РОМАНЪ ВЪ ДВУХЪ ТОМАХЪ

(Les trois mousquetaires)

ТОМЪ ПЕРВЫЙ

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Предисловіе

ГЛАВЫ.

I. Три подарка отца д'Артаньяна

II. Передняя де-Тревиля

III. Аудіенція

IV. Плечо Атоса, перевязь Портоса и платокъ Арамиса

V. Мушкетеры короля и гвардейцы кардинала

VI. Его величество король Людовикъ XIII

VII. Домашняя жизнь мушкетеровъ

VIII. Придворная интрига

IX. Д'Артаньянъ идетъ въ гору

X. "Мышеловки" въ семнадцатомъ столѣтіи

XI. Каша заваривается

XII. Жоржъ Вилье, герцогъ Букингамъ

XIII. Г-нъ Бонасье

XIV. Кардиналъ Ришелье ,

XV. Приказные и военные

XVI. Въ которой хранитель государственной печати Селье много разъ искалъ колокольчикъ, чтобы позвонить, какъ онъ дѣлалъ прежде не разъ

XVII. Супруги Бонасье

XVIII. Любовникъ и мужъ

XIX. Планъ кампаніи

XX. Путешествіе

XXI. Графиня Винтеръ

XXII. Балетъ "Мерлозонъ"

XXIII. Свиданіе

XXIV. Павильонъ

XXV. Портосъ

XXVI. Тезисъ Арамиса

XXVII. Жена Атоса

ПРЕДИСЛОВІЕ,

въ которомъ устанавливается, что выведенныя въ романѣ главныя дѣйствующія лица, не взирая на имена ихъ съ окончаніемъ на "os" и "is", вовсе не вымышленныя.

Годъ тому назадъ, занимаясь въ королевской библіотекѣ и дѣлая выписки и замѣтки для моей "Исторіи Людовика XIV", я случайно напалъ на "Записки д'Артаньяна", напечатанныя въ Амстердамѣ, у Пьера Ружа, какъ большая часть сочиненій той эпохи, авторы которыхъ, сообщая истину и исторически вѣрные факты, не имѣли ни малѣйшаго желанія отсиживать болѣе или менѣе продолжительное время въ Бастиліи. Заглавіе меня соблазнило, и я взялъ записки къ себѣ домой, конечно, съ разрѣшенія хранителя библіотеки, и, весьма понятно, съ жадностью набросился на нихъ.

Я въ настоящей книгѣ не намѣренъ давать разбора этихъ интересныхъ записокъ, и тѣмъ изъ моихъ читателей, которые интересуются картинами описываемой эпохи, посовѣтую самимъ пробѣжать ихъ. Они найдутъ въ нихъ написанные мастерской рукой портреты, и хотя эти очерки большею частью рисуютъ казарменные и трактирные нравы, тѣмъ неменѣе читатели отыщутъ въ изображеніяхъ Людовика XIII, Анны Австрійской, Ришелье, Мазарини и большей части придворныхъ того времени не меньшее сходство, чѣмъ и въ "Исторіи Анкетиля". Но само собою разумѣется, что то, что поражаетъ прихотливую и своенравную фантазію поэта, иногда совершенно не замѣчается массою читателей. Итакъ, восхищаясь, какъ это будутъ дѣлать и другіе, тѣми историческими подробностями, которыя мною подчеркнуты въ романѣ, я лично болѣе всего заинтересовался тѣмъ, на что до меня рѣшительно никто не обратилъ ни малѣйшаго вниманія.

Д'Артаньянъ разсказываетъ, что во время своего перваго визита къ де-Тревилю, капитану королевскихъ мушкетеровъ, онъ встрѣтилъ въ его пріемной трехъ молодыхъ людей, служившихъ въ знаменитомъ полку, въ который онъ добивался чести былъ принятымъ. Ихъ звали Атосъ, Портосъ и Арамисъ.

Признаюсь, что эти три иностранныхъ имени поразили меня и у меня тотчасъ же блеснула мысль, что это псевдонимы, подъ которыми д'Артаньяну хотѣлось скрыть какихъ нибудь знаменитостей, если только носители этихъ вымышленныхъ именъ не избрали ихъ сами для себя въ одну изъ тѣхъ минутъ, когда, по какому нибудь капризу, недовольству или за неимѣніемъ средствъ къ жизни, они облеклись въ простой плащъ мушкетера.

Съ этой минуты я уже не успокоивался до тѣхъ поръ, пока въ современныхъ имъ произведеніяхъ мнѣ не удавалось найти какой бы то ни было намекъ на эти странныя имена, въ высшей степени возбудившія мое любопытство.

Одно перечисленіе тѣхъ книгъ, которыя мнѣ пришлось перечитать для достиженія моей цѣли, заняло бы цѣлую главу, что, можетъ быть, было бы очень поучительно, но ужъ, навѣрно, вовсе не интересно для моихъ читателей. Ограничусь только сообщеніемъ, что въ ту минуту, когда, подъ впечатлѣніемъ безплодныхъ поисковъ, я палъ духомъ и хотѣлъ уже оставить всѣ дальнѣйшія изысканія, я, руководимый совѣтами моего знаменитаго и ученаго друга Полена Пари (Paulin Paris), нашелъ, наконецъ, рукопись въ четверку (in-folio), помѣченную N 1772 или 1773 -- въ точности не помню, озаглавленную:

ЗАПИСКИ ГРАФА де-ла-ФЕРЪ

О НѢКОТОРЫХЪ СОБЫТІЯХЪ, ПРОИСШЕДШИХЪ ВО ФРАНЦІИ

ВЪ КОНЦѢ ЦАРСТВОВАНІЯ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА XIII

И

ВЪ НАЧАЛѢ ЦАРСТВОВАНІЯ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА XIV.

Можно себѣ представить, какъ велика была моя радость, когда, перелистывая эту рукопись,-- мою послѣднюю надежду,-- я встрѣтилъ на двадцатой страницѣ имя Атоса, на двадцать седьмой -- Портоса и на тридцать первой -- Арамиса.

Находка совершенно неизвѣстной рукописи въ эпоху, когда историческая наука достигла своего высшаго развитія, показалась мнѣ почти какимъ-то чудомъ, и я поспѣшилъ испросить разрѣшенія на изданіе ея, имѣя въ виду попасть когда нибудь въ академію словесныхъ наукъ съ чужимъ вкладомъ въ литературу, если только, что очень возможно, мнѣ не удастся проникнуть во французскую академію благодаря моимъ собственнымъ произведеніямъ.

Позволеніе это, признаться сказать, было дано съ полной любезностью, и я отмѣчаю здѣсь это обстоятельство, чтобы публично изобличить во лжи людей злорадныхъ, утверждающихъ, что мы живемъ при такомъ правленіи, которое особенно неблагосклонно относится къ людямъ науки.

Итакъ, я предлагаю въ настоящее время моимъ читателямъ первую часть этой драгоцѣнной рукописи, возстановляя ея прежнее заглавіе и обѣщая, если только -- въ чемъ, впрочемъ, я не сомнѣваюсь,-- эта часть будетъ имѣть тотъ успѣхъ, который она вполнѣ заслуживаетъ, немедленно издать и вторую.

А пока, такъ какъ воспріемникъ -- второй отецъ, я прошу читателя считать за виновника своего удовольствія или скуки -- меня, а не графа де-ла-Феръ.

Объяснившись, перехожу къ нашей исторіи.

ТРИ МУШКЕТЕРА.

I.

Три подарка отца д'Артаньяна.

Въ первый понедѣльникъ апрѣля 1625 года предмѣстье города Менга, гдѣ родился авторъ "Романа Розы", было въ такомъ сильномъ волненіи, какъ будто вновь появились гугеноты и собирались устроить вторую ла-Рошель {Главный городъ департамента Нижней Шаранты. Этотъ городъ былъ главнымъ убѣжищемъ гугенотовъ въ теченіе болѣе 76 лѣтъ (1567--1628 гг.), пока, послѣ упорной осады, не былъ взятъ кардиналомъ Ришелье.}. Многіе граждане, завидѣвъ бѣгущихъ по направленію къ Большой улицѣ женщинъ, слыша крики дѣтей на порогѣ домовъ, торопливо надѣвали свои доспѣхи и, захвативъ съ собой, чтобы придать себѣ болѣе внушительный видъ, мушкетъ или бердышъ, направлялись къ трактиру Франкъ-Менье, передъ которымъ собралась и шумѣла возраставшая съ минуты на минуту толпа любопытныхъ. Въ тѣ времена случаи всеобщей паники были довольно часты, и рѣдко проходилъ день безъ того, чтобы тотъ или другой городъ не вписалъ въ свою лѣтопись какого-нибудь приключенія въ этомъ родѣ: вельможи воевали другъ съ другомъ; король воевалъ съ кардиналомъ; испанцы воевали пропить короля. Помимо такихъ непрерывныхъ войнъ, извѣстныхъ или неизвѣстныхъ, тайныхъ или явныхъ, всюду гнѣздились массы воровъ, нищихъ, гугенотовъ, бродягь и всякой челяди, которые воевали съ цѣлымъ свѣтомъ. Граждане вооружались всегда пропить воровъ, бродягь и челяди, часто противъ вельможъ и гугенотовъ, иногда противъ короля, но никогда не поднимали оружія противъ кардинала и испанцевъ.

Итакъ, въ силу привычки, въ вышеупомянутый понедѣльникъ апрѣля мѣсяца 1625 года граждане Менга, замѣтивъ уличное движеніе, но не видя ни желтаго, ни краснаго значка, ни ливреи герцога Ришелье, спѣшили къ гостиницѣ Франкъ-Менье.

Тамъ каждый могъ лично видѣть и узнать причину смятенья.

Молодой человѣкъ... но лучше всего нарисуемъ его портретъ однимъ почеркомъ пера. Вообразите себѣ восемнадцатилѣтняго донъ-Кихота -- донъ-Кихота безъ нагрудника, кольчуги и кирасы, одѣтаго въ шерстяной камзолъ, голубой цвѣтъ котораго превратился въ какой-то неопредѣленный, напоминающій цвѣтъ винныхъ дрожжей и небесной лазури. Смуглое продолговатое лицо, красныя выдающіяся скулы -- признакъ лукавства, хитрости; сильно развитая челюсть, отличительный признакъ, по которому узнаютъ гасконца, хотя бы онъ былъ безъ характернаго берета, а на нашемъ молодомъ человѣкѣ былъ и беретъ, украшенный чѣмъ-то вродѣ перьевъ; открытое, умное выраженіе глазъ; съ легкой горбинкой, но тонко очерченный носъ; слишкомъ большой ростъ, чтобы его принять за юношу, и недостаточно большой для вполнѣ сложившагося человѣка. Неопытный наблюдатель легко могъ принять его за странствующаго сына фермера, если бы только онъ не обратилъ вниманія на длинную шпагу, висѣвшую на кожаной перевязи, которая била по ногамъ чужестранца, когда онъ слѣзалъ съ лошади, и по бедрамъ лошадь, когда онъ ѣхалъ на ней.

Надо прибавить, что и лошадь, на которой сидѣлъ нашъ молодой человѣкъ, въ свою очередь, была такъ оригинальна, что невольно обращала на себя вниманіе: это была маленькая беарнская лошадка, лѣтъ двѣнадцати или четырнадцати, желтоватаго цвѣта, безъ волосъ на хвостѣ, со ссадинами на ногахъ, съ опущенной внизъ головою, что дѣлало вполнѣ безполезнымъ употребленіе уздечки, но не мѣшало ей, однако, пробѣгать по восьми лье въ день. Къ несчастью, прекрасныя качества этой лошадки были менѣе замѣтны, чѣмъ ея странная масть и некрасивый ходъ, а потому появленіе ея въ Менгѣ въ времена, когда всѣ болѣе или менѣе понимали толкъ лошадяхъ, произвело настолько сильное и неблагопріятное впечатлѣніе, что оно отразилось отчасти и на всадникѣ, хотя не прошло еще и четверти часа, какъ онъ въѣхалъ въ городъ черезъ ворота Божанси. Произведенное впечатлѣніе было тѣмъ болѣе непріятно д`Артаньяну (такъ звали донъ-Кихота, владѣльца новой Россинанты), что онъ, самъ превосходный наѣздникъ, лично сознавалъ, что долженъ былъ казаться смѣшнымъ на такомъ конѣ -- недаромъ онъ глубоко вздохнулъ, принимая этотъ подарокъ отъ отца. Онъ, впрочемъ, хорошо понималъ, что некрасивое животное, во всякомъ случаѣ, стоитъ не менѣе двадцати ливровъ, тогда какъ слова, сопровождавшія подарокъ, не имѣли ровно никакой цѣны.

-- Мой сынъ, сказалъ гасконскій дворянинъ, съ тѣмъ особеннымъ, отличающимъ каждаго беарнца акцентомъ, отъ котораго Генрихъ IV во всю свою жизнь не могъ избавиться,-- сынъ мой, лошадь эта родилась въ домѣ отца вашего и съ самаго своего рожденья не покидала его, что заставить васъ, конечно, любить ее еще болѣе: недавно ей исполнилось ровно тринадцать лѣтъ. Никогда не продавайте ее и дайте ей возможность спокойно и съ честью умереть отъ старости, а если вамъ придется участвовать въ войнѣ, заботьтесь о ней и берегите ее, какъ своего вѣрнаго, стараго слугу. При дворѣ, продолжалъ д'Артаньянъ-отецъ,-- если только вы будете имѣть честь быть принятымъ тамъ, на что, впрочемъ, происходя отъ старой дворянской фамиліи, вы имѣете полное право, держите себя достойно дворянина и оберегайте, ради себя лично и вашихъ близкихъ, то имя, которое въ продолженіе пятисотъ лѣтъ съ такой честью носили ваши предки; подъ именемъ близкихъ я подразумѣваю вашихъ родныхъ и друзей. Никогда никому не спускайте обиды и не уступайте, кромѣ короля и кардинала. Въ нашъ вѣкъ,-- запомните это хорошенько,-- дворянинъ можетъ проложить себѣ дорогу исключительно благодаря своей смѣлости и мужеству. Кто колеблется и труситъ хоть одну секунду, упускаетъ то счастье, которое судьба, можетъ быть, посылала ему именно въ эту минуту. Вы молоды и должны быть доблестны по двумъ причинамъ: вы гасконецъ и мой сынъ. Не бойтесь столкновеній, а напротивъ -- ищите случаевъ выказать свою храбрость. Я научилъ васъ владѣть шпагою; вы твердо стоите на ногахъ и рука у васъ вѣрная; деритесь на дуэли при всякомъ удобномъ случаѣ -- дѣлайте это еще и потому, что дуэли запрещены, и, бросая перчатку, вы вдвойнѣ выказываете свою храбрость. Я могу дать вамъ, сынъ мой, только пятнадцать экю, лошадь и тѣ совѣты, которые вы выслушали. Ваша мать прибавитъ къ этому еще рецептъ одного бальзама, полученнаго ею отъ какой-то цыганки и обладающаго свойствомъ исцѣлять всѣ раны, кромѣ сердечныхъ. Извлекайте себѣ пользу рѣшительно изъ всего и живите счастливо и долго. Мнѣ остается прибавить вамъ еще только одно слово; мнѣ хочется указать вамъ на одинъ примѣръ,-- я говорю не про себя: я никогда не былъ при дворѣ и только въ качествѣ волонтера принималъ участіе въ войнѣ за нашу религію,-- я говорю о де-Тревилѣ; онъ былъ когда-то моимъ сосѣдомъ и, будучи еще ребенкомъ, удостоился чести играть съ королемъ Людовикомъ XIII, Господь да сохранить его на многія лѣта! Иногда ихъ игры переходили въ рукопашную, при чемъ побѣда далеко не всегда оставалась на сторонѣ короля, и удары, которые пришлось ему получать отъ своего маленькаго товарища игръ, внушили къ нему уваженіе и скрѣпили дружбу короля съ де-Тревилемъ. Позже де-Тревилю приходилось драться много разъ; во время первой поѣздки въ Парижъ онъ дрался пять разъ; со времени смерти покойнаго короля и до совершеннолѣтія молодого, не считая войнъ и осадъ -- семь разъ и со дня совершеннолѣтія до настоящей минуты, можетъ быть, еще сто разъ. Вопреки всѣмъ указамъ, предписаніямъ и арестамъ, никто иной, какъ онъ, сдѣланъ капитаномъ мушкетеровъ, т. е. главой роты королевскихъ тѣлохранителей, которому король придаетъ такое важное значеніе и который внушаетъ страхъ самому кардиналу,-- человѣку, какъ извѣстно всему свѣту, далеко не трусливаго характера. Помимо всего, де-Тревиль получаетъ десять тысячъ экю въ годъ,-- очевидно, это настоящій вельможа. Онъ началъ свою жизнь точно такъ-же, какъ и вы, не имѣя ровно ничего; передайте ему это письмо и старайтесь подражать ему, чтобы достигнуть того-же.

Д'Артаньянъ-отецъ опоясалъ сына собственной шпагой, нѣжно поцѣловалъ его въ обѣ щеки и далъ ему свое благословеніе.

Простившись съ отцомъ, молодой человѣкъ отправился къ матери, ожидавшей его со знаменитымъ рецептомъ, которому предстояло, принимая во вниманіе только что приведенные совѣты, играть не послѣднюю роль въ его жизни.

Прощанье матери было гораздо продолжительнѣе и нѣжнѣе, но вовсе не потому, чтобы д'Артаньянъ-отецъ не любилъ сына, единственную отрасль своего рода,-- д'Артаньянъ прежде всего былъ мужчина и считалъ бы недостойнымъ себя поддаться движенію сердца, тогда какъ госпожа д'Артаньянъ была женщина и къ тому же -- мать. Она горько плакала, разставаясь съ сыномъ, и нельзя не сказать въ похвалу молодому д'Артаньяну, что, несмотря на всѣ усилія и старанія его удержаться и остаться твердымъ, какъ это, можетъ быть, подобало бы будущему мушкетеру, природа одержала верхъ, и онъ расплакался, хоть и старался наполовину скрыть свои слезы. Молодой человѣкъ, нимало не медля, пустился въ дорогу въ тотъ же самый день, увозя съ собой изъ родительскаго дома три подарка, состоявшіе, какъ мы уже знаемъ, изъ пятнадцати экю, лошади и письма къ г. деТревилю; понятно, что совѣты попали не въ счетъ, на придачу.

Съ такимъ vade mecum д'Артаньянъ очутился изъ нравственномъ, и физическомъ отношеніи вѣрной копіей героя Сервантеса, съ которымъ мы такъ удачно сравнили его, когда, по обязанности историка, принуждены были нарисовать его портретъ. Донъ-Кихотъ принималъ вѣтряныя мельницы за великановъ и стада барановъ -- за полки солдатъ, д'Артаньянъ въ каждой улыбкѣ видѣлъ оскорбленіе и каждый взглядъ принималъ за вызовъ, вслѣдствіе чего на пути отъ Тарбъ до Менга его сжатый кулакъ былъ постоянно наготовѣ нанести ударъ и по десяти разъ въ день онъ хватался за эфесъ шпаги. Впрочемъ, все обошлось пока благополучно: кулакъ не разбилъ ни одной челюсти и шпага спокойно оставалась въ ножнахъ, и это не потому, что несчастная желтая лошадка не вызывала улыбки прохожихъ, но скорѣе потому, что о бокъ ея побрякивала шпага очень почтенныхъ размѣровъ, а владѣлецъ ея глядѣлъ скорѣе свирѣпо, чѣмъ гордо,-- прохожіе сдерживали свою веселость, и если она, не поддаваясь благоразумію, прерывалась, то они, подражая античнымъ маскамъ, старались по крайней мѣрѣ улыбаться только одной стороной своего лица. Итакъ, до своего вступленія въ несчастный городъ Менгъ д'Артаньянъ не имѣлъ ни съ кѣмъ ни одного столкновенія и ему вполнѣ удалось сохранить свое величіе.

Но тутъ,-- такъ какъ, когда онъ слѣзалъ съ лошади у входа въ гостиницу Франкъ-Менье, ни хозяинъ, ни конюхъ и вообще никто не вышелъ поддержать ему стремя, -- д'Артаньянъ сталъ озираться и замѣтилъ у полуоткрытаго окна нижняго этажа господина высокаго роста и надменной наружности, хотя и съ немного нахмуреннымъ лицомъ, разговаривающаго съ двумя особами, которыя, казалось, слушали его съ большимъ почтеніемъ. Д'Артаньянъ, по своей привычкѣ, вполнѣ естественно, вообразилъ, что разговоръ шелъ о немъ, и сталъ прислушиваться. На этотъ разъ д'Артаньянъ ошибся только въ половину: разсуждали не о немъ, а объ его лошади. Дворянинъ, повидимому, перечислялъ своимъ слушателямъ всѣ ея качества, и такъ какъ, я объ этомъ уже упоминалъ, слушатели относились съ большимъ почтеніемъ къ разсказчику, то и разражались ежеминутно смѣхомъ. Чтобы пробудить вспыльчивость молодого человѣка, достаточно было одной полуулыбки, и потому легко понять, какое впечатлѣніе произвела на него эта шумная веселость. Однако, д'Артаньянъ пожелалъ прежде всего разсмотрѣть лицо того дерзкаго, который насмѣхался надъ нимъ. Онъ устремилъ гордый взглядъ на незнакомца и увидѣлъ человѣка лѣтъ сорока или сорока-пяти, съ черными, проницательными глазами, блѣднымъ цвѣтомъ лица, съ рѣзко очерченнымъ носомъ и съ прекрасно подстриженными черными усами; на немъ былъ камзолъ и нижнее платье фіолетоваго цвѣта со шнурками такого-же цвѣта, безъ всякихъ другихъ украшеній, кромѣ обыкновенныхъ прорѣзовъ, изъ которыхъ высовывалась рубашка. Камзолъ и штаны, хотя и были новы, но казались измятыми, какъ дорожное платье, долгое время лежавшее въ чемоданѣ.

Д'Артаньянъ подмѣтилъ всѣ эти подробности съ быстротою самаго строгаго наблюдателя и, безъ сомнѣнія, съ тѣмъ чувствомъ инстинкта, который говорилъ ему, что этотъ незнакомецъ долженъ имѣть большое вліяніе на его будущность.

Такъ какъ въ ту минуту, когда д'Артаньянъ устремилъ свой взглядъ на господина въ фіолетовомъ камзолѣ, кавалеръ этотъ сообщилъ о беарнской лошадкѣ одно изъ своихъ самыхъ ученыхъ и глубокомысленныхъ объясненій, оба его слушателя разразились громкимъ смѣхомъ и даже на лицѣ самого разсказчика, противъ обыкновенія, скользнула слабая улыбка, то на этотъ разъ нельзя было болѣе сомнѣваться, что д'Артаньянъ былъ дѣйствительно оскорбленъ. Убѣжденный въ этомъ, онъ надвинулъ беретъ на глаза и, стараясь подражать нѣкоторымъ придворнымъ манерамъ, подмѣченнымъ имъ въ Гасконіи у путешествующихъ вельможъ, онъ подошелъ, положивъ одну руку на рукоятку шпаги, а другою упираясь въ бокъ. Къ несчастію, по мѣрѣ того, какъ онъ приближался, гнѣвъ все болѣе и болѣе ослѣплялъ его; вмѣсто надменной, полной достоинства рѣчи, которую онъ приготовилъ для вызова по всей формѣ, онъ не нашелъ сказать ничего, какъ грубую колкость, сопровождая ее бѣшенымъ жестомъ.

-- Эй, милостивый государь, воскликнулъ онъ,-- вы, который прячетесь за этимъ ставнемъ! Да, вы. Скажите-ка, надъ чѣмъ вы смѣетесь, и мы посмѣемся вмѣстѣ!

Господинъ, къ которому онъ обратился, медленно перевелъ глаза съ лошади на всадника, точно ему нужно было нѣкоторое время, чтобы понять, что эти странныя слова были обращены къ нему; затѣмъ, когда онъ не могъ уже болѣе въ томъ сомнѣваться, брови его слегка сдвинулись, и послѣ довольно длинной паузы съ ироніей и заносчивостью, не поддающимися описанію, онъ отвѣтилъ д'Артаньяну:

-- Я не говорю съ вами, милостивый государь!

-- Но я говорю съ вами, я!-- вскричалъ молодой человѣкъ, раздраженный этой смѣсью наглости и хорошихъ манеръ, приличія и высокомѣрія.

Незнакомецъ поглядѣлъ на него еще съ минуту съ своей легкой усмѣшкой и, удалившись отъ окна, медленно вышелъ изъ гостиницы, чтобы стать въ двухъ шагахъ отъ д'Артаньяна, какъ разъ противъ его лошади. Его спокойный видъ и насмѣшливое выраженіе лица удвоили веселость тѣхъ, съ которыми онъ разговаривалъ и которые остались у открытаго окна.

Д'Артаньянъ, увидѣвъ, что онъ приблизился, вынулъ на цѣлый футъ свою шпагу изъ ноженъ.

-- Въ самомъ дѣлѣ, эта лошадь цвѣта лютика, или скорѣе она была такою въ своей молодости,-- продолжалъ незнакомецъ, возобновивъ начатыя имъ наблюденія и обращаясь къ своимъ слушателямъ, бывшимъ у окна, повидимому, нисколько не замѣчая раздражительности д'Артаньяна, который, однако, гордо стоялъ какъ разъ между ними,-- это очень извѣстный цвѣтъ въ ботаникѣ, но до сихъ поръ очень рѣдко встрѣчаемый у лошадей.

-- Надъ лошадью смѣется тотъ, кто не посмѣлъ бы смѣяться надъ ея владѣльцемъ! вскричалъ взбѣшенный послѣдователь Тревиля.

-- Я смѣюсь не часто, милостивый государь, возразилъ незнакомецъ,-- что можете вы и сами замѣтить по выраженію моего лица, но тѣмъ не менѣе я очень стою за сохраненіе за мной привилегіи смѣяться тогда, когда мнѣ этого хочется.

-- А я, вскричалъ д'Артаньянъ,-- не хочу, чтобы смѣялись тогда, когда мнѣ это не нравится!

-- Въ самомъ дѣлѣ, милостивый государь? продолжалъ незнакомецъ, болѣе спокойный, чѣмъ когда либо,-- ну, что же! это вполнѣ справедливо -- и, повернувшись на каблукахъ, онъ хотѣлъ вернуться въ гостиницу черезъ главную дверь, подлѣ которой д'Артаньянъ, еще подъѣзжая къ гостиницѣ, замѣтилъ совершенно осѣдланную лошадь.

Но д'Артаньянъ былъ не такого характера, чтобы отпустить безнаказанно человѣка, имѣвшаго дерзость посмѣяться надъ нимъ. Онъ выдернулъ свою шпагу совсѣмъ изъ ноженъ и пустился въ погоню съ крикомъ:

-- Вернитесь, вернитесь же, господинъ насмѣшникъ, не то я ударю васъ сзади!

-- Ударить меня?! сказалъ незнакомецъ, сдѣлавъ быстрый поворотъ на каблукахъ и бросивъ на молодого человѣка взглядъ, въ которомъ было столько же удивленія, сколько и презрѣнія.-- Полноте, полноте, любезный, вы съ ума сошли!

Затѣмъ вполголоса, какъ бы говоря съ самимъ собой:

-- Досадно, продолжалъ онъ:-- какая находка для его величества, который всюду ищетъ храбрыхъ молодцовъ, чтобы завербовать въ свои мушкетеры.

Едва успѣлъ онъ это проговорить, какъ д'Артаньянъ нанесъ ему такой бѣшеный ударъ концомъ шпаги, что если бы ему не удалось сдѣлать быстрый скачокъ назадъ, вѣроятно его шутка была бы на этотъ разъ послѣднею. Незнакомецъ, увидя, что дѣло перешло границы шутки, вынулъ свою шпагу, сдѣлалъ поклонъ своему противнику и важно принялъ оборонительное положеніе. Но въ эту самую минуту двое изъ его слушателей, вмѣстѣ съ хозяиномъ гостиницы, набросились на д'Артаньяна и стали наносить ему сильные удары палкой, лопатой и щипцами. Это нападеніе дало такой быстрый и противоположный оборотъ борьбѣ, что противникъ д'Артаньяна, въ то время, какъ послѣдній повернулся, чтобы стать лицомъ подъ градъ ударовъ, съ прежнимъ спокойствіемъ вложилъ свою шпагу въ ножны и изъ дѣйствующаго лица, которымъ ему не удалось сдѣлаться, превратился въ зрителя сраженія,-- роль, которую онъ исполнилъ съ своимъ обычнымъ безстрастіемъ, однакоже ворча про себя:

-- Чортъ побери этихъ гасконцевъ! Посадите его на его оранжевую лошадь, и пусть онъ убирается!

-- Но не прежде, чѣмъ я тебя убью, трусъ! кричалъ д'Артаньянъ, не отступая ни одного шага назадъ и по возможности удачно обороняясь отъ своихъ трехъ противниковъ, которые осыпали его ударами.

-- Опять новое хвастовство! ворчалъ дворянинъ.-- Клянусь честью, эти гасконцы неисправимы! Продолжайте же танецъ, такъ какъ онъ этого непремѣнно желаетъ! Когда онъ устанетъ, то скажетъ, что съ него довольно.

Но незнакомецъ еще не зналъ, съ какого рода упрямцемъ онъ имѣлъ дѣло: д'Артаньянъ не былъ изъ породы тѣхъ людей, которые когда-либо просятъ пощады. Итакъ, бой продолжался еще нѣсколько секундъ; наконецъ д'Артаньянъ, истощивъ свои силы, вы пустилъ изъ рукъ шпагу, сломанную на-двое ударомъ. Почти въ то же самое время другой ударъ, который разсѣкъ ему лобъ, сбилъ его съ ногъ, всего окровавленнаго и почти безъ чувствъ.

Именно въ эту самую минуту со всѣхъ сторонъ сбѣжался народъ на мѣсто побоища. Хозяинъ гостиницы опасаясь скандала, съ помощью своихъ слугъ, унесъ раненаго въ свою кухню, гдѣ ему была оказана нѣкоторая помощь. Что же касается до дворянина, онъ вернулся на свое прежнее мѣсто у окна и съ выраженіемъ нѣкотораго нетерпѣнія посматривалъ на всю эту толпу, присутствіе которой, казалось, видимо досаждало ему.

-- Ну, что? Какъ себя чувствуетъ этотъ бѣшеный? спросилъ онъ, повернувшись на шумъ отворившейся двери и обращаясь къ хозяину, который пришелъ справиться объ его здоровьѣ

-- Ваше превосходительство цѣлы и невредимы? спросилъ хозяинъ.

-- Вполнѣ цѣлъ и невредимъ, мой любезный хозяинъ, и спрашиваю васъ, что сталось съ нашимъ молодымъ человѣкомъ?

-- Ему лучше, отвѣчалъ хозяинъ:-- онъ въ обморокѣ.

-- Въ самомъ дѣлѣ? воскликнулъ дворянинъ.

-- Но прежде, чѣмъ окончательно лишиться чувствъ, онъ собралъ послѣднія силы, чтобы позвать васъ и вызвать на бой.

-- Да это, должно быть, самъ чортъ, этотъ весельчакъ! воскликнулъ незнакомецъ.

-- О, нѣтъ, ваше превосходительство, это не чортъ, возразилъ хозяинъ съ презрительно гримасой:-- во время обморока мы обыскали его, и въ его мѣшкѣ оказалась только одна рубашка, а въ кошелькѣ всего двѣнадцать экю, что, однако, не помѣшало проговорить ему, прежде чѣмъ лишиться чувствъ, что если бы подобная вещь случилась въ Парижѣ, вы раскаялись бы въ этомъ сейчасъ же, тогда какъ теперь вы раскаетесь только позже.

-- Въ такомъ случаѣ, холодно замѣтилъ незнакомецъ,-- это, должно быть, какой нибудь переодѣтый принцъ крови.

-- Я говорю вамъ это для того, сударь, чтобы вы были осторожны, замѣтилъ хозяинъ.

-- И онъ не назвалъ никого въ своемъ гнѣвѣ?

-- Напротивъ, онъ хлопалъ себя по карману и говорилъ: мы посмотримъ, какъ взглянетъ де-Тревиль на это оскорбленіе, нанесенное его протеже.

-- Де-Тревиль? повторилъ незнакомецъ, дѣлаясь внимательнѣе:-- онъ хлопалъ себя по карману, произнося имя де-Тревиля?.. Послушайте, любезный хозяинъ, ужъ, вѣрно, въ то время, какъ молодой человѣкъ лежалъ безъ чувствъ, вы не упустили случая заглянуть въ его карманъ. Что въ немъ было?

-- Одно письмо, адресованное де-Тревилю, капитану мушкетеровъ.

-- Въ самомъ дѣлѣ?!

-- Такъ точно, какъ имѣю честь доложить вашему превосходительству.

Хозяинъ, не одаренный большой проницательностью, не замѣтилъ вовсе того выраженія, которое приняло лицо незнакомца при послѣднихъ словахъ его. Онъ отошелъ отъ окна, у котораго стоялъ все время, опираясь на локоть, и нахмурилъ брови съ видомъ человѣка, котораго что-то безпокоитъ.

-- Чортъ возьми! пробормоталъ онъ сквозь зубы,-- неужели де-Тревиль подослалъ ко мнѣ этого гасконца? Онъ слишкомъ молодъ. Но ударъ шпаги все-таки остается ударомъ шпаги, каковы бы ни были годы того, кто нанесъ его, и ребенка боятся менѣе, чѣмъ всякаго другого; достаточно иногда самаго пустого случая, чтобы разстроить цѣлый планъ.

И незнакомецъ на нѣсколько минутъ предался размышленію.

-- Послушайте, хозяинъ, сказалъ онъ,-- развѣ вы меня не избавите отъ этого сумасшедшаго? Говоря по совѣсти, я не могу убить его, а между тѣмъ, прибавилъ онъ съ выраженіемъ холодной угрозы,-- онъ меня стѣсняетъ. Гдѣ онъ?

-- Въ первомъ этажѣ, въ комнатѣ моей жены, гдѣ ему перевязываютъ раны.

-- Его пожитки и дорожный мѣшокъ при немъ? Онъ не снималъ камзола?

-- Напротивъ, всѣ эти вещи въ кухнѣ. Но такъ какъ этотъ сумасшедшій васъ стѣсняетъ...

-- Безъ сомнѣнія. Онъ производитъ въ вашей гостиницѣ скандалъ, котораго порядочные люди выносить не могутъ. Подите къ себѣ наверхъ, сведите мой счетъ и предупредите моего лакея.

-- Какъ, наша милость насъ уже оставляетъ.

-- Вамъ это хорошо извѣстно, такъ какъ я отдалъ приказъ осѣдлать мою лошадь. Развѣ мое приказаніе не исполнено?

-- Въ точности, и ваше превосходительство могли видѣть, что лошадь стоитъ у главнаго входа, совершенно готовая къ отъѣзду.

-- Хорошо, въ такомъ случаѣ исполните то, что я намъ сказалъ.

-- Неужели, подумалъ про себя хозяинъ,-- онъ боится этого мальчика?

Но повелительный взглядъ незнакомца быстро остановилъ его размышленія. Онъ подобострастно поклонился и вышелъ.

-- Не слѣдуетъ, чтобы этотъ плутъ увидѣлъ милэди: она не замедлить своимъ проѣздомъ; она даже ужъ опоздала немного. Положительно будетъ лучше, если я сяду на лошадь и выѣду ей навстрѣчу... Если бы только я могъ узнать содержаніе письма, адресованнаго Тревилю!

И незнакомецъ, ворча сквозь зубы, направился къ кухнѣ

Тѣмъ временемъ хозяинъ, не сомнѣвавшійся въ томъ, что именно присутствіе мальчика побуждало незнакомца покинуть его гостиницу, вернулся наверхъ къ своей женѣ и нашелъ д'Артаньяна уже пришедшимъ въ чувство. Тогда, стараясь дать ему понять, что полиція легко можетъ надѣлать ему непріятностей за то, что онъ затѣялъ ссору съ вельможей, такъ какъ, по мнѣнію хозяина, незнакомецъ не могъ быть никѣмъ инымъ, какъ вельможей, онъ уговорилъ его, несмотря на слабость, встать и продолжать свой путь. Д'Артаньянъ, наполовину оглушенный, безъ камзола, съ головой, обернутой въ тряпки, всталъ и, побуждаемый хозяиномъ, стать спускаться съ лѣстницы; но когда онъ пришелъ въ кухню, первое, что онъ замѣтилъ,-- это своего врага, спокойно разговаривавшаго у подножки тяжелой кареты, запряженной двумя большими нормандскими лошадьми.

Его собесѣдница, голова которой, выдѣляясь въ дверцѣ, казалась точно въ рамкѣ, была женщина лѣтъ двадцати, двадцати-двухъ. Мы уже сказали о способности д'Артаньяна съ необыкновенной быстротой схватывать, всѣ черты лица: онъ съ перваго же взгляда увидѣлъ, что женщина была молода и прекрасна. Красота ея поразила его тѣмъ болѣе, что подобнаго рода красота была окончательно чужда южнымъ странамъ, гдѣ до тѣхъ поръ жилъ д'Артаньянъ. Это была блѣдная блондинка, съ длинными вьющимися волосами, ниспадающими на плечи, съ большими голубыми томными глазами, съ розовыми губами и съ бѣлыми, какъ алебастръ, руками. Она очень оживленно разговаривала съ незнакомцемъ.

-- Итакъ, его высокопреосвященство приказываетъ мнѣ, говорила дама,-- немедленно вернуться въ Англію и тотчасъ же извѣстить его, если бы герцогъ оставилъ Лондонъ?

-- А мои дальнѣйшія инструкціи? спросила прекрасная путешественница.

-- Они заключаются въ этой шкатулкѣ, которую вы откроете только по ту сторону Ла-Манша.

-- Очень хорошо; а что подѣлываете вы?

-- Я?.. я возвращаюсь въ Парижъ.

-- Не наказавши этого дерзкаго мальчишку? спросила дама.

Незнакомецъ собрался отвѣтить; но въ ту минуту, какъ онъ только что открылъ ротъ, д'Артаньянъ, который все слышалъ, устремился на порогъ выхода.

-- Этотъ дерзкій мальчишка самъ наказываетъ другихъ,-- вскричалъ онъ,-- и надѣюсь, что на этотъ раза, тотъ, кого онъ долженъ проучить, не увернется отъ него, какъ въ первый разъ!

-- Не увернется отъ него? повторилъ незнакомецъ, нахмуривая брови.

-- Нѣтъ, на глазахъ у женщины вы не осмѣлитесь бѣжать, я полагаю.

-- Подумайте, вскричала милэди, видя, что дворянинъ поднесъ руку къ шпагѣ,-- подумайте, что малѣйшее промедленіе можетъ все испортить!

-- Вы правы, воскликнулъ кавалеръ,-- поѣзжайте же вы своей дорогой, а я -- своей!

И, поклонившись дамѣ, онъ вскочилъ на свою лошадь, между тѣмъ какъ кучеръ кареты сталъ сильно хлестать лошадей. Оба собесѣдника пустились въ галопъ, каждый въ противоположный конецъ улицы.

-- А вашъ счетъ?! завопилъ хозяинъ, расположеніе котораго къ путешественнику смѣнилось глубокимъ презрѣніемъ, когда онъ увидѣлъ, что тотъ удаляется, не расплатившись по счетамъ.

-- Заплати! закричалъ путешественникъ, продолжая скакать въ галопъ, своему лакею, который бросилъ къ ногамъ хозяина двѣ или три серебряныхъ монеты и въ галопъ же пустился за своимъ господиномъ.

-- О! трусь, о! негодяй, о! самозванный дворянинъ! причаль д'Артаньянъ, въ свою очередь бросаясь вслѣдъ за лакеемъ. Но раненый былъ еще слишкомъ слабъ, чтобы перенести подобное потрясеніе. Едва онъ сдѣлалъ десять шаговъ, какъ у него начался звонъ въ ушахъ, сдѣлалось головокруженіе, потемнѣло въ глазахъ, и онъ упалъ посреди улицы крича: Трусъ! трусъ! трусъ!

-- Онъ, дѣйствительно, трусъ, бормоталъ хозяинъ, подходя къ д'Артаньяну и пробуя съ помощью этой лести помириться съ бѣднымъ малымъ, какъ въ баснѣ цапля съ улиткой.

-- Да, ужасный трусъ, прошепталъ д'Артаньянъ:-- но она -- какъ она прекрасна!

-- Кто она? спросилъ хозяинъ.

-- Милэди, пролепеталъ д'Артаньямъ и вторично лишился чувствъ.

-- Все равно, сказалъ хозяинъ,-- я теряю двухъ, но мнѣ остается этотъ, котораго, я увѣренъ, удастся удержать по крайней мѣрѣ еще на нѣсколько дней. Все-таки эти одиннадцать экю въ выигрышѣ!-- Какъ извѣстно, одиннадцать экю составляли ровно ту сумму денегъ, которая оставалась въ кошелькѣ д'Артаньяна.

Хозяинъ расчиталъ на одиннадцать дней болѣзни, по одному экю въ сутки, но онъ не принялъ въ расчетъ самого путешественника. На слѣдующій день, съ пяти часовъ утра, д'Артаньянъ всталъ, спустился въ кухню, спросилъ, кромѣ всякихъ другихъ снадобій, перечень которыхъ не дошелъ до насъ, вина, масла, розмарину и по рецепту матери составилъ себѣ бальзамъ, помазалъ имъ свои многочисленныя раны и перемѣнилъ самъ себѣ новые компрессы, не желая принять помощи доктора. Благодаря, безъ сомнѣнія, цѣлебному свойству цыганскаго бальзама, а также, можетъ быть, и отсутствію всякаго доктора, д'Артаньянъ былъ уже на ногахъ въ тотъ же самый вечеръ и на другой день почти здоровъ.

Но когда пришло время расплатиться за розмаринъ, масло и вино,-- единственный расходъ молодого человѣка, соблюдавшаго самую строгую діэту, между тѣмъ какъ, наоборотъ, его желтая лошадка -- по крайней мѣрѣ, по словамъ хозяина,-- съѣла втрое болѣе того, чѣмъ можно было предположить по ея росту,-- д`Артаньянъ нашелъ въ своемъ карманѣ одинъ маленькій кошелекъ потертаго бархата, а также лежавшія въ немъ одиннадцать экю; что же касается до письма къ де-Тревилю, то оно исчезло.

Молодой человѣкъ съ большимъ терпѣніемъ принялся за поиски этого письма, двадцать разъ вытряхивая и выворачивая всѣ карманы, роясь и обшаривая свой дорожный мѣшокъ, открывая и закрывая кошелекъ, но когда убѣдился, что письма нигдѣ не было, онъ въ третій разъ впалъ въ бѣшенство; это обстоятельство едва не заставило его снова прибѣгнуть къ употребленію ароматическаго вина и масла, такъ какъ хозяинъ, видя раздраженіе молодого сумасброда и слыша его угрозы все переломать въ заведеніи, если письмо его не отыщется, вооружился рогатиной, его жена -- палкой отъ метлы, а его работники схватили тѣ самыя палки, которыми отдубасили его наканунѣ.

-- Мое рекомендательное письмо! кричалъ д'Артаньянъ.-- Мое рекомендательное письмо, или, клянусь дьяволомъ, я посажу васъ всѣхъ на шпагу, какъ на вертелъ овсянокъ.

Увы, одно обстоятельство помѣшало исполненію угрозы молодого человѣка, а именно -- его шпага, какъ мы уже сказали, еще во время перваго сраженія была сломана на-двое, о чемъ онъ совершенно забылъ. Изъ это то вышло то, что когда д'Артаньянъ хотѣлъ въ самомъ дѣлѣ обнажить шпагу, то оказалось, что онъ вооруженъ просто обломкомъ шпаги, приблизительно въ восемь или десять дюймовъ длиною, который былъ заботливо вложенъ въ ножны хозяиномъ. Что же касается до остальной части клинка, то онъ ее скрылъ, чтобы сдѣлать себѣ изъ нея шинковальную иглу. Однако, это заблужденіе, вѣроятно, не остановило бы нашего горячаго молодого человѣка, если бы хозяинъ не разсудилъ, что требованіе, обращенное къ нему путешественникомъ, было совершенно справедливо.

-- Въ самомъ дѣлѣ, сказалъ онъ, опуская рогатину,-- гдѣ же это письмо?

-- Да, гдѣ это письмо? вскричалъ д'Артаньянъ.-- Прежде всего я васъ предупреждаю, что это письмо къ де-Тревилю и оно должно найтись, а если оно не найдется, онъ съумѣетъ заставить найти его!

Эта угроза окончательно запугала хозяина. Послѣ короля и кардинала, де-Тревиль былъ человѣкомъ, имя котораго, можетъ быть, чаще всего повторялось военными и даже гражданами.

Былъ еще, правда, отецъ Іосифъ, но его имя не произносилось никогда иначе, какъ шопотомъ,-- такъ былъ великъ ужасъ, внушаемый "сѣрымъ кардиналомъ", какъ обыкновенно называли друга кардинала.

Далеко отбросивъ отъ себя рогатину и отдавъ приказаніе женѣ и слугамъ сдѣлать то же съ метлой и палками, онъ первый подалъ примѣръ и принялся за поиски потеряннаго письма.

-- Развѣ это письмо заключало въ себѣ что нибудь драгоцѣнное? спросилъ хозяинъ послѣ минутныхъ безполезныхъ поисковъ.

-- Я думаю! вскричалъ гасконецъ, разсчитывавшій этимъ письмомъ проложить себѣ дорогу при дворѣ:-- въ немъ заключалось все мое состояніе.

-- Испанскіе боны {Финансовый терминъ -- чекъ, расписки, ассигновка на полученіе денегъ.}?-- съ безпокойствомъ спросилъ хозяинъ.

-- Чеки на полученіе денегъ изъ частнаго казначейства его величества, отвѣтилъ д'Артаньянъ, который, расчитывая съ помощью этого письма поступить на службу короля, не счелъ ложью этотъ нѣсколько смѣлый отвѣтъ.

-- Чортъ возьми! воскликнулъ хозяинъ въ отчаяніи.

-- Это не важно! продолжалъ д'Артаньянъ съ національнымъ апломбомъ,-- это не важно и деньги ничего не значатъ, а это письмо для меня составляло все. Я гораздо охотнѣе бы согласился потерять тысячу пистолей, чѣмъ потерять это письмо.

Онъ не больше бы рисковалъ, сказавши и двадцать тысячъ, но какая-то юношеская скромность остановила его.

Лучъ свѣта вдругъ озарилъ хозяина, который посылалъ уже себя къ чорту, не находя ничего.

-- Письмо это не потеряно! воскликнулъ онъ.

-- А!? произнесъ д'Артаньянъ.

-- Нѣть, оно было у васъ похищено.

-- Взято?! Но кѣмъ?

-- Вчерашнимъ господиномъ. Онъ спускался въ кухню, гдѣ лежалъ вашъ камзолъ, и оставался тамъ одинъ. Я подержу пари, что онъ укралъ его.

-- Вы думаете? отвѣтилъ д'Артаньянъ, далеко неувѣренный въ этомъ, такъ какъ онъ отлично зналъ, что письмо это исключительно лично для него имѣло значеніе, и онъ не видѣлъ въ немъ ничего, что могло бы послужить искушеніемъ для чьей-нибудь алчности. Дѣло въ томъ, что никто изъ прислуги, никто изъ присутствовавшихъ путешественниковъ ровно бы ничего не выигралъ, обладая этой бумагой.

-- Итакъ, вы говорите, продолжалъ д'Артаньянъ,-- что вы подозрѣваете этого грубаго господина?

-- Я вамъ говорю, что увѣренъ въ этомъ, продолжалъ хозяинъ:-- когда я доложилъ ему, что ваша милость любимецъ де-Тревиля и что у васъ есть даже письмо къ этому извѣстному вельможѣ, онъ, казалось, очень встревожился, спросилъ меня, гдѣ это письмо, и немедленно спустился въ кухню, гдѣ, онъ зналъ, находился вашъ камзолъ.

-- Въ такомъ случаѣ, это онъ укралъ, отвѣтилъ д'Артаньянъ:-- я пожалуюсь на него де-Тревилю, а де-Тревиль пожалуется королю.

Затѣмъ онъ важно вынулъ два экю изъ кармана, отдалъ ихъ хозяину, проводившему его со шляпой въ рукѣ до двери, и сѣлъ на свело желтую лошадь, которая довезла его безъ дальнѣйшихъ приключеній до воротъ Сентъ-Антуанъ въ Парижѣ, гдѣ ея хозяинъ продалъ ее за три экю, что составляло еще очень хорошую цѣну, принявъ во вниманіе, что д'Артаньянъ очень надорвалъ ея силы во время своего послѣдняго переѣзда. Барышникъ, которому д'Артаньянъ уступилъ ее за вышеупомянутые девять ливровъ, не скрылъ отъ молодого человѣка и того, что онъ далъ такую чудовищную цѣну исключительно только благодаря ея оригинальной масти. Такимъ образомъ д'Артаньянъ вошелъ въ Парижъ пѣшкомъ, неся свой маленькій узелокъ подъ мышкой, и бродилъ до тѣхъ поръ, пока не нашелъ комнату, соотвѣтствующую скуднымъ его средствамъ. Эта комната была родъ чердака и находилась въ улицѣ Могильщиковъ, близко отъ Люксембурга.

Отдавши задатокъ, д'Артаньянъ тотчасъ же водворился въ своей квартирѣ и провелъ остальную часть дня въ обшиваніи своего камзола и панталонъ галунами, которые тайкомъ дала ему его мать, споровши ихъ съ почти новаго камзола д'Артаньяна-отца; затѣмъ онъ отправился въ желѣзный рядъ, чтобы заказать новый клинокъ для своей шпаги, и вернулся потомъ въ Лувръ спросить у перваго попавшагося мушкетера, гдѣ находится отель де-Тревиля, который, оказалось, расположенъ въ улицѣ Старой Голубятни, такъ сказать, совершенно по сосѣдству съ комнатой, занятой д'Артаньяномъ,-- обстоятельство, которое ему показалось счастливымъ предзнаменованіемъ для успѣха его путешествія. Послѣ всего этого, довольный собой за поведеніе въ Менгѣ, безъ упрековъ совѣсти въ прошедшемъ, полагаясь на настоящее и полный надеждъ на будущее, онъ легъ и заснулъ богатырскимъ сномъ.

Заснувши крѣпко, еще по старой деревенской привычкѣ, онъ проспалъ до девяти часовъ и зачѣмъ всталъ, чтобы отправиться къ знаменитому де-Тревилю, по мнѣнію его отца, третьему лицу въ королевствѣ.

II.

Передняя де-Тревиля.

Де-Труавиль, какъ еще произносилась его фамилія въ Гасконіи, или де-Тревиль, какъ онъ въ концѣ концовъ сталъ называть себя самъ въ Парижѣ, дѣйствительно началъ свою карьеру такъ, какъ и д'Артаньянъ, то есть безъ гроша въ карманѣ, но съ большимъ запасомъ смѣлости, ума и здраваго смысла, что въ сущности дѣлаетъ то, что съ такимъ наслѣдствомъ часто самый бѣдный гасконскій дворянчикъ получаетъ въ своихъ надеждахъ гораздо болѣе, чѣмъ самый богатый перегорецъ или берріецъ наслѣдуетъ въ дѣйствительности.

Его необыкновенная храбрость, его еще болѣе необыкновенное счастье въ тѣ трудныя времена подняли его на вершину той крутой лѣстницы, которая называется милостью двора и на которую онъ взобрался, перескакивая черезъ четыре ступеньки заразъ. Онъ былъ другомъ короля, который, какъ всѣмъ извѣстно, очень уважалъ память своего отца Генриха IV. Отецъ де-Тревиля такъ честно помогалъ ему во всѣхъ его войнахъ противъ Лиги, что, за неимѣніемъ наличныхъ денегъ, которыхъ всю жизнь не хватало у беарица, постоянно платившаго свои долги единственно умомъ, позаимствоваться которымъ отъ кого бы то ни было у него никогда не было нужды,-- такъ, повторяемъ, за недостаткомъ наличныхъ денегъ, Генрихъ IV далъ ему право, въ награду, послѣ своего вступленія въ Парижъ, взять для своего герба изображеніе золотого льва на красномъ полѣ, съ надписью fidelis et fortis. Это было много для чести, но очень мало для благосостоянія, а потому, когда знаменитый товарищъ великаго Генриха умеръ, онъ оставилъ своему сыну единственное наслѣдство: девизъ и шпагу. Благодаря этому двойному подарку и вмѣстѣ незапятнанному имени, де-Тревиль былъ принятъ ко двору молодого принца, гдѣ онъ такъ хорошо служилъ своей шпагой и былъ такъ вѣренъ своему девизу, что Людовикъ XIII -- самъ одинъ изъ первыхъ бойцовъ на шпагахъ въ королевствѣ -- говорилъ обыкновенно, что если бы онъ имѣлъ друга, которому пришлось бы драться, то онъ посовѣтовалъ бы ему взять въ секунданты прежде всего себя, потомъ де-Тревиля, а можетъ быть даже де-Тревиля и прежде.

Зато Людовикъ XIII питалъ дѣйствительную привязанность къ де-Тревилю, привязанность короля, привязанность эгоиста, это правда, но которая тѣмъ не менѣе все-таки привязанность. Дѣло въ томъ, что въ тѣ несчастныя времена короли старались окружить себя людьми одного покроя съ де-Тревилемъ. Многіе изъ дворянъ могли избрать девизомъ эпитета: сильный, составляющій вторую часть его герба, но немногіе изъ нихъ могли претендовать на эпитетъ вѣрный, составляющій его первую половину. Де-Тревиль принадлежалъ къ числу этихъ послѣднихъ; это была одна изъ тѣхъ рѣдкихъ организацій, съ гибкимъ умомъ, слѣпой храбростью, быстротой соображенья, дерзкій на руку, которому были даны глаза только на то, чтобы видѣть, когда король бывала, недоволенъ кѣмъ-нибудь, и готовый нанести ударъ этому послѣднему, кто бы онъ ни былъ -- Бесма, Мореверъ, Польтро де-Мере, Витри. Однимъ словомъ, де-Тревилю не доставало только случая, но онъ подстерегалъ его и твердо рѣшился ухватиться за его три волоса, если только когда-нибудь онъ попадется ему подъ руку. Немудрено, что Людовикъ XIII сдѣлалъ де-Тревиля капитаномъ своихъ мушкетеровъ, которые были для Людовика XIII по своей преданности, или, скорѣе, фанатизму, тѣмъ-же, чѣмъ для Генриха III его ординарцы и шотландская гвардія для Людовика XI.

Съ своей стороны, кардиналъ въ этомъ отношеніи не хотѣлъ отстать отъ короля.

Когда онъ увидѣлъ грозное отборное войско, какимъ окружилъ себя Людовикъ XIII, этотъ второй, или не первый-ли, скорѣе, король Франціи захотѣлъ имѣть тоже свою гвардію. Онъ завелъ тоже своихъ мушкетеровъ, какъ Людовикъ XIII своихъ, и можно было видѣть, какъ эти двѣ соперничающія власти набирали къ себѣ на службу во всѣхъ французскихъ провинціяхъ и даже въ чужихъ государствахъ людей, извѣстныхъ искусствомъ наносить ловкіе удары шпагой. Случалось, Ришелье и Людовикъ XIII играя вечеромъ въ шахматы, часто спорили по поводу достоинства своихъ слугъ. Каждый изъ нихъ выхвалялъ выправку и храбрость своихъ и, порицая громко дуэли и драки, они втихомолку подстрекали вступить въ рукопашную и искренно печалились или чрезвычайно радовались пораженію или побѣдѣ своихъ. Такъ, по крайней мѣрѣ, разсказываютъ записки одного изъ современниковъ, который самъ лично нѣсколько разъ бывалъ побѣжденъ въ подобныхъ поединкахъ и много разъ оставался побѣдителемъ.

Де-Тревиль понялъ слабую сторону своего повелителя и только этой хитрости былъ обязанъ продолжительнымъ и непрерывнымъ благоволеніемъ короля, который не оставилъ по себѣ репутаціи человѣка, очень постояннаго въ своей дружбѣ. Онъ заставлялъ своихъ мушкетеровъ проходить церемоніальнымъ маршемъ передъ кардиналомъ Арманомъ Дюплесси съ лукавымъ видомъ; при видѣ котораго сѣдые усы его высокопреосвященства щетинились отъ гнѣва. Де-Тревиль превосходно понялъ войну той эпохи, когда, если не имѣли возможности жить на счетъ врага, жили на счетъ своихъ соотечественниковъ: его солдаты составляли сбродъ разнузданныхъ дворянъ, не повинующихся рѣшительно никому, кромѣ него одного.

Небрежно одѣтые, пьяные, исцарапанные, королевскіе мушкетеры, или, вѣрнѣе, мушкетеры де-Тревиля, шлялись по кабакамъ, гуляньямъ, на публичныхъ зрѣлищахъ, громко кричали, покручивая усы, позвякивая своими шпорами и побрякивая шпагами, и съ удовольствіемъ при встрѣчѣ давали пинки тѣлохранителямъ кардинала; тутъ же открыто, по самой срединѣ улицы, обнажали съ тысячью шутокъ свои шпаги; иногда ихъ убивали, но они умирали спокойно, вполнѣ увѣренные, что будутъ отмщены и оплаканы; большею частью они сами убивали и вполнѣ бывали увѣрены, что имъ не придется заплѣснѣть въ тюрьмѣ: де-Тревиль всегда выручалъ ихъ. Поэтому и превозносили-же де-Тревиля всюду эти люди, обожавшіе его; и отъявленные разбойники и мошенники дрожали передъ нимъ, какъ ученики передъ учителемъ, послушные малѣйшему его слову и готовые позволить убить себя, чтобы очиститься отъ малѣйшаго упрека.

Де-Тревиль пользовался этимъ могущественнымъ рычагомъ прежде всего для короля и друзей короля, а затѣмъ для себя и своихъ друзей. Впрочемъ, ни въ одномъ изъ многочисленныхъ мемуаровъ того времени не говорится, чтобы этотъ достойный уваженіи человѣкъ былъ кѣмъ-нибудь обвиняемъ -- даже своими врагами, а ихъ у него было такъ же много и между писателями, какъ и между военными,-- повторяемъ,-- нигдѣ не говорится, чтобы этотъ достойный уваженія человѣкъ былъ обвиняемъ въ томъ, что бралъ плату за содѣйствіе подчиненныхъ ему людей. Съ рѣдкими геніальными способностями къ интригамъ, что дѣлало его равнымъ самымъ сильнымъ интриганамъ, онъ все-таки остался порядочнымъ человѣкомъ. Больше того -- несмотря на частыя битвы на шпагахъ, дѣлающія походку неровной, и трудныя упражненія, которыя сильно утомляютъ, онъ былъ однимъ изъ самыхъ милыхъ ночныхъ гулякъ, однимъ изъ самыхъ изящныхъ поклонниковъ прекраснаго пола, однимъ изъ самыхъ остроумныхъ разсказчиковъ своего времени; объ успѣхахъ де-Тревиля у женщинъ говорили такъ же, какъ лѣтъ двадцать тому назадъ говорили объ удачахъ Бассонньера, а это значило немало. Итакъ, капитаномъ мушкетеровъ любовались, его любили и боялись, что составляетъ верхъ человѣческаго счастья.

Людовикъ XIII лучами своего обширнаго сіянія затмевалъ всѣ маленькія свѣтила своего двора, но отъ его отца, солнца pluribus impar, каждый изъ его приближенныхъ унаслѣдовалъ часть его личнаго блеска, каждый изъ его придворныхъ -- часть его личнаго достоинства.

Кромѣ утреннихъ выходовъ короля и кардинала, въ Парижѣ насчитывали тогда болѣе двухсотъ малыхъ выходовъ, попасть на которые многіе добивались; въ числѣ этихъ двухсотъ малыхъ утреннихъ выходовъ чести попасть на выходъ къ де-Тревилю добивались особенно.

Дворъ его дома, находившагося въ улицѣ Старой Голубятни, походилъ на лагерь, и это начиналось лѣтомъ съ шести часовъ утра, а зимою -- съ восьми. Пятьдесятъ или шестьдесятъ мушкетеровъ, пополняясь новыми смѣнами, какъ бы для того, чтобы число ихъ было всегда достаточно внушительно, постоянно прохаживались тамъ, въ полномъ вооруженіи и готовые на все. По одной изъ большихъ лѣстницъ, занимающей такое пространство, на которомъ въ наше время выстроили-бы цѣлый домъ, поднимались и спускались парижскіе просители, искавшіе какой-нибудь милости, и провинціальные дворяне, жаждавшіе записаться въ солдаты, и лакеи, обшитые галунами разныхъ цвѣтовъ, которые явились, чтобы вручить де-Тревилю посланія отъ своихъ господъ. Въ пріемной, на длинныхъ, полукруглыхъ скамейкахъ, расположились избранные, которые были приглашены. Съ утра до вечера здѣсь слышался говоръ, между тѣмъ какъ де-Тревиль въ своемъ кабинетѣ, смежномъ съ пріемной, принималъ визиты, выслушивалъ жалобы, отдавалъ приказанія, причемъ стоило ему только подойти къ окну, какъ онъ, подобно королю съ своего Луврскаго балкона, могъ, когда вздумается, сдѣлать смотръ людямъ и войску.

Въ тотъ день, когда къ нему явился д'Артаньянъ, собраніе имѣло очень внушительный видъ, въ особенности поразившій провинціала, пріѣхавшаго изъ глуши: правда, что этотъ провинціалъ былъ гасконецъ и жилъ въ то время, когда соотечественники д'Артаньяна пользовались репутаціей людей, которыхъ не очень-то легко удивить. И дѣйствительно, только что переступали порогъ массивныхъ воротъ, скрѣпленныхъ длинными гвоздями съ четыреугольными шляпками, сразу попадали въ толпу вооруженныхъ людей, которые фехтовали, ссорились и играли между собою. Чтобы проложить себѣ дорогу между этими кружащимися воинами, надо было быть офицеромъ, вельможей или хорошенькой женщиной.

Очутившись посреди этой шумной и необузданной толпы, нашъ молодой человѣкъ, съ бьющимся сердцемъ, сталъ пробираться впередъ, прижимая длинную рапиру къ своимъ длиннымъ ногамъ и держа руку у полей войлочной шляпы съ той полуулыбкой смущеннаго провинціала, который хочетъ казаться развязнымъ. Миновавъ какую нибудь группу, онъ вздыхалъ съ облегченіемъ, но онъ чувствовалъ, что на него оглядывались, и въ первый разъ въ своей жизни д'Артаньянъ, бывшій о себѣ довольно высокаго мнѣнія, почувствовалъ себя смѣшнымъ,

Когда онъ приблизился къ лѣстницѣ, положеніе его сдѣлалось еще затруднительнѣе; на первыхъ ея ступенькахъ стояли четыре мушкетера и забавлялись, тогда какъ десять или болѣе человѣкъ товарищей дожидались на площадкѣ очереди принять участіе въ игрѣ.

Забава ихъ состояла въ слѣдующемъ:

Одинъ изъ нихъ, стоя на верхней ступенькѣ съ обнаженной шпагой въ рукѣ, мѣшалъ или, по крайней мѣрѣ, старался помѣшать остальнымъ тремъ взойти.

Эти трое защищались отъ него своими очень легкими шпагами, которыя д'Артаньянъ принялъ сначала за фехтовальныя рапиры, но по нѣкоторымъ царапинамъ онъ убѣдился скоро въ противномъ -- каждая изъ нихъ была отточена и навострена по желанію, и когда наносили кому-нибудь ударъ или дѣлали царапину, то не только зрителя, но и сами дѣйствующія лица смѣялись, какъ сумасшедшіе. Тотъ изъ нихъ, который въ эту минуту занимать верхнюю ступеньку, съ замѣчательной ловкостью держалъ своихъ противниковъ на почтительномъ разстояніи. Около нихъ образовался кругъ: по условію, при всякомъ ударѣ, тотъ, до кого дотрогивались, оставлялъ игру, лишаясь очереди въ пользу нанесшаго ударъ. Въ пять минутъ трое была оцарапаны -- одинъ былъ раненъ въ кисть руки, другой -- въ подбородокъ, а третій -- въ ухо -- защитникомъ верхней ступеньки, который самъ остался нетронутымъ: ловкость, которая доставила ему по условію три удара не въ очередь. Это времяпрепровожденіе, не столько рискованное само по себѣ, какъ его дѣлали участвующіе въ игрѣ, удивило нашего молодого путешественника; въ своей провинціи -- странѣ, гдѣ, между прочимъ, головы такъ быстро разгорячаются, онъ видѣлъ дуэли, обставленныя большими формальностями, и бравада этихъ четырехъ игроковъ показалась ему превосходящей все, о чемъ ему приходилось когда либо слышать даже въ Гасконіи. Онъ вообразилъ себя перенесеннымъ въ знаменитую страну великановъ, куда ходилъ Гуливеръ и натерпѣлся такого страху, а между тѣмъ не все еще было кончено: оставалась площадка и пріемная. На площадкѣ не дрались, а разсказывали исторіи о женщинахъ, а въ пріемной -- исторіи, касающіяся двора. На площадкѣ д'Артаньянъ покраснѣлъ, а въ передней задрожалъ. Его возбужденному, необузданному воображенію, дѣлавшему его опаснымъ молодымъ горничнымъ и даже иногда ихъ молодымъ госпожамъ, никогда не мечталась, даже во снѣ, и половина этихъ любовныхъ чудесъ и четверть этихъ удальскихъ подвиговъ, украшенныхъ самыми извѣстными именами и самыми нескромными подробностями. Но если его любовь къ благонравію была оскорблена на площадкѣ, то его уваженіе къ кардиналу было скандализировано въ пріемной. Тамъ, къ своему большому удивленію, д'Артаньянъ услышалъ громкое осужденіе политики, заставлявшей дрожать всю Европу, и частной жизни кардинала, за попытку проникнуть въ которую поплатилось такъ много знатныхъ и могущественныхъ вельможъ: этотъ великій человѣкъ, передъ которымъ благоговѣлъ отецъ д'Артаньяна, служилъ посмѣшищемъ для мушкетеровъ де-Тревиля, которые смѣялись надъ его кривыми ногами и сгорбленной спиной; нѣкоторые пѣли пѣсни, составленныя на госпожу д'Егильонъ, его любовницу, и госпожу Камбаль, его племянницу, тогда какъ другіе составляли партіи противъ пажей и стражи кардинала-герцога; все видѣнное и слышанное казалось д'Артаньяну чудовищнымъ и невозможнымъ.

Между тѣмъ, когда вдругъ и совершенно неожиданно посреди этихъ глупыхъ шутокъ произносилось имя короля, эти насмѣшники немедленно смолкали; они нерѣшительно оглядывались кругомъ и, казалось, боялись нескромности перегородки, отдѣляющей кабинетъ де-Тревиля, но вскорѣ какой-нибудь намекъ возвращалъ разговоръ на прежнюю тему объ его высокопреосвященствѣ, и тогда смѣхъ возобновлялся, и они безпощадно осуждали и осмѣивали всѣ малѣйшія дѣйствія его.

-- Вотъ люди, которые, навѣрно, попадутъ въ Бастилію или будутъ повѣшены,-- подумалъ д'Артаньянъ съ ужасомъ,-- и, безъ сомнѣнія, я попаду туда же съ ними, такъ какъ съ той минуты, какъ я услышалъ ихъ и продолжаю слушать, меня примутъ за ихъ сообщника. Что сказалъ бы мой отецъ, такъ строго наказывавшій мнѣ относиться съ уваженіемъ къ кардиналу, если-бы онъ зналъ, что я нахожусь въ обществѣ такихъ богохульниковъ!

Понятно,-- въ чемъ едва-ли кто усумнится и безъ моего поясненія,-- что д'Артаньянъ не смѣлъ вмѣшаться въ разговоръ: онъ только глядѣлъ во всѣ глаза, слушалъ внимательно, яса дно напрягая всѣ свои пять чувствъ, чтобы ничего не пропустить, и, несмотря на свое довѣріе къ родительскимъ наставленіямъ, по своему собственному вкусу и инстинкту, чувствовалъ себя болѣе расположеннымъ хвалить, чѣмъ осуждать неслыханныя вещи, которыя творились передъ нимъ.

Такъ какъ онъ былъ совсѣмъ неизвѣстенъ толпѣ придворныхъ де-Тревиля и его въ первый разъ видѣли здѣсь, то подошли спросить, что ему надо. При этомъ вопросѣ д'Артаньянъ очень скромно назвалъ свое имя, особенно ударяя на словѣ соотечественникъ, и обратился съ просьбой къ камердинеру, подошедшему къ нему съ этимъ вопросомъ, попросить де-Тревиля дать ему минутную аудіенцію, на что этотъ послѣдній покровительственнымъ тономъ изъявилъ согласіе и обѣщалъ въ свое время и въ свой часъ передать его просьбу де-Тревилю.

Д'Артаньянъ, немного придя въ себя отъ своего перваго изумленія, имѣлъ, такимъ образомъ, свободное время ознакомиться немного съ костюмомъ и внѣшностью окружающихъ его лицъ.

Центръ самой оживленной группы составлялъ одинъ мушкетеръ высокаго роста, съ надменною наружностью, странный костюмъ котораго привлекалъ на себя всеобщее вниманіе.

На немъ не было въ эту минуту форменнаго плаща съ широкими рукавами и камзола, который, впрочемъ, въ эту эпоху меньшей свободы и большей самостоятельности, былъ совершенно необязательнымъ, но полукафтанье небесно-голубого цвѣта, немножко помятое и потертое, а поверхъ этой одежды -- великолѣпная съ золотою вышивкой перевязь, которая блестѣла на солнцѣ, какъ чешуя.

На плечи былъ граціозно накинутъ длинный бархатный плащъ малиноваго цвѣта, изъ-подъ котораго только спереди виднѣлась роскошная перевязь, на которой висѣла гигантскихъ размѣровъ рапира.

Этотъ мушкетеръ только-что смѣнился, жаловался, что простудился, и отъ времени-до-времени притворно кашлялъ; поэтому-то, если вѣрить ему, онъ и завернулся въ плащъ, и въ то время, какъ онъ говорилъ это свысока, съ презрительнымъ видомъ покручивая усы. Всѣ съ восторгомъ любовались его вышитой перевязью, и д'Артаньянъ болѣе всѣхъ.

-- Что дѣлать, говорилъ мушкетеръ,-- это въ модѣ; сознаюсь, это глупо, но это -- мода. Къ тому же, надо на что-нибудь тратить деньги, полученныя въ наслѣдство.

-- Э, Портосъ! вскричалъ одинъ изъ присутствующихъ,-- не трудись насъ увѣрять, что эта перевязь досталась тебѣ отъ родительской щедрости: она подарена тебѣ той дамой подъ вуалью, съ которой я встрѣтилъ тебя въ прошлое воскресенье около воротъ Сентъ-Оноре.

-- Нѣтъ, клянусь честью и словомъ дворянина, я купилъ ее самъ и на собственныя деньги, отвѣчалъ тотъ, котораго только что назвали Портосомъ.

-- Да, такъ же, какъ и я, сказалъ другой мушкетеръ,-- купилъ вотъ этотъ новый кошелекъ, воспользовавшись тѣмъ, что моя любовница положила въ старый.

-- Вѣрно, сказалъ Портосъ, и доказательствомъ можетъ служить то, что я заплатилъ за нее двѣнадцать пистолей.

Восхищеніе удвоилось, хотя сомнѣніе не исчезло.

-- Не правда-ли, Арамисъ? сказалъ Портосъ, обратившись къ третьему мушкетеру.

Этотъ мушкетеръ составлялъ совершенную противоположность съ тѣмъ, который спрашивалъ и который его называлъ Арамисомъ; это былъ молодой человѣкъ, которому съ трудомъ можно было дать двадцать-два, двадцать-три года, съ наивнымъ и кроткимъ выраженіемъ лица, съ черными спокойными глазами, съ розовыми, покрытыми пушкомъ, точно спѣлый персикъ, щеками; его тонкіе усы обрисовывали надъ его верхней губой самую правильную линію; казалось, онъ опасался опустить руки внизъ изъ боязни, чтобъ ихъ жилы не налились кровью, и отъ времени до времени пощипывалъ кончики своихъ ушей, чтобы поддерживать ихъ нѣжный, прозрачный алый цвѣтъ. Обыкновенно онъ говорилъ мало и медленно, часто кланялся, смѣялся тихо, показывая зубы, которые были у него прелестны и о которыхъ, какъ, впрочемъ, и о всей своей особѣ, онъ, видимо, очень заботился. Онъ отвѣчалъ утвердительно кивкомъ головы на вопросъ своего друга.

Это подтвержденіе, казалось, устранило всѣ сомнѣнія относительно перевязи; любоваться ею продолжали, но говорить о ней перестали, и, вслѣдствіе непонятныхъ быстрыхъ поворотовъ въ мысляхъ, разговоръ вдругъ перескочилъ на другую тему.

-- Что вы думаете о томъ, что разсказываетъ конюшій Шале? спросилъ одинъ изъ мушкетеровъ, не относясь съ вопросомъ ни къ кому въ частности, но обращаясь, напротивъ, ко всѣмъ.

-- А что онъ разсказываетъ? спросилъ Портосъ съ самодовольнымъ видомъ.

-- Онъ разсказываетъ, что нашелъ въ Брюсселѣ Рошфора -- тѣнь кардинала, переодѣтаго капуциномъ; этотъ проклятый Рошфоръ, благодаря переодѣванью, поддѣлъ Лога, какъ настоящаго идіота, каковъ онъ и на самомъ дѣлѣ.

-- Какъ настоящаго идіота, сказалъ Портосъ:-- но правда-ли это?

-- Я слышалъ это отъ Арамиса, отвѣчалъ мушкетеръ.

-- Въ самомъ дѣлѣ?

-- Э! вы это хорошо знаете, Портосъ, сказалъ Арамисъ,-- я самъ разсказывалъ вамъ вчера объ этомъ и потому не будемъ больше говорить.

-- Не надо больше объ этомъ говорить -- это ваше мнѣніе! возразилъ Портосъ.-- Не надо больше объ этомъ говорить! Чортъ возьми! Какъ вы скоро это рѣшили! Какъ! кардиналъ заставляетъ шпіонить за дворяниномъ, заставляетъ какого-то измѣнника, разбойника, бездѣльника похитить его переписку и, съ помощью этого шпіона и благодаря этой перепискѣ, казнитъ Шале подъ глупѣйшимъ предлогомъ, что этотъ послѣдній хотѣлъ убить короля и женить старшаго брата короля на королевѣ. Никто не зналъ ни одного слова и въ этой загадки -- вы, къ удивленію всѣхъ, вчера намъ сказали объ этомъ, и когда мы еще не пришли въ себя отъ изумленія, вы вдругъ говорите намъ сегодня: не будемъ объ этомъ больше говорить!

-- Въ такомъ случаѣ будемъ говорить, такъ какъ вы этого хотите, сказалъ Арамисъ терпѣливо.

-- Ужъ этотъ Рошфоръ! вскричалъ Портосъ,-- будь я наѣздникомъ Шале, провелъ бы онъ со мною очень дурную минуту.

-- А вамъ бы пришлось провести грустную четверть часа съ краснымъ герцогомъ, замѣтилъ Арамисъ.

-- А! красный герцогъ! браво, браво, красный герцогъ! отвѣчалъ Портосъ, ударяя въ ладоши и одобрительно кивая головой -- Это названіе красный герцогъ -- прелестно. Я пущу въ ходъ это слово, мой милый, будьте спокойны. Каковъ умница этотъ Арамисъ! Какое несчастіе, что вы не могли слѣдовать вашему призванію, мой милый: какой прелестный аббатъ вышелъ бы изъ васъ!

-- О, это не болѣе, какъ минутная отсрочка, отвѣтилъ Арамисъ,-- когда нибудь я имъ буду; вы знаете, Портосъ, что я для этого продолжаю изучать богословіе.

-- Онъ сдѣлаетъ такъ, какъ говоритъ, сказалъ Портосъ:-- рано или поздно, но сдѣлаетъ.

-- Скоро! сказалъ Арамисъ.

-- Онъ ждетъ только одного обстоятельства, чтобы принять окончательное рѣшеніе и надѣть рясу, которая теперь надѣта у него подъ мундиромъ, сверхъ мундира, замѣтилъ одинъ мушкетеръ.

-- А чего ждетъ онъ? спросилъ кто-то.

-- Онъ ждетъ, чтобы королева дала Франціи наслѣдника престола.

-- Не будемъ этимъ шутить, господа, сказалъ Портосъ,-- благодаря Бога, королева въ такихъ годахъ, что еще можетъ дачъ намъ его.

-- Говорятъ, что Бокингемъ во Франціи, сказалъ Арамисъ съ лукавой усмѣшкой, что придало его, повидимому, простой фразѣ довольно двусмысленный оттѣнокъ.

-- Арамисъ, мой другъ, на этотъ разъ вы были не правы, нрерваль его Портосъ.-- и ваша страсть къ краснымъ словцамъ увлекаетъ васъ всегда перейти границы; если бы дс-Тревиль васъ слышалъ -- за ваши слова вамъ пришлось бы плохо.

-- Не думаете-ли вы учить меня, Портосъ! вскричалъ Арамисъ, въ глазахъ котораго блеснула молнія.

-- Любезный, будьте или мушкетеромъ, или аббатомъ Будьте тѣмъ или другимъ, но ни тѣмъ и другимъ вмѣстѣ, возразилъ Портосъ.-- Послушайте, Атосъ сказалъ вамъ еще въ прошлый разъ: вы получаете доходы съ разныхъ мѣстъ. О! не будемъ ссориться, пожалуйста, это было бы безполезно -- вы знаете хорошо, что условлено между вами, Атосомъ и мною. Вы бываете у госпожи д'Егильонъ и ухаживаете за нею; вы бываете у госпожи де-Буа-Траси, кузины госпожи де-Шеврезъ, и про васъ ходилъ слухъ, что вы въ большой милости у этой дамы. О, мой Богъ, не признавайтесь въ вашемъ счастьѣ, васъ не просятъ выдавать вашу тайну -- ваша скромность извѣстна. Но разъ вы обладаете этой добродѣтелью, извлекайте изъ нея пользу для его величества. Пусть интересуется королемъ и кардиналомъ всякій, кто и какъ хочетъ, но особа королевы священна, и если о ней говорить, то только хорошее.

-- Портосъ, вы высокомѣрны, какъ Нарциссъ, предупреждаю васъ, отвѣтилъ Арамисъ: вы знаете, что я ненавижу наставленія, исключая тѣхъ, которыя позволяетъ себѣ Атосъ Что же касается до васъ, мой милый, то на васъ слишкомъ роскошная перевязь, доказывающая, что вы не особенно сильны въ этомъ. Если мнѣ вздумается -- я сдѣлаюсь аббатомъ, а пока я мушкетеръ и, какъ мушкетеръ, говорю все, что мнѣ вздумается, и въ данную минуту мнѣ хочется сказать вамъ, что вы меня раздражаете.

-- Арамисъ!

-- Портосъ!

-- Э! господа! господа! закричали окружающіе ихъ.

-- Господинъ де-Тревиль ожидаетъ господина д'Артаньяна, прервалъ камердинеръ, отворяя дверь кабинета.

При этомъ возгласѣ, во время котораго дверь оставалась открытой, всѣ смолкли, и посреди всеобщаго молчанія молодой гасконецъ пересѣкъ пріемную во всю ея длину и вошелъ къ капитану мушкетеровъ, отъ всего сердца радуясь, что ему во-время удалось убѣжать отъ конца этой странной исторіи.

III.

Аудіенція.

Де-Тревиль былъ въ данную минуту въ очень дурномъ расположеніи духа; тѣмъ не менѣе, онъ вѣжливо поклонился молодому человѣку, отвѣсившему ему поклонъ до земли; такое привѣтствіе вызвало его улыбку, а беарнскій выговоръ его напомнилъ ему въ одно и то же время его молодость и родину -- двойное воспоминаніе, заставляющее человѣка улыбнуться во всякомъ возрастѣ. Но приблизившись почти тотчасъ же къ пріемной и сдѣлавъ д'Артаньяну знакъ рукою, какъ бы спрашивая у него позволеніе покончить съ другими, прежде чѣмъ начать съ нимъ, онъ три раза крикнулъ, каждый разъ постепенно возвышая голосъ, перейдя всѣ промежуточные тона отъ повелительнаго до раздражительнаго:

-- Атосъ! Портосъ! Арамисъ!

Два мушкетера, носившіе два послѣднихъ имени и съ которыми мы уже познакомились, тотчасъ отдѣлились отъ группы, часть которой они составляли, и вошли въ кабинетъ, дверь котораго захлопнулась за ними, какъ только они переступили за его порогъ. Ихъ внѣшній видъ, хотя и не особенно спокойный, возбудилъ тѣмъ не менѣе своей непринужденностью, полной въ одно и то же время достоинства и покорности, восхищеніе д'Артаньяна, который видѣлъ въ этихъ людяхъ полубоговъ, а въ ихъ начальникѣ -- олимпійскаго Юпитера, вооруженнаго всѣми своими перунами.

Когда два мушкетера вошли, когда дверь затворилась за ними, когда и жужжащій говоръ,-- которому только что случившееся обстоятельство, безъ сомнѣнія, дало еще новую пищу для разговора,-- возобновился, когда, наконецъ, де-Тревиль, молча, съ нахмуренными бровями прошелся раза три или четыре вдоль всего своего кабинета, каждый разъ мимо Портоса и Арамиса, стоявшихъ молча навытяжкѣ, точно на парадѣ, онъ вдругъ остановился прямо противъ нихъ и окинулъ ихъ съ ногъ до головы сердитымъ взглядомъ:

-- Знаете, что сказалъ мнѣ король, воскликнулъ онъ,-- и это не дальше, какъ вчера вечеромъ,-- знаете-ли, господа, что?

-- Нѣтъ, отвѣтили послѣ минутнаго молчанія оба мушкетера: -- нѣтъ, капитанъ, намъ это неизвѣстно.

-- Но надѣемся, что вы сдѣлаете намъ честь сообщить,-- прибавилъ, кланяясь, Арамисъ самымъ вѣжливымъ и почтительнымъ тономъ.

-- Онъ сказалъ мнѣ, что отнынѣ будетъ набирать мушкетеровъ изъ гвардейцевъ кардинала!

-- Изъ гвардейцевъ кардинала! но отчего такъ? съ живостью спросилъ Портосъ.

-- Потому что онъ находитъ, что его плохое вино нуждается въ примѣси болѣе хорошаго.

Оба мушкетера покраснѣли до корня волосъ. Д'Артаньянъ не зналъ, что ему дѣлать, и хотѣлъ бы провалиться сквозь землю на сто метровъ.

-- Да, да, продолжалъ де-Тревиль, все болѣе горячась,-- и его величество былъ правъ, потому что, клянусь честью, дѣйствительно мушкетеры имѣютъ жалкій видь при дворѣ. Кардиналъ разсказывалъ вчера во время игры съ королемъ, съ видомъ соболѣзнованія, который мнѣ очень не понравился, что третьяго дня эти проклятые мушкетеры, эти разнузданные черти,-- и при этомъ съ ироніей онъ особенно напиралъ на послѣднія слова, что мнѣ не понравилось еще болѣе,-- эти жалкіе рубаки, прибавилъ онъ, смотря на меня своими кошачьими глазами, запоздали въ улицѣ Феру, въ одномъ кабакѣ, и ночной дозоръ его гвардейцевъ принужденъ былъ арестовать нарушителей ночной тишины. Чортъ возьми! Вы должны что нибудь знать объ этомъ! Арестовать моихъ мушкетеровъ. Вы были между ними, не запирайтесь -- васъ узнали, и кардиналъ назвалъ васъ по именамъ. Конечно, это собственно моя ошибка, да, моя собственно, такъ какъ я самъ лично выбираю своихъ людей. Послушайте, Арамисъ, зачѣмъ, вы, чортъ возьми, такъ домогались мундира, когда намъ было бы такъ хорошо подъ рясой, а вы, Портосъ, неужели на васъ такая чудная золотая перевязь только для того, чтобы на ней болталась соломенная шпага? А Атосъ! Я не вижу Атоса. Гдѣ онъ?

-- Капитанъ, онъ боленъ, грустно отвѣтилъ Арамисъ,-- очень боленъ.

-- Боленъ, вы говорите очень боленъ?-- но какой болѣзнью?

-- Опасаются, чтобы это не была натуральная оспа, отвѣчалъ Портосъ, желая, въ свою очередь, вставить слово въ разговоръ,-- и досаднѣе всего то, что это, очень вѣроятно, испортить его лицо.

-- Натуральной оспой? Вотъ еще славную басню вы мнѣ выдумываете, Портосъ!? Въ его годы и болѣть натуральной оспой? Не можетъ быть!.. Безъ сомнѣній, раненъ, можетъ быть убить. Ахъі Если бъ я зналъ это!.. Sangdieu! Господа мушкетеры, я не допускаю, чтобы вы шлялись по такимъ дурнымъ мѣстамъ, чтобы затѣвали ссоры на улицахъ и чтобъ позорили шпагу на перекресткахъ. Однимъ словомъ, я не хочу, чтобы вы дѣлались посмѣшищемъ гвардейцевъ кардинала, людей храбрыхъ, спокойныхъ, ловкихъ, которые не ставятъ себя никогда въ такое положеніе, чтобы ихъ арестовывали, да и не позволили бы себя арестовать, я увѣренъ въ этомъ. Они предпочли бы лучше умереть на мѣстъ, чѣмъ отступить хотя бы на шагъ. Спасаться, удирать, бѣжать,-- это идетъ только королевскимъ мушкетерамъ!

Портосъ и Арамисъ были внѣ себя, дрожали отъ бѣшенства. Они охотно задушили бы де-Тревиля, если бы не чувствовали, что въ основѣ всего этого кроется сильная любовь къ нимъ, которая и заставляетъ его говорить такимъ образомъ. Они били ногой по ковру, кусали до крови губы и изо всей силы сжимали эфесы шпагъ. Снаружи, какъ мы сказали, слышали, какъ позвали Атоса, Портоса и Арамиса, и по голосу де-Тревиля догадывались, что онъ очень сердится. Десятки любопытныхъ головъ навострили уши и блѣднѣли отъ ярости, потому что ихъ напряженный слухъ не пропускалъ ни одного звука изъ того, что говорилось, и время отъ времени передавали оскорбительныя слова капитана всѣмъ присутствовавшимъ въ пріемной.

Въ одну минуту весь домъ, начиная отъ кабинетныхъ дверей до выходныхъ, пришелъ въ волненіе.

-- А! королевскіе мушкетеры позволяютъ гвардейцамъ кардинала брать себя подъ арестъ, продолжалъ де-Тревиль, внутренно бѣсившійся не менѣе своихъ солдатъ, но произнося слова отрывисто и погружая ихъ, такъ сказать, одно за другимъ, какъ удары стилета, въ грудь своихъ слушателей.-- А! шестеро гвардейцевъ его высокопреосвященства арестовываютъ шестерыхъ мушкетеровъ его величества! Чортъ возьми! я рѣшился! Я немедленно отправляюсь въ Лувръ, подаю прошеніе объ увольненіи меня изъ капитановъ королевскихъ мушкетеровъ, поступаю поручикомъ въ гвардію кардинала, и если онъ мнѣ откажетъ,-- чортъ возьми!-- сдѣлаюсь аббатомъ!

При этихъ словахъ ропотъ, слышавшійся снаружи, превратился въ взрывъ. Со всѣхъ сторонъ ничего не было слышно -- можно было разобрать только ругательства и проклятія; восклицанія: "Чортъ возьми! Смерть всѣмъ чертямъ!" скрещивались въ воздухѣ.

Д'Артаньянъ искалъ мѣста, гдѣ бы ему спрятаться, и чувствовалъ непреодолимое желаніе сунуться подъ столъ.

-- Ну, что-жъ, капитанъ, сказалъ Портосъ внѣ себя,-- истина та, что насъ было шестеро противъ шестерыхъ, но мы были схвачены измѣннически и, прежде, чѣмъ мы успѣли обнажить шпаги, двое изъ насъ пали мертвыми, а Атосъ, раненый опасно, былъ не въ лучшемъ состояніи. Вы вѣдь знаете Атоса, капитанъ, онъ пробовалъ встать два раза и снова падалъ. Тѣмъ не менѣе мы не сдались, нѣтъ! насъ утащили силой. Дорогой мы спаслись. Что же касается до Атоса, то его сочли мертвымъ и преспокойно оставили на мѣстѣ битвы, полагая, что не стоитъ труда его уносить. Вотъ вся исторія. Чортъ возьми!-- не всѣ, вѣдь, сраженія выигрываются! Великій Помпей потерялъ сраженіе при Фарсалѣ, а король Францискъ I, который, какъ мнѣ приходилось слышать, не уступалъ Помпею, все-таки проигралъ сраженіе при Павіи.

-- А я имѣю честь увѣрить васъ,-- я прокололъ одного его же собственной шпагой, сказалъ Арамисъ,-- такъ какъ моя переломилась при отраженіи перваго удара,-- Прокололъ или убилъ, капитанъ, какъ вамъ будетъ пріятнѣе и угодно.

-- Я не зналъ этого, возразилъ де-Тревиль болѣе мягкимъ тономъ,-- кардиналъ, какъ я вижу, преувеличилъ.

-- Но ради Бога, капитанъ, продолжалъ Арамисъ, который, видя, что капитанъ успокоивается, осмѣлился высказать просьбу:-- ради Бога, капитанъ, не говорите, что самъ Атосъ раненъ: онъ былъ бы въ отчаяніи, если бы это дошло до слуха короля, и такъ какъ рана одна изъ самыхъ опасныхъ, потому что черезъ плечо она проникаетъ въ грудь, то можно опасаться...

Въ эту самую минуту поднялась портьера, и изъ-подъ ея бахромы показалась голова съ благороднымъ, прекраснымъ, но страшно блѣднымъ лицомъ.

-- Атосъ! вскричали оба мушкетера.

-- Атосъ! повторилъ самъ де-Тревиль.

-- Вы меня требовали, капитанъ, сказалъ Атосъ де-Тревилю ослабѣвшимъ, но совершенно спокойнымъ голосомъ,-- вы меня спрашивали, какъ мнѣ передали товарищи, и я поспѣшилъ явиться за вашими приказаніями: что вамъ угодно, капитанъ?

И съ этими словами мушкетеръ, одѣтый безукоризненно, какъ всегда, затянутый, вошелъ твердой поступью въ кабинетъ. Де-Тревиль, растроганный до глубины души этимъ доказательствомъ храбрости, поспѣшилъ къ нему навстрѣчу.

-- Я только что говорилъ этимъ господамъ, прибавилъ онъ,-- что я запрещаю моимъ мушкетерамъ подвергать свою жизнь безъ нужды опасности, потому что храбрые люди очень дороги королю и король знаетъ, что его мушкетеры самые храбрые люди на землѣ. Вашу руку, Атосъ.

И не успѣлъ новопришедшій протянуть ему руку въ отвѣтъ на это доказательство своего къ нему расположенія, какъ де-Тревиль схватилъ его правую руку и изо всѣхъ силъ сжалъ ее, не замѣчая, что Атосъ, какъ ни велика была его власть надъ собой, сдѣлалъ болѣзненное движеніе и поблѣднѣлъ еще болѣе, что казалось почти невозможнымъ.

Дверь оставалась полуотворенной, такъ было сильно волненіе, произведенное появленіемъ Атоса, о которомъ было всѣмъ извѣстно, что онъ раненъ, несмотря на желаніе сохранить это втайнѣ. Послѣднія слова капитана были встрѣчены одобрительными восклицаніями, и двѣ или три головы, увлеченныя восторгомъ, показались изъ-за портьеры. Безъ сомнѣнія, де-Тревиль тотчасъ бы остановилъ это нарушеніе правилъ этикета, какъ вдругъ почувствовалъ въ своей рукѣ, что рука Атоса судорожно сжимается, и, взглянувъ на него, замѣтилъ, что тотъ падаетъ въ обморокъ. Атосъ, собравшій свои послѣднія силы, чтобы превозмочь свою боль, въ эту самую минуту, наконецъ, побѣжденный ею, какъ мертвый свалился на паркетъ.

-- Хирурга! вскричалъ де-Тревиль.-- Королевскаго хирурга! лучшаго! Хирурга, или, Sangdieu!-- мои храбрый Атосъ умретъ.

На крикъ де-Тревиля всѣ бросились въ его кабинетъ, двери котораго оставались открытыми, каждый суетился около раненаго. Но всѣ эти хлопоты были бы безполезны, если бы требуемый докторъ не оказался въ самомъ зданіи; онъ раздвинулъ толпу, приблизился къ Атосу, все еще лежавшему безъ чувствъ, и такъ какъ весь этотъ шумъ и все это движеніе очень стѣсняли его, онъ прежде всего счелъ необходимымъ попросить, чтобы мушкетера перенесли въ сосѣднюю комнату. Тотчасъ же де-Тревиль отворилъ двери и указалъ дорогу Портосу и Арамису, которые унесли на рукахъ своего товарища. На этой группой послѣдовалъ хирургъ, а за хирургомъ двери снова затворились.

Тогда кабинетъ де-Тревиля, это обыкновенно столь уважаемое мѣсто, мгновенно превратился во вторую пріемную.

Всякій разсуждалъ, разглагольствовалъ, громко говорилъ, клянясь, проклиная и посылая кардинала и его гвардейцевъ ко всѣмъ чертямъ.

Минуту спустя Портосъ и Арамисъ вернулись; де-Тревиль и хирургъ одни остались около раненаго.

Наконецъ, вернулся и де-Тревиль. Раненый пришелъ въ чувство; хирургъ объявилъ, что состояніе мушкетера не представляетъ ничего такого, что могло бы безпокоить его друзей, и его слабость была, просто, только слѣдствіемъ большой потери крови.

Затѣмъ де-Тревиль сдѣлалъ знакъ рукою, и всѣ удалились, исключая д'Артаньяна, который ни на минуту не забывалъ, что онъ на аудіенціи, и съ упорствомъ гасконца оставался все на томъ же мѣстѣ.

Когда всѣ вышли и двери снова затворились, де-Тревиль обернулся и увидѣлъ себя наединѣ съ молодымъ человѣкомъ. Только что случившееся происшествіе заставило его, нѣкоторымъ образомъ, потерять нить своихъ мыслей. Онъ освѣдомился, чего отъ него хочетъ настойчивый проситель. Д'Артаньянъ назвалъ себя, и де-Тревиль, сразу вернувшись ко всѣмъ своимъ воспоминаніямъ настоящаго и прошлаго, вспомнилъ, въ чемъ дѣло.

-- Простите, сказалъ онъ. улыбаясь,-- простите, мой милый землякъ, но я о васъ окончательно позабылъ. Что дѣлать! Капитанъ -- отецъ семейства, взявшій на себя большую отвѣтственность, чѣмъ всякій обыкновенный отецъ семейства. Солдаты -- взрослыя дѣти, но такъ какъ я стою за то, чтобы приказы короля, и въ особенности кардинала, были исполняемы...

Д'Артаньянъ не могъ скрыть улыбки. Но этой улыбкѣ де-Тревиль разсудилъ, что имѣетъ дѣло вовсе не съ дуракомъ и, прямо переходя къ дѣлу, перемѣнилъ разговоръ:

-- Я очень любилъ вашего отца, сказалъ онъ.-- Что могу сдѣлать для его сына? Торопитесь, мое время не принадлежитъ мнѣ.

-- Капитанъ, сказалъ д'Артаньянъ,-- пріѣхавъ изъ Тарбъ сюда, я имѣлъ намѣреніе, въ знакъ вашего расположенія къ моему отцу, о которомъ вы сохранили воспоминаніе, просить васъ принять меня въ мушкетеры, но послѣ того, что мнѣ пришлось увидѣть въ эти два часа, я понимаю, что такая милость была бы слишкомъ велика, и я боюсь что не заслуживаю ея.

-- Дѣйствительно, это большая милость, молодой человѣкъ, отвѣчалъ де-Тревиль,-- но она можетъ быть не на столько выше вашихъ силъ, какъ это мы думаете или дѣлаете видъ, что думаете. Во всякомъ случаѣ, постановленіе его величества предугадало подобный случай, и я съ сожалѣніемъ долженъ сообщить вамъ, что въ мушкетеры принимаютъ только послѣ предварительнаго испытанія въ нѣсколькихъ сраженіяхъ, послѣ какихъ нибудь особенно блистательныхъ подвиговъ или послѣ двухъ лѣтъ службы въ какомъ нибудь полку, пользующемся меньшимъ покровительствомъ, чѣмъ нашъ.

Д'Артаньянъ молча поклонился. Онъ чувствовалъ еще болѣе сильное желаніе надѣть мундиръ мушкетера съ тѣхъ поръ, какъ явились такія сильныя препятствія достигнуть этого.

-- Но, продолжалъ де-Тревиль, устремляя на своего земляка такой проницательный взглядъ, точно, казалось, онъ хотѣлъ проникнуть до глубины его сердца:-- но, во вниманіе къ вашему отцу, моему старому пріятелю, какъ я сказалъ, я хочу что нибудь для васъ сдѣлать, молодой человѣкъ. Наши беарнскіе молодые люди обыкновенно не особенно богаты, и я сомнѣваюсь, чтобы положеніе вещей очень измѣнилось съ тѣхъ поръ, какъ я уѣхалъ изъ провинціи. Вѣроятно, вы немного лишнихъ денегъ привезли съ собой?

Д'Артаньянъ гордо выпрямился, показывая этимъ, что онъ не проситъ милостыни ни у кого.

-- Хорошо, молодой человѣкъ, хорошо, продолжалъ де-Тревиль,-- я знаю этотъ гордый видъ: я явился въ Парижъ съ четырьмя экю въ карманѣ, готовый подраться со всякимъ, кто мнѣ сказалъ бы, что я не въ состояніи купить цѣлый Лувръ.

Д'Артаньянъ выпрямился еще болѣе: благодаря продажѣ своей лошади, онъ начиналъ свою карьеру имѣя четырьмя экю болѣе, чѣмъ имѣлъ де-Тревиль, когда начиналъ свою.

-- Итакъ, вы должны, говорю я, сберечь то, что вы имѣете, какъ бы велика эта сумма ни была; но въ то же время вы должны усовершенствоваться въ тѣлесныхъ упражненіяхъ, какъ подобаетъ каждому дворянину. Сегодня же я напишу письмо директору королевской академіи, и съ завтрашняго дня онъ приметъ васъ безъ всякой платы. Не отказывайтесь отъ этого одолженія. Наши дворяне изъ самыхъ богатыхъ и лучшихъ семействъ добиваются этого иногда безъ всякаго успѣха. Вы выучитесь верховой ѣздѣ, фехтованью, танцамъ; вы сдѣлаете тамъ хорошій кругъ знакомства и, отъ времени до времени, будете приходить повидаться со мной, чтобы разсказать, какъ идутъ ваши занятія, и я увижу, могули я что нибудь сдѣлать для васъ.

Какъ мало ни былъ знакомъ д'Артаньянъ съ придворнымъ обращеніемъ, онъ все же замѣтилъ холодность этого пріема.

-- Увы, капитанъ, сказалъ онъ,-- я вижу сегодня, какъ мнѣ недостаетъ рекомендательнаго письма, даннаго мнѣ моимъ отцомъ для передачи вамъ.

-- Дѣйствительно, отвѣчалъ де-Тревиль,-- я удивляюсь, что вы предприняли такое длинное путешествіе безъ этого необходимаго для васъ подспорья -- для насъ, беарицевъ, это единственная надежда.

-- Я имѣлъ письмо, капитанъ, и, благодаря Бога, написанное, какъ слѣдуетъ, по всей формѣ, вскричалъ д'Артаньянъ,-- но у меня его измѣннически украли.

И онъ разсказалъ всю исторію, приключившуюся въ Менгѣ, обрисовавъ незнакомаго господина въ его малѣйшихъ подробностяхъ, и передалъ все съ такимъ увлеченіемъ и правдивостью, что привелъ въ восхищеніе де-Тревиля.