Le Trou de l'enfer, 1851

Глава первая

Песня во время грозы

Кто были двое всадников, которые плутали среди рытвин и скал Оденвальда ночью 18 мая 1810 года, этого не смогли бы распознать в четырех шагах их ближайшие друзья -- до такой степени была глубока окружавшая их тьма. Напрасно было бы в эту ночь искать на небе луну или мерцание звезд. Небо было чернее земли, а густые тучи, которые катились по нему, казались каким-то опрокинутым океаном, угрожающим миру новым потопом.

Смутная кучка двигалась по неподвижной куче -- вот все, что можно было различить при самом пристальном напряжении глаз. Временами к свисту бури среди сосен примешивалось ржание испуганного коня, да из-под подков, ступавших по камням, минутами сыпались искры -- только это было ощутимо для уха и глаза.

Гроза надвигалась все ближе и ближе. Ужасные пыльные вихри слепили глаза коней и всадников. При ярых порывах урагана ветви деревьев скрипели и извивались. Жалобный вой поднимался со дна долины, перекидывался и прыгал с утеса на утес, вползал на гору, которая словно качалась от бури и готовилась обрушиться. И каждый раз, когда вихрь вздымался от земли к небу, сдвинутые с места камни выкатывались из своих гранитных ячеек и с грохотом падали в бездну. Вековые деревья срывались с мест и, словно какие-то отчаянные пловцы, ныряли в пропасть.

Нет ничего ужаснее разрушения и грохота среди тьмы. Вообще, когда глаз не может видеть и оценить опасности, она вырастает свыше всякой меры, и испуганное воображение делает скачки за границу возможного.

Вдруг ветер спал, грохот бури стих, все умолкло, все стало неподвижно. Настал момент ожидания грозы, предшествующий обычно ее первому взрыву.

Среди этого молчания раздался голос одного из двух всадников:

-- Эх, Самуил, какая глупая мысль пришла тебе в голову -- выехать из Эрбаха в такое время и в такую погоду. Остановились мы в превосходной гостинице, такой, какой не встречали за всю неделю после нашего выезда из Франкфурта. Перед нами был выбор между теплой постелью и бурей, между бутылкой отличнейшего Гохгеймейра и ветром, рядом с которым сам самум покажется зефиром. И что же ты делаешь? Ты выбираешь бурю и ветер... Ну, ну, Штурм, -- прервал свою речь молодой человек, сдерживая своего коня, метнувшегося в сторону. -- Да, главное, -- продолжал он, -- хоть бы нас впереди ожидало что-нибудь приятное, из-за чего стоило бы поспешить, какое-нибудь очаровательное создание, в котором бы соединялись и улыбка утренней зари, и улыбка возлюбленной. Но, увы, красавица, к которой мы устремляемся, никто иной, как старая жеманница, именующаяся Гейдельбергским университетом. Вдобавок, свидание, которое предстоит нам, вероятно, будет ничто иное, как дуэль на смерть. Да, наконец, вызывали нас только к 20-му числу. Право, чем больше я раздумываю, тем более для меня выясняется, что мы поступили, как сущие дураки, что не остались там в тепле и покое. Ну, да уж видно я так устроен. Во всем я тебе уступаю. Ты идешь впереди, а я за тобой.

-- Чего же ты жалуешься на то, что следовал за мной, -- ответил Самуил слегка ироничным тоном. -- Ведь я указываю тебе путь. Если бы я не шел впереди тебя, ты давно бы уже десять раз сломал себе шею, полетел вниз головой с горы. Ну-ка, держись крепче в седле, приободрись. Смотри, вот тут сосна легла поперек дороги.

Настало минутное молчание, в течение которого слышно было, как две лошади делали прыжок через что-то.

-- Гоп! -- крикнул Самуил. Потом, оборачиваясь к товарищу, он сказал:

-- Ну, так что ты говоришь, мой бедняга, Юлиус?

-- Я продолжаю, -- сказал Юлиус, -- жаловаться на твое упрямство и настаиваю на том, что я прав. В самом деле, вместо того, чтобы держаться дороги, которую нам указали, то есть ехать по берегу реки Мумлинг, которая вывела бы нас прямо к Неккару, ты поехал по другой дороге с уверенностью, что вся эта местность тебе хорошо известна, а я уверен, что на самом деле ты никогда здесь вовсе не бывал. Я хотел взять проводника. Так ведь нет. Ты говоришь: я знаю дорогу. Ну, вот тебе и знаю. Ты ее так хорошо знаешь, что мы совсем заблудились в горах и не можем теперь различить где север, где юг, вперед ли ехать, или вернуться назад. Придется всю ночь промокнуть на дожде, да еще на каком дожде-то!.. Ну вот, слышишь, он уже начался. Смейся теперь, коли тебе смешно. Ты ведь любишь уверять, что над всем смеешься.

-- А отчего бы мне не смеяться? -- ответил Самуил. -- Разве не смешно, хотя бы, например, вот это: взрослый двадцатилетний малый, гейдельбергский студент, плачется на непогоду, словно девчонка-пастушка, которая не успела вовремя загнать свое стадо. Смех! Что смех? Смех -- не велика штука! Вот я сейчас примусь петь; это будет получше смеха.

И в самом деле молодой человек принялся напевать громким вибрирующим голосом первый куплет какой-то странной песни, которую он, вероятно, тут же и сочинил, применяясь к обстоятельствам:

Я смеюсь над дождем, Насморком небес, Что он по сравнению

с желчными слезами Глубокого сердца,

томящегося скукою!

В то время как Самуил пел последние слова своего куплета, сверкнула чрезвычайно яркая молния и осветила своим великолепным сиянием группу из двух всадников. Оба они казались одного возраста -- 19-ти, 20-ти лет. Но этим и ограничивалось сходство между ними. Один из них, вероятно, тот, кого звали Юлиусом, был красивый белокурый бледный голубоглазый юноша, среднего роста и очень изящного телосложения, юноша-Фауст. Другой -- по всей вероятности, тот, кого звали Самуилом, был высокий тощий, с переменчивым серым цветом глаз, с тонким, насмешливым ртом, черными волосами и бровями, высоким лбом, большим согнутым носом и казался живым портретом Мефистофеля.

Оба были одеты в короткие сюртуки темного цвета с кожаным поясом. На них были узкие панталоны, мягкие сапоги и белые шапочки с ремешками. Как можно было заключить из предыдущего разговора, оба были студенты.

Застигнутый врасплох и ослепленный молнией, Юлиус вздрогнул и закрыл глаза. Самуил, напротив, поднял голову и его взгляд спокойно встретился с молнией, после которой все вновь погрузилось в глубочайшую тьму.

Но не успела еще потухнуть молния, как ударил чрезвычайной силы гром, отзвуки которого раскатились по окружающим горам и безднам.

-- Милый Самуил, нам, кажется, лучше будет приостановиться. Движение может привлечь на нас молнию.

Самуил вместо ответа громко расхохотался, вонзил шпоры в бока своего коня, и тот помчался вскачь, разбрасывая копытами искорки от ударов о камень. А его всадник в это время громко пел:

Смеюсь над молнией,

Этим спичечным огоньком! Что стоит этот смешной зигзаг

По сравнению с огнем взгляда, полного горечи!

Так он сделал сотню шагов вперед, потом повернул лошадь и подскакал к Юлиусу.

-- Ради бога, Самуил, -- вскричал тот, -- стой на месте, успокойся, угомонись! К чему эти выходки! Разве теперь время петь. Ведь ты делаешь вызов самому Господу богу. Смотри, чтобы он не принял твоего вызова.

Новый удар грома, еще ужасней, чем первый, разразился прямо над их головами.

-- Теперь третий куплет! -- вскричал Самуил. -- Мне везет: само небо мне аккомпанирует, а гром поет припев.

И в то время, как гром грохотал вверху, Самуил во весь голос пропел:

Смеюсь я над громом, Припадком кашля,

одолевающим лето. Что он по сравнению с криком Любви, терзаемой безнадежностью!

На этот раз гром несколько опознал, и Самуил, подняв голову кверху, крикнул:

-- Ну что же ты, гром! Ты не соблюдаешь ритма! Пой припев.

Но грома не последовало, и на призыв Самуила ответил только дождь, который полил, как из ведра. А затем уже ни молнии, ни грома не пришлось призывать, потому что они разражались без перерыва. Юлиус испытывал то особенное беспокойство, которого не избегают даже самые храбрые люди перед лицом разнуздавшихся грозных сил природы. Ничтожество человека среди разгневанной природы стесняло его сердце. Самуил же, напротив, весь сиял. Какая-то дикая, зверская радость сверкала в его глазах. Он приподнялся на стременах. Он махал своей шапочкой, словно ему казалось, что опасность уходит от него, и он призывал ее обратно. Ему нравилось ощущение его мокрых волос, развевающихся от ветра и бьющих его по вискам. Он смеялся, он пел, он был счастлив.

-- Погоди, Юлиус, что ты такое сейчас говорил! -- вскрикнул он, словно в каком-то вдохновении. -- Ты говорил, что хотел остаться в Эрбахе? Хотел пропустить эту ночь? Ты значит не знаешь, еще не испытал никогда дикого восторга мчаться вскачь посреди бури. Я потому и поспешил в путь, что ожидал такой погоды. У меня весь день нервы были раздражены. А теперь я сразу вылечился и кричу "ура" в честь урагана! Что за дьявол, неужели ты не чувствуешь, какой праздник стоит кругом? Ты посмотри, как эта буря гармонирует со всем окружающим, с этими вершинами и безднами, и лесами, и развалинами? Разве тебе восемьдесят лет, когда человеку хочется, чтобы все кругом него было неподвижно и мертво, как его собственное сердце? Как ты ни спокоен, а ведь и у тебя есть свои страсти. Так предоставь же и природе дать разгул своим страстям. Что до меня, я молод. Мой 20-й год поет в глубине моего сердца. Бутылка вина пенится в моем мозгу, и я люблю гром. Король Лир называл бурю своей дочерью, а я называю ее сестрой. Не бойся, Юлиус, ничего с нами не случится. Ведь я не смеюсь над грозой, а смеюсь вместе с грозой. Я не презираю ее, а люблю. Гроза да я -- мы два друга. Она не захочет вредить мне, потому что я подобен ей. Люди считают ее зловредной. Дурачье! Гроза -- необходимая вещь. В ней есть чему поучиться. Этот могучий электрический взрыв, который грохочет и изрыгает пламя, правда, кое-где убивает, кое-где разрушает, но в общем придает рост и силу всему живущему. Я сам тоже человек-гроза. Теперь как раз такая минута, чтобы пофилософствовать. Я и сам не поколебался бы пройти через зло, чтобы породить благо, пустить в ход смерть, чтобы произвести жизнь. Вся штука только в том, чтобы высшая мысль одушевляла эти крайние акты и оправдывала убийственное средство благим результатом.

-- Молчи, Самуил, ты клевещешь на себя.

-- Когда ты произносишь мое имя, мне слышится имя черта: Самиель. Ах ты, суеверное дитя! Мы с тобой мчимся, словно среди декораций Фрейшица, и ты воображаешь себе, что я настоящий черт, сатана, Вельзевул, Мефистофель, что я сейчас превращусь в черного кота или пуделя... Ого! Это что такое?...

Последнее восклицание вырвалось у Самуила вследствие быстрого движения его коня, который с каким-то ужасом бросился в сторону. Вероятно, грозила какая-то неминуемая опасность, и конь ее чуял. Молодой человек наклонился в ту сторону, откуда его конь отпрянул с таким испугом, и ждал молнии, чтобы рассмотреть, что там такое. Ему не пришлось долго ждать. Небо словно раскололось, и огненное лезвие проскочило от края до края горизонта, ярко осветив местность вокруг.

Дорогу пересекала зияющая бездна. Молния остановилась на верхних частях ее стен, не пошла вглубь. Молодые люди не могли сделать заключения о ее глубине.

-- Вот так ямочка! -- сказал Самуил, понуждая коня приблизиться к бездне.

-- Берегись! -- крикнул Юлиус.

-- Мне непременно хочется взглянуть на это поближе, -- сказал Самуил.

Сойдя с коня, он бросил поводья Юлиусу, подошел к самому краю бездны и наклонился, заглядывая в нее. Но так как в темноте ничего нельзя было рассмотреть, он толкнул кусок гранита, который покатился вниз. Он прислушивался, но ничего не слышал.

-- Должно быть, камень упал на что-нибудь мягкое, -- сказал он, -- потому что не было слышно ни малейшего звука. Едва произнес он эти слова, как из мрачной глубины послышался глухой всплеск воды.

-- О, пропасть очень глубока, -- сказал Самуил. -- Как бы узнать теперь, что это за яма и как она называется?

-- Ущелье дьявола! -- ответил с другой стороны бездны чей-то громкий и ясный голос.

-- Кто это мне ответил? -- вскричал Самуил с удивлением, почти даже со страхом. -- Я никого не вижу.

Снова вспыхнула молния, и на противоположной стороне пропасти перед молодыми людьми предстало странное видение.

Глава вторая

Видение

Перед ними стояла молодая девушка с распущенными волосами, с голыми ногами и руками, с черной накидкой на голове, которую раздуло ветром так, что она образовала круглую шапку, и в короткой красной юбке, цвет которой казался еще ярче при свете молнии, -- существо, исполненное странной и дикой красоты, и рядом с ней какое-то рогатое животное, которое она вела на веревке.

Таково было видение, представившееся двум молодым людям по ту сторону пропасти.

Но молния потухла, а с ней исчезло видение.

-- Ты видел, Самуил? -- спросил Юлиус нерешительным тоном.

-- Конечно, черт побери! Видел и слышал!

-- А знаешь, если бы образованному человеку было позволительно верить в колдуний, мы смело могли бы решить, что перед нами одна из таких особ.

-- Да, наверное, так оно и есть! -- вскричал Самуил. -- Ты видел ее? Чего ей не хватает, чтобы быть колдуньей? Даже козел при ней! Как бы то ни было, а ведь ведьмочка не дурна. Эй, милочка! -- крикнул он.

И стал прислушиваться с видом человека, столкнувшего камень в бездну. Но на этот раз никакого ответа не последовало.

-- Клянусь чертовой пропастью! -- воскликнул Самуил. -- Я не дам себя провести!

Он схватил повод, вскочил на коня, и, не слушая предостережений Юлиуса, обскакал галопом вокруг пропасти. В одну минуту он был на том самом месте, где явилось видение. Но как он ни искал, он ничего там не нашел, ни девушки, ни животного, ни ведьмы, ни козлища.

Самуил был не такой человек, чтобы этим удовлетвориться. Он заглянул с пропасть, обшарил кусты и заросли, разглядывая все и всюду, кидался взад и вперед. Юлиус умолял его бросить эти бесполезные поиски, и Самуил, наконец, внял ему и вернулся недовольный и угрюмый. Он обладал одним из тех упрямых нравов, которые всегда идут до конца, до самой глубины, до дна всех вещей, у которых сомнение вызывает не раздумье, а раздражение.

Они снова двинулись в путь.

Молнии помогали им распознать дорогу и минутами освещали перед ними чудные картины. Бывали мгновения, когда леса на вершинах гор и в глубине долины обдавались пурпурным светом, в то время как река внизу, у их ног, приобретала мертвенный стальной цвет.

Юлиус добрую четверть часа ехал молча, и Самуил один разражался выходками против постепенно замиравшей грозы. Вдруг Юлиус остановил коня и крикнул:

-- Ага!.. Вот это нам на руку!

И он указал Самуилу на развалины замка, возвышавшиеся вправо от них.

-- Развалины? -- сказал Самуил.

-- Ну да. Там найдется какой-нибудь уголок, где можно будет приютиться. Переждем грозу или, по крайней мере, хоть дождь.

-- Да!.. И в это время одежда высохнет у нас на теле, и мы схватим доброе воспаление легких, оставаясь долгое время мокрыми и без движения... Ну да что же делать. Давай взглянем, что это за развалины.

Сделав несколько шагов, они добрались до развалин, только войти внутрь их было не так легко. Замок был покинут людьми, но после них на него совершили нашествие растения. Вход был закупорен представителями той флоры, которая особенно любит ютиться по развалинам, по обвалившимся стенам. Самуил заставил коня продраться сквозь эту заросль, усиливая уколы шипов и колючек ударами шпор.

Юлиус следовал за ним, и друзья очутились во внутренности замка, если только эти слова -- замок и внутренность -- можно было приложить к развалинам, со всех сторон раскрытым.

-- Ты хочешь, чтобы мы укрылись здесь от непогоды? -- сказал Самуил, подняв голову. -- Но ведь для этого нужен же какой-нибудь потолок или кровля? Тут же, к несчастью, нет ни того, ни другого.

И в самом деле, от этого замка, когда-то, быть может, могущественного и славного, время оставило только жалкий скелет. Из четырех стен осталось только три, да и те были разрушены, а на месте окон в них образовались громадные бреши. Четвертая же стена разрушилась до основания. Кони спотыкались на каждом шагу. Корни и стволы кустарников приподняли и исковеркали пол из плит. Всевозможные ночные птицы вихрем кружились в этой открытой зале, в которой отдавалось каждое дуновение урагана и каждое рокотание грома. Птицы отвечали на это своими ужасными криками. Самуил рассматривал всю эту картину с каким-то особенным, ему одному свойственным вниманием.

-- Ладно, -- сказал он Юлиусу, -- если тебе нравится мысль дожидаться здесь утра, так я со своей стороны согласен. Тут чудесно, можно сказать, почти так же хорошо, как и на открытом воздухе, да еще с той выгодой, что ветер тут воет гораздо бешенее, чем снаружи. Тут мы будем сидеть, так сказать, в самой воронке грозы. А филины, а совы, а летучие мыши! Черт возьми, ведь это еще добавочный номер к программе удовольствий. Добрый приют, нечего сказать. Погляди-ка на эту сову, что пялит на нас свои раскаленные глаза. Не правда ли, какая красавица! А вдобавок ко всему, мы еще можем потом похвастаться, что ездили верхом по обеденной зале.

Проговорив все это, Самуил дал шпоры коню и пустил его в ту сторону, где не было стены. Но не успел он сделать и десяти шагов, как лошадь взвилась на дыбы и повернула назад. В то же время какой-то голос крикнул: -- Остановитесь! Тут Неккар.

Самуил посмотрел вниз. Оказалось, что он повис верхом на коне на высоте 25-ти саженей над зияющей рекой. Его конь, делая поворот на задних ногах, передней половиной тела описал полукруг над бездной.

В этом месте гора была прорыта отвесной промоиной. Замок был построен над самой бездной, что, очевидно, входило в расчеты строителя как оборонительный мотив. Ползучие растения, цепляясь за неровности гранита, покрывали развалины своими гирляндами, и старый замок, веками разрушавшийся и валивший свои обломки в реку, теперь, казалось, весь готов был рухнуть туда, и как будто бы только и удерживался от этого тонкими ветвями плюща. Сделай конь еще один лишний шаг, он погиб бы вместе со своим всадником.

Что же касается Самуила, то он, по своему обыкновению, остался совершенно спокоен, и страшная опасность, которой он только что избежал, внушила ему только одну мысль.

-- А ведь это тот же самый голос, -- заметил он.

В голосе, крикнувшем "остановитесь" Самуил распознал голос молодой девушки, которая подсказала ему название пропасти.

-- О, на этот раз будь ты самая могучая ведьма, я тебя из рук не выпущу! -- вскричал Самуил.

И он, пришпорив коня, помчался к тому месту, откуда исходил голос. Но и на этот раз напрасно он искал, и напрасно ему светила молния: он не нашел и не увидел никого.

-- Ну, ну, Самуил, -- сказал Юлиус, который теперь спешил выбраться из этих развалин, наполненных криками, торчащими плитами и ямами, -- будет тебе! Поедем дальше, мы и без того потеряли много времени.

Самуил тронулся за ним, все еще осматриваясь кругом, с выражением досады на лице, которую нельзя было распознать в потемках.

Они выбрались на дорогу и поехали дальше. Юлиус был серьезен и молчалив, Самуил же и смеялся, и ругался, как разбойник Шиллера.

Внезапное открытие подало Юлиусу некоторую надежду. При выходе из развалин он увидел тропинку, которая полого спускалась к реке. Тропинка эта, без всякого сомнения, вела к какой-нибудь деревне или, по крайней мере, к какому-нибудь жилью, потому что казалась крепко протоптанной и свежей. Но через полчаса пути они все еще не добрались до реки, а только следовали вдоль ее быстрого потока. Нигде не видно было никаких следов жилья. Все это время дождь лил не переставая. Одежда обоих путников промокла насквозь, лошади были совершенно изнурены. Юлиус давно выбился из сил, да и сам Самуил начал утрачивать свою бодрость.

-- О, черт возьми! -- вскричал он. -- Дело принимает очень скучный вид. Уже минут десять, как мы не видим молнии и не слышим грома. Один ливень и больше ничего. Гадкая выходка со стороны небес. Я люблю сильные ощущения, но терпеть не могу скуки. Ураган насмехается надо мной. Я призывал его для того, чтобы он в меня метал молнии, а он вместо этого посылает мне насморк.

Юлиус ничего не отвечал.

-- Эх! -- вскричал Самуил, -- попробую-ка я совершить вызывание.

Громким и торжественным голосом он продолжал:

-- Во имя чертовой бездны, откуда мы видели тебя выходящей! Во имя козлища, твоего неизменного друга! Во имя воронья, летучих мышей и сычей, которые изобиловали на пути нашем с момента блаженной встречи с тобой! О, миленькая колдунья, которая уже дважды подавала мне голос, заклинаю тебя! Во имя бездны, козлища, воронья, летучих мышей и сычей явись, явись, явись! И скажи нам, нет ли где поблизости человеческого жилья?

-- Если бы вы заблудились, я предупредила бы вас, -- раздался во тьме ясный голос молодой девушки. -- Вы едете по дороге, следуйте по ней еще десять минут, и тогда у вас вправо, позади липовых деревьев, будет дом, в котором вы можете остановиться. До свидания!

Самуил повернул голову в ту сторону, откуда слышался голос и увидал какую-то тень, которая, как казалось ему, двигалась в воздухе на расстоянии десяти футов над его головой. Тень эта скользила по скату горы. Ему показалось, что она сейчас должна исчезнуть.

-- Стой! -- крикнул ей Самуил. -- Мне надо у тебя еще кое-что спросить.

-- Что? -- ответила она, останавливаясь на верхушке скалы, до такой степени узкой, что за нее, казалось, не могла зацепиться нога, будь то хоть нога самой ведьмы.

Самуил осматривался, стараясь распознать, как бы ему до нее добраться. Но тропинка, по которой они следовали, была протоптана людьми и предназначалась для людей. Колдунья же шла по козьей тропинке. Видя, что ему не добраться до молодой девушки на своем коне, он хотел добраться до нее своим голосом и, обращаясь к своему спутнику, он сказал:

-- Ну, мой милый Юлиус, час тому назад я пересчитал тебе все гармонии этой ночи: бурю, мои двадцать лет, вино, реку, град и гром. Я забыл про любовь. Любовь, которая содержит в себе все другие гармонии, любовь -- истинная юность, любовь -- настоящая гроза, любовь -- истинное опьянение.

Потом, заставив свою лошадь сделать прыжок в ту сторону где находилась молодая девушка, он крикнул ей:

-- Люблю тебя, прелестная колдунья! Полюби и ты меня, коли хочешь, и мы сыграем великолепную свадьбу. Готов хоть сейчас. Когда выходят замуж царицы, то пускают фонтаны и палят из пушек. А нам, в нашу свадьбу, небо льет дождь и стреляет громовыми раскатами. Я вижу, что ты держишь там настоящего козла, и потому считаю тебя за колдунью, но все-таки зову тебя. Я отдаю тебе свою душу, отдай мне свою красоту!

-- Вы богохульствуете и не благодарны мне, -- сказала молодая девушка, исчезая с глаз.

Самуил еще раз попробовал догнать ее, но на скат горы не было никакой возможности подняться.

-- Ну, будет, будет, -- урезонивал его Юлиус.

-- Да куда же нам ехать-то? -- отозвался Самуил в самом дурном расположении духа.

-- Туда, куда она указала.

-- А ты ей и поверил? -- возразил Самуил. -- Наконец, если такой дом и существует, так кто тебе сказал, что это не притон головорезов, куда эта милая особа имеет поручение заманивать путников?

-- Ты слышал, что она сказала, Самуил: ты человек неблагодарный и богохульник.

-- Ну, пожалуй, поедем, коли хочешь. Я ей не верю, но если это может доставить тебе удовольствие, изволь, сделаю вид, что верю.

-- Ну вот, смотри сам! -- сказал ему Юлиус, после того, как они молча проехали десять минут.

И он показал своему другу на группу лип, о которой говорила молодая девушка. Свет, сверкавший сквозь их листву, показывал, что позади деревьев стоит жилой дом. Они проехали под липами и достигли решетки. Юлиус протянул руку к звонку и позвонил.

-- Держу пари, -- сказал Самуил, кладя свою руку на руку приятеля, -- держу пари, что нам откроет никто иной, как девица с козлом.

Открылась дверь в дом, и какая-то человеческая фигура с глухим фонарем в руке подошла к решетке.

-- Кто бы вы ни были, -- сказал Юлиус, обращаясь к этой фигуре, -- примите участие в нашем положении. Четыре часа пробродили мы под ливнем среди пропастей. Дайте нам приют на ночь.

-- Войдите, -- сказал голос, уже знакомый молодым людям, голос девушки, которую они встретили у развалин и у дьявольского ущелья.

-- Ты видишь, -- сказал Самуил Юлиусу, которого проняла дрожь.

-- Что это за дом? -- спросил Юлиус.

-- Что же вы не входите, господа? -- ответила молодая девушка.

-- Конечно, войдем, черт возьми! -- отозвался Самуил. -- Я готов войти хоть в ад, лишь бы привратница была хорошенькая.

Глава третья

Майское утро

На следующее утро, когда Юлиус проснулся, он некоторое время не мог понять, где он очутился. Он открыл глаза. Веселый луч солнца врывался в комнату сквозь щель в ставнях и весело играл на чистом деревянном полу. Веселый концерт птичьих голосов служил дополнением к веселому свету.

Юлиус вскочил с кровати. Для него было приготовлено утреннее платье и туфли. Он оделся и подошел к окну. Едва открыл он окно, как в комнату одновременно хлынули и пение птиц, и аромат цветов, и солнечный свет. Окно выходило в прелестный сад, полный цветов и птиц. За садом виднелась долина Неккара, а вдали горизонт замыкался горами. И надо всем этим сияло майское утро, и кипела свежая весенняя жизнь.

Буря разогнала всякие следы облаков. Весь свод небесный сиял тем спокойным глубоким голубым цветом, который давал некоторое представление о том, какова должна быть улыбка божества.

Юлиус испытывал несказанное ощущение свежести и благоденствия. Сад, освеженный ночным дождем, блистал и благоухал. Воробьи, малиновки и щеглы словно праздновали конец бури и на каждой ветке устраивали целый оркестр. Капли дождя, которые солнце зажгло своим светом и высушивало, превращали каждую былинку в изумруд. Виноградная лоза словно пыталась заглянуть в окно и сделать Юлиусу дружеский визит.

Но вдруг виноград, птицы, роса на траве, пение в ветвях и горы вдали, и красота неба -- все это исчезло для Юлиуса. Он перестал все это видеть и слышать.

Его уха коснулся молодой и чистый голос. Он высунулся из окна и в тени жимолостного куста увидел прелестнейшую группу. Молодая девушка, которой было едва ли более пятнадцати лет, сидела на скамье, держа на коленях пятилетнего мальчика, и учила его читать.

Эта молодая девушка была грациознейшим в мире созданием. Ее голубые глаза дышали кротостью и умом. Белокурые волосы с золотистым оттенком были у нее так пышны, что тонкая шейка, казалось, с трудом держала их на себе. Но что особенно прельщало в ней -- это ее юность и свежесть. Вся ее фигура была словно ода невинности, гимн ясности духа. И между этой молодой девушкой и этим утром была какая-то невыразимая гармония. Это были словно картина и ее рама.

Она была одета по-немецки. Белый корсаж плотно охватывал ее талию. Юбка, тоже белая, с фестонами внизу, несколько коротковатая, так что из-под нее виднелась красивая ножка, спускалась по ее фигуре и как бы покрывала ее прозрачной волной.

Мальчик, которого она держала на коленях, был свеженький, розовенький, с пепельными кудрями. Он учил свой урок с необычайным вниманием и важностью. Водя пальчиком по книжке, он называл одну за другой крупные буквы. Сказав название буквы, он с беспокойством поднимал головку и вглядывался в лицо своей учительницы, сомневаясь, не ошибся ли он. Если он говорил неверно, она поправляла его, и он продолжал дальше. А назвав букву верно, он улыбался и весь сиял.

Юлиус не мог вдоволь наглядеться на эту милую сцену. Эта чудная группа в этом чудном месте, этот детский голосок среди этого птичьего щебетания, эта красота молодой девушки среди красот природы, эта весна жизни среди этой жизни весны составляли такой контраст с жесткими впечатлениями минувшей ночи, что он был взволнован и погрузился в сладостное созерцание.

Он был быстро выведен из этого состояния, почувствовав прикосновение чьей-то головы к своей голове. Это был Самуил. Он только что вошел в комнату и подкрался на цыпочках, чтобы увидеть, на что засмотрелся Юлиус.

Юлиус просительным жестом предупредил его, чтобы он не поднимал шума. Но Самуил, натура не очень сентиментальная, не внял этой просьбе. Он протянул руку и отодвинул ветку винограда, которая мешала ему видеть.

Шелест листьев заставил молодую девушку поднять голову. Она слегка покраснела. Мальчик тоже взглянул на окошко и, увидав чужих, уставился на них и забыл свою азбуку. Он начал очень рассеянно называть буквы. Девушка казалась раздосадованной, но, быть может, более этими взглядами посторонних людей, чем ошибками мальчика. Спустя минуту она спокойно закрыла книгу, спустила на землю своего ученика, встала, прошла под окном Юлиуса, ответила на поклон молодых людей и вместе с мальчиком вошла в дом.

Раздосадованный Юлиус оборотился к Самуилу и сказал ему:

-- Ну зачем ты их спугнул!

-- Ага, я понимаю, -- сказал Самуил насмешливым тоном, -- копчик напугал жаворонка. Можешь быть спокоен. Эти птички ручные, они вернутся. Ну, так как же, не убили тебя в эту ночь? Судя по всему, этот вертеп разбойников довольно гостеприимен. Я вижу, что твоя комната не хуже моей. Твоя даже лучше моей, потому что в ней есть картины из священной истории.

-- Мне кажется, что я видел сон, -- сказал Юлиус. -- В самом деле, вспомним-ка все происшествия этой ночи. Ведь открыла нам, в самом деле, та самая девушка с противным козлом, не правда ли? Она нам сделала знак, чтобы мы не шумели. Она указала нам конюшню, куда поставить коней. Потом повела нас в дом, на второй этаж, в эти две смежные комнаты, потом зажгла вот эту лампу, потом раскланялась с нами и, не прибавив ни слова, исчезла. И мне показалось, Самуил, что ты был так же ошеломлен всем этим, как и я. Ты хотел идти за ней, я тебя удержал, и мы порешили лечь спать. Правда, все так было?

-- Твои воспоминания в высшей степени точны, -- сказал Самуил, -- и, по всей вероятности, вполне соответствуют Действительности. И я держу пари, что теперь ты мне простил, что я вчера увлек тебя из гостиницы. И ты все еще будешь продолжать клеветать на грозу? Разве я был не прав, Утверждая, что зло ведет к добру? Гром и ливень доставили нам две превосходные комнаты, превосходную местность, на которую стоит полюбоваться, да вдобавок знакомство с прелестной молодой девушкой, в которую мы, ради вежливости, оба должны влюбиться, и которая сама ради вежливости должна оказать нам гостеприимство.

-- Ну, опять ты понес! -- заметил Юлиус.

Самуил только было собирался ответить на это новыми насмешками, как дверь отворилась, и вошла старая служанка, неся высушенные и вычищенные одежды двух приятелей и хлеб с молоком им на завтрак. Юлиус поблагодарил ее и спросил, кто приютил их. Старуха отвечала, что они в церковном доме в Ландеке, у пастора Шрейбера. Старушка оказалась болтливой и, возясь с уборкой камина, говорила:

-- Жена пастора умерла пятнадцать лет тому назад, когда разрешилась фрейлин Христиной. А потом опять, через три года после этого, у пастора умерла старшая дочка Маргарита, и вот теперь он остался один со своей дочкой, фрейлин Христиной, и внуком Лотарио, сыном Маргариты. Сейчас пастора нет дома: он ушел в деревню по своим делам. Но к полудню, к обеду, он вернется и тогда повидается с вами, господа.

-- Но кто же нас впустил в дом? -- спросил Самуил.

-- А, это Гретхен, -- сказала старуха.

-- Прекрасно. Теперь объясни нам, пожалуйста, кто такая Гретхен?

-- Гретхен? Это пастушка, коз пасет.

-- Пастушка! -- сказал Юлиус. -- Вот оно в чем дело. Это объясняет многое, а в особенности объясняет козла. Где же она теперь?

-- Она вернулась к себе в горы. Зимой и летом в непогоду она не может оставаться на ночь в своей дощатой хижинке, и тогда она ночует у нас в кухне, в каморке рядом с моей. Только подолгу она у нас не остается. Такая чудачка. Ей душно в четырех стенах. Она любит быть на свежем воздухе.

-- Но какое же она имела право ввести нас сюда? -- спросил Юлиус.

-- Никакого тут нет права, а есть долг, -- отвечала служанка. -- Господин пастор приказал ей каждый раз, когда она встретит в горах усталого или заблудившегося путника, приводить его сюда, потому что в наших местах гостиниц нет, и он говорит, что дом пастора -- дом божий, а дом божий -- дом для всех.

Старуха ушла. Молодые люди позавтракали, оделись и вышли в сад.

-- Погуляем до обеда, -- сказал Самуил.

-- Нет, я устал, -- сказал Юлиус.

И он сел на скамейку в тени жимолости.

-- Устал! -- сказал Самуил. -- Да ведь ты сейчас только встал с постели. Но вслед за тем он разразился хохотом.

-- Ах да, я понимаю! На этой скамейке сидела Христина. Ах, бедняга Юлиус! Ты уже готов!

Явно недовольный и расстроенный Юлиус встал со скамьи.

-- В самом деле, давай ходить. Успеем еще насидеться. Посмотрим сад.

И он принялся рассуждать о цветах, об аллеях, словно спеша отвести разговор от предмета, на который его направил Самуил, т. е. от скамейки и от дочери пастора. Он не знал почему, но имя Христины в насмешливых устах Самуила начинало действовать на него неприятно.

Они ходили целый час. В конце сада был виноградник. Но в это время года он тоже был не более, чем сад. Яблони и персики представляли собой пока еще только громадные букеты белых и розовых цветов.

-- О чем ты думаешь? -- внезапно спросил Самуил Юлиуса, который впал в задумчивость и не говорил ни слова.

Мы не осмелимся утверждать, что Юлиус был вполне искренен, но он ответил:

-- Я думаю об отце.

-- Об отце! По какому же случаю задумался ты об этом знаменитом ученом, скажи, пожалуйста?

-- Эх!.. Да думаю о том, что завтра в этот самый час у него, пожалуй, уже не будет сына.

-- Ну, милый человек, не будем заранее писать завещания, -- сказал Самуил. -- Завтра ведь и мне предстоят те же опасности, что и тебе. Завтра об этом мы и подумаем.

-- Будь спокоен, -- сказал Юлиус, -- моя воля и мое мужество не ослабнут перед лицом опасности.

-- Я в этом и не сомневаюсь, Юлиус. Но если так, оставь ты свой угрюмый вид. Вон я вижу, идут пастор с дочкой. Эге, я вижу с ними к тебе вернулась и улыбка. Значит, она тоже вместе с ними ходила в церковь.

-- Экий ты злой, -- сказал Юлиус.

Пастор и Христина вернулись домой. Христина пршила прямо в дом, а пастор поспешил к своим гостям.

Глава четвертая

Пять часов пролетели как пять минут

У пастора Шрейбера было строгое и честное лицо немецкого священника, который исполняет сам все то, о чем проповедует. Это был человек лет сорока пяти, следовательно, еще не старый. На лице его лежал отпечаток меланхолической и серьезной доброты. Серьезность порождала его профессия, а меланхолия явилась вследствие утраты им жены и дочери. Он, видимо, был неутешен, и в душе его происходила непрерывная борьба между мраком человеческой скорби и светом христианского упования.

Он поздоровался с молодыми людьми, осведомился, хорошо ли они выспались и поблагодарил за то, что зашли к нему.

Минуту спустя колокол прозвонил к обеду.

-- Пойдем к моей дочери, -- сказал пастор. -- Идите за мной.

-- Он не спрашивает, как нас зовут, -- тихо прошептал Самуил, -- так не стоит и называть себя. Твое имя может показаться слишком блестящим по сравнению со скромным званием девочки, а мое прозвучит как-то по-еврейски в ушах набожного добряка.

-- Хорошо, -- сказал Юлиус. -- Представимся принцами инкогнито.

Они вошли в столовую, где уже была Христина с племянником. Она грациозно и робко поклонилась молодым людям.

Сели за четырехугольный стол, уставленный хотя простыми, но обильными яствами. Пастор поместился между гостями, напротив него села Христина, а между ней и Юлиусом -- ребенок. В начале обеда разговор как-то не клеился. Юлиус, смущенный присутствием девушки, молчал. Она, казалось, сосредоточила все свое внимание на маленьком Лотарио, за которым ухаживала с материнской нежностью, а он называл ее сестрой. Разговор поддерживали только пастор и Самуил. Пастор был доволен, что у него в гостях студенты.

-- Я сам был "студиозусом" -- заметил он. -- В то время студенческая жизнь была веселая.

-- Теперь она несколько грустнее, -- сказал Самуил, посмотрев на Юлиуса.

-- Ах! -- продолжал пастор. -- То была лучшая пора моей жизни. Впоследствии я довольно дорого заплатил за это счастье. Тогда я верил в жизнь, а теперь наоборот. Разумеется, я говорю все это не для того, чтобы разочаровывать вас, мои молодые гости. Видите, я говорю это почти весело. И во всяком случае, я желаю прожить еще до того времени, пока увижу Христину счастливой в доме ее предков.

-- Отец! -- перебила Христина тоном нежного упрека.

-- Ты права, моя златокудрая мудрость, -- сказал пастор, -- переменим лучше разговор... Знаешь ли ты, что по милости божьей ураган, разразившийся сегодня ночью, пощадил почти все мои дорогие растения?

-- Вы ботаник, сударь? -- спросил Самуил.

-- Да, немного занимался этой наукой, -- сказал пастор с оттенком гордости. -- Вы, вероятно, сами ботаник?

-- И я занимаюсь иногда, в свободное время, -- ответил небрежно молодой человек.

Потом, дав хозяину время изложить свои научные сведения, Самуил вдруг обнаружил глубокие и серьезные познания, так что поразил достойного пастыря своими оригинальными взглядами и мыслями. В конце концов, все тем же вежливым, холодным и слегка насмешливым тоном, словно не замечая того, что делает, он совершенно сбил с толку превосходством своих познаний поверхностно образованного и несколько отсталого пастора.

Между тем, Юлиус и Христина, молчавшие до сих пор и только украдкой наблюдавшие друг за другом, начали мало-помалу сближаться.

Сначала в этом им помог Лотарио. Не решаясь еще сам заговорить с Христиной, Юлиус начал задавать ребенку вопросы, на которые Лотарио не мог ответить и поэтому обращался постоянно к сестре за разъяснениями. Выходило, что Христина отвечала одновременно и мальчику, и Юлиусу. А Юлиус был счастлив, потому что мысли молодой девушки передавались ему нежными и милыми устами ребенка.

Благодаря такой тактике, к концу обеда все трое стали уже друзьями.

И когда все поднялись, чтобы перейти в тенистый сад пить кофе, у Юлиуса сжалось сердце, и он нахмурился при виде подходившего к ним Самуила, который мог помешать их приятной беседе. Пастор ушел в это время за старой французской водкой.

Юлиуса привели в негодование развязные манеры Самуила и его спокойно-нахальный взгляд, устремленный на эту восхитительную девушку, когда он подходил к ним.

-- Нам следует извиниться перед вами, мадемуазель, что мы сегодня поутру так глупо помешали вашим занятиям с маленьким племянником, -- начал Самуил.

-- О! -- перебила она его речь. -- Мы тогда уже закончили заниматься.

-- Я не могу сдержать возгласа удивления. Представьте себе, что благодаря одеянию той девушки, которая привела нас сюда, ее козлу и молнии, мы чуть-чуть не приняли ее за колдунью... Засыпаем под этим впечатлением и вдруг поутру, открывая окно, видим, что козел превратился в прелестного ребенка, а колдунья в...

-- В меня! -- досказала Христина, с насмешливой улыбкой.

И, обернувшись к Юлиусу, который скромно молчал, она спросил его:

-- И вы так же, сударь, приняли меня за колдунью?

-- О, вы такая красавица!..

Христина, улыбнувшись на слова Самуила, покраснела от восклицания Юлиуса.

А Юлиус, смутившись от невольно вырвавшейся у него фразы, поспешил заговорить с ребенком.

-- Лотарио, хочешь, мы повезем тебя с собой в университет? -- сказал он.

-- Сестра, что такое университет? -- спросил Лотарио Христину.

-- Это такое учебное заведение, где тебя могут выучить всем наукам, -- весело объяснил вернувшийся пастор.

Ребенок обратился к Юлиусу с серьезной миной.

-- Мне незачем ехать с вами: у меня вместо университета есть сестра. Христина умеет и читать, и писать, и знает французский, итальянский языки и музыку. Я никогда, никогда в жизни не расстанусь с ней.

-- Увы! Вы гораздо счастливее нас, мой маленький человечек, -- сказал Самуил, -- потому что нам с Юлиусом уже пора ехать.

-- Как! -- воскликнул пастор. -- Вы даже и одного дня не хотите пробыть у нас? Вы не хотите и поужинать с нами?

-- Тысячу раз благодарим вас, -- отвечал Самуил, -- но нам надо сегодня же вечером попасть в Гейдельберг.

-- Но ведь вечером нет ни занятий, ни сходок!..

-- Нет, но нам необходимо быть там по более серьезной причине. Юлиус знает, почему именно.

-- Сообразим-ка. -- сказал пастор. -- До Гейдельберга не более семи или восьми миль от Ландека. Вы прекрасно успеете попасть туда, выехав и в четыре часа, а тем временем ваши лошади отдохнут, да жара спадет. Не успеет еще стемнеть, как вы уже будете в городе, ручаюсь вам.

-- Невозможно: по неотложности нашего дела, мы скорее обязаны поспеть раньше, чем опоздать, правда, Юлиус?

-- В самом деле?... -- спросила вполголоса Христина, устремляя на Юлиуса прекрасный взгляд своих голубых глаз.

Юлиус не мог противостоять этому милому вопросу.

-- Слушай, Самуил, -- сказал он, -- не будем противиться гостеприимству наших радушных хозяев. Право, мы можем уехать отсюда ровно в четыре часа.

Самуил бросил сердитый взгляд на Юлиуса и на молодую девушку.

-- Ты желаешь этого? Хорошо, я согласен, -- проговорил он, лукаво улыбаясь.

-- И прекрасно! -- воскликнул пастор. -- А теперь вот и программа всего дня: до трех часов я успею вам показать свои коллекции и сад, господа, а потом мы все пойдем вас провожать до неккарштейнахского перекрестка. У меня есть ловкий и сильный парнишка, он вам приведет туда лошадей. Вы увидите! Та дорога, которая вам показалась ночью такой ужасной, днем, при солнце, просто восторг! Вероятно, даже, мы там встретим и нашу колдунью. Действительно, она как будто немного странная, но только в самом христианском смысле этого слова: это целомудренный и святой ребенок.

-- Ах, мне очень бы хотелось увидеть ее днем! А теперь пойдем смотреть ваши гербарии, -- сказал Самуил, вставая.

И, проходя мимо Юлиуса, он шепнул ему на ухо:

-- Я буду занимать отца и попробую навести разговор на Турнефора и Линнея. Чувствуешь мою преданность?

И он действительно разговорился с пастором, так что Юлиус оставался некоторое время наедине с Христиной и Лотарио. Теперь они уже не чувствовали прежней неловкости, они пробовали глядеть друг на друга и даже разговаривать.

Впечатление, произведенное утром Христиной на Юлиуса, все усиливалось и становилось глубже.

Он никогда еще не встречал такого живого, ясного личика, в котором можно было прочесть, как в открытой книге, все чистые порывы девственной души. Взгляд Христины был чист, как хрусталь, и обнаруживал прелестное, преданное сердце. Все существо ее дышало кротостью и добротой: оно напоминало собой светлый майский день.

Присутствие Лотарио придавало их беседе прелесть невинности и простоты.

Христина показала Юлиусу свои цветы, пчел, птичий двор, ноты, книги, словом всю свою тихую и простую жизнь. Потом она заговорила и о нем самом.

-- Как это странно, -- заметила она ему, -- что у такого кроткого и спокойного человека, как вы, такой насмешливый и надменный друг!

Она подметила, что Самуил исподтишка высмеивал ее добряка отца, и он тотчас же стал ей антипатичен.

Юлиусу пришло на память, что и у Гете Маргарита говорит Мефистофелю нечто подобное во время прекрасной сцены в саду. Но по сравнению с той Маргаритой, Христина показалась ему бесконечно прекраснее. В продолжение разговора он заметил, что под наивной грацией молодой девушки таился здравый смысл и определенно выработанный взгляд на вещи. Этими качествами она была обязана, по всей вероятности, тому обстоятельству, что ее детство протекало без матери. В ребенке чувствовалась женщина.

Оба с нескрываемым удивлением услышали от вернувшихся к ним пастора и Самуила, что было уже три часа и что пора в путь.

На счастливых забывчивых часах первых сердечных биений пять часов пролетают всегда как пять минут.

Глава пятая

Цветы и травы не доверяют Самуилу

Пора было трогаться в путь. Но все-таки оставалась надежда провести вместе еще час.

Думая об этом, Юлиус повеселел. Он рассчитывал продолжать разговор с Христиной дорогой, но вышло не так. Христина инстинктивно чувствовала, что ей не следовало оставаться все время с Юлиусом. Она взяла под руку отца, продолжавшего говорить с Самуилом, а Юлиус печально побрел позади.

Они продвигались лесной дорогой к прекрасному холму. Солнечные лучи весело играли на листве деревьев, и ароматный воздух оглашался влюбленными трелями соловьев.

Как уже сказано, Юлиус, недовольный Христиной, держался в некотором отдалении.

Он попробовал пустить в дело маленькую хитрость.

-- Лотарио, поди-ка сюда, взгляни, что тут такое, -- позвал он ребенка, который, уцепившись за руку Христины, семенил ножками рядом с ней.

Лотарио подбежал к своему новому приятелю. Юлиус показал ему сидевшую на ветке стрекозу. При виде этого изящного, великолепного насекомого с трепещущими крылышками мальчик взвизгнул от радости.

-- Как жаль, что Христина не видит стрекозы! -- проговорил Юлиус.

-- Сестрица, -- закричал Лотарио, -- иди скорее сюда!

А так как Христина не шла, чувствуя, что не сам ребенок ее зовет, то Лотарио подбежал к ней и начал теребить ее за платье. Ей пришлось поневоле оставить руку отца и последовать за мальчиком, чтобы посмотреть прекрасные крылышки стрекозы.

Стрекоза исчезла, а Христина явилась.

-- Напрасно ты позвал меня, -- сказала она и вернулась к отцу.

Такой прием Юлиус повторил несколько раз. Он показывал Лотарио то бабочку, то цветок и все выражал сожаление, что Христина не видит их красоты. А Лотарио каждый раз бежал за ней и заставлял ее возвращаться.

Таким образом, благодаря настойчивости ребенка, Юлиусу удалось побыть еще несколько минут с Христиной наедине.

Маленькими ручками своего невольного союзника он успел даже поднести девушке великолепный, только что распустившийся цветок шиповника.

Но она неизменно возвращалась к отцу.

Однако, она не могла сердиться на Юлиуса за его настойчивость. Вернее сказать, ей самой приходилось бороться с желанием остаться с Юлиусом.

Наконец, она обратилась к нему и детски-восхитительно проговорила:

-- Послушайте, господин Юлиус, было бы действительно крайне невежливо с моей стороны, если бы я все время была только с вами, и отец удивился бы, что я совсем не разговариваю ни с ним, ни с вашим товарищем. Но ведь вы еще приедете к нам, не правда ли? Мы будем тогда гулять с отцом и Лотарио, и если пожелаете, то пойдем смотреть ущелье дьявола и развалины Эбербахского замка. Восхитительные пейзажи, г-н Юлиус! Ночью вы не могли их рассмотреть, но днем они вам очень понравятся и тогда, обещаю вам, мы с вами будем разговаривать все время.

Они подошли к перекрестку. Маленький слуга Шрейбера не успел еще привести лошадей.

-- Пройдем несколько шагов в эту сторону, -- сказал пастор, -- может быть, мы встретим Гретхен около ее хижины.

И действительно, вскоре все заметили козью пастушку. Ее хижина стояла на середине косогора, под нависшей скалой. Невдалеке паслось двенадцать коз. Пугливые животные лазили по всем направлениям, разыскивая свои любимые горные травы. Подобно козам Виргилия, некоторые из них разбрелись по скалам и щипали горький ракитник. При дневном свете Гретхен казалась еще более странной и красивой, чем при блеске молний. Ее черные глаза бросали угрюмые взоры. В черных волосах запутались какие-то необыкновенные цветы. Ее застали сидевшей на корточках, уткнувшись подбородком в руку. Казалось, она была погружена в какую-то глубокую думу. В ее позе, растрепанных волосах, во взгляде, во всем ее существе было много цыганского. Она была даже похожа на помешанную.

Христина и пастор подошли к ней, а она как будто и не заметила их.

-- Что же это значит, Гретхен? -- сказал пастор. -- Я иду сюда, а ты не бежишь меня встречать, как обыкновенно? Ты верно, не хочешь, чтобы я поблагодарил тебя за гостей, которых ты вчера привела ко мне?

Гретхен не тронулась с места, а только вздохнула. Потом она сказала печально:

-- Вы хорошо делаете, что благодарите меня сегодня. Быть может, завтра вы уже не будете благодарить меня.

Самуил, злобно усмехнувшись, взглянул на козью пастушку.

-- Ты, кажется, раскаиваешься, что привела нас? -- заметил он.

-- Особенно вас, -- ответила она. -- Но и он, -- продолжала она, смотря на Христину с грустным участием, -- не принес с собой счастья!..

-- Кто тебе сказал все это? -- спросил Самуил все так же насмешливо.

-- Сонная одурь и сухой трилистник.

-- Значит и Гретхен занимается ботаникой? -- сказал пастору Самуил.

-- Да, -- ответил отец Христины, -- она говорит, что умеет узнавать по растениям настоящее и будущее.

-- Я верю в то, -- сказала козья пастушка, -- что так как травы и цветы не делают того зла, которое делают люди, то они более людей достойны божьего откровения. И, благодаря своей невинности, они все знают. Я долго прожила среди них, и, в конце концов, мне удалось узнать некоторые их тайны.

И Гретхен по-прежнему уселась на корточки. Тем не менее она продолжала говорить громко, но как бы сама с собой:

-- Да, я привела несчастье в дорогой для меня дом. Пастор спас мою мать. Дай бог, чтобы я не погубила его дочь! Мать моя, бездомная скиталица, была гадалкой, она носила меня на спине. У нее не было ни мужа, ни религии, ничего не было ни на земле, ни на небе. Пастор приютил ее, кормил, учил. Благодаря его попечению она умерла как христианка. А теперь видишь, матушка, как я отблагодарила человека, который дал твоей душе рай и твоей дочери кусок хлеба! Я ввела к нему в дом людей несчастья, я, жалкая неблагодарная тварь! Я с первой встречи должна была угадать их! С первых же слов их мне следовало понять, что это подозрительные люди... Их занесла сюда гроза, и они занесли грозу.

-- Успокойся, пожалуйста, Гретхен, -- сказала недовольным тоном Христина. -- Ты сегодня точно не в своем уме у тебя, верно, лихорадка?

-- Право, дитя мое, нехорошо, что ты все стараешься уединяться от людей, я говорил это тебе уже несколько раз, -- заметил пастор.

-- Я не одна: со мной бог! -- возразила Гретхен.

И она закрыла лицо руками и продолжала говорить еще более уныло:

-- Чему суждено быть, то и сбудется. Ни он своей доверчивой добротой, ни она своей голубиной кротостью, ни я своими худенькими руками, никто из нас не в силах отвратить судьбу. Против демона мы все втроем будем так же бессильны, как один маленький Лотарио. И почему только не мне предстоит самая горькая участь?... Ах, лучше бы было не уметь предвидеть того, чему не можешь помешать! Знать будущее -- только пытка!

И с этими словами она быстро вскочила на ноги, бросила свирепый взор на обоих пришельцев и ушла к себе в хижину.

-- Бедная девочка! -- сказал пастор. -- Она непременно сойдет с ума, да и теперь, я думаю, она уже ненормальная.

-- Она испугала вас, мадемуазель? -- спросил Юлиус Христину.

-- Нет, мне стало как-то грустно, -- ответила молодая девушка. -- Она точно видит сны наяву.

-- Я ее нахожу одинаково восхитительной и интересной, -- отозвался Самуил, -- грезит ли она или нет, днем, ночью, при свете солнца, при блеске молний...

Бедняжка Гретхен! Все в приходе относились к ней так, как жители Трои относились к Кассандре.

Стук копыт вывел все общество из задумчивости, навеянной последней сценой. Это привели лошадей.

Глава шестая

От счастья к шуму

Наступило время разлуки, надо было прощаться. Пастор взял с молодых людей слово, что они опять приедут к нему в гости, как только будет у них свободное время.

-- По воскресеньям ведь не учатся, -- робко заметила Христина. И все решили тотчас, что молодые люди приедут в первое же воскресенье, следовательно, расставались только на три дня.

Когда студенты сели на коней, Юлиус посмотрел на Христину, стараясь скрыть свою грусть. Потом взгляд его остановился на шиповнике, который он передал ей через Лотарио. Он очень хотел бы взять этот шиповник обратно, после того как цветок побыл некоторое время у Христины.

Но она сделала вид, что не заметила этого и сказала с улыбкой, подавая ему руку:

-- Итак, наверное, до воскресенья?

-- Наверное! -- отвечал он таким тоном, что Христина опять улыбнулась, а Самуил расхохотался. -- Разве только со мной случится какое-нибудь несчастье, -- прибавил он шепотом.

Но Христина все-таки расслышала.

-- Какое же несчастье может случиться с вами за эти три дня? -- спросила она, бледнея.

-- Кто знает! -- ответил Юлиус, полушутя-полусерьезно. -- Но если вы желаете, чтобы я избежал всех опасностей, то вам это сделать легко: ведь вы ангел. Вам стоит помолиться за меня богу. Например, завтра, во время проповеди.

-- Завтра! Во время проповеди? -- повторила удивленная Христина. -- Слышите, папа, о чем просит г-н Юлиус?

-- Я всегда учил тебя молиться за наших гостей, дочь моя, -- заметил пастор.