Статья первая.

Въ концѣ 1846 года герцогъ Моннансьерскій, сынъ покойнаго короля Французовъ, Іудовика-Филиппа, женился на Луизѣ-Фернандѣ, инфантѣ испанской и наслѣдницѣ испанскаго престола въ томъ случаѣ, если у королевы Изабеллы II-й не останутся въ живыхъ дѣти отъ брака ея съ инфантомъ Дон-Франциско де-Ассизъ.

Свадебныя празднества въ Мадридѣ были великолѣпны. Въ числѣ многихъ замѣчательныхъ лицъ, бывшихъ въ это время въ столицѣ Испаніи, находился извѣстный и неутомимый писатель драмъ, романовъ, повѣстей и путевыхъ впечатлѣній -- Александръ Дюма съ цѣлою компаніею артистовъ, живописцевъ и писателей-сотрудниковъ. Онъ изобразилъ, какъ очевидецъ, мадридскіе праздники, и фельетоны его о путешествіи въ Испанію начали въ концѣ того же года появляться въ газетѣ "La Presse", потомъ остановились и вышли окончательно только въ 1849 году отдѣльной книгой, въ четырехъ то махъ, подъ названіемъ: De Paris à Cadix. Въ концѣ этого же года появились и два первые тома продолженія путешествія. Изъ Испаніи Дюма отправился въ Африку, и описаніе путевыхъ впечатлѣній его по этой землѣ мы представляемъ теперь читателямъ, отбросивъ только часто-встрѣчающіяся отступленія, разсужденія Дюма о самомъ-себѣ и своихъ произведеніяхъ, историческія воспоминанія, всѣмъ извѣстныя, или неимѣющія особаго интереса; наконецъ, нѣкоторыя подробности, сухія и незанимательныя. Надѣемся, что читатели не безъ удовольствія пробѣгутъ одно изъ послѣднихъ сочиненій неистощимаго бельлетриста. (Послѣдніе два тома этого путешествія вышли въ 1851 году).

Еще нѣсколько словъ о представляемомъ нами сочиненіи:

Господинъ Дюма путешествуетъ точно такъ же, какъ и пишетъ, то есть съ компаніею. Въ его поѣздкѣ по Испаніи и Африкѣ участвовали вмѣстѣ съ нимъ его сынъ, Александръ Дюма-второй, у котораго, сказать мимоходомъ, чуть ли не побольше дарованія, чѣмъ у папеньки, хотя сынъ написалъ въ тысячу разъ менѣе, чѣмъ отецъ; потомъ Маке, самый дѣятельный и даровитый изъ компаньйоновъ Дюма, написавшій подъ фирмою ихъ литературно-торговаго дома множество романовъ, изъ которыхъ лучшій -- Двадцать л ѣт ъ спустя (продолженіе Трехъ Мушкетеровъ); наконецъ отправился вмѣстѣ съ Дюма живописецъ Буланже и арапъ Поль или Пьеръ ad libitum, слуга Дюма. Въ Испаніи къ этой компаніи присоединились, еще прежде отправившіеся туда, живописецъ Жиро и писатель Дебароль. Такимъ-образомъ Дюма странствовалъ со свитою, состоявшею изъ шести человѣкъ. Шесть недѣль провели они въ Испаніи, странѣ уже до-того извѣстной и такъ часто описываемой, что на ней не нужно останавливаться, и изъ Кадикса отправились въ Африку на пароходѣ, который правительство дало въ полное распоряженіе Александру Дюма. Мы послѣдуемъ за и имъ изъ этого города тѣмъ охотнѣе, что о путешествіи Дюма по Африкѣ сообщены были въ нашихъ журналахъ весьма-немногія свѣдѣнія.

I.

Отъѣздъ изъ Кадикса.-- Пароходъ Велосъ.-- Африка.-- Трафальгаръ.-- Франція и Англія.-- Пріѣздъ въ Танжеръ.-- Французскій консулъ и янычаръ его.

Въ субботу, 21 ноября 1846 года, назначенъ былъ нашъ отъѣздъ изъ Кадикса, и за полчаса до срока сидѣли мы уже въ лодкѣ, высланной намъ капитаномъ нашего парохода Велосъ. Подъѣзжая къ нему, хотѣлъ я похвастать своимъ искусствомъ въ стрѣльбѣ, и двумя выстрѣлами изъ ружья ранилъ двухъ чаекъ. Матросы подобрали ихъ и принесли на корабль. Оказалось, что я попалъ имъ въ крылья, но что, впрочемъ, онѣ живы и невредимы. Хирургъ парохода перевязалъ ихъ раны, обстригъ крылья и пустилъ по палубѣ, гдѣ онѣ съ видимымъ удовольствіемъ стали клевать бросаемую имъ пищу. Это чрезвычайно радовало взрослыхъ дѣтей нашего парохода, называемыхъ матросами.

Начальникомъ парохода былъ капитанъ Кериръ; старшимъ лейтенантомъ г. Віоль, младшимъ -- г. Саль; мичманомъ -- старикъ Антуань (почему онъ столько лѣтъ былъ мичманомъ, я не могъ узнать этого); хирургомъ -- г. Маркосъ; коммиссаромъ -- г. Ребекъ. Экипажъ состоялъ изъ ста-двадцати человѣкъ. Велосъ не славился быстротою хода. Онъ дѣлалъ по болѣе семи-восьми узловъ въ часъ; зато въ дурную погоду былъ проченъ и устойчивъ.

Когда мы выходили изъ кадикской гавани, то хотя барометръ и стоялъ на хорошей погодѣ, но насъ мочилъ мелкій дождь, покрывавшій весь городъ печальнымъ туманомъ; лейтенантъ Віоль увѣрялъ, однакожь, что, какъ-скоро мы выйдемъ въ открытое море, погода будетъ прекрасная.

Итакъ мы ѣдемъ въ Африку. Эта страна казалась мнѣ всегда таинственною, очаровательною. Африка была издревле землею чудесъ и волшебствъ. Спросите у старика Гомера: онъ вамъ скажетъ, что на берегахъ Африки произрасталъ лотусъ, котораго плодъ былъ такъ сладокъ, что истреблялъ у пріѣзжихъ воспоминаніе объ отечествѣ.

Въ Африкѣ, по словамъ Геродота, былъ гесперидскій садъ, въ которомъ Геркулесъ рвалъ плоды, и замокъ Горгоннъ, которымъ овладѣлъ Персей.

Въ Африкѣ, по словамъ же Геродота, была страна Гарамантовъ, гдѣ быки должны щипать траву, пятясь назадъ, какъ раки, по причинѣ страннаго устройства ихъ роговъ, продолжающихся параллельно съ головою и загибающихся назадъ ко рту.

Въ Африкѣ были тѣ піявки Страбона, въ семь локтей длины, изъ которыхъ одной было достаточно, чтобъ высосать кровь у двѣнадцати человѣкъ.

Если вѣрить Помпонію-Мела -- Сатиры, Фавны и Эгипаны обитали также въ Африкѣ; а у горъ, гдѣ прыгали Геніи съ козлиными ногами, обитали Атланты, послѣдніе жители исчезнувшей земли, которые всегда выли при восходѣ и закатѣ солнца. Эти моноколы, которые на одной ногѣ бѣгали такъ же скоро, какъ страусъ и газель; эти леокроты, у которыхъ были ноги оленя, голова барана, а хвостъ, шея и грудь львиныя; эти псиллы, которыхъ слюна вылечивала отъ укушенія змѣй; эти калоплебасы, которыхъ взглядъ убивалъ вѣрнѣе парѳянской стрѣлы; эти василиски, которыхъ дыханіе разрушали самый крѣпкій камень -- всѣ эти животныя жили въ Африкѣ.

Бури и вѣтры Африки извѣстны также своими ужасами. Вспомнимъ только песчаную бурю, поглотившую армію Камбиза.

Наконецъ, далѣе разскажу я о новомъ животномъ, а именно о крысѣ съ хоботомъ, открытой французскими солдатами. Вы видите, слѣдовательно, что Африка -- земля чудесъ, и къ ней то плыли мы теперь на всѣхъ парусахъ... нѣтъ, виноватъ! на всѣхъ парахъ. Пароходъ шелъ самъ-собою очень-спокойно; только рулевой изрѣдка поворачивалъ свое колесо то направо, то налѣво. Лейтенантъ Віоль былъ правъ: погода разгулялась и море было совершенно-тихо.

Между Атлантическимъ Океаномъ и Средиземнымъ Моремъ существуетъ теченіе. Но то, что прежде озабочивало парусныя суда, ничего теперь не значить для пароходовъ.

Говорятъ, что на морѣ скучно видѣть все одно и то же -- воду и небо. Я думаю, что для мыслящаго существа нѣгъ больше удовольствія, какъ углублять свои взоры въ эти двѣ эмблемы безпредѣльности. Что можетъ быть величественнѣе зрѣлища облаковъ, этихъ волнъ небесъ, соединяющихся съ волнами моря, этими облаками океана.

Погруженный въ подобныя размышленія, и и не замѣтилъ, какъ лейтенантъ Віоль подошелъ ко мнѣ и, тихо ударивъ меня по плечу, указалъ на какой-то вдали чернѣвшійся мысь.

-- Трафальгаръ! сказалъ онъ мнѣ.

Есть названія, которыя потрясаютъ всю вашу внутренность и разгоняютъ всѣ мечты. Между Англіею и нами (Франціею) есть шесть подобныхъ именъ. Въ нихъ вся наша исторія.

Креси, Пуатье, Азенкуръ, Абукиръ, Трафальгаръ и Ватерлоо! Эти шесть названій представляютъ уму такія пораженія, изъ которыхъ послѣ каждаго кажется, что ни одинъ народъ не встанетъ. А Франція встала съ новыми силами Англичане всегда насъ били, а мы ихъ всегда изгоняли.

Въ половинѣ седьмаго вечера, то-есть въ совершенной темнотѣ, мы бросили якорь въ полумилѣ отъ Танжера. Нельзя уже и подумать попасть въ городъ. Надобно было ночевать на пароходѣ; мы сѣли за обѣдъ, и во время десерта намъ объявили, что изъ Танжера пріѣхали къ намъ съ визитомъ консулъ и секретарь его, въ сопровожденіи одного янычара, оборваннаго, криваго и, въ-случаѣ нужды, исправляющаго должность палача

Консулъ предложилъ намъ свои услуги на другой день, а на нынѣшній просилъ остаться на суднѣ, потому-что отворять городскія ворота въ ночное время составляло величайшее затрудненіе. Мы и не хлопотали объ этомъ. Пробывь у насъ съ часъ, онъ отправился обратно, а мы улеглись.

II.

Состязанія съ арабскимъ стрѣлкомъ.-- Купцы-Арабы, идущія на танжерскій рынокъ.-- Гордость Драконъ.-- Въѣздъ въ городъ.-- Видъ его.-- Еврей Давидъ.-- Рынокъ -- Посѣщеніе Давила.-- Кладовыя его.-- Портретъ Рахили и Молли.

Я проснулся при утренней смѣнѣ часовыхъ. Въ это время моютъ палубу. Я усѣлся у руля и смотрѣлъ на великолѣпное зрѣлище восхожденія солнца. Оно вышло изъ-за Мыса Малаботты, ярко освѣтя спартельскую скалу и озаривъ свѣтлыми лучами Танжеръ.

Прежде девяти часовъ мы, какъ христіане, не имѣли права войдти въ городъ. Во ожиданіи, капитанъ предложилъ намъ заняться рыбною ловлей. Весь экипажъ, кромѣ необходимыхъ часовыхъ, отпущенъ былъ съ нами и мы въ лодкѣ пустились къ берегу.

Со мною было, разумѣется, двуствольное ружье, и я, выйдя на берегъ, тотчасъ же подстрѣлилъ ласточку. Одинъ Арабъ стоялъ вдали и видя это, сомнительно покачалъ головою. Я велѣлъ янычару подозвать его. Онъ повиновался съ какою-то странною улыбкой.

-- Онъ вѣрно у васъ хорошій стрѣлокъ? сказалъ я янычару.

-- Первый мастеръ, отвѣчалъ тотъ.

-- Ну, такъ объясни ему, что мы будемъ стрѣлять съ нимъ въ какую-нибудь цѣль, и бьюсь объ закладъ, что онъ будетъ побѣжденъ.

Арабъ хладнокровно принялъ предложеніе. У меня было письмо съ большою печатью. Раскололи кончикъ шеста и всунули туда письмо. Это была прекрасная цѣль. Арабъ отошелъ и долго прицѣливался длиннымъ своимъ ружьемъ. Выстрѣлъ раздался -- и пуля задѣла за кончикъ письма. Арабъ радостно вскрикнулъ и показалъ на оторванный уголъ.

-- У меня двуствольное ружье, отвѣчалъ я -- и потому берусь однимъ выстрѣломъ попасть въ печать, а другимъ перешибить палку.

Отойдя гораздо дальше его, я въ точности выполнилъ мое обѣщаніе, и хотѣлъ удостовѣрить въ этомъ Араба, но тотъ, закинувъ ружье свое на плечо, быстро уже шагалъ къ городу.

Въ это время экипажъ парохода занимался ловлею, а берегъ наполнился Арабами, идущими изъ деревень въ городъ, на рынокъ.

Любопытно было взглянуть на эту толпу продавцовъ. Европейскія понятія никакъ не клеились съ видимыми предметами.

Одинъ продавалъ уголь, то-есть онъ на обѣихъ своихъ рукахъ держалъ четыре обожженныя полѣна. Другой торговалъ кирпичомъ, то-есть несъ въ охабкѣ до дюжины кирпичей. Третій продавалъ живность и несъ на рынокъ двухъ голубей, висѣвшихъ на рукахъ, курицу -- на спинѣ, или длинною хворостиною погонялъ передъ собою одну индѣйку. Дальше вели осла, на котораго положена была охабка дровъ или зелени -- и все это были оптовые торговцы Марокко. Сильнѣйшая выручка каждаго простиралась не свыше двадцати су (25 коп. сер.).

Другихъ же было не болѣе какъ на два, на три су товара (3 -- 4 коп. сер.).

И всѣ эти люди шли изъ-за трехъ, четырехъ, шести, даже десяти льё (10, 15, 20, 35-ти верстъ), со всѣмъ своимъ семействомъ, женами, дѣтьми, стариками. На женщинахъ были одѣты большія шляпы изъ цыновокъ, обрѣзанныхъ въ кружокъ и прикрѣпленныхъ къ маковкѣ. Дѣтей матери тащили за руки или несли на спинѣ, сверхъ куръ и кирпичей.

У женщинъ не было видно лицъ, а по нѣкоторымъ видѣннымъ образцамъ можно было удостовѣриться, что мы немного потеряли отъ этого.

А впрочемъ, вся эта оборванная толпа, закрывавшая наготу свою дырявою простыней, представляла великолѣпное зрѣлище. Никто въ мірѣ не поднималъ головы своей такъ гордо, какъ каждый изъ этихъ оборвышей. Арабъ все еще считаетъ себя образцовымъ произведеніемъ природы. Онъ въ домѣ у себя имѣетъ ту же власть, какъ султанъ. Если онъ два раза въ недѣлю побывалъ на рынкѣ и продалъ свой уголь, кирпичи или своихъ куръ; если выручкою онъ въ состояніи прокормить себя съ семействомъ до будущаго торговаго дня -- онъ доволенъ, ничего больше не требуетъ, ни о чемъ больше не думаетъ Не тѣлесная нищета, а нравственный упадокъ склоняетъ чело человѣка къ землѣ.

Большая часть изъ нихъ проходили мимо насъ, не останавливаясь, неудостоивая взглянуть на насъ. Немногіе мѣнялись нѣсколькими словами съ нашимъ янычаромъ. Два мои товарища-живописца, Жиро и Буланже, спѣшили въ это время снимать съ нихъ эскизы въ свой альбомъ. Иные за это сердились, другіе были довольны и смѣялись, видя свои лица на бумагѣ.

Въ это время увидѣли мы на пароходѣ сигнальный флагъ, требующій нашего возвращеніи. Мы спѣшили на зовъ. Возвратясь, на морѣ позавтракали, чтобъ поскорѣе попасть въ Танжеръ. День былъ торговый, и зрѣлище было такъ любопытно, что его нельзя было упустить.

Мы въѣхали въ кварталъ, занимаемый консулами, которыхъ домы красовались разноцвѣтными національными флагами. Весь остальной городъ представлялъ чрезвычайно-однообразный видъ одноэтажныхъ домовъ съ террасами. Только два зданія возвышались надъ прочими мечеть и дворецъ. При нашемъ въѣздѣ муэдзинъ призывалъ правовѣрныхъ къ молитвѣ. Голосъ его былъ силенъ, громокъ и повелителенъ.

Танжеръ имѣетъ претензію быть военною крѣпостью: у него есть стѣны и закрытый путь; только стѣны разваливаются, а закрытый путь совершенно открытъ. Есть и часовые, очень-философически-лежащіе въ своихъ караульняхъ и курящіе трубки. Впрочемъ, проѣзжая по улицамъ, мы видѣли, что и торговцы лежатъ у своихъ лавокъ точно съ такою же важностью и безпечностью.

По улицамъ шло мало народа; большая часть ходила босикомъ и съ красною скуфейкою на головѣ; иные сидѣли у стѣнъ своихъ домовъ и наслаждались теплотою 35-ти градусовъ (хотя это было въ ноябрѣ). Наконецъ, повременамъ видны были какія-то закутанныя фигуры, перескакивавшія съ одной террасы на другую: это были мароккскія женщины, отправлявшіяся съ визитами другъ къ другу.

Въ серединѣ города былъ слышенъ уже издали шумъ и говоръ: это былъ рынокъ. Подходя къ дому французскаго консульства, консулъ, г. Флоратъ, явившійся къ намъ съ утра на пароходъ и провожавшій насъ до-сихъ-поръ, сдалъ насъ какому-то человѣку въ черной одеждѣ, сказавъ ему:

-- Помните все, что я вамъ сказалъ, Давидъ. Рекомендую этихъ господъ всей вашей заботливости.

Давидъ кивнулъ головой въ знакъ повиновенія. Потомъ консулъ обратился къ намъ и сказалъ:

-- Все, что вы пожелаете, будетъ вамъ доставлено г-мъ Давидомъ. Потомъ, подойдя ко мнѣ, тихо прибавилъ: -- Это Жидъ, по имени Давидъ Азенкотъ. Онъ поставщикъ мароккскаго флота. Если у васъ есть вексель во сто тысячъ франковъ, онъ вамъ ихъ тотчасъ же выплатить золотомъ. Прощайте! Я васъ ожидаю у себя.

Съ любопытствомъ обратилъ и свои взоры на Давида. Вотъ, слѣдственно типъ восточнаго Еврея.

Въ западной Европѣ нѣтъ уже Евреевъ: они слились съ обществомъ; ихъ не отличаетъ у насъ ни языкъ, ни одежда, ни образъ жизии. Еврей носить у насъ орденъ Почетнаго Легіона. Онъ академикъ, баронъ.

На Востокѣ совсѣмъ другое. Еврей является покорнымъ и низкопоклоннымъ. Въ Танжерѣ, напримѣръ. Еврей обязанъ снять свою обувь, если проходитъ мимо мечети. Какой величайшій упрекъ дѣлаютъ Арабы Европейцамъ! Они цалуютъ своихъ собакъ и протягиваютъ руку жиду!"

Правда, что Давидъ Азенкотъ былъ въ Танжерѣ привилегированнымъ лицомъ. Онъ нарочно повелъ насъ мимо мечети, чтобъ показать, что не снимаетъ обуви; но бѣднякъ, вѣрно, дорого платить за это право.

Наконецъ мы очутились на рынкѣ, посреди всѣхъ торговцевъ углей, кирпичей и куръ. У нихъ былъ такой шумъ, что никакой артиллеріи не было бы слышно. Мы, живописцы, были въ восторгѣ отъ этой сцены и тотчасъ же помѣстились между продавцами смоквъ.

Цѣны на все здѣсь баснословныя. Съ пятьюстами франковъ въ годъ можно жить въ Танжерѣ великолѣпно. Мы встрѣтили повара съ нашего парохода. Онъ покупалъ красныхъ куропатокъ и съ него требовали по четыре су (6 коп. сер.) за штуку, а онъ все еще торговался и кричалъ, что съ Европейцевъ берутъ въ Танжерѣ въ три дорога.

Въ часъ продажа кончилась; черезъ десять минутъ базаръ былъ пустъ; только дѣти, совершенно-нагія, бродили по немъ и отъискивали себѣ смоквы или изюму.

Мнѣ хотѣлось видѣть восточный базаръ, то-есть лавки, гдѣ бы я могъ купить восточныхъ поясовъ, бурнусовъ, и проч. и проч., чтобъ привести гъ собою по Францію напоказъ. Но всякой разъ, какъ я спрашивалъ Давида: гдѣ мнѣ это достать? онъ отвѣчалъ: "у меня!"

-- Пойдемъ же къ вамъ, сказалъ я наконецъ.

И мы отправились.

-- Я не въ-состояніи былъ бы описать, въ какой части города и въ какой улицѣ находится домъ Давида. Вопервыхъ, Мавры не знаютъ никакихъ названій улицъ; всѣ же онѣ у нихъ одинаковы. Знаю только, что мы ихъ прошли нѣсколько и, подойдя къ одному домику (и домы всѣ другъ на друга похожи), Давидъ постучался особеннымъ образомъ въ одинъ изъ нихъ. Ему отворила дверь женщина лѣтъ тридцати. Это была г-жа Азенкотъ. Изъ-за другой двери виднѣлись двѣ или три головки молодыхъ дѣвушекъ, выглядывавшихъ на насъ съ любопытствомъ. Пойдя на четвероугольный дворъ, поднялись мы по лѣстницѣ на галерею, съ которой нѣсколько дверей вели въ комнаты.

Одна изъ этихъ комнатъ была кладовою разныхъ товаровъ. На столахъ, стульяхъ и на полу набросаны были матеріи и ткани; на стѣнахъ висѣло разнаго рода оружіе; въ углу валялись туфли, сапоги и подобныя вещи.

Я и Маке (Жиро и Буланже отправились въ мечеть) были поражены изумленіемъ при видѣ этихъ богатствъ. Это была товарная изъ Тысячи и Одной Ночи. Я со вздохомъ пощупалъ свой карманъ, и не смѣлъ спросить о цѣнѣ. Наконецъ рѣшился и указалъ на шарфъ изъ бѣлой шелковой матеріи, съ широкими золотыми полосами.

-- Сорокъ франковъ, отвѣчалъ Давидъ.

Я вздохнулъ свободно. Это было удивительно-дешево Увы! я забылъ, что ни что такъ не разоряетъ, какъ дешевые товары! Узнавъ однажды, что все такъ дешево, я хотѣлъ все закупить. Многихъ вещей, которыя мнѣ пришли въ голову, не было въ этой комнатѣ; но едва я успѣвалъ назвать ихъ, какъ Давидъ, исчезнувъ на минуту, приносилъ мнѣ всѣ назваиныи мною вещи. Эта быстрота даже пугала меня.

Наконецъ вспомнилъ я еще объ одномъ, но ужь тутъ рѣшительно совѣстно было спросить. Я вспомнилъ, что видѣлъ въ Парижѣ у Делакруа портретъ мароккской женщины удивительной красоты. Мнѣ пришло въ голову, что со мною два отличные живописца, и что я обрадовалъ бы ихъ несказанно, если бъ доставилъ возможность списать такой же портретъ. Но какъ было объ этомъ спросить?

Видя, что я оглядываюсь вокругъ съ какою-то нерѣшимостью, Давидъ спросилъ меня:

-- Что еще прикажете?

-- Да больше ничего, любезный Давидъ.

-- Нѣтъ, вамъ еще чего-то хочется...

-- Можетъ-быть невозможнаго.

-- Все-таки скажите, и то знаетъ?..

-- Лѣтъ десять или двѣнадцать тому назадъ, одинъ изъ друзей моихъ, отличимо живописецъ, быль въ Танжерѣ съ графомъ Марнеемъ...

-- Знаю; г. Делакруа.

-- Какъ, вы его знаете, любезный Давидъ?

-- Онъ былъ въ моемъ домѣ.

-- Онъ написалъ здѣсь портретъ одной еврейской женщины, одѣтой въ самыя богатыя одежды...

-- Знаю и это. Это была моя свояченица, Рахиль.

-- Ваша родственница? Жива она еще?

-- Слава Богу, жива и здорова.

-- Не согласилась ли бы она позволить снять съ себя еще портретъ моимъ друзьямъ-живописцамъ, Жиро и Буланже, которые со мною пріѣхали?

-- Но вспомните, что она теперь пятнадцатью годами старѣе.

-- Все-равно... Лишь бы она согласилась...

-- Нѣтъ! я вамъ предложу гораздо-лучше.

-- Лучше Рахили?

-- Да. Моя двоюродная сестра, Молли, которая обыкновенно живетъ въ Тарифѣ, случайно пріѣхала сюда,-- но только, кажется, завтра хотѣла ѣхать обратно.

-- И она согласится?..

-- Ступайте за своими друзьями, а я покуда ьсе здѣсь приготовлю...

-- Что же вы приготовите?

-- Молли, одѣтую въ богатѣйшія платья кладовой.

-- Вы чудесный человѣкъ, г. Давидъ...

-- Я дѣлаю что могу... Извините, если немного. Г. Флоратъ рекомендовалъ мнѣ васъ -- и я обязанъ всѣмъ служить вамъ.

Я побѣжалъ за своими спутниками. Они срисовывали дворецъ султана, а женщина одна, видя это, осыпала ихъ проклятіями.

"Милосердый Аллахъ! (кричала она) за что ты на насъ такъ прогнѣвался, что допускаешь этихъ собакъ срисовывать дворецъ нашего повѣлителя?"

Чтобъ избавиться отъ дальнѣйшихъ ея учтивостей, я увелъ своихъ друзей, и черезъ пять минутъ потомъ мы уже опять были у Давида.

Мы вскрикнули отъ изумленія, когда вошли въ комнату: еврейская дѣвушка, несравненной красоты, осыпанная съ головы до ногъ брильянтами, изумрудами, саифирами, сидѣла на томъ самомъ канапе, которое недавно еще было завалено матеріями.

III.

Мавританская школа.-- Ученыя степени.-- Привилегіи на охоту въ Танжерѣ.-- Охота и опасности.-- Еврейская свадьба.

Въ ту минуту, какъ Жиро и Буланже кончали портретъ Молли, высидѣвшей съ удивительнымъ терпѣніемъ три часа, г. Флоратъ пришелъ за нами.

Когда мы возвращались по улицамъ, слухъ нашъ пораженъ былъ страннымъ шумомъ, похожимъ на прибой волнъ.

Это была мавританская школа простая, первообразная, безъ бумаги, чернилъ, перьевъ. въ ней были только двѣ необходимыя вещи для школы: учитель и ученики.

Учитель сидѣлъ поджавши ноги и прислонясь къ стѣнѣ; ученики точно въ томъ же положеніи составили около него полукругъ. У учителя была въ рукахъ длинная палочка, которою онъ безъ малѣйшаго усилія могъ достать любаго ученика. Они твердили на-распѣвъ стихи Корана. Этимъ ограничивались всѣ ихъ человѣческія знанія. Кто зналъ наизусть двадцать строфъ Корана, тотъ былъ бакалавромъ. Кто вытвердилъ пятьдесятъ -- быль магистромъ. Знающій, сто строфъ назывался талебашъ -- ученымъ.

Дверь школы была отворена, и мы съ любопытствомъ остановились, чтобъ посмотрѣть на эту ученость; но учитель, боясь, вѣрно, чтобъ мы его не сглазили, велѣлъ запереть дверь.

Г. Флоратъ, котораго мы просили устроить для насъ охоту за кабаномъ, принесъ намъ благопріятный отвѣть: онъ поручилъ переговоры объ этомъ дѣлѣ двумъ европейскихъ дамамъ -- и эти прелестныя дипломатки восторжествовали.

Можетъ быть, покажется страннымъ, что здѣсь охота составляетъ дипломатическое дѣло и что оно поручается дамамъ. Вотъ почему, здѣсь, въ Танжерѣ, всякая охота зависитъ отъ англійскаго консула Гея (Hay). Безъ его позволенія никто не можетъ охотиться; а какъ онъ былъ тогда нездоровъ, то и надобно было употребить дамъ, чтобъ склонить его на допущеніе охоты безъ себя. Онѣ успѣли въ этомъ, и англійскій Нимвродъ далъ намъ своего секретаря въ провожатые.

Узнавъ эту пріятную новость, мы отправились на пароходъ обѣдать.

Въ Танжерѣ нѣтъ трактировъ. Если въ Испаніи ѣдятъ мало и дурно, то въ Марокко совсѣмъ не ѣдятъ; только туземцы сгрызутъ одинъ финикъ, или одну смокву -- и этого имъ довольно на цѣлыя сутки. Но ввечеру, на площади Танжера, у нихъ всякой день попойка и цѣлая оргія. Близь дома Давида есть одинъ публичный фонтанъ, и къ нему-то собираются всѣ жители по вечерамъ пить воду. И какъ они ее пьютъ? Это ужь не крики радости, а ревъ удовольствія. Если посреди всего этого бѣшенаго движенія и крика вдругъ япдяется закутанное существо, молчаливо-идущее къ фонтану, всѣ замолчатъ и дадутъ ему дорогу -- это женщина.

Эти веселыя сходбища кутятъ здѣсь часто до полуночи. Вотъ важность воды на Востокѣ! У насъ источникъ жизни солнце, у нихъ -- вода: она даетъ зелень полямъ и деревьямъ, жизнь каждому животному и радость человѣку. Вездѣ, гдѣ есть рѣка, ручей, источникъ -- проявляются жизнь и существованіе.

На другой день отправились мы на охоту. Удовольствія и добычи было очень-мало, но зато опасностей слишкомъ-много, и не отъ звѣрей, за которыми мы гонялись, а отъ Арабовъ, которые были нашими провожатыми. Нѣсколько выстрѣловъ было сдѣлано противъ насъ неизвѣстно кѣмъ и откуда; по-счастью, стрѣлки были, вѣрно, плохи: никто не былъ раненъ. Довольно-печально воротились мы въ Танжеръ ночью и застали еще жителей, пировавшихъ у фонтана.

На другое утро пришелъ за нами услужливый нашъ Давидъ и предложилъ намъ посмотрѣть на еврейскую свадьбу. Какъ было не посмотрѣть. Свадебныя церемоніи уже прежде насъ продолжались шесть дней. Мы пришли въ седьмой.

Съ большимъ трудомъ пробрались мы, подъ сильною протекціей Давида, во дворъ новобрачныхъ. Около стѣнъ двора стояли лавки для гостей, и насъ пригласили сѣсть на одну изъ нихъ. У уличной стѣны сидѣли, поджавъ ноги, три музыканта: одинъ со скрипкою и двое съ бубнами. У стѣны домоваго фасада сидѣли женщины, одѣтыя въ самыя богатыя платья. Всѣ окрестныя террасы были наполнены зрительницами, сидѣвшими совершенно-неподвижно и только изрѣдка испускавшими дикіе крики удивленія, или удовольствія.

У дверей дома была пустая площадка, покрытая коврами. Давидъ вошелъ въ домъ, переговорилъ съ женщинами, и одна изъ нихъ вышла оттуда закраснѣвшись, но нисколько не отнѣкиваясь; вынула платокъ изъ кармана, взяла его за два конца, повертѣла, чтобъ свить родъ жгута и начала тогда плясать.

Мы избалованы нашими фонданго, качучею, олевито, халео-дехересонъ. Правда, и еврейская пляска не пляска, а топанье ногами на мѣстѣ, съ нѣкоторымъ движеніемъ тѣла, подобнымъ андалузскому монито. Граціи въ этихъ движеніяхъ мало, исключая рукъ. Все выраженіе -- въ глазахъ

Десять, или двѣнадцать женщинъ танцевали одна за другою, и ни въ одной нельзя было замѣтить разности въ хореграфическомъ искусствѣ. И музыка была все та же, и танцы. Да и музыка состоитъ въ монотипномъ кадансѣ, непереходящемъ за одну октаву. Самая же пѣсня подъ эту музыку на какой случай, вы думаете, сочинена? На бомбардировку Танжера французами. И ее-то поютъ на еврейской свадьбѣ. Я досталъ себѣ нарочно всю пѣсню и перевелъ ее. Въ ней шесть куплетовъ, которые оканчиваются припѣвомъ: Аллахъ! Какое несчастіе!

Наконецъ надобно было намъ посмотрѣть на невѣсту. Насъ ввели въ комнату, въ которой она лежала на кровати вмѣстѣ съ четырьмя другими дѣвушками, которыя какъ-бы охраняли ее. При насъ сняли ее съ кровати и приказали сѣсть, прислонясь къ стѣнѣ. На головѣ ея было красное покрывало и, сверхъ-того, съ перваго дня церемоніи она обязана была закрывать глаза, то-есть уже недѣлю, какъ она не могла никого и ничего видѣть. Въ первый день моютъ невѣсту подъ звуки самой ужасной музыки. Вымывши, кладутъ въ постель и закрываютъ ей глаза. Съ этой минуты должна она все лежать и не раскрывать глазъ. На другой день родственницы невѣсты ходятъ по городу и зовутъ подругъ ея черезъ день къ ней въ гости. На третій готовятъ обѣдъ. На четвертый, съ шести часовъ утра, приглашенныя подруги являются и ложатся на кровать съ невѣстою. На пятый день женихъ, совершивъ молитвы въ синагогѣ, приходить въ домъ невѣсты; но она не встаетъ и не открываетъ глазъ. На шестой день вымываютъ домъ; невѣста отправляетъ подарки свои къ жениху. Подарки эти относятъ къ нему женщины и, вручая, восклицаютъ троекратно: гулахлехъ! (побѣда!) На седьмой -- ведутъ невѣсту въ баню синагоги, а оттуда кладутъ спать въ постель. Только въ полдень поднимаютъ се и окрашиваютъ ей ногти на рукахъ и на ногахъ геннахомъ.

При этой-то церемоніи очутились и мы. Она продолжалась полчаса, и когда ногти невѣсты сдѣлались кирпичнаго цвѣта, ее опять положили въ кровать. Въ шесть часовъ вечера должны были переодѣть ее и отвести въ домъ молодаго.

Соскучась плясками и музыкою еврейской свадьбы, мы отправились по улицамъ Танжера, въ ожиданіи послѣдняго одѣванья невѣсты. Отобѣдавъ очень хорошо у Давида, мы опять пошли на эту свадьбу.

Невѣста все еще лежала съ шестью своими подругами. Ее подняли и посадили противъ дверей у стѣны на чрезвычайно-высокія кресла. Женщины окружили ее; сняли съ нея красный вуаль и начали убирать волосы. Сдѣлали изъ нихъ три этажа, раздѣленные разными уборами. На высотѣ полуфута прикрѣпили шарфъ, свернутый трубочкою, и на него уже надѣли діадиму краснаго бархата.

Когда кончили уборку волосъ, перешли къ лицу. Женщина, вооруженная кистью, начала красить ей кноллемъ брови и рѣсницы, а другая -- золотою бумажкою (подъ золотомъ былъ слой румянь) начала тереть ей щеки, которыя тотчасъ же приняли цвѣтъ самый ярко-пунцовый. Бѣдная жертва во все это время не раскрывала глазъ, не дѣлала ни малѣйшаго движенія.

Послѣ того перешла она со стула на нѣчто въ родѣ трона, поставленнаго на столъ. Тутъ усѣлась она съ неподвижностью японской статуи, а братъ ея держалъ въ это время свѣчу и показывалъ сестру всей собравшейся публикѣ.

По прошествіи получаса этой выставки, показались факелы и музыканты усилили свое неистовство. Это были родственники жениха, пришедшіе за невѣстой. Ее сняли съ трона при крикахъ всей толпы, а наиболѣе Мавританокъ, сидѣвшихъ на террасахъ.

Вся церемонія двинулась впередъ. Невѣста шла все еще съ закрытыми глазами и съ автоматическою неподвижностью. Трое мужчинъ вели ее: двое подъ-руки, а третій поддерживалъ сзади голову и прическу; другіе трое мужчинъ шли впереди ея съ факелами, обратясь лицомъ къ ней, а спиной раздвигая толпу. Всѣ поѣзжане слѣдовали за невѣстою.

Это было самое фантастическое зрѣлище, котораго и никогда не забуду. Это ночное шествіе съ факелами, эти бѣлыя привидѣнія, которыхъ драгоцѣнные наряды блистали и въ ночи; эти тысячи головъ, высовывавшихся изъ-за рѣшетокъ; наконецъ, эта прогулка любопытныхъ женщинъ по крышамъ, женщинъ, перескакивавшихъ не только съ дома на домъ, но даже съ одной стороны на другую -- все это никогда не изгладится изъ моей памяти

Черезъ часъ мы пришли въ домъ жениха. Я былъ въ числѣ первыхъ, шедшихъ за факельщиками, въ сопровожденіи двухъ янычаръ, которые, безъ всякой надобности, расталкивали для меня народъ и даже награждали лѣнивыхъ побоями.

Женихъ стоялъ у стѣны въ совершенной неподвижности, съ опущенными глазами, подобно каменной статуѣ; онъ былъ одѣтъ весь въ черномъ. Голова его была обрита и изъ бороды оставлена только одна прядь. Ему было отъ 22 до 24-хъ лѣтъ.

Нашъ приходъ не заставилъ его дѣлать ни малѣйшаго движенія, которое бы обнаружило его существованіе. Жиро легко было снять съ него портретъ.

На порогѣ комнаты остановилась невѣста. Ей подали стаканъ воды: она выпила ее, и стаканъ послѣ того разбили. Тутъ невѣста вошла. Ее схватили и посадили опять на такой же тронъ, какой она занимала дома: крики и музыка возобновились минутъ на десять, впродолженіе которыхъ ни женихъ, ни невѣста не сдѣлали ни малѣйшаго движенія.

Наконецъ, шесть или семь женщинъ подняли невѣсту и понесли въ другую комнату.

Это былъ конецъ церемоніи.

Когда мы вышли, было ужь десять часовъ. Въ городѣ все было темно и пусто. Весь недавній шумъ исчезъ какъ сонъ. Черезъ десять минутъ мы были уже за воротами Танжера, который, вѣрно, никогда больше не увидимъ.

Не могу нахвалиться Давидомъ. Во всю жизнь встрѣтилъ я двухъ Евреевъ -- въ Танжерѣ -- Давида, въ Алжирѣ -- Сулала. Желалъ бы имѣть всегда дѣло съ такими честными купцами.

IV.

Отъѣздъ изъ Танжера.-- Геркулесовы Столбы.-- Преданіе.-- Туманы Гибралтара.-- Прежняя поѣздка Жиро и Дебароля въ Гибралтаръ.-- Заботы Англичанъ о Гибралтарѣ.-- Обезьяны.-- Новаго рода барометръ.-- Губернаторъ Гибралтара.-- Отъѣздъ изъ Гибралтара.

Мы должны были выѣхать въ четыре часа утра, и я, не желая прозѣвать подробностей проѣзда чрезъ Гибралтарскій Проливъ, просилъ, чтобъ меня разбудили; но просьба была безполезна: движеніе парохода разбудило меня и безъ посторонней помощи. Въ пять часовъ я поднялся на палубу. Мы плыли къ серединѣ пролива, и колеса наши, разбивая волны, испускали тысячи фосфорическихъ искръ. Мало-помалу стало разсвѣтать, и въ ту самую минуту, какъ солнце всходило, мы поравнялись съ знаменитыми противоположными скалами, называемыми Геркулесовыми Столбами.

Всѣмъ, конечно, извѣстно, какъ Геркулесъ, обманувъ Атланта, хотѣвшаго-было заставить Геркулеса держать навсегда небо вмѣсто Атланта, и сваливъ опять на плечи Атланта это тяжкое бремя, очутился у двухъ скалъ, отдѣлявшихъ Средиземное Море отъ Атлантическаго. Упершись спиною въ одну, а ногами въ другую, онъ разорвалъ эту преграду и соединилъ оба моря. Сила вторженія Атлантическаго Океана была такъ велика, что, отъ напора волнъ, отдѣлилась и Сицилія отъ Калабріи. Дѣйствительно ли такъ все это случилось, я ужь, конечно, не беру на свою отвѣтственность.

Но вотъ дѣйствительный и замѣчательный фактъ. Изъ всѣхъ городовъ Испаніи одинъ Гибралтаръ имѣетъ право пользоваться туманами Съ перваго взгляда это покажется странно, а въ-самомъ-дѣлѣ, очень естественно. Прочіе города -- испанскіе, а Гибралтаръ -- городъ Англійскій. Англичане дѣлаютъ все, что захотятъ. Они борются съ природою и побѣждаютъ ее. Они сдѣлали вишни безъ косточекъ, груши съ запахомъ гвоздики, смородину безъ зеренъ. У нихъ скоро будутъ быки безъ ногъ. Посмотрите на быковъ Дургемскаго Графства: они почти на брюхѣ ходятъ, скоро совсѣмъ будутъ ползать.

Тоже и съ туманомъ: прежде, когда Гибралтаръ не принадлежалъ Англичанамъ, тамъ не было тумана. Но Англичане привыкли къ туману; они не могутъ жить безъ него и -- завели себѣ туманъ въ Гибралтарѣ.

-- Какимъ же образомъ? спросите вы.-- Очень просто! Каменнымъ углемъ!

Англичане чрезвычайно гордятся, повидимому, обладаніемъ Гибралтара; но, въ-самомъ-дѣлѣ, это ихъ чума, холера, тифусъ; они во снѣ и на-яву только-что и бредятъ Гибралтаромъ. Они ежеминутно боятся за Гибралтаръ. Вотъ ужь сто лѣтъ, какъ эта болѣзнь продолжается. Разъ въ недѣлю, по-крайней-мѣрѣ, лихорадочный припадокъ схватываетъ вдругъ лордовъ Адмиралтейства. Они просыпаются ночью, зовутъ секретарей, диктуютъ депеши и отправляютъ туда пароходъ, съ приказаніемъ построить новое укрѣпленіе, новую батарею и прибавить еще пушекъ, пушекъ и пушекъ.

Ихъ теперь 3000 въ Гибралтарѣ, и назначена награда въ двѣ тысячи фунтовъ стерлинговъ, кто откроетъ въ Гибралтарѣ еще мѣсто, гдѣ съ пользою можно поставить хоть одну пушку.

А какъ для каждой пушки нужно семь человѣкъ во время дѣйствія, то, въ случаѣ осады, Гибралтару для однѣхъ пушекъ нужно 21000 артиллеристовъ (если до-тѣхъ-порь не прибавится пушекъ).

Жиро и Дебароль были уже однажды въ Гибралтарѣ. Боже мой, что они разсказываютъ! Вопервыхъ, имъ дали въ провожатые англійскаго солдата; потомъ совѣтовали не прогуливаться по городу послѣ восьми часовъ вечера, наконецъ, попросили ихъ однажды отправиться восвояси. Всѣ подзорныя трубы слѣдили за ними во время имъ отъѣзда, и когда онѣ скрылись изъ вида, тотчасъ же отправили въ Лондонъ пароходъ, въ четыреста силъ, съ донесеніемъ первому лорду Адмиралтейства, что два французскіе инженера едва не захватили Гибралтара, но по-счастью, не успѣли въ этомъ. Курсъ на биржѣ упалъ, потомъ поднялся, тамъ опять понизился; и наконецъ все успокоилось въ Лондонѣ.

Теперь эти же самые Жиро и Дебароль возвращались въ Гибралтаръ и привезли съ собою цѣлую ватагу такихъ же ужасныхъ инженеровъ. Мы такъ и ожидали, что насъ съ первымъ шагомъ отправятъ на понтоны.

Впрочемъ, прежде, нежели вышли на берегъ, мы должны были подвергнуться карантинному осмотру. Въ-ожиданіи этого удовольствія, любовались мы въ подзорную трубу на караулъ шотландскихъ солдатъ, въ національной ихъ одеждѣ. Мы все воображаемъ, что Шотландцы существуютъ только въ романахъ Вальтера Скотта. Здѣсь мы впервые убѣдились, что они даже живутъ въ Гибралтарѣ.

Наконецъ насъ осмотрѣли и объявили, что мы можемъ отправиться въ городъ. Я взялъ-было съ собою, по привычкѣ, двуствольное ружье, но мнѣ объявили, что вооруженные люди не впускаются въ Гибралтаръ. Я хотѣлъ-было разрядить ружье, выстрѣля на воздухъ; мнѣ сказали, что въ гибралтарской гавани не позволено стрѣлять. Я смиренно склонилъ голову и отправился въ лодку.

Гибралтаръ чисто-англійскій городъ. Войдите въ трактиръ, и вамъ подадутъ ростбифу и элю, но ужь не спрашивайте ни малаги, ни лафиту.

Одно только: Гибралтаръ не похожъ на Англію. Это обезьяны. Какимъ-то страннымъ образомъ, вѣрно, во времена переселенія Мавровъ изъ Африки въ Испанію, завезены были и обезьяны, которыя и поселились на приморской скалѣ. Мавровъ выгнали черезъ нѣсколько столѣтій, но обезьяны остались. Теперь онѣ полезны: онѣ замѣняютъ барометръ. Гора Кадыге, на которой стоить городъ, имѣетъ два склона: восточный и западный. Если погода постоянно-хороша, обезьяны переходятъ на западную: если угрожаетъ дождемъ и бурею, онѣ скрываются на восточную. За эту важную услугу законы строго наказываютъ того, кто убилъ бы обезьяну.

Погода была хорошая и я пустился-было на западный склонъ горы; но мнѣ сказали, что ѣдетъ губернаторъ, и я поспѣшилъ къ нему на встрѣчу.

Этотъ губернаторъ былъ Вильсонъ, который въ 1815 году вывезъ изъ Франціи Завалетта.

Теперь Сиръ Робертъ Вильсонъ былъ уже почтенный старикъ около шестидесяти-шести, или восьми лѣтъ, но который всякій день еще дѣлаетъ по десяти льё верхомъ. Онъ меня принялъ какъ роднаго, и обхожденіе его примирило меня съ Гибралтаромъ и Англичанами.

V.

Титуанская бухта.-- Разсказъ о французскихъ плѣнникахъ.-- Прибытіе въ Мелилу.-- Разсказъ Дон-Луиса-Каппа объ освобожденіи плѣнныхъ.-- Бурная ночь.-- Прибытіе Джема-Разуатъ.-- Посѣщеніе могилы капитана Жеро.

Въ четыре часа утра 26 числа мы подняли якорь и діагональною линіей поплыли черезъ проливъ. Въ девять часовъ были мы ужь въ огромной бухтѣ. По правую руку виднѣлись горы, оканчивающіяся мысомъ Негро. Склоны этихъ горъ составляли долину, въ глубинѣ которой стоялъ Тетуанъ, болѣе похожій издали на каменоломню, нежели на городъ.

Подъѣзжая къ Тетуану, капитанъ нашего парохода объявилъ мнѣ, что прежде, нежели отдали это судно въ мое распоряженіе, оно назначено было дли принятія французскихъ плѣнныхъ, бывшихъ въ рукахъ Абд-эль-Кадера. Я ничего объ этомъ не зналъ и просилъ капитана разсказать мнѣ это дѣло подробно. Вотъ разсказъ его.

Извѣстенъ героическій бой при Сиди-Браголѣ, въ которомъ около ста-пятидесяти французовъ остались во власти Арабовъ. Важнѣйшими изъ плѣнныхъ былъ гусарскій ротмистръ Курби де-Коньяръ. Послѣ этого произошло извѣстное умерщвленіе плѣнныхъ, разсказанное трубачомъ Роландомъ, чудесно-спасшимся отъ смерти. Послѣ этого побоища осталось двѣнадцать плѣнныхъ, которыхъ и потеряли уже надежду когда-либо увидѣть, какъ вдругъ, 8-го октября 1846 года, Курби де-Коньяръ прислалъ письмо къ губернатору Мелилы, которымъ увѣдомлялъ его, что караульные его, Арабы, согласны отпустить его и товарищей за 6100 Дуровъ (32,000 франковъ), и просилъ ссудить его этою суммой, которую лично обязывался ему выплатить. У губернатора не было столько денегъ. Онъ сообщилъ объ этомъ французскому консулу въ Малагѣ, который передалъ это извѣстіе оранскому губернатору.

Какъ-скоро оранскій губернаторъ получилъ это извѣстіе, онъ тотчасъ же призвалъ капитана парохода Велосъ и приказалъ ему отправиться въ Мелилу, для принятія дальнѣйшихъ мѣрь къ успѣшному окончанію этого дѣла, выдавъ ему вмѣстѣ съ тѣмъ, сверхъ требуемыхъ 32,000 фр., еще 1000, на непредвидимые расходы и снабдивъ надлежащими инструкціями.

Прибывъ въ Мелилу, капитанъ передалъ губернатору деньги, а тотъ послалъ сейчасъ же гонца къ Коньяру съ увѣдомленіемъ, что сумма готова. Гонецъ явился въ дуарій, гдѣ содержались плѣнные, успѣлъ скрытно вручить письмо Коньяру и получить отъ него отвѣтъ, въ которомъ плѣнникъ увѣдомлялъ, что вскорѣ ихъ переведутъ поближе къ городу.

Съ своей стороны, начальникъ Арабовъ, который велъ съ Коньяромъ переговоры объ освобожденіи его, послалъ гонца къ предводителю племени Бени-Бульафировъ, съ которымъ онъ долженъ былъ подѣлиться полученными деньгами. Онъ приглашалъ его взять плѣнныхъ и отвести къ крѣпости. Предводитель этого племени отвѣчалъ, что между 23-мъ и 27-мъ числами будетъ въ окрестностяхъ города съ плѣнными.

Чтобъ не возбудить подозрѣній прочихъ Арабовъ, капитанъ парохода Велосъ долженъ былъ до этого срока уѣхать куда-нибудь, и тогда-то дано было ему приказаніе отправиться за мною въ Кадиксъ.

Я тотчасъ же рѣшился отказаться отъ посѣщенія Тетуана, чтобъ поспѣшить въ Джема-Разауатъ, куда изъ Мелилы тотчасъ же хотѣли дать знать, если плѣнники появятся; но капитанъ мой не согласился на это. Во-первыхъ, онъ не вѣрилъ, чтобъ Арабы одержали обѣщаніе, а во-вторыхъ, какъ 27-е число было послѣднимъ срокомъ, то онъ и хотѣлъ явиться только въ этотъ срокъ, послѣ полудня, въ Мелилу.

Слѣдственно, надобно было почти поневолѣ остановиться въ Тетуанѣ, тѣмъ болѣе, что тетуанскій бей предупрежденъ былъ изъ Танжера о нашемъ пріѣздѣ.

Дѣйствительно, едва мы появились въ виду города, какъ бей прислалъ Арабовъ узнать, тутъ ли мы, обѣщая тотчасъ же выслать лошадей для насъ и нашей свиты. Соскучась дожидаться, мы было пошли пѣшкомъ, но у какого-то зданія, служившаго таможнею и караульнею, солдаты остановили насъ, говоря, что дальше нельзя идти, но что, впрочемъ, за нами тотчасъ пріѣдутъ изъ города. Мы прождали часъ, прождали два, и въ это время я успѣлъ всѣмъ своимъ товарищамъ разсказать исторію о плѣнныхъ. Всѣ закричали: "Не хотимъ въ Тетуанъ, хотимъ въ Мелилу!" Я повиновался этому общему увлеченію, и черезъ часъ мы уже плыли со всею силою нашихъ паровъ въ Мелилу.

Когда мы поднимали якорь, то въ подзорную трубку увидѣли, однакожъ, что изъ города выѣзжалъ нашъ конвой.

Мелила служить для Испаніи мѣстомъ ссылки. Это самое печальное мѣсто для изгнанниковъ, потому-что преступники ежедневно видятъ издали берега отечества и никогда не могутъ попасть туда. Здѣсь, кто уйдетъ, тотъ попадетъ къ Арабамъ, которые ему тотчасъ же отрубаютъ голову, потому-что Арабы въ вѣчной войнѣ съ гарнизономъ Мелилы. Этотъ гарнизонъ состоитъ изъ восьми-сотъ человѣкъ, которые весь свой вѣкъ должны быть подъ ружьемъ. Эта осада продолжительнѣе троянской, и это, впрочемъ, дѣйствительная осада, потому что, какъ изъ переговоровъ о французскихъ плѣнныхъ видно, племена Арабовъ чередуются для обложенія Мелилы.

Мы плыли въ Мелилу 26-го числа, и во весь день не слыхать было ничего о нашихъ плѣнныхъ. Всѣ начали сомнѣваться въ возможности успѣха; всѣ говорили, что Абд-эль-Кадеръ не выпустить столь важныхъ плѣнныхъ; что онъ скорѣе перерѣжетъ ихъ всѣхъ; что Арабы хотятъ только выманить деньги и т. п.; я одинъ надѣялся.

Всю ночь мы не спали. Море сильно волновалось. Въ семь часовъ утра пришли мы къ Мелилѣ и подняли англійскій флагъ. Это тоже была предосторожность капитана.

Бросивъ якорь, мы еще совѣтовались: посылать ли намъ лодку на берегъ, какъ вдругъ увидѣли, что изъ гавани одинъ человѣкъ сѣлъ въ лодку и плыветъ къ намъ. Это были самые убійственные полчаса ожиданія. Какое извѣстіе везегъ намъ этотъ человѣкъ? Спасеніе или гибель соотечественниковъ? Всѣ взоры были устремлены на него, всѣ руки протянуты: мы едва переводили дыханіе... Уже издали дѣлалъ онъ какіе-то знаки, которые ровно ничего не объясняли намъ... Наконецъ, когда уже подъѣхалъ на такое разстояніе, что можно было его разслышать, онъ всталъ и громко закричалъ роковое слово:

-- Спасены!

Любопытно было посмотрѣть на нашъ восторгъ! Мы на рукахъ принесли на палубу этого вѣстника счастія. Это былъ плац-адъютантъ крѣпости Мелилы, донъ Луисъ Каппа, и вотъ какія подробности онъ намъ разсказалъ.

"До 28-го числа не было отъ Арабовъ никакого извѣстія. Въ этотъ день, поутру, въ семь часовъ, явились двое къ крѣпостному рву. Они принесли извѣстіе, что плѣнники были въ четырехъ льё отъ города и что въ тотъ же день у Бастингасскаго Мыса долженъ произойдти размѣнъ ихъ на обѣщанныя деньги. Когда плѣнниковъ приведутъ къ этому мѣсту, то разложатъ большой огонь, чтобъ дать губернатору сигналъ. Одного изъ двухъ присланныхъ Арабовъ оставили заложникомъ; другой отправился. Въ гавани была лодока мичмана Дюрана, присланнаго въ Мелилу съ пароходомъ Велосъ въ первую поѣздку съ деньгами. На нее перенесли деньги и вооружили шесть человѣкъ матросовъ съ головы до ногъ.

"Лодка отправилась къ условному мѣсту, будто бы занимаясь рыбною ловлей. Едва она пристала къ мысу, какъ появилось пять или шесть всадниковъ, дѣлавшихъ матросамъ разные знаки. Лодка подчалила къ нимъ и начались переговоры.

"Плѣнники были въ полумили. Арабъ-заложникъ, бывшій въ лодкѣ, объявилъ товарищамъ, что деньги привезены и показалъ имъ мѣшки съ деньгами, поднявъ ихъ въ рукахъ.

"Тогда одинъ изъ всадниковъ повернулъ лошадь и пустился въ обратный путь. Черезъ три четверти часа пришелъ остальной отрядъ съ плѣнниками. Ихъ было всего одиннадцать человѣкъ: десять мужчинъ и одна женщина. Послѣдняя была, восемь лѣтъ тому назадъ, взята у воротъ Орана. Одинъ же изъ плѣнныхъ наканунѣ того дня умеръ отъ лихорадки.

Едва донъ Луисъ Каппа завидѣлъ плѣнныхъ, какъ, невыждавъ переговоровъ, бросился къ Коньяру и началъ обнимать его.

-- Что вы дѣлаете? вскричалъ тотъ.-- Ради Бога, воротитесь на лодку.

"Дѣйствительно, Арабы могли удержать и его въ плѣну; однакожъ, оказалось, что они дѣйствовали добросовѣстно и только хотѣли получить деньги. Одинъ изъ предводителей ихъ отправился на лодку, чтобъ пересчитать деньги. Было шесть мѣшковъ. Въ пяти было по тысячи дуровъ, а въ шестомъ 1,100. Арабъ взялъ съ собою три мѣшка, и въ то же время выслана была половина плѣнныхъ Потомъ взята была вторая половина выкупа, и остальные плѣнные явились на лодку.

Они едва вѣрили своему спасенію. Только тогда, какъ уже были въ лодкѣ между вооруженными французами и сами держали каждый по ружью въ рукѣ, удостовѣрились они въ своей свободѣ. Четырнадцать мѣсяцовъ и двадцать дней были они въ плѣну.

"Въ справедливомъ нетерпѣніи своемъ, плѣнники не хотѣли дожидаться прихода нашего парохода и рѣшились отправиться на моей лодочкѣ, несмотря на то, что вѣтеръ быль противный и лодочка очень-ненадежна, что она могла опрокинуться, или волны могли ихъ выбросить на берегъ, или Арабы могли за ними погнаться въ пяти-шести лодкахъ, чтобъ, взявъ деньги, взять обратно и плѣнныхъ. Конечно, въ послѣднемъ случаѣ они бы всѣ погибли до послѣдняго, но не для этого же старались объ ихъ освобожденіи.

"Капитанъ нашъ тотчасъ приказалъ опять разводить пары, чтобъ догнать лодку. Но несчастью, Велосъ быль плохой ходокъ, а лодка была восемнадцать часовъ впереди. Не было надежды догнать ихъ прежде Джема-Разуатъ. Всѣ увѣрены были, что далѣе этого они не пойдутъ въ такомъ слабомъ суднѣ.

"Море болѣе-и-болѣе волновалось. Вѣтеръ крѣпчалъ и все былъ противный. На высотѣ Уафаринскихъ Острововъ капитанъ поставилъ часоваго на марсели. Настала ночь темная и дождливая. Къ разсвѣту мы были на высотѣ Малуенасской Губы. Во всю ночь не было никакихъ свѣдѣній о лодкѣ. Около одиннадцати часовъ обогнули мы Трафоркаскій Мысъ. Мы плыли довольно-близко къ берегу, чтобъ не пропустить ни одного судна.

"Подходя къ Джема-Разуату, двѣ лодки обратили наше вниманіе, но, посредствомъ подзорной трубы, мы удостовѣрились, что это простыя рыболовныя суда.

За полмили недоходя до Джема-Разуата, бросили мы якорь. Весь городъ былъ въ движеніи. Пароходъ нашъ видимо обращалъ на себя все вниманіе. Черезъ десять минутъ увидѣли мы, что къ намъ ѣдетъ капитанъ гавани.

Едва только подъѣхалъ онъ на разстояніе, съ котораго можно было вести переговоры, мы спросили о плѣнникахъ, и онъ увѣдомилъ насъ, что они въ Джема-Разуатѣ, а мичманъ Дюрань отправился въ Оранъ для донесенія объ освобожденіи ихъ генералу д'Арбовилю."

Можно вообразить, съ какимъ нетерпѣніемъ спѣшили мы въ городъ. Несмотря на волненіе, бросились мы въ лодки и поплыли къ берегу. Тутъ встрѣтили мы полковника Мак-Магома, который пригласилъ насъ на обѣдъ, данный городомъ въ честь бывшихъ плѣнныхъ. Вскорѣ увидѣлись мы и съ этими героями-страдальцами. Объятія, возгласы, радостныя слезы, разсказы, остроты, шумъ и смѣхъ -- вотъ что было при встрѣчѣ.

Истощивъ всѣ общія мѣста этого свиданія, я подалъ голосъ, чтобъ до обѣда отправиться всѣмъ на могилу капитана Жеро, главнаго героя несчастной битвы при Сиди-Ибрагимѣ.

Всѣ согласились, и мы отправились. Какъ не разсказать для всеобщаго свѣдѣнія объ этомъ жестокомъ сраженіи!

VI.

Сраженіе при Сиди-Ибрагимѣ.

Пронесся слухъ, что Абд-эль-Кадеръ появился на мароккскихъ границахъ. Племя Сугаліосовъ, казалось, было въ самомъ искреннемъ союзѣ съ французами, которые старались поддерживать эту дружбу всѣми средствами. Но чѣмъ болѣе оно обнаруживало къ намъ расположенія, тѣмъ болѣе должно было трепетать мщенія эмира. Слѣдственно, мы, для собственной нашей пользы, должны были поддерживать это племя.

Полковникъ Монтаньякъ начальствовалъ тогда въ Джема-Разуатѣ. Къ нему явился гонецъ отъ Трахро, предводителя Сугаліоскаго Племени, который прислалъ сказать ему, что приближеніе опасности не измѣняетъ его дружбы; что она даже сильнѣе и что если гарнизонъ Джема-Разуата хочетъ сдѣлать вылазку и сдѣлать засаду въ селеніяхъ его племени, то онъ обязуется предать въ его руки Абд-эль-Кадера.

Полковникъ тотчасъ же рѣшился. Да и какой же начальникъ поста не согласился бы на всякое пожертвованіе, лишь бы овладѣть Абд-эль-Кадеромъ.

Гарнизонъ былъ слабъ и окруженъ непріятелями. Полковникъ старался какъ-можно-менѣе его ослабить. Онъ взялъ съ собою только 421 человѣка.

Въ воскресенье 21-го октября 1815 года, въ десять часовъ вечера, колонна эта тихо выступила изъ Джема-Разуата. Тѣ, которые оставались, сожалѣли, что не могли послѣдовать за товарищами. До двухъ часовъ утра шли по направленію къ западу. Въ 2 часа сдѣлали привалъ и легли отдохнуть. Въ 9 часовъ выступили, и черезъ часъ расположились близъ Уэд-Тернана, гдѣ и рѣшились провести день.

Во время завтрака явился Арабъ съ извѣстіемъ, что эмиръ съ сильнымъ поискомъ идетъ на Бу-Дженамъ. Полковникъ собралъ военный совѣтъ, и положено было продолжать идти впередъ.

Вскорѣ явился другой гонецъ отъ капитана Коффина, оставшагося временнымъ комендантомъ въ Джема-Разуатѣ; этотъ объявлялъ, что генералъ Кавеньякъ шедшій по дорогѣ Аннъ-Кабекра, требуетъ триста человѣкъ въ подкрѣпленіе.

Полковникъ послѣ вторичнаго совѣщаніи съ офицерами, отвѣчалъ, что теперь было бы стылно возвратиться и что онъ отдѣлить отъ себя не можетъ трехъ сотъ человѣкъ. Но еще не успѣли отослать отвѣта, какъ появилась конная толпа Арабовъ, которая стала обходить позицію Французовъ. Послали съ нашей стороны нѣсколько людей, чтобъ узнать, что это за люди и чего хотятъ? Но едва наши посланные отдѣлились, какъ эти Арабы пустились наперерѣзъ къ нимъ, чтобъ отрѣзать имъ отступленіе. Увидѣвъ это движеніе, наши всадники пустились назадъ и помѣнялись съ Арабами нѣсколькими выстрѣлами.

Но это доказало Французамъ, что они окружены непріятелями. Тотчасъ же отправили письмо въ крѣпость, чтобъ дать знать о положеніи отряда.

Полковникъ рѣшился отступать; но чтобъ не вступить въ неравный бой, положилъ начать ретираду ночью, разложивъ съ вечера огонь, чтобъ заставить думать, что отрядъ не трогается съ мѣста.

Дѣйствительно, въ 11 часовъ ночи выступили; но едва прошли нѣсколько шаговъ, какъ два выстрѣла то стороны непріятелей доказали, что движеніе замѣчено. Несмотря на это, отступленіе продолжалось до Каркора, гдѣ остановились для отдыха; прошли только двѣ льё. До Джема-Разаута оставалось еще пять.

На разсвѣтѣ усмотрѣли толпы Арабовъ, расположенныя на высотахъ. Казалось, ихъ не болѣе семи, или восьмисотъ.

Оставя двѣ роты въ резервѣ, полковникъ двинулся впередъ съ 320 человѣкъ и прошелъ еще одну льё. Дальнѣйшій путь былъ невозможенъ. Надобно было пробиваться, а силы непріятеля видимо возрастали. Полковникъ съ 00 человѣками конницы бросился на 1000 человѣкъ, но, послѣ десяти минутъ боя, принужденъ былъ отступить. Бѣговымъ шагомъ прибѣжала къ нему на выручку пѣхота, и Арабы въ свою очередь, были опрокинуты и преслѣдуемы.

Но вдругъ, въ ту самую минуту, какъ полковникъ Монтаньякъ вошелъ въ оврагъ, со всѣхъ окружающихъ высотъ появились всадники и кабилы, которыхъ до-тѣхъ-поръ не было видно.

Полковникъ понялъ, что ни побѣда, ни отступленіе уже невозможны. Онъ сдѣлалъ всѣ распоряженія, чтобъ умереть съ честью.

Одинъ гусаръ бросился къ резерву, чтобъ потребовать его прибытія. Ударили тревогу, затрубили атаку и на штыкахъ взбѣжали на высоту. Здѣсь составили каре и въ это мгновеніе полковникъ палъ, пораженный пулею въ лобъ.-- Капитанъ Коста! Капитанъ Коста! вскричалъ онъ, и другой гонецъ бросился къ резерву. Болѣе пятисотъ выстрѣловъ сдѣлали Арабы по гонцу, но онъ ускакалъ.

Начальство принялъ маіорь Курби де-Коньяръ, и съ послѣдними 45 гусарами сдѣлалъ еще одно отчаянное нападеніе на толпы непріятелей

Въ эту минуту показался на высотахъ эмиръ. Его легко было узнать по знамени и по регулярному корпусу войскъ. Вся равнина покрылась тогда Арабами, такъ-что горсть Французовъ едва была замѣтна между ни мы.

Капитанъ Коста шелъ уже на помощь; другую часть отряда оставилъ онъ для прикрытія обоза съ капитаномъ Жемо, Но, по мѣрѣ приближенія своего, слышалъ онъ, какъ правильная пальба соотечественниковъ ослабѣвала, а крики Арабовъ усиливались. Еще прошло нѣсколько минутъ и Французскіе выстрѣлы прекратились. Капитанъ Коста понялъ, что тѣ, къ кому онъ спѣшиль на помощь, уже не существовали.

Надобно было подумать ему и о своемъ спасеніи. Оставалось одно средство: воротиться назадъ къ обозу, чтобъ соединенно съ капитаномъ Жемо продолжать еще защищаться.

Онъ повернулъ свой отрядъ, но Арабы, перерѣзавъ переднихъ, бросились теперь и за нимъ. Составили каре, и подъ выстрѣлами 10,000 человѣкъ маневръ сдѣланъ былъ съ такою же точностью, какъ на Марсовомъ Полѣ. Никто не смигнулъ глазомъ, только одинъ рекрутъ юноша вскричалъ: Боже мой, мы погибли!

-- А который тебѣ годъ? спросилъ Коньярь.

-- Двадцать-первый, отвѣчалъ онъ.

-- Ну, такъ тебѣ восмьнадцатію годами меньше страдать, чѣмъ страдалъ. Смотри покуда на меня и научись умирать...

Онъ еще не кончилъ фразы, какъ пуля попала ему въ лобъ. Потомъ палъ капитанъ Бюргаръ, потомъ адъютантъ Томо, потомъ всѣ остальные, и эта рота исчезла.

Оставался одинъ отрядъ капитана Жемо, охранявшій обозъ. Жемо давно уже наблюдалъ съ ближайшей высоты ходъ сраженія и понялъ участь передовыхъ. Вскорѣ увидѣлъ и движеніе отряда Коста.

Онъ видѣлъ, что и ему нѣтъ возможности отступить, но въ пятистахъ шагахъ оттуда былъ марабутъ Сиди-Ибрагимъ. Еслибъ до него достичь, подумалъ онъ, то по-крайней-мѣрѣ жизнь можно дорого продать.

Арабы занимали уже этотъ марабутъ, но отрядъ бросился туда въ штыки и выгналъ непріятелей.

Тотчасъ же сдѣланы были всѣ распоряженія къ защитѣ. Устроили бойницы, парапеты, и даже капралъ Лавесьеръ экспромптомъ составилъ французское знамя и водрузилъ его на крышѣ зданія.

Черезъ четверть часа явились и Арабы. Первое нападеніе было произведено на муловъ, которыхъ отрядъ не успѣлъ ввести въ марабутъ, и тридцать труповъ остались на мѣстѣ.

Люди, которые знаютъ, что все для нихъ кончено и которые съ улыбкой простились уже со свѣтомъ, хладнокровно дерутся и навѣрное мѣтятъ въ непріятеля. Одинъ отличный стрѣлокъ, поручикъ Шандеденъ, взявъ ружье и патроны убитаго солдата, заранѣе указывалъ въ кого и во что метилъ.

Въ эту минуту подъѣхалъ на разстояніи 400 метровъ къ марабуту самъ эмиръ, сопровождаемый всею своею свитой. Французы дали по нимъ залпъ. Пять или шесть храбрыхъ пали. Самъ Абд эль-Кадеръ былъ раненъ въ щеку.

Несмотря на это, онъ сдѣлалъ знакъ, чтобъ прекратили пальбу, и послалъ къ намъ парламентёра съ письмомъ. Онъ предлагалъ Французамъ сдаться, обѣщая, что съ ними будутъ хорошо обходиться.

Жемо прочелъ вслухъ письмо. На всѣхъ лицахъ видна была одна презрительная улыбка.

-- Слѣдовательно мы не сдаемся, ребята, вскричалъ онъ. Мы будемъ защищаться, покуда къ намъ прійдутъ на помощь.

Всѣ съ радостными криками подтвердили его слова, и онъ карандашомъ написалъ эмиру свой отказъ.

Гонецъ полетѣлъ съ отвѣтомъ, но Абд-эль-Кадеръ, получа его, не повѣрилъ такой отчаянной рѣшимости, и еще разъ послалъ Араба требовать другаго отвѣта.

Во второй разъ не удостоили и отвѣчать ему.

Упрямый эмиръ прислалъ третье письмо, но ужь не съ предложеніемъ о сдачѣ, а съ холоднымъ увѣдомленіемъ, что никто живой не выйдетъ.

Послѣ этого эмиръ со свитою отъѣхалъ за выстрѣлъ, а Кабилы начали атаку. Загорѣлась жестокая пальба. Видя, что пули не пробиваютъ стѣны марабута, Арабы начали бросать каменья въ окна. Французы возвращали имъ ихъ, какъ древніе гомеровскіе герои, бросавшіе оружіе, чтобъ взяться за цѣлыя скалы.

Наступила ночь, Абд-эль-Кадеръ расположился лагеремъ около марабута и окружилъ его тройною цѣпью часовыхъ. Арабы по ночамъ не нападаютъ, и обѣ стороны могли отдохнуть нѣсколько часовъ. Но съ утреннею зарею сраженіе опять началось.

До десяти часовъ продолжались самыя яростныя нападенія, и ни одинъ Арабъ не могъ взлѣзть на стѣну. Тогда, видя безполезность своихъ усилій, Абд-эль-Кадеръ отступилъ со свитою и уже не возвращался болѣе. Онъ увелъ съ собою шестьдесятъ плѣнныхъ, на которыхъ было сто-двѣнадцать ранъ. Съ марабута видно было, какъ ихъ влекли связанныхъ.

Уходя, онъ оставилъ у марабута армію Кабиловъ, которые уже не подходили къ зданію на ружейный выстрѣлъ; они придумали лучшее и вѣрнѣйшее средство побѣдить Французовъ -- жаждою и голодомъ.

Настала ночь. Капитанъ Жемо не спалъ и замѣтилъ, что Арабъ подползъ къ марабуту. Зачѣмъ? Посредствомъ переводчика узнали, что онъ за деньги соглашается отнести письмо во Французскій лагерь при Лалла-Махрнія. Тотчасъ же собрана была требуемая сумма; въ письмѣ капитана Жемо описано было ужасное положеніе отряда. Арабъ взялъ письмо и скрылся.

Онъ честно доставилъ это письмо, но во Французскомъ лагерѣ никто не зналъ руки Жемо; тамъ вообразили, что это военная хитрость Абд-эль-Кадера.

Отрядъ Жемо не зналъ этого, и цѣлый день ждалъ съ нетерпѣніемъ, обращая взоры къ Лалла-Махрнія. Хлѣба и воды не было. Голодъ и жажда начали сильно дѣйствовать.

Прошла еще ночь, и весь послѣдующій день. Многіе падали безъ чувствъ, но никто не жаловался, не ропталъ. Всѣ знали, что они обречены на смерть. Къ-чему же бы послужило отчаяніе?

Наступилъ третій день, помощи не являлось ни откуда. Жемо объявилъ, что рѣшился пробиваться къ Джема-Разауту и умереть съ оружіемъ въ рукахъ, а не голодною смертью.

До крѣпости было четыре льё, и по всему этому пространству густыя толпы Арабовъ стерегли каждый пунктъ.

Молча зарядили ружья, и около шестидесяти человѣкъ вдругъ бросились изъ стѣнъ марабута по направленію къ Джема-Разуату.

Первый отрядъ Арабовъ опрокинутъ и разсѣянъ. Но уже тревога распространилась по всей линіи и толпы непріятелей бѣгутъ со всѣхъ сторонъ. Начинается перестрѣлка. Французы, падая отъ ранъ и изнуренія, продолжаютъ идти впередъ, унося съ собою раненныхъ и безчувственныхъ.

Такимъ-образомъ половина пути уже была пройдена. Тридцать, или сорокъ человѣкъ еще живы и надѣются, что въ крѣпости услышатъ выстрѣлы. Капитанъ Жемо отъ изнуренія не въ-силахъ уже идти. Всѣ для него рѣшаются остановиться, а между-тѣмъ выстрѣлы непріятелей поражаютъ одного за другимъ. Поручикъ Шанделень убитъ, и около его тѣла завязывается ожесточенный бои. Составляется еще каре.

Вдругъ лучъ надежды оживилъ умиравшихъ: съ высоты одного холма увидѣли они Французскій блокгаузъ и отрядъ войскъ, шедшій къ нимъ на помощь. Арабы тоже увидѣли эту колонну -- и остановились.

Но, по какому-то странному несчастью, эта колонна ничего не видала и воротилась назадъ.

Началась новая битва; Арабы отрѣзали отступленіе этой горсти, сражавшейся уже шесть дней сряду. Въ послѣдній разъ Жемо составилъ каре изъ двадцати-пяти человѣкъ, которые, ставъ на мѣстѣ продолжали отстрѣливаться.

Истощился и запасъ патроновъ, но остались штыки; тогда арабскія пули поразили каждаго по одиначкѣ; наконецъ, палъ и Жемо. Въ живыхъ уже не болѣе пятнадцати человѣкъ. Каре не изъ чего составить. Съ бѣшенствомъ бросаются эти остальные пятнадцать человѣкъ на враговъ. Одни падаютъ вскорѣ мертвыми, другіе ползутъ по кустарникамъ и успѣваютъ пробраться до крѣпости. Этихъ было трое. Неполучивъ ни одной раны, они отъ изнуренія испускаютъ духъ. Но прежде кончины своей успѣваютъ разсказать все, и весь остальной гарнизонъ Джема-Разаута спѣшитъ сдѣлать вылазку. Арабы отражены; нѣсколько раненныхъ еще спасены (въ томъ числѣ и капралъ Лавосьеръ). Всего же восемь человѣкъ пережили это побоище.

По собственному сознанію Арабовъ, побѣда стоила имъ девятисотъ человѣкъ.

VII.

Исторія плѣна Коньяра и его товарищей. Убійство двухсотъ-восьмидесяти плѣнныхъ. -- Бѣгство Роланда и освобожденіе его. -- Переговоры съ Коньяромъ.

Когда Абд-эль-Кадеръ раненный въ щеку возвратился въ палатку, не успѣвъ склонить Жемо къ сдачѣ, къ ногамъ его повергли триста французскихъ головъ и шестьдесятъ плѣнныхъ. Важнѣйшимъ изъ нихъ былъ Коньярь, котораго рана была ужасна, но несмертельна. По приказанію Абд-эль-Кадера, отвели его въ палатку одного изъ предводителей, гдѣ квартермистръ Барбю перевязалъ ему раны.

Прочихъ плѣнныхъ заставили въ эти время отпиливать головы товарищей своихъ и обмазывать ихъ медомъ, для сохраненія, въ видѣ бальзамировки. Потомъ сложили ихъ, какъ складываютъ пушечныя ядра. Абд-эль-Кадеръ назначилъ разослать ихъ къ разнымъ предводителямъ арабскихъ племенъ.

На другое утро, когда выступили въ походъ, головы эти сложили въ корзины и нагрузили на муловъ. Плѣнники нераненные должны были идти пѣшкомъ; раненныхъ посадили на муловъ. Ноги ихъ упирались въ корзины съ головами. У одного Коньяра не было этихъ корзинъ.

Въ пять часовъ остановились на ночлегъ въ деревнѣ Бени-Сноссенъ. Всѣ спали на открытомъ воздухѣ; плѣнники подлѣ корзинъ съ голосами.

Поутру въ шесть часовъ выступили опять. Подъ однимъ плѣннымъ упалъ мулъ -- и головы покатились. Всѣ плѣнные посланы были подбирать ихъ и должны были принести всѣ, до послѣдней.

Переночевавъ опять подъ открытымъ небомъ, выступили поутру и въ одиннадцать часовъ достигли до Дары. Тутъ плѣнныхъ отвели въ палатку, занимаемую матерью Абд-эль-Кадера и женами его. (Ихъ было у него въ это время только три). Накормивъ и напоивъ плѣнныхъ, отвели ихъ за три лье отъ Дайры въ лагерь. Офицерамъ дали кое-какую палатку, раненнымъ другую -- прочіе размѣстились, какъ могли.

Тутъ пробыли они мѣсяцъ. Однажды ночью случился пожаръ, по неосторожности одного плѣнника; но какъ Арабы не узнали этого, то онъ и остался безнаказаннымъ. Лагерь же перевели еще на одну льё дальше по берегу Мулаи.

Черезъ четыре мѣсяца потомъ, то-есть въ февралѣ, пришло приказаніе выступить. Переправились черезъ Мулаю и достигли до Лофскихъ Горъ. Предъ отправленіемъ Коньярь просилъ, чтобъ четырехъ больныхъ помѣстили на мулы; но какъ муловъ недостало, то этимъ плѣннымъ и отрубили головы.

15-го февраля двое плѣнныхъ бѣжали. Одинъ изъ нихъ былъ убитъ дорогою, а другой счастливо достигъ до Джема-Разуата и первый далъ опредѣлительное извѣстіе о плѣнныхъ. Чрезъ два дня бѣжало еще трое. Всѣ были опять пойманы и осуждены на смерть. Коньяръ успѣлъ выпросить имъ помилованіе

24-го февраля прибылъ гонецъ отъ калифата Гаджи-Мустафы, который приглашалъ Коньяра къ себѣ обѣдать. Коньяръ отправился на это приглашеніе со всѣми офицерами и четырьмя солдатами. Но на другой день ихъ остановили и не пустили дальше. Коньяръ спросилъ о причинѣ. Ему не отвѣчали.

Это возродило подозрѣніе въ умѣ его. Его отдѣлили отъ прочихъ плѣнныхъ, вѣрно, съ дурными намѣреніями.

Дѣйствительно, въ лагерѣ вотъ что происходило послѣ нихъ.

Вывели всѣхъ плѣнныхъ и поставили въ одинъ рядъ. Потомъ приказали имъ принести всѣ вещи, имъ принадлежавшія. Потомъ раздѣлили плѣнныхъ на кучки по пяти человѣкъ и рлзмѣстили въ разные шалаши. Въ числѣ плѣнныхъ былъ трубачъ Роландъ, единственный свидѣтель и разсказчикъ происшествія.

Это былъ человѣкъ рѣшительнаго характера. Онъ видѣлъ приготовленія. понялъ ихъ, но не испугался.

-- Въ нынѣшнюю ночь что-то затѣвается, сказалъ онъ своимъ товарищамъ.-- Не спите и будьте готовы защищаться, если насъ захотятъ убить.

-- Но чѣмъ защищаться? спросили его они.

-- Всѣмъ, что подъ-руку попадетъ.

У Роланда былъ ножъ, который онъ, дня три тому назадъ, нашелъ и спряталъ. Сверхъ-того, въ шалашѣ, куда ихъ привели, нашелся серпъ, и онъ далъ его одному изъ товарищей своихъ, Домату.

Наступила ночь; но никто не спалъ. Около полуночи раздался дикій крикъ Арабовъ. Это былъ сигналъ къ убійству.

Роландъ понялъ, въ чемъ дѣло. Первый бросился изъ шалаша; поразилъ перваго Араба, который ему попался навстрѣчу, перескочилъ черезъ плетень, устроенный вокругъ лагеря и перекатился на ту сторону.

Тутъ два Араба схватили его за нижнее платье; но онъ сильно рванулся: оно осталось въ рукахъ ихъ и онъ бросился бѣжать въ одной рубашкѣ. Шаговъ сто далѣе стоялъ часовой и выстрѣлилъ въ него: пуля просвистала мимо.

Пробѣжавъ съ четверть льё, онъ остановился на холмѣ, чтобъ посмотрѣть, не слѣдуетъ ли за нимъ кто изъ сотоварищей его- Увы! онъ слышалъ только крики, вопли убійцъ и, во время выстрѣловъ, видѣлъ рѣзню. Она продолжалась полчаса. По всему видно было, что французы отчаянно защищались. Наконецъ все замолкло.

Роландъ всталъ тогда и побѣжалъ черезъ Мулаю. Днемъ онъ прятался въ оврагахъ; ночью шелъ. "Нѣсколько финиковъ были въ эти дни единственною его пищею. Ввечеръ на третьи сутки сдѣлалась ужасная гроза съ проливнымъ дождемъ. Роландъ былъ въ рубашкѣ, изнуренъ и голоденъ. Онъ разсчитывалъ, что не въ-состояніи идти далѣе, и потому вдругъ рѣшился предаться врагамъ.

Увидя мароккскую деревню, онъ пошелъ къ ней. У колодца встрѣтилъ онъ женщину, которая закричала, увидя его. На крикъ этотъ прибѣжалъ молодой Арабъ и хотѣлъ поразить его ятаганомъ. Роландъ ждалъ спокойно удара и открылъ ему свою грудь Это движеніе остановило Араба. Другой Арабъ въ это время соскочилъ съ террасы и сдѣлалъ знакъ Роланду, чтобъ тотъ шелъ за нимъ. Роландъ повиновался.

Давъ ему отдохнуть и отогрѣться, Арабъ связалъ ему руки и ноги и велѣлъ ему спать, одѣвъ его попоною.

Поутру развязали его; но цѣлую недѣлю не выпускали. И это было съ хорошимъ намѣреніемъ, потому-что нѣкоторые Арабы караулили, чтобъ убить его.

На седьмой день пошелъ другой Арабъ, осмотрѣлъ Роланда и заплатилъ хозяину два дура. Роландъ быль проданъ за десять франковъ.

Ночью увелъ его новый хозяинъ тихонько, и черезъ три дня привелъ въ Дилда-Махрнію. Здѣсь онъ сданъ быль французамъ, выкупившимъ его за сто франковъ.

Между-тѣмъ плѣнъ офицеровъ становился день-ото-дня тяжелѣе. Коньярь просилъ позволенія написать письмо къ семейству своему и къ генералу Кавеньяку, и ему было дозволено. Наконецъ начальникъ племени, охранявшій его, вступилъ съ нимъ въ тайные переговоры, требуя семьдесятъ-двѣ тысячи франковъ за свободу всѣхъ плѣнныхъ. Коньяръ отвѣчалъ, что столько денегъ у нихъ нѣтъ. Переговоры длились три недѣли, впродолженіе которыхъ не разъ говорили Коньяру, что съ нимъ то же будетъ, что и съ прежними его товарищами. Арабы все спускали цѣну. Сперва на 50,000, наконецъ на 36,000. На этой суммѣ заключенъ быль договоръ, и позволено было Коньяру тайно увѣдомить губернатора Мелилы.

Все это узнали мы во время нашего передобѣденнаго путешествія на могилу Жеро. На каждомъ шагу указывали мѣсто: "вотъ туть убитъ тотъ-то!"

VIII.

Банкетъ.-- Украшенія.-- Исключенный гость.-- Прощаніе и отъѣздъ.-- Алжиръ.-- Немѣдленный отъѣздъ въ Тунисъ.-- Городъ Бизертъ.-- Тунисъ.-- Армія бея.-- Исторія бѣлыхъ колпаковъ.

Когда мы воротились, банкетъ ужь былъ готовъ. Нѣтъ ничего удивительнѣе изобрѣтательности солдатъ. Дайте архитекторамъ и декораторамъ ружья, сабли, штыки, пистолеты, у нихъ ничего изъ этого не выйдетъ, кромѣ пистолетовъ, штыковъ, сабель, ружьевъ. Солдаты же сдѣлали изъ нихъ люстры, зеркала, звѣзды, трофеи, всевозможныя украшенія. Видъ банкетной залы былъ истинно-волшебный.

Мнѣ сказали, что на банкетѣ не было одного изъ плѣнныхъ, потому-что онъ не былъ приглашенъ. За что? За то, что онъ не раненный взять, а самъ сдался. Жестокое, но справедливое наказаніе. Воинъ долженъ сражаться, умирать, но не сдаваться.

Долго и весело пировали мы. Наконецъ надобно было разстаться. Всѣ присутствовавшіе гурьбою проводили насъ до берега, и веселые крики ихъ раздавались еще тогда, какъ мы уже были на пароходѣ. Военная музыка и привѣтствія гремѣли намъ вслѣдъ. Вскорѣ все замолкло. Мы обогнули восточный мысъ бухты.

Мы съ капитаномъ рѣшили, чтобъ не останавливаться въ Оранѣ, а всею силою паровъ спѣшить въ Алжиръ. 29-го числа, въ девять часовъ утра, крики: Алжиръ! Алжиръ! вызвали всѣхъ на палубу.

Видъ Алжира съ моря превосходенъ. Городъ начинается у самаго моря, поднимается вверхъ по восточному склону горы, увѣнчанной на вершинѣ фортомъ императора, который потомъ склоняется нѣсколько къ западу. Мы обогнули искусственную гавань, которой работы вотъ ужь десять лѣтъ сряду палаты обсуждаютъ, то нападая на нихъ, то защищая ихъ. Это истинно-исполинская работа.

Новѣйшія французскія постройки портятъ восточный характеръ Алжира. Съ перваго взгляда это европейскій городъ, съ домами въ четыре этажа и съ прямыми улицами. Только на второмъ, на третьемъ планѣ открывается древній африканскій городъ, столица алжирскихъ беевъ. Но улицамъ видны еще немногія пальмовыя деревья, которыя видимо протестуются противъ нашествія французовъ. Направо разстилается море до Монпелье (то-есть перескочивъ черезъ Майорку). Налѣво Митиджанская Долина отъ Рассота до Бен-Африна. Сзади мысъ Матлеру, за которымъ возвышается Атласъ.

Едва успѣли мы бросить якорь, какъ лодка изъ гавани поплыла къ намъ. Въ Алжирѣ еще не знали результата переговоровъ, происходившихъ въ Мелилѣ. Мы первые явились съ извѣстіемъ и поспѣшность наша была награждена.

Дѣйствительно, новость, привезенная нами, произвела въ Алжирѣ радостное волненіе, въ-особенности въ арміи. Купцы, горожане и спекулаторы, конечно, и въ Алжирѣ такіе же, какъ вездѣ. Они даже не знали, о какихъ плѣнникахъ всѣ такъ радуются.

Маршала Кюжо не было въ Алжирѣ: онъ поѣхалъ въ Оранъ, чтобъ показать свою область двумъ-тремъ депутатамъ, пріѣхавшимъ сюда на каникулы.

И я, съ своей стороны, не долго раздумывалъ, впродолженіе двухнедѣльнаго отсутствія маршала, рѣшился я съѣздить въ Тунисъ и возвратиться сюда чрезъ Конъ, Филинвиль и Константину.

Послѣ нѣкоторыхъ переговоровъ, пароходъ снова отданъ въ мое распоряженіе и мы отправились въ городъ Св. Лудовика, на развалины Карѳагена,

Есть имена, которыя невольно привлекаютъ васъ. Читая "Вергилія" при этомъ переѣздѣ, я воображалъ, что и наше судно подвигается руками услужливыхъ Нереидъ, и что Эолъ отдалъ въ наше распоряженіе свои мѣха съ вѣтрами.

Трои сутки плыли мы вдоль берега. На третьи увидѣли прелестный маленькій городокъ въ чисто-восточномъ вкусѣ, лежащій на берегу залива, котораго свѣтло-голубыя волны напомнили Киреванку.

Мы спросили у лейтенанта Віола названіе этого города.

-- Бизертъ, отвѣчалъ онъ намъ.

Тотчасъ же объявили мы капитану желаніе осмотрѣть Бизертъ и черезъ часъ бросили якорь въ гавани.

Взявъ лодку, отправились мы къ дому французскаго консула, съ террасы котораго видно все озеро и весь городъ. Берега озера были прелестны и сами съ собою, и стаями большихъ птицъ, у которыхъ крылья пламеннаго цвѣта и множествомъ марабутовъ, осѣненныхъ пальмовыми деревьями. Городскія набережныя представляли самый живописный видъ, оживленный стадами верблюдовъ и толпами народа, который своею важностью походитъ на привидѣнія. Вода озера такъ чиста, что въ десяти футахъ видно было дно и множество рыбъ, разгуливавшихъ по всѣмъ направленіямъ.

Для осмотра города мы раздѣлились на двѣ половины: одни пошли по городу для снятія видовъ и портретовъ, а другіе -- за городъ на охоту. Ввечеру, возвратясь къ консулу и пообѣдавъ у него, мы отправились на пароходъ и продолжали путешествіе.

Въ два часа утра, освѣщаемые прекраснѣйшимъ луннымъ свѣтомъ, мы бросили якорь на тунисскомъ рейдѣ.