутьемъ устраивать свои дѣла, но и несомнѣннымъ чутьемъ и вкусомъ въ литературѣ. "Часто у него встрѣчаются, -- справедливо говоритъ о немъ Вильмонъ, -- идеи ложныя, потому что онъ слишкомъ ищетъ идей -- новыхъ; но онъ всегда даетъ много поучительнаго и его ошибки заставляютъ думать!" Всѣ статьи, напечатанныя въ энциклопедіи, были имъ собраны. какъ извѣстно, почти безъ измѣненій въ его "Eléments de littérature".

Въ то время, какъ начиналась борьба противъ церкви, съ появленія первыхъ томовъ энциклопедіи, гдѣ былъ тотъ, кого привыкли видѣть въ восемнадцатомъ вѣкѣ во главѣ этихъ борцовъ и который съ полнымъ правомъ называлъ себя въ концѣ вѣка "патріархомъ всѣхъ враговъ церкви"; гдѣ былъ и что дѣлалъ Вольтеръ? Съ 1750 г. онъ находился вдали отъ поля битвы, въ Берлинѣ, гдѣ заканчивалъ "Siècle de Louis XIV", трудъ, который долженъ былъ увѣнчать его славу.

Въ эту эпоху онъ не былъ еще королемъ общественнаго мнѣнія, королемъ -- Вольтеромъ, но, тѣмъ не менѣе, онъ былъ уже однимъ изъ самыхъ видныхъ писателей Франціи. Къ тому времени, когда онъ начинаетъ работать въ энциклопедіи, т.-e. въ 1755 г. Монтескье уже нѣтъ въ живыхъ; Бюффонъ издалъ только четыре или пять томовъ своей "Естественной исторіи"; его "Четвероногіе" выходятъ съ 1749 по 1768 г. и только въ 1778 г. онъ написалъ главное свое произведеніе "Epoquer de la Nature"; онъ, конечно, первоклассный писатель, но только по своей спеціальности, тогда какъ Вольтеръ былъ уже знаменитъ почти во всѣхъ родахъ литературы. Онъ подарилъ Франціи "La Henriade" (1723 г.), которая въ глазахъ всѣхъ современниковъ сдѣлала его великимъ поэтомъ; на сценѣ уже ставили его "Заиру" (1732 г.) "очаровательную пьесу", и "Mérope" -- его шедевръ; какъ прозаикъ -- онъ тогда уже выступилъ съ первымъ своимъ брандеромъ "Lettres anglaises" (1734 г.); затѣмъ онъ написалъ "Eléments de la philosophie de Newton" (1738 г.), гдѣ проявилъ себя, какъ крупный ученый, а своими трудами "Siècle de Louis XIV" (1752 г.) и "Charles XII", -- прибавилъ къ своей славѣ поэта и философа еще и славу перваго историка своей эпохи.,

Вчера еще его не признавали во Франціи, "считали его посредственностью во всемъ", къ великому удивленію Гримма, недавно пріѣхавшаго въ Парижъ (1749 г.); но отъѣздъ его въ Берлинъ (въ 1750 г.) былъ, но словамъ того же Гримма, тѣмъ моментомъ, когда его родина "воздала ему должное"; съ этого времени слава его все возростала. Даламберъ, который всегда хвалитъ весьма осторожно, отводитъ ему съ 1751 г. почетное мѣсто въ своей "Вступительной рѣчи", "мѣсто, которое принадлежитъ только ему среди великихъ поэтовъ"; затѣмъ онъ хвалитъ его прозу и даже гораздо больше, чѣмъ можно было ожидать отъ Даламбера; "никто лучше его не владѣетъ столь рѣдкимъ искусствомъ находить безъ всякаго усилія для каждой мысли наиболѣе отвѣчающее ей выраженіе".

Наконецъ, восторженно отозвавшись о немъ, какъ объ историкѣ, онъ сожалѣетъ, что, "просмотрѣвъ всѣ его многочисленныя и прекрасныя работы, онъ не можетъ воздать этому рѣдкому генію ту дань похвалъ, которую онъ заслуживаетъ и которую онъ уже столько разъ получалъ отъ своихъ соотечественниковъ, отъ иностранцевъ и даже отъ своихъ враговъ". Правда, многое изъ сказаннаго Даламберомъ нужно отнести на счетъ желанія заманить Вольтера въ "Энциклопедію", но несомнѣнно также, что осторожный Даламберъ не выступилъ бы съ такой похвалой въ книгѣ, предназначенной для большой публики, по адресу писателя, который не пользовался бы уже у нея весьма громкой и опредѣленной извѣстностью. Съ 11-го іюня 1749 г. онъ былъ для Дидро "Monsieur et cher maitre". Когда онъ вошелъ въ составъ сотрудниковъ, Жанъ-Жакъ Руссо, посылая ему свою вторую "Рѣчь", пишетъ, что онъ, конечно, не считаетъ этотъ подарокъ достойнымъ того, кому онъ посылается, но желаетъ этимъ выразить ему свое почтеніе, которое "мы, писатели, всѣ обязаны питать къ вамъ, какъ къ нашему главѣ". Несомнѣнно, сотрудничество Вольтера придало энциклопедіи особый блескъ; оно было принято съ восторгомъ и о немъ возвѣстили читателей Энциклопедіи съ большой торжественностью. "Вольтеръ далъ намъ для этого тома статьи "духъ" и пр... и обѣщалъ свое дальнѣйшее сотрудничество, о чемъ мы сочтемъ долгомъ своимъ напоминать ему отъ имени націи.

Однако, новыя идеи въ Парижѣ развивались въ его отсутствіе очень быстро; онъ оставилъ Францію какъ разъ въ тотъ моментъ, когда философія объявила войну церкви. "Пока Вольтеръ отсутствовалъ, совершилась моральная революція", вполнѣ справедливо говоритъ Лакрстель и его слова подтверждаются современными свидѣтельствами. Но эта революція не могла, конечно, испугать Вольтера, и ему не нужно было особенно спѣшить, чтобы итти въ ногу съ энциклопедистами. И въ данномъ случаѣ онъ сдѣлалъ поворотъ не потому, что былъ всегда склоненъ направлять свои крылья въ ту сторону, откуда дулъ вѣтеръ: ему въ дѣйствительности не пришлось употреблять никакихъ усилій, чтобы оказаться на одномъ уровнѣ съ философами, непокидавшими Парижа. Философія энциклопедіи была его собственной, такъ какъ тѣ боги, которымъ воздавалось поклоненіе во "Вступительной рѣчи", были Бэконъ, Локкъ и Ньютонъ, которыхъ самъ Вольтеръ перенесъ во Францію. Въ религіозныхъ вопросахъ Вольтеръ, на тридцать лѣтъ ранѣе своихъ новыхъ друзей, проповѣдывалъ естественную религію въ "le pour et le contre", а въ Берлинѣ онъ закончилъ свое анти-религіозное воспитаніе вблизи того Фридриха, который, не переставая, будетъ бранить "гадину" ("L'infame", Фридрихъ -- первый далъ католической религіи это имя, ставшее впослѣдствіи боевымъ лозунгомъ вольнодумцевъ) и научитъ его говорить о Богѣ и религіи тономъ, которымъ онъ говорилъ, обращаясь къ своимъ гренадерамъ и конюхамъ. Но и послѣ своего пребыванія въ Берлинѣ, какъ и до него, Вольтеръ не перестаетъ въ сущности вѣрить въ Бога; въ Бога добрыхъ людей, разумѣется, такъ какъ, "кто пьетъ токайское, тотъ вѣритъ въ Бога", пишетъ онъ въ 1738 г.; онъ вѣритъ также, если хотите, и въ безсмертіе "Лизетты", такъ онъ называетъ свою душу; во до сего времени, изъ уваженія къ французскому читателю, а также къ правительству, которое сажало въ Бастилію, -- онъ щадилъ, на словахъ по крайней мѣрѣ, Бога и Церковь, на которую онъ не осмѣливался нападать "прямо". Но теперь, когда Вольтеръ увидѣлъ, что можно быть королемъ и атеистомъ, его смѣлость возросла и онъ былъ готовъ начать съ энциклопедистами войну противъ Всемогущаго тамъ, на небесахъ, лишь бы только уважали и "всемогущихъ" здѣсь, на землѣ. Въ концѣ концовъ, простому придворному, который скоро станетъ владѣльцемъ замка Фарней, будетъ совсѣмъ не трудно прійти къ соглашенію, даже въ политической области, съ сыномъ слесаря изъ Лангра или пріемышемъ стекольщицы, потому что ни Дидро, ни Даламберъ въ своихъ требованіяхъ реформъ нисколько не будутъ, какъ это мы покажемъ дальше, врагами короля и государства.

Была, наконецъ, послѣдняя причина, дѣлающая честь и Вольтеру и философамъ, и которая должна была заставить его войти въ энциклопедію: послѣдняя была, вѣдь, сокровищницей всѣхъ знаній, а Вольтеръ былъ воплощеніемъ духа своего вѣка. Въ 1737 г. онъ писалъ Тьеріо слѣдующія благородныя слова:

"Нужно раскрыть всѣ двери своей души всѣмъ наукамъ и всѣмъ чувствамъ". Примѣняя на практикѣ, -- и мы знаемъ, съ какимъ успѣхомъ, -- этотъ прекрасный принципъ, онъ самъ былъ энциклопедистомъ задолго до энциклопедіи.

Застольный собесѣдникъ Фридриха, даже послѣ своего долгаго отсутствія, долженъ былъ только спросить, возвратясь, какъ сказалъ Фигаро: "о чемъ былъ вопросъ"; онъ былъ готовъ ко всему, а особенно къ войнѣ противъ католической церкви, лишь только очутится въ "надежномъ убѣжищѣ отъ нападенія собакъ", т.-е. въ своей крѣпости де Турнай.

Посмотримъ же на работу этого новаго энциклопедиста.

Сначала его участіе было очень скромнымъ: онъ былъ только "подручнымъ" у Дидро и Даламбера. Вольтеръ, говорившія, что "похвалы ничего не стоятъ" и хорошо это доказавшій, осыпалъ ими своихъ двухъ "учителей -- энциклопедистовъ", изъ которыхъ одинъ напоминаетъ ему Платона, другой Протагора. Потомъ, заимствуя свои комплименты изъ мифологіи, онъ заявилъ, что для того, чтобы поднять громадную тяжесть энциклопедіи, нужны были но меньшей мѣрѣ силы Атласа и Геркулеса, соединенныя вмѣстѣ.

Онъ очень радъ, что можетъ приносить для этого грандіознаго зданія свои жалкіе "кирпичи", и безъ малѣйшаго возраженія онъ соглашается писать тѣ статьи, которыя ему предлагаютъ.

Большинство изъ нихъ были чисто литературныя; авторъ вложилъ въ эти статья, -- какъ хорошо замѣтилъ Лагарпъ, -- только свой талантъ, но не свою страстность. Чтобы ихъ похвалить достаточно будетъ сказать, что онѣ принадлежали изящному Вольтеру: "esprit", "gràce", и другія статьи того же рода -- вотъ доля Вольтера, вложенная имъ въ энциклопедію и въ тоже время это ея перлы.

Приступая къ работѣ въ 1755 г., онъ писалъ: "До тѣхъ поръ, пока я дышу, я буду служить славнымъ творцамъ энциклопедіи". Спустя три года этотъ прекрасный энциклопедическій огонь погасъ по многимъ и разнообразнымъ причинамъ, на которыхъ интересно остановиться. Прежде всего при своемъ самолюбіи и умѣньи заставлять говорить о себѣ и о своихъ самыхъ мелкихъ произведеніяхъ, онъ долженъ былъ очень скоро устать отъ погребенія своей прекрасной прозы въ этихъ громадныхъ и дорогихъ томахъ in folio, гдѣ очень немногіе читали его.

Въ 1759 г., онъ уже совѣтуетъ одному своему корреспонденту Бертрану "не разбрасывать своихъ работъ въ энциклопедіи". Скоро онъ сумѣлъ освободить свои статьи и сдѣлать ихъ извѣстными, -- какъ они этого заслуживали, -- собравъ ихъ въ маленькомъ словарѣ, гораздо болѣе удобномъ для того, чтобы пропагандировать его имя, чѣмъ многотомный и слишкомъ громоздкій энциклопедическій словарь. Одновременно онъ освобождался и отъ непріятнаго сосѣдства: быть первымъ или, по крайней мѣрѣ, наиболѣе интереснымъ писателемъ вѣка и находиться въ близкомъ сосѣдствѣ въ одномъ и томъ-же трудѣ съ кучей "пустоголовыхъ" и "глупыхъ болтуновъ", подносившихъ обществу "рагу безъ соли", или, какъ никому неизвѣстный Демаи въ статьѣ "женщина" -- цѣлыя рапсодіи, точно;"написанныя, лакеемъ Жиль-Блаза", -- это было для человѣка со вкусомъ такой пыткой, которой долго не вынесешь.

Еслибы еще можно было управлять работами, быть главнокомандующимъ надъ всѣми этими "плохими солдатами", наложить, однимъ словомъ, на все предпріятіе свою руку и прежде всего заставить его служить славѣ Вольтера! Къ этой цѣли онъ и стремится съ той смѣсью хитрости и упрямства, какія онъ умѣлъ влагать въ то, что задѣваетъ его за живое. Онъ даетъ сначала рядъ литературныхъ совѣтовъ энциклопедистамъ, и мы должны признать, что всѣ они весьма основательны.

Разумная краткость, вотъ что онъ, вполнѣ резонно, проповѣдуетъ этимъ болтунамъ и что онъ самъ прекрасно выполняетъ въ своихъ статьяхъ: "Я хотѣлъ-бы, чтобы были только опредѣленія и примѣры". Но въ особенности надо избѣгать декламаціи!

"Это вполнѣ искренно онъ ненавидитъ больше всего на свѣтѣ. Нужно быть краткимъ... и немного пикантнымъ", прибавляетъ онъ, какъ хорошій знатокъ своего времени.

Затѣмъ къ правиламъ стиля онъ присоединяетъ и правила поведенія.

Прежде всего нужно объединяться, "составить одну статью" и противъ кого? единственно противъ фанатиковъ. "Однимъ словомъ я обращаю ваше вниманіе на "гадину" ("l'infame"), -- это самое существенное".

И съ точки зрѣнія этого существеннаго нужно умѣть пріобрѣтать себѣ полезныхъ союзниковъ, находить покровителей, чтобы лучше унизить "les polissons protègés" "привилегированныхъ плутовъ".

Не нужно забывать, напримѣръ, что государственные люди нужны противъ служителей Бога,

Вы объявляете себя, -- говоритъ онъ Даламберу, -- врагомъ великихъ міра сего, и вы правы, но "эти великіе защищаютъ при случаѣ, они могутъ сдѣлать добро; они никогда не станутъ преслѣдовать философовъ, если только философы удостоятъ войти въ соглашеніе съ ними". Для него, бывшаго всегда "хорошимъ, примѣрнымъ подданнымъ короля", является обязанностью отослать Станиславу (хотя бы онъ былъ и врагомъ энциклопедистовъ) свою "Исторію Петра Великаго" (Histoire de Pierre le Grand), и всѣ знаютъ, что "г. де-Шуазель и г-жа де-Помпадурь дѣлаютъ ему честь, выказывая ему свое весьма замѣтное покровительство".

Вотъ къ чему приводитъ правило "никогда не нападать на того, кто сильнѣе тебя".

Но что же онъ узнаетъ въ одинъ прекрасный день? Морелле въ своей статью "Vision de Palissot" осмѣлился вышутить принцессу де-Робекъ, которая приказала отнести себя, больную, за представленіе "Philosophes" Палиссо. Немедленно же Вольтеръ вознегодовалъ!-- Нападать на женщину, на умирающую! "Это открытая могила для нашихъ собратьевъ!" Онъ рыцарь, какъ и подобаетъ автору Танкреда! Но дѣйствительно ли въ данномъ случаѣ его интересуетъ женщина? Вѣдь онъ не побоялся показать намъ мнимаго автора "Ecossaise" Kappe, "выпачканнымъ двумя поцѣлуями жены Фрерона"! Но между этими двумя женщинами безконечное разстояніе, а никто лучше его не замѣчаетъ разстояній; онъ прекрасно опредѣляетъ ихъ въ слѣдующей фразѣ: "Нужно смѣяться надъ Фреронами, надъ Шоме, но уважать домъ, съ особенности Монморанси"; а г-жа Робекъ была, дѣйствительно, одной изъ Монморанси.

Къ счастью въ энциклопедіи былъ одинъ мудрецъ, "дѣйствительный и единственный мудрецъ" Даламберъ, умѣвшій такъ же хорошо какъ и Вольтеръ, ударить и спрятать свою руку, что всегда совѣтовалъ Вольтеръ. И согласно этому осторожному предписанію "собратья" сваливали въ Сіоварь и "притворное правовѣріе", и благочестивую ложь, а Вольтеръ приходилъ въ восхищеніе отъ ихъ умѣнья выворачиваться и искусства лгать. Не даромъ же онъ написалъ однажды свое знаменитое изреченіе: "Нужно лгать, какъ дьяволъ; не робко и не временно, а смѣло и постоянно". Однако, если за искренность грозила опасность, называвшаяся Бастиліей, то и въ слишкомъ большой лжи было свое неудобство, тогда энциклопедія теряла все свое значеніе, она оказывалась безполезной, становясь безвредной, и Вольтеръ начиналъ жаловаться, что заходятъ слишкомъ далеко, т.-е. что лгутъ слишкомъ много и слишкомъ тяжело. Статьи по теологіи въ особенности "заставляютъ сжиматься его сердце"; очень тяжело печатать "какъ разъ обратное тому, что думаешь". Забавно слышать это отъ того самаго Вольтера, который для того, чтобы не быть возведеннымъ на костеръ, запасался святой водой и такъ благочестиво пріобщался. (такъ какъ, въ концѣ концовъ, что такое причастіе, какъ не "скудный завтракъ?") забавно слышать, говорю я, какъ Вольтеръ серьезно упрекаетъ Даламбера и его друзей въ недостаткѣ храбрости и въ томъ, что они "позволяютъ унижать энциклопедію трусливымъ угодничествомъ передъ фанатиками". Даламберъ разубѣждалъ его, совѣтуя ему прочитать статью "Figure" или другія "еще болѣе сильныя", и объяснялъ, что этотъ эзоповскій стиль никого не обманывалъ; однимъ словомъ употреблялъ всѣ усилія, чтобы успокоить этого "капризника", желавшаго издали управлять арміей, не зная тысячи перипетій этой ученой войны, истиннымъ тактикомъ которой былъ, конечно, Даламберъ.

Что касается Дидро, то онъ, и послѣ привлеченія Вольтера въ энциклопедію, считалъ себя по прежнему дѣйствительнымъ редакторомъ ея. Неоднократно онъ забывалъ, или просто не желалъ, написать ему нѣсколько строкъ, которыя долженъ былъ написать; неловкость, или, быть можетъ, намѣренная дерзость, которая оскорбляла и поражала Вольтера.

Однажды Дидро два мѣсяца не отвѣчалъ ему, -- Вольтеру, -- котораго принцы и короли никогда не заставляли ждать такъ долго. "Когда я пишу прусскому королю, онъ дѣлаетъ мнѣ честь, отвѣчая мнѣ не позже какъ черезъ недѣлю".

Два года спустя, онъ жалуется Гримму во тому же поводу, но Дидро не обращаетъ никакого вниманія на всѣ эти сѣтованія. Въ то же время онъ пишетъ г-жѣ Воланъ: "Нельзя вырвать единаго волоска у этого господина безъ того, чтобы онъ не сталь объ этомъ кричать на весь міръ". Онъ хорошо знаетъ характеръ этого человѣка, который, -- по его словамъ, -- "желаетъ занимать всѣ пьедесталы"; но Дидро умѣетъ защищать свой.

Ясно, что Вольтеръ совсѣмъ не былъ, какъ это говорили, главой и учителемъ энциклопедической партіи. Ему не удалось, -- какъ онъ хотѣлъ этого, -- "объединить маленькое стадо", т.-е. заставить его итти по указаніямъ его пастушескаго посоха.

Вотъ, въ общемъ, тѣ причины, въ силу которыхъ онъ, не колеблясь, отдѣлился отъ своихъ друзей при первомъ признакѣ опасности. Дѣйствительно, передъ бурей, вызванной книгой Гельвеція "О Духѣ" въ 1768 г., онъ обращается въ бѣгство; Даламберъ -- онъ это знаеть -- хорошо освѣдомленъ, а онъ оставляетъ энциклопедію и Вольтеръ спѣшить вслѣдъ за нимъ ударить отступленіе, такъ какъ безспорно, что "если свобода имѣетъ нѣчто небесное, то спокойствіе еще лучше".

Послѣ статьи "Исторія" онъ не давалъ больше ничего для словаря, если не считать, впрочемъ, двухъ статей для третьяго тока; но ихъ онъ отправилъ къ Аржанталю, съ просьбой не выставлять его имени.

Тщетно Дидро умоляетъ его вернуться; ничто не могло болѣе заставить Вольтера выйти изъ своего убѣжища; онъ доходитъ даже до того, что требуетъ обратно свои вклады въ предпріятіе и просить Дидро возвратить ему всѣ его статьи и всѣ бумаги, относящіяся къ энциклопедіи. Дидро, изъ презрѣнія или просто по небрежности, не отвѣчаетъ на эту просьбу, которая, при повтореніи, становится требованіемъ: "Пусть онъ возвратитъ мнѣ мои рукописи, -- настаиваетъ Вольтеръ въ письмѣ къ Даламберу; я не знаю, что можетъ оправдать его наглость".

Но Вольтеру мало, что онъ самъ ушелъ изъ энциклопедіи; ему нужно, чтобы за нимъ послѣдовали всѣ, такъ какъ послѣ его ухода энциклопедія не должна больше существовать.

Чѣмъ станетъ она отнынѣ "безъ свободы" (т.-е. безъ Вольтера), безъ которой она не можетъ обойтись? Онъ берется обезпечить теперь энциклопедистамъ эту свободу; пусть они пріѣдутъ печататься въ Лозанну, онъ "можетъ устроить ихъ очень хорошо" и еще лучше будетъ управлять ими, когда они будутъ его гостями.

Но Дидро упорствуетъ, онъ предпочитаетъ стать болѣе "мягкимъ", -- какая жалость! покориться и "писать подъ вѣчнымъ гнетомъ, -- какой позоръ"!

Затѣмъ, гибкій и изворотливый всегда "какъ ящерица", онъ извивается и пользуется совершенно противоположными пріемами для достиженія своихъ цѣлей. То онъ поручаетъ Даламберу заявить отъ его имени всѣмъ тѣмъ, кто, какъ Дидро, не оставилъ энциклопедіи, что они "трусы", то, наоборотъ, распускаетъ слухи, будто они могутъ очень дорого заплатить за свою смѣлость; "утверждаютъ, что враги энциклопедіи говорятъ: Oportet Diderot mori pro populo". (Дидро слѣдуетъ умереть за народъ).

Дидро не отвѣчалъ ни звука до того дня, когда Вольтеръ имѣлъ наглость потребовать отъ него, чтобы онъ не только возвратилъ ему его бумаги, но и сжегъ бы "въ присутствіи д'Аржанталя" его письмо "les Caconacs".

Тогда Дядро отвѣчалъ ему очень сдержаннымъ письмомъ, въ которомъ объяснялъ почему, -- вслѣдствіе обязательствъ съ французскими книгоиздательствами, -- онъ не можетъ издавать "энциклопедію" заграницей и закончилъ письмо такъ:

"Не сердитесь же болѣе и, въ особенности, не требуйте у меня такъ настойчиво вашихъ писемъ; я пришлю намъ ихъ и безъ напоминаній и никогда не забуду этого оскорбленія". "Статей вашихъ у меня нѣтъ; онѣ всѣ у Даламбера и вы это хорошо знаете". Вольтеръ, внезапно смягчившись, послѣ этого письма писалъ д'Аржанталю: "Если вы увидите милаго Дидро, скажите этому бѣдному рабу (Дидро былъ "рабомъ" вслѣдствіе слова, даннаго книгоиздателямъ), что я его прощаю такъ же искренно, какъ сожалѣю о немъ. Дѣйствительно, у него не много свободнаго времени".

Однако энциклопедія продолжаетъ издаваться безъ Вольтера и даже, какъ мы видѣли, противъ его желанія.

Что же предприметъ онъ; будетъ ли это "злое и необыкновенное дитя наслажденій", -- какъ называлъ его Дидро, -- продолжать дуться на своихъ прежнихъ друзей? На это онъ не рѣшится, такъ какъ энциклопедисты, понемногу, станутъ въ Парижѣ созидателями репутаціи, а Вольтеръ не врагъ самому себѣ, чтобы лишить свою славу такихъ прекрасныхъ рупоровъ.

Онъ снова поладить съ ними, т.-е. (это для него одно и то же) будетъ имъ льстить сверхъ всякой мѣры, не будетъ находить достаточныхъ похвалъ для "этой великой сокровищницы человѣческихъ знаніи", являющейся "величайшимъ и самымъ прекраснымъ памятникомъ націи и литературы"; онъ будетъ даже имъ покровительствовать, или, по крайней мѣрѣ, будетъ разсказывать, что онъ защищаетъ ихъ предъ своими великими друзьями, -- принцами и королями; однимъ словомъ, онъ будетъ такъ много говорить, такъ много волноваться, что, не написавъ болѣе ни одной строки для словаря, явится для всѣхъ "главнымъ и полномочнымъ руководителемъ энциклопедіи". н, дѣйствительно, онъ искренно съ ними; ихъ успѣхи и ихъ неудачи его то восхищаютъ, то огорчаютъ: ибо въ главномъ энциклопедисты и онъ всегда согласны: въ необходимости "уничтожить церковь" (infame). Однако, теперь эта солидарность не мѣшаетъ ему высказывать о своихъ товарищахъ весьма свободныя сужденія; правда, онъ остерегается ясно формулировать ихъ въ своихъ письмахъ (онѣ вѣдь ходятъ по рукамъ въ свѣтѣ), но о его мнѣніяхъ легко можно догадываться при умѣньи читать между строкъ. Даже когда онъ хвалитъ ихъ, то дѣлаетъ это съ такими преувеличеніями, точно говоритъ вамъ: "если я превозношу ихъ до небесъ, то потому, что я ихъ нисколько не боюсь и знаю, что публика всегда будетъ дѣлать различіе между Вольтеромъ и Дидро". При случаѣ онъ и самъ могъ указать на это различіе.

"Между нами говоря, -- писалъ онъ д'Аржанталю, -- гораздо легче усвоить ремесло Дидро, чѣмъ ремесло Расина" -- я, слѣдовательно, ремесло автора "Заиры". И затѣмъ, объединяя въ одномъ презрѣніи всѣхъ "переписчиковъ" энциклопедіи, онъ говоритъ: "гораздо легче переписывать "Targum", чѣмъ мыслить".

Онъ хорошо знаетъ и прекрасно говоритъ о томъ, что отличаетъ его, автора "Mondain" и "Siècle de Lonie XIV" отъ всѣхъ тѣхъ, весь багажъ которыхъ состоитъ лишь въ ихъ философіи: "философскій духъ составляетъ характеръ литераторовъ; когда онъ соединяется съ хорошимъ вкусомъ, онъ образуетъ истиннаго писателя". Въ пренебреженіи ко этому хорошему вкусу и упрекала "педантовъ" энциклопедіи старая пріятельница Вольтера г-жа Дю-Дефанъ: "Вы воспитали мой вкусъ", писала она Вольтеру; "ихъ мнѣнія (энциклопедистовъ) могутъ согласоваться съ вашими и я ихъ охотно принимаю; но въ формѣ, въ манерѣ они совершенно не походятъ на васъ". И Вольтеръ не сдержался отвѣтить ей: "Какъ вы не почувствовали, что я думаю также, какъ вы? Но не забывайте, что я принадлежу партіи". Въ большинствѣ случаевъ онъ принадлежалъ только къ партіи Вольтера, такъ какъ у него срываются такія замѣчанія о своихъ союзникахъ: "моя маленькая партія меня очень занимаетъ. Признаюсь, всѣ мои сотоварищи не пользуются милостями Грацій". Тактикой Палиссо будетъ хвалить Вольтера въ ущербъ энциклопедистамъ, на что Вольтеръ отвѣчалъ: "Вы заставляете меня краснѣть, когда говорите, что я выше тѣхъ, на кого вы нападаете. Я все же думаю однако, что пишу стихи лучше, чѣмъ они, и что я не хуже ихъ знаю исторію". Если онъ позволяетъ себѣ болтать въ письмахъ такъ неосторожно на счетъ своихъ собратьевъ но оружію, то что же онъ долженъ говорить о нихъ въ тѣсномъ кругу?

Ознакомитъ насъ съ этимъ беретъ на себя принцъ де Линь въ своей книгѣ "Séjour chez М. de Voltaire"; отрывокъ такъ хорошъ, что его нужно принести цѣликомъ: "Есть писатели (сказалъ ему принцъ де Линь), которыхъ вы, повидимому, уважаете.-- Конечно сказалъ Вольтеръ, -- и такихъ много: Даламберъ, напримѣръ, который, благодаря отсутствію воображенія, называетъ себя геометромъ; Дидро, который для того, чтобы заставить повѣрить, что оно у него есть, прибѣгаетъ къ ходульности и напыщенности, и Мармонтель, поэзія котораго, говоря между нами, темна и непонятна. Эта люди скажутъ, что я завистливъ {Къ этому замѣчанію Вольтера о Мармонтелѣ мы можемъ присоединить недурной анекдотъ, разсказанный Фрерономъ: "Одинъ начинающій философъ отозвался однажды съ недостаточнымъ уваженіемъ о Расинѣ и Буало въ присутствіи знаменитаго писателя (Вольтера).-- Осторожнѣе, -- молодой человѣкъ, -- сказалъ Вольтеръ, -- они ваши учителя... Но молодой философъ настаивалъ на своимъ и сослался въ подтвержденіе своихъ мыслей на академика, котораго пѣвецъ Генриха IV самъ много хвалилъ, а именно на Мармонтеля", весьма мало уважавшаго этихъ двухъ великихъ поэтовъ семнадцатаго вѣка. Тогда, -- возразилъ умный старикъ съ очаровательной наивностью, -- его стихи, вѣроятно, пользуются большой славой". (Année littéraire, 1773, t. I, p. 17).}: пусть они прохаживаются на мой счетъ". И его собратья не стѣснялись, дѣйствительно, злословить на его счетъ. Открыто они курили ему фиміамъ въ энциклопедіи; если онъ готовилъ новую работу, ее провозглашали предъ всѣмъ міромъ шедевромъ, но въ то же время вознаграждали себя за эти похвалы, дѣлая въ письмахъ къ своимъ друзьямъ замѣчанія подобнаго рода: "Вольтеръ работаетъ надъ изданіемъ Корнеля. Бьюсь объ закладъ, что примѣчанія, которыми оно будетъ начинено -- будутъ маленькими сатирами. Среди насъ я вижу дюжину лицъ, которыя, не поднимаясь на цыпочки, выше его головою (двѣнадцать человѣкъ, это было много! считая, въ томъ числѣ, конечно, и автора письма); этотъ человѣкъ является посредственностью во всѣхъ областяхъ". Это, быть можетъ, и справедливо, но если-бы эту страшную фразу могъ прочитать Вольтеръ, можно представить себѣ неистовый гнѣвъ "патріарха" противъ его дорогого "Платона -- Дидро"! Но если Вольтеру и не было извѣстно это письмо Дидро, то онъ все же хорошо зналъ всѣхъ своихъ товарищей но энциклопедіи и могъ, судя по себѣ, составить вѣрное представленіе о тѣхъ чувствахъ, которыя они питали другъ къ другу. Такъ, однажды, въ минуту искренности онъ писалъ имъ: "Дѣти мои, любите другъ друга... если можете"! и эта фраза является предсказаніемъ всего того, что намъ придется говорить далѣе объ энциклопедической партіи.

Въ большой энциклопедіи, однако, первое мѣсто занимаетъ не литература, -- хотя бы даже статьи, написанныя по этимъ вопросамъ, вышли изъ подъ пера Мармонтеля или Вольтера, -- а наука, и Даламберъ, съ перваго же тома, является ея глашатаемъ.

Своей знаменитой "Вступительной Рѣчью", своими предисловіями и многочисленными научными статьями въ первыхъ семи томахъ, а также и по общему направленію, наконецъ, которое вмѣстѣ съ редакторомъ онъ придалъ съ самаго начала всему труду, Даламберъ заслужилъ, чтобы потомство соединяло его имя съ именемъ Дидро каждыя разъ, когда говорится объ энциклопедій.

Даламберъ, хотя и былъ моложе Дидро на четыре года, въ моментъ появленія энциклопедіи пользовался уже большой извѣстностью, тогда какъ Дидро знали только въ тѣсномъ литературномъ кругу, какъ автора философскихъ этюдовъ и нѣсколькихъ разсказовъ, появившихся безъ подписи; д'Аржансонъ называетъ его еще въ февралѣ 1752 г. "нѣкто Дидро". Въ 1742 г., двадцати пяти лѣтъ отъ роду, Даламберъ уже вошелъ въ академію наукъ; въ слѣдующемъ году его "Traité de dynamique" сразу поставило его имя въ ряды первыхъ геометровъ Европы" {"Даламберъ" -- Жозефа Бертрана, Hachette, p. 36.}; наконецъ въ 1746 г. онъ получилъ премію, назначенную берлинской академіей автору лучшей работы о происхожденіи вѣтра. Лебретонъ, какъ мы видимъ, выбралъ хорошаго помощника для Дидро.

Великолѣпныя обѣщанія "Вступительной рѣчи", которую мы разсмотримъ ниже, и восторженный пріемъ, оказанный ей обществомъ, повидимому, должны были неразрывно связать Даламбера съ судьбой энциклопедіи; самъ онъ въ предисловіи къ III тому заявлялъ о рѣшеніи "всѣмъ пожертвовать благу энциклопедіи". Какія бы оскорбительныя нападки ни сыпались на энциклопедію, онъ ободрялъ себя и находилъ силы презирать ихъ, вспоминая ту басню Боккалини, которую Вольтеръ разсказалъ въ своемъ предисловіи къ "Alzire": "Одному путешественнику очень докучалъ шумъ стрекозъ; онъ хотѣлъ ихъ убить, но гоняясь за ними, сбился съ пути; ему нужно было бы спокойно продолжать свой путь, и стрекозы умерли бы сами черезъ недѣлю". Итакъ, въ 1754 г. Даламберъ взялъ на себя, -- въ столь яркихъ и опредѣленныхъ выраженіяхъ, -- новое обязательство предъ обществомъ. Черезъ четыре года онъ неожиданно порвалъ съ Дидро и оставилъ энциклопедію. Что же произошло и что могло бы оправдать такой внезапный поворотъ?

Надъ седьмымъ томомъ энциклопедіи въ 1758 г. разразился самый страшный кризисъ, который когда либо переживала энциклопедія. Даламберъ своей статьей "Genéve" вызвалъ краснорѣчивые парадоксы Руссо "Sur les spectacles" (о зрѣлищахъ) и громкія жалобы женевскихъ пасторовъ, считавшихъ себя оклеветанными коварными поздравленіями Даламбера, восхищавшагося ихъ "социніанствомъ".

Затѣмъ злополучная работа Гельвеція "о Духѣ" произвела переполохъ въ лагерѣ энциклопедистовъ, которые увидали себя въ одно и тоже время и превзойденными, и скомпрометированными этимъ "enfant terrible" философіи. Жоли де Флери немедленно же направилъ свои ораторскія громовыя стрѣлы противъ Гельвеція и энциклопедистовъ. и, вслѣдствіе его страшнаго обвинительнаго акта, парламентъ и королевскій совѣтъ уничтожили привиллегію и запретили продажу энциклопедіи. Чтобы защитить себя отъ всѣхъ этихъ бурь, которыя, ударъ за ударомъ, разражались надъ философской партіей, Даламберъ поспѣшилъ порвать съ ней и осторожно укрылся въ своей норкѣ.

Въ сущности его энциклопедическое усердіе никогда не было чрезмѣрнымъ: онъ былъ достаточно хорошо защищенъ отъ увлеченій не только тѣмъ, что онъ самъ называлъ "освѣжительной боязнью костровъ", но также и естественной осторожностью скептическаго ума и сухого сердца. Весьма мало "чувствительный вопреки модѣ", недоступный для той любви къ человѣчеству и страсти къ общественному благу, которыми проникнуты почти всѣ сочиненія этой эпохи, и которыя искупаютъ множество напыщенныхъ и ходульныхъ страницъ, -- Даламберъ не достаточно уважалъ людей, чтобы "жертвовать своимъ спокойствіемъ, -- по мѣткому замѣчанію Кондорсе, -- неопредѣленной надеждѣ быть полезнымъ". Онъ самъ писалъ Вольтеру: "смѣйтесь надъ глупостью людей; я дѣлаю также, какъ и Вы".

И онъ дѣлалъ даже больше, такъ какъ желалъ смѣяться надъ всѣмъ: "надъ Лабарромъ, такъ же, какъ надъ Юмомъ и Жанъ-Жакомъ", и Вольтеръ долженъ былъ ему напомнить, что "теперь нельзя болѣе шутить, что острыя словечки не подходятъ болѣе къ эпохѣ насилій". А съ другой стороны Протагоръ (такъ называлъ Даламбера Вольтеръ) былъ слишкомъ убѣжденъ, какъ онъ утверждалъ самъ, что во всѣхъ вопросахъ можно найти двѣ стороны, а, слѣдовательно, говорить и за и противъ; онъ слишкомъ исключительно вѣрилъ въ однѣ лишь математическія истины, чтобы сражаться съ заблужденіями своего времени со смѣлостью Жанъ-Жака или съ ожесточеніемъ Вольтера. "Я очень хотѣлъ бы служить разуму, -- писалъ онъ этому послѣднему, -- но я еще болѣе желаю быть спокойнымъ". А энциклопедія въ 1758 г. была слишкомъ опорочена: тамъ было слишкомъ много компрометирующихъ товарищей, и, наконецъ, она являлась мишенью слишкомъ "низкихъ" нападокъ Моро и Фрерона, чтобы можно было надѣяться на продолженіе работы тамъ вполнѣ свободно и безопасно. Напрасно Малербъ объяснялъ со свойственнымъ ему здравымъ смысломъ, "что невозможно защищать религію, не снимая масокъ съ тѣхъ, кто на нее нападаетъ". Очень чувствительный, какъ Вольтеръ, и очень нетерпимый, какъ всѣ энциклопедисты, Даламберъ не могъ допустить, чтобы Фрерону было позволено разоблачать всѣ погрѣшности его перевода Тацита, или Моро изображать его, даже аллегорически, въ памфлетѣ "les Cacouacs". "Думаете-ли вы, -- писалъ онъ Вольтеру по поводу этого нелѣпаго памфлета, -- что жестокая сатира противъ насъ была послана изъ Версаля автору, съ приказаніемъ напечатать ее?! Я совершенно измученъ оскорбленіями и притѣсненіями всякаго рода, которыя энциклопедія навлекаетъ на насъ. Гнусныя сатиры, направленныя противъ насъ, всѣ тѣ обличенія, тотъ шумъ, который поднимаютъ въ Версалѣ вокругъ нашихъ именъ въ присутствіи короля, nemine reclamante (при общемъ молчаніи) новая и нестерпимая инквизиція, которой хотятъ подвергнуть энциклопедію, какъ намъ новыхъ цензоровъ, нелѣпѣе и несговорчивѣе которыхъ нельзя было бы найти и въ Гоа, -- всѣ эти причины, въ соединеніи съ нѣкоторыми другими, принуждаютъ меня навсегда отказаться отъ этой проклятой работы". Эти "другія причины" поспѣшнаго бѣгства Даламбера открываетъ Дидро въ письмѣ, которое было безъ сомнѣнія продиктовано раздраженіемъ, но факты, изложенные въ немъ, должны быть вѣрны, такъ какъ Дидро разсказываетъ М-elle Воланъ о своей бесѣдѣ съ Даламберомъ. Послѣдній потребовалъ у издателей громадную сумму, напечатавъ на сторонѣ свои собственныя статьи изъ энциклопедіи. И это, нужно думать, вполнѣ вѣрно, такъ какъ есть основанія полагать, что Даламберъ не былъ человѣкомъ безкорыстнымъ и тѣмъ гордымъ нищимъ, какимъ онъ имѣетъ обыкновеніе изображать себя предъ вами. Правда, онъ отказался отъ знаменитой ренты въ сто тысячъ ливровъ, которую ему предлагала Екатерина за воспитаніе великаго князя и изъ-за которой его друзья и онъ самъ подняли такой шумъ; но это было сдѣлано, говоритъ наивный Кондорсе, потому, что предложеніе исходило отъ "безпокойнаго двора, гдѣ въ теченіе двадцати лѣтъ революція дважды опрокидывала тронь и гдѣ перемѣна министерства часто была также гибельна, какъ и революція", а всѣ хорошо знали, чѣмъ бывали эти кровавыя революціи, заставившія Вольтера сказать, несмотря на его традиціонныя шутки надъ романскими народами: "Я все-же предпочитаю быть французомъ, чѣмъ русскимъ"; и которыя вырвали у самого Даламбера слѣдующее искреннее признаніе о его "добромъ дѣлѣ" Екатеринѣ, послѣ убійства Іоанна VI: "Я полагаю, что философія не должна слишкомъ хвалиться подобными учениками". А затѣмъ Петербургъ былъ слишкомъ далекъ отъ Парижа, единственнаго мѣста, гдѣ можно было пріятно жить въ восемнадцатомъ вѣкѣ, -- и вдобавокъ тамъ было страшно холодно: побывавъ тамъ, бѣдный Дидро дрожалъ до конца своихъ дней! Одобряя Даламбера за его мудрое рѣшеніе остаться у своего очага, зябкій Вольтеръ восклицалъ: "Врядъ ли пріятно одѣться въ шкуры куницъ и оставить тамъ свою собственную!" Мы видимъ такимъ образомъ, что если Даламберъ не погнался за богатствомъ, то не потому лишь, какъ увѣряетъ Кондорсе, "что его таланты принадлежали родинѣ". Онъ справедливо думалъ и открыто говорилъ, что пользоваться милостями монарховъ выгоднѣе и безопаснѣе на разстояніи. По этой же причинѣ онъ благоразумно отказался быть президентомъ академіи въ Берлинѣ послѣ смерти Мопертюи. Но если онъ и рѣшилъ не ѣхать ни въ Россію, ни въ Пруссію, то все же прекрасно допускалъ, чтобы деньги и изъ Пруссіи и изъ Россіи притекали къ нему, такъ какъ "любовь къ независимости, доходившая, -- какъ онъ самъ говорилъ, -- до фанатазма", не мѣшала ему, однако, получать правильно его "маленькую бранденбургскую пенсію", т.-е. 1200 ливровъ ренты, которую онъ, въ концѣ концовъ, дѣйствительно заслужилъ, долго переноси невѣроятно пренебрежительное обращеніе своего покровителя; эта же "любовь къ независимости" не мѣшала ему и выпрашиватъ у Фридриха 2000 экю, на поѣздку въ Италію, и наконецъ, выклянчиватъ -- слово вполнѣ справедливо -- милости Екатерины II.

Даламберъ ушелъ изъ энциклопедіи, гдѣ, какъ ему казалось, больше ничего нельзя было получить, кромѣ лишенія свободы и строгихъ осужденій. Онъ надѣялся одинъ моментъ, что Дидро возстановить себя въ глазахъ общества, оставивъ вмѣстѣ съ тѣмъ энциклопедію. "Я не знаю, -- писалъ онъ Вольтеру, -- что предприметъ Дидро. Сомнѣваюсь, чтобы онъ продолжалъ работу безъ меня; если онъ останется, то тѣмъ самымъ приготовитъ себѣ хлопотъ и огорченіи на десять лѣтъ".

Дидро, какъ извѣстно, остался одинъ продолжать тяжелый трудъ, но онъ потерялъ въ Даламберѣ своего самаго полезнаго помощника; мы увидимъ, дѣйствительно, какую важную и въ то же время интересную роль игралъ Даламберъ въ исторіи энциклопедіи. Прежде всего, онъ завербовалъ для нарождающагося словаря, который нуждался въ рекомендаціяхъ и похвалахъ, -- самую большую трубу этого вѣка: мы говоримъ о Вольтерѣ. Безъ сомнѣнія, Вольтеръ былъ готовъ войти по первому зову въ эту юную милицію свободныхъ мыслителей, которые грозили захватить въ свои руки общественное мнѣніе, и не просилъ ничего, -- по примѣру льва изъ басни, -- кромѣ участія въ дѣлежѣ ея шумной славы. Но нужно бы.о еще умѣть сказать Вольтеру лестныя слова, которыхъ ожидало его требовательное самолюбіе, а это могъ съ успѣхомъ сдѣлать гораздо лучше, чѣмъ небрежный и грубый Дидро, -- вкрадчивый и настойчивый Даламберъ: вѣдь онъ былъ способенъ прочитать (или, по крайней мѣрѣ, сказать, что прочиталь: результаты одни и тѣ-же) "три раза подъ рядъ "Siècle de Louis XIV", и съ такимъ удовольствіемъ, что онъ хотѣлъ бы "потерять память, чтобы имѣть возможность перечитать ее еще разъ". Мы увидимъ сейчасъ, какъ "Вступительная Рѣчь" заплатила "этому рѣдкому генію дань похвалъ, которую онъ вполнѣ заслуживалъ". Заполучивши Вольтера, нужно было -- и это представляло гораздо большія трудности -- удержать его въ своихъ рядахъ:. удержать Вольтера, желавшаго всегда и во всемъ быть первымъ! Затѣмъ, нужно было еще, -- въ виду приказанія, даннаго энциклопедіи свыше, быть ортодоксальной, -- постоянно напоминать ему объ этомъ, такъ какъ онъ, стоящій очень далеко отъ поля битвы, не всегда отдавалъ себѣ отчетъ въ трудностяхъ борьбы и хотя и рекомендовалъ другимъ дѣлать "бархатныя лапы", самъ не могъ пропустить ни одного случая, чтобы не показать когтей и не царапнуть.

"Намъ доставитъ очень много труда и заботъ, -- писалъ ему Даламберъ, -- провести статью "литургія" тѣмъ болѣе, что опубликовывается декретъ, предписывающій смертную казнь всѣмъ, кто напечатаетъ статьи, стремящіяся задѣть религію. Однако, съ нѣкоторыми смягченіями все пойдетъ хорошо; никто не будетъ повѣшенъ, и истина будетъ сказана. Да, у насъ плохи статьи по теологіи, но съ цензорами-теологами и съ привиллегіей я не вѣрю въ возможность сдѣлать ихъ лучшими". Правда, Вольтеру поручаются статьи незначительныя, почти исключительно литературныя; но это ничего не значитъ! "He вы-ли присылаете намъ то, что заставляетъ всѣхъ читать насъ"? Статья "мысль", которую Вольтеръ проситъ для себя, уже отдана, но ему предлагаютъ взамѣнъ слово "воображеніе", а "кто-же можетъ лучше справиться съ нимъ? Онъ можетъ сказать, какъ Гильомъ: "это я беру по праву". Дидро и въ голову не приходило и некогда было говоритъ всѣ эти пріятныя вещи. Мы даже видѣли, что онъ но своей небрежности не отвѣчать на письма тому, которому и принцы считали за честь аккуратно отвѣчать на письма.

Такимъ образомъ, не Дидро, а Даламберъ воплощаеть и представляетъ для Вольтера энциклопедію, и когда въ Фернеѣ онъ будетъ говорить о ней г-жѣ д'Эпинэ, то у него на устахъ постоянно будетъ г-жа Даламбера. Даламберъ -- энциклопедистъ, который ему особенно по сердцу, и кромѣ того, это истинный мудрецъ: Сократь безъ Алкивіада, античный характеръ; по таланту же -- это Паскаль безъ суевѣрія.

Если мы видимъ Вольтера, которому. конечно, "комплименты ничего не стоятъ", но который всегда знаетъ, что они могутъ ему принести, -- если мы видимъ его, говорю я, расточающимъ такія похвалы Даламберу, -- то можно догадаться, что онъ весьма сильно нуждается въ немъ. И, дѣйствительно, Даламберъ не только его уполномоченный передъ Дидро и энциклопедистами, но онъ еще и его поставщикъ литературныхъ и другихъ новостей: онъ "сообщаетъ ему всѣ текущія глупости"; Даламберъ учитъ его тому, что можно позволить себѣ говорить и о чемъ нужно молчать, смотря по тому, на чьей сторонѣ въ данный моментъ перевѣсъ: на сторонѣ философовъ или дешевыхъ педантовъ. Онъ же указываетъ ему, сообразуясь съ обстоятельствами, что подобаетъ хвалить и чему можно позволить себѣ "дать тумака". Пусть онъ не довѣряетъ "одной дамѣ, которая не любитъ философовъ", -- т.-е. m-me Помпадуръ, и даже "одному изъ ея большихъ друзей -- де Шуазелю", у котораго всегда Даламберъ "торчитъ, какъ бѣльмо на глазу".

Въ этой партизанской войнѣ они предостерегаютъ, одобряютъ и защищаютъ другъ друга, смотря по перипетіямъ борьбы, какъ ловкіе товарищи по оружію и какъ добрые "братья"; довольные другъ другомъ, они называютъ одинъ другого уменьшительными фамильярными именами: одинъ -- Бертранъ, другой Ратонъ, только кому-то изъ двухъ придется таскать каштаны для другого! "Братъ Протагоръ, пишетъ Вольтеръ, довольствуется смѣхомъ и забываетъ "душить гадину".

"Вы свободны только съ вашими друзьями, когда двери закрыты... почему не выпускать разъ въ годъ хорошаго труда противъ фанатизма?" Владѣтель Фернея говорилъ объ этомъ вполнѣ спокойно въ ста пятидесяти лье отъ площади "Palais de justice", гдѣ сжигали книги, и Даламберъ прекрасно могъ, для защиты ханжества энциклопедіи, напомнить ему, что все это было лишь "эзоповскимъ языкомъ" и что то-же самое можно найти и въ его маленькомъ "философскомъ словарѣ". Вольтеръ все это выслушалъ и вознаградилъ себя, давъ еще нѣсколько щелчковъ церкви (l'infame), которую, однако, онъ самъ продолжалъ "внѣшнимъ образомъ осыпать любезностями". Въ концѣ концовъ, къ чему же стремились философы? Цѣль ихъ была, вопреки всѣмъ препятствіямъ, пріобрѣтать возможно больше сторонниковъ, обращать въ свою вѣру возможно больше душъ. А для этой цѣли нужна была общая солидарность и единеніе, для достиженія которыхъ и для того, чтобы оставаться добрыми друзьями, необходимо было оказывать другъ другу услуги, -- такъ напр. громко заявлять, не моргнувъ бровью, что Вольтеръ былъ значительно выше Корнеля и Расина, такъ какъ "Корнель резонируетъ, Расинъ повѣствуетъ, а Вольтеръ трогаетъ". Въ отвѣтъ на это Вольтеръ писалъ, что въ Фернеѣ ждутъ энциклопедію "для того, чтобы поучаться и услаждать конецъ своихъ дней".

При такой игрѣ Даламберъ и Вольтеръ стали лучшими друзьями въ мірѣ. "Никогда еще не было, -- говоритъ Maлe дю Панъ, -- между писателями болѣе курьезнаго договора, чѣмъ тотъ, который связывалъ Вольтера и Даламбера. Вслѣдствіе молчаливаго соглашенія, заключеннаго между ними, поэтъ не переставалъ восхищаться литературными талантами геометра, а геометръ -- философской глубиной поэта. Лишь только какой-нибудь противникъ направлялъ свое копье въ слабо защищенное мѣсто одного изъ нихъ, другой спѣшилъ ему на помощь. При такомъ союзѣ власть ихъ простиралась отъ Камчатки до Пиренеевъ; но старикъ, не жившій въ столицѣ Франціи, несмотря на двадцать вѣнковъ, надѣтыхъ ему на голову, прекрасно понималъ преимущества позиціи своего ловкаго товарища, управлявшаго въ Парижѣ двумя академіями и державшаго въ своихъ рукахъ всѣ нити литературнаго міра {Mallet du Pan: Mém. et. Coresp. 1851. Amyot. t. 1. p. 51.}". Эта послѣднія слова Мале дю-Пана заставляютъ насъ упомянуть о другой услугѣ, оказанной Даламберомъ "Энциклопедіи": онъ былъ драгоцѣннымъ мостомъ, соединявшимъ не только Дидро и Вольтера, но также энциклопедистовъ и академію. Даламберъ, даже выйдя изъ состава редакціи энциклопедіи, не переставалъ редактировать чисто математематическія статьи и до конца остался однимъ изъ главныхъ вождей философской партіи, наиболѣе дѣятельнымъ послѣ Вольтера; болѣе, чѣмъ кто-либо другой, онъ прилагалъ усилія для того, чтобы собрать "маленькое стадо", а чтобы лучше защищать его отъ "волковъ и лисицъ" (отъ іезуитовъ и янсенистовъ), онъ сумѣлъ почти цѣликомъ ввести его въ неприкосновенное убѣжище -- Академію {Объ этой новой роли Даламбера говоритъ подробно Брюнель въ своемъ ученомъ трудѣ, къ которому мы можемъ отослать нашего читателя: Les philosophes et l'Academie franèaise". Hachette, 1884 г.}. Но въ своихъ интригахъ въ академіи, такъ же какъ въ договорѣ съ фернейскимъ дьяволомъ, Даламберъ является только агентомъ энциклопедистовъ; это еще не Даламберъ издатель, а тѣмъ болѣе ни вдохновитель энциклопедіи. Чѣмъ же онъ былъ въ этой послѣдней роли? Если мы лишены возможности узнать это непосредственно (его бесѣды съ Дидро и другими энциклопедистами намъ неизвѣстны), то легко можемъ найти отвѣть на этотъ вопросъ, изучая его характеръ и его статьи. Такъ какъ онъ геометръ прежде всего, то ему, вѣроятно, нужно приписать кое-какой порядокъ, который мы встрѣчаемъ въ первыхъ томахъ "энциклопедіи". Если есть въ нихъ нѣкоторая пропорціональность между трактуемыми предметами, то, безъ сомнѣнія, честь за это принадлежитъ ему, а не главному издателю, который былъ, какъ извѣстно, воплощеніемъ безпорядочности. Но этимъ еще не исчерпывалось его значеніе для энциклопедіи: прекрасно владѣвшій собой, хотя и очень страстныя, что позволяло ему быть одновременно и ловкимъ человѣкомъ и сектантомъ, Даламберъ умѣлъ быть укротителемъ безмѣрнаго энтузіаста Дидро, и, если такъ можно выразиться, уравновѣшивать Вольтера, который, всегда колеблясь между двумя крайностями, то клялся посадить на академическое кресло наиболѣе скомпрометированнаго изъ всѣхъ авторовъ "Энциклопедіи", самого Дидро, -- то хвастался громогласно тѣмъ, что онъ самый благочестивый католикъ.

Даламберъ не одобрялъ всѣхъ этихъ безразсудныхъ выходокъ, онъ предпочиталъ тихонько раздавить чудовище, дѣлая видъ, что оберегаетъ его; "съ суевѣрія нужно не срывать маску, но медленно и постепенно снимать ее и въ то же время не показывать своего лица и не позволять врагу захватить себя врасплохъ".

Выпуская въ свѣтъ въ 1759 г. свои "Eléments de littérature", онъ, дѣйствительно, могъ публично высказать самъ себѣ "то утѣшеніе, что до сихъ поръ еще изъ всѣхъ его многочисленныхъ трудовъ не могли извлечь ни одного положенія, достойнаго порицанія". И когда, спустя четыре года, брать "друга Помпиньяна", епископъ города Пюи позволилъ себѣ "оскорбить его" въ своемъ пасторскомъ поученіи, Даламберъ имѣлъ полное право возразить: "Вы помѣстили меня въ ряды враговъ религіи, на которую я никогда, однако-жъ, не нападалъ". И это было почти вѣрно: Даламберъ никогда не нападалъ на религію прямо.

Нужно ли упрекать его за эту изворотливость и эти предосгорожности? Онъ могъ оправдать свою тактику: въ то самое время, когда Даламберъ писалъ эта слова епископу Пюи, Гельвецій за то, что позволилъ себѣ пофилософствовать немного свободно, долженъ былъ перенести позоръ отреченія отъ своихъ словъ, а Руссо за своего "Эмиля" былъ взятъ подъ стражу; и если Вольтеръ могъ безнаказанно смѣяться надъ многимъ и многими, то только потому, что между Фернеемъ и Парижемъ было сто пятьдесятъ лье и граница. Но въ Парижѣ всѣ были въ рукахъ Омери и омеристовъ. Трудъ такихъ размѣровъ, какъ "энциклопедія", нельзя было спрятать подъ плащъ, и отвѣтственность, кромѣ того, падала на всѣ томы; ихъ нужно было печатать и издавать открыто, а для этого нужно было получить, т.-e. заслужить королевскую привиллегію.