Омар Хайям в созвездии поэтов. Антология восточной лирики
(Фрагменты из поэмы)
Перевод К. Чайкина
Жил в греческой земле властитель величавый,
Как древний Искандар, могуч своей державой.
Под подданством его преславныи жил мудрец,
Воздвигший мудрости незыблемый дворец.
И за одним другой, как школьники простые,
Теснились вкруг него мыелители другие.
О мудрости такой проведав, сделал шах
Его товарищем в беседах и пирах.
Когда Вселенная преславным мудрецом
Была упрочена за греческим царем,
И стал, из края в край, весь мир величью мера
Для нашего царя, второго Искандера.
У счастливого царя обнаруживается желание иметь потомство. -- Он беседует об этом с мудрецом
Однажды вечером, предавшись размышленьям,
Подателя всех благ почтив благодареньем,
Подумал падишах, что он судьбой взнесен
И что к желаньям всем нашел дорогу он --
За тем изъятьем лишь, что нет у властелина
Ему преемника -- возлюбленного сына.
Как только думе той предался падишах,
О ней он мудрецу сказал в таких словах:
"О ты, совет царям своим избравший делом,
Хвала тебе вы твоем водительстве умелом.
Нет блага на земле прекраснее, чем сын.
Воистину, лишь с ним душою ты един.
Когда с тобою сын -- твое продлится имя,
И плод ты принесешь деяньями своими.
Живешь ты -- только он весь свет в твоих очах.
А если ты умрешь -- в цветах твой будет прах.
Его рука тебя поддержит при паденьях.
Он для тебя нога, коль стал ты слаб в движеньях.
Его поддержкою сильна твоя спина.
При взгляде на него вновь жизнь твоя юна.
В стремленьи боевом он -- точно меч могучий,
Врага он ливнем стрел осыплет, как из тучи.
Усильями друзей коль враг осилен твой --
Он дрался всей душой, другие лишь рукой.
Врагам твоим при нем одно лишь средство -- стоны,
В их нападениях нет лучшей обороны".
Мудрец порицает сладострастие, без которого невозможно рождение детей
Подобные слова заслышав от царя,
Находчивый мудрец ответил, говоря:
"Кто сладострастия, поверь мне, избегает,
Потомства тот лишен и потому -- страдает.
Но очи мудрости, знай, похоть ослепит --
Для похоти очей у дивов гурий вид.
И, чья-нибудь душа коль похотью задета,
Рассудок пропадет, в очах не станет света.
Где б сладострастия поток ни бушевал,
Он зданья счастия повсюду разрушал.
Дорога похоти полна глубокой тины,
И, раз туда упав, не встанет ни единый.
Напитка похоти кто выпил лишь глоток,
Тот лик спасения вовек узреть не мог.
Того вина чуть-чуть и -- чтимому презренье,
Ведь капелька его запросит повторенья.
И похоти вина коль отпил ты слегка,
Покажется тебя струя его сладка.
Ах, сладость похоти -- в ноздрях твоих колечко,
И днем, и вечером влечет тебя уздечка.
Пока ты не предашь души небытию,
Свободу возвратить не сможешь ты свою".
Мудрец порицает женщин -- предмет плотского влечения, от которых зависит рождение потомства
Для сладострастия коль женщин нету -- горе!
Но близость к женщинам в могилу сводит вскоре.
Что -- женщина? Сыщи в Писании ответ --
Несовершенней их существ на свете нет.
И знай: немыслимо для избранных природы
Быть низшим существам игрушкой дни иль годы.
Для совершенного, который всех мудрей,
Что может быть смешней игралища страстей?
У щедрых за столом, среди гостей, едва ли
Неблагодарнее, чем женщин, мы б сыскали.
В течение ста лет ей золота давай
И в самоцветные каменья наряжай...
Ей нашивай одежд ты из парчи Шуштера,
Светильников златых зажги пред ней без меры.
К ушам ей яхонтов и золота подвесь,
И пусть ее наряд из злата будет весь.
На полдник, на обед, на ужин ли -- украшен
Пусть будет стол ее разнообразьем брашен.
Захочет ли испить из чаши дорогой --
Ее ты напои, хотя б живой водой.
Захочет ли плодов из Йезда, Исфагани --
Вези ты ей плодов... Могу сказать заране,
Что стоит только ей немного занемочь,
Дары твои -- ничто, твои услуги -- прочь.
Прикрикнет на тебя: "За столько лет нимало
Я от тебя, скупца, бедняжка, не видала".
О, пусть ее лицо -- скрижали чистоты,
Все ж верности письмен на них не сыщешь ты.
И верность женскую встречал ли кто на свете?
Коварство лишь одно да козней злые сети.
Пусть много лет она в объятиях твоих,
Но чуть ты отошел -- забудет в тот же миг.
И если ты старик, любовника другого --
Сильней тебя, страстней -- она захочет снова.
И, увидав юнца, коль он в расцвете сил,
Захочет, чтобы он тебя ей заменил.
Сказал, что в мире нет хороших женщин вовсе, --
Ты знаешь, как он мудр, -- учитель наш Фирдовский.
Природы женской суть улучшится ль когда?
У добродетельных навеки к ней вражда.
Мудрец, пренебрегши женщинами, дает Царю сына другим способом. -- Для младенца находят кормилицу.
Когда в таких словах советником ученым
Излит был пред царем укор жестокий женам,
Предпринял тут мудрец, при помощи наук,
Такое, чем других ученых ввел в испуг.
Вне сладострастия взял у царя он семя.
Минуя лоно жен, он семени дал время.
Чрез девять месяцев был падишаху дан
Младенец, коему был всякий чужд изъян.
В розарии царей расцвел цветок пунцовый,
Из мира мудрости повеял ветер новый.
Жемчужиной такой венец царей процвел,
И счастием таким окреп царей престол.
Вселенная дотоль как будто пустовала.
На небе лучших звезд как будто было мало,
Явился он -- и мир народом заселил,
И ярче заблистал на небе ряд светил.
Лишенный самого малейшего изъяна,
Младенец именем был назван Саламана.
Из двух различных слов состав прозванью дан:
Здоровье -- "саламет" и небо -- "асеман".
Однако матери ребенку не хватало.
Найти, кто б выкормил младенца, надлежало.
И женщину нашли прекрасную, едва ль
Не младше двадцати годов, а звать -- Абсаль.
Сложенья тонкого; с затылка и до пяток
Ее строенью чужд малейший недостаток.
На темени ее серебряной чертой
Делился поровну волос убор густой.
И кудри длинные, свисавшие с затылка,
Таили сотни бед для тех, чье сердце пылко.
По соразмерности, как кипарис садов,
Пред ней венец царей склониться ниц готов.
Как зеркало -- чело. На ясном том зерцале
Две брови русые, как ржавчина, пристали.
Как будто бы на нем по лености слуги
Осталась ржавчина -- крутые две дуги.
А око томное как будто задремало,
Склонясь на купы роз, под сенью опахала,
И уши, мудрыми реченьями полны,
Как пара раковин серебряных, видны.
Пушок, синеющий вокруг ланит... Рассыпет
Едва ли прелести такие сам Египет.
Пусть против глаз дурных пушок тот -- талисман,
Но в нем и добрым всем соблазн великий дан.
Две линии зубов блестят, как жемчужины!
Жемчужин тех ларец -- чистейшие рубины.
Взглянувший на уста терял раздумья нить --
Рассудок, помыслы готов был позабыть.
Сладчайшие слова те губы лишь роняли.
Ужели то уста? Не сахар, не халва ли?
Из ямки сладостной на подбородке вниз
Скатился каплей пот и жемчугом повис.
О, сколько прелестей в том подбородке слабом!
Все знающие толк зовут его "габгабом".
Вся будто бы кумир из серебра она.
А шея стройная, как шейка кувшина.
А грудь округлою вздымается волною,
Какие на воде вздувает ветр порою.
Под грудью той живот, как чистый свет, блестел.
Наощупь -- горностай, как клык слоновый, бел.
То чрево увидав, прислужница сказала:
"От розы лепестка не разнится нимало".
И так сказав о нем, она своим перстом
Пометку сделала на животе потом.
И этот нежный знак пупком с тех пор считали --
Благоуханнее был мускус сам едва ли.
Кто видел стан ее, как тонкий волосок,
Тот об объятиях лишь только думать мог.
А сзади -- выпуклость, как связка белых лилий.
Но от нескромных глаз ее одежды скрыли.
Для рук поделено всех прелестей добро,
И рукава -- мешки, в которых серебро.
В ее руке толчок тому" кто спит беспечно.
На пальцах ноготки, как полночи светила.
Но их различный лик хенною затемнила.
А тот, кто подстригал, и разукрасил их.
По полумесяцу от каждого отстриг.
Но вот привел рассказ к ее ногам и бедрам.
И к небу льнет язык... О, как я буду бодрым!
Боюсь, чтоб слово то меня не завело
Туда, где для моей природы тяжело.
Непосвященным всем да будет это тайной.
Да не глядит туда никто, хотя б случайно.
Но дерзкую мечту все ж кое-кто простер.
Проник туда и все расхитил, вор.
У раковины той рассек он середину --
Желанья своего нашел там жемчужину.
Но коль чужая длань нашла себе простор,
Не лучше ли тогда нам отвратить свой взор?
*
Так стала мамкою, велением султана,
Абсаль, чтоб царского младенца Саламана
Она окутала полой любви своей
И молоком вскормила бы грудей...
Итак, была Абсаль в трудах тех каждый миг,
Четырнадцати лет пока он не достиг.
Четырнадцати лет царевич был прекрасен --
В четырнадцатый день так в небе месяц ясен.
Зрелей все делалась и ярче красота.
Во всех сердцах о нем, о нем одна мечта...
Прелести Саламана достигают совершенства. -- Абсаль обнаруживает свою любовь и старается завлечь Саламана хитростью
Меж тем царевича красот очарованье
Достигло высшего предела процветанья.
Прекрасный кипарис еще стройнее стал,
Пленительный цветник еще пышнее стал.
Он прежде был плодом прекрасным, но незрелым.
Теперь пришла пора плоду считаться спелым.
Абсаль увидела, задумалась -- и вот
Решила, что, сорвав, отведает тот плод.
Но плод тот возрастал на высоте громадной --
Нельзя его достать арканом воли жадной.
Однако красоты была полна Абсаль,
Безукоризненной краса та не была ль?
Отныне напоказ она пред Саламаном,
Чтобы пленительным завлечь его обманом.
Из черно-мускусных и влажных завитков
Взялась она сплетать тугую цепь оков,
Чтоб цепью этою, для мудрецов любезной,
Сковать царевича, как цепию железной.
Порой же, черные расправивши власы
И сделавши пробор, сплетала две косы,
Тем как бы простонав: "О, где души отрада?
Доколь мне мучиться, доколь терзаться надо?"
Иль заряжала лук -- бровей изгиб крутой.
Как дичью, овладев царевича душою,
Снискать спокойствие хотела той стрелою.
И вежд сурмлением ей пренебречь нельзя,
Чтоб он забыл во тьме, где правая стезя.
И как ей позабыть для роз-ланит румяна,
Чтоб весь покой навек отнять у Саламана?
Как черной родинки соблазна не постичь,
Чтоб в птичке той узрел царевич сердца дичь?
Порой вьюка сластей завязку распускала,
Шкатулки жемчугов порой печать ломала,
Чтоб словом сладостным его очаровать,
Чтоб, точно перлы, речь ответную собрать,
Порою грудь она чуть-чуть приоткрывала
Под ожерелием из жемчуга и лала
Чтоб, несмотря на сан высокий, Саламан
Под иго рабское склонил покорно стан.
Порою же бралась за разные работы,
Чтоб, засучив рукав, открыть руки красоты.
Чтоб прелесть той руки царевич увидал,
Чтоб на его челе взыграл румянец ал.
Порой, как будто бы вскочив для услуженья,
Усиливала ног поспешное движенье,
Чтоб звон колеблемых запястий и колец
Склонил к ее стопам носящего венец...
Ну, словом -- хитрости любви разнообразны --
Являя перед ним все новые соблазны,
С утра до вечера полна одной мечтой,
Чтоб видел каждый миг ее он пред собой.
Известно было ей, что через любованье
Вселяется в сердца любви очарованье --
Прекрасных идолов всегда желанный вид
Волнением любви сердца людей томит.
Соблазны Абсаль производят впечатление на Саламана, и он увлекается ею
Пусть строг был Саламан й скромен, все ж сумела
Абсаль соблазнами свое устроить дело.
Он сердце занозил шипом ресниц ея,
Его ужалили те кудри, как змея.
От сгиба тех бровей его погнулись плечи.
Ах, меду сладкому до губ ее далече!
Нарцисс ее очей дремоту, сон увлек,
От завитков кудрей царевич изнемог.
Увидит милый лик -- слеза увлажнит вежды.
Он вспомнит милый рот, и -- в жизни нет надежды,
Увидит родинку на розовых щеках --
От черной родинки темно в его глазах.
А беспокойные лишь кудри замечает --
В стремленьи к близости спокойствие теряет.
Не стало от любви у Саламана сил.
Но все ж осилить страсть он доброй мыслью мнил:
"Да не случится так, чтоб я, вкусивши страсти,
Изведал под конец лишь горе да напасти.
Ведь непрочна любовь, а жизнь вся -- предо мной.
Сумею ль пренебречь я славой и молвой?
Ах, это счастие так бренно, так невечно --
Им здравомыслящий пренебрежет, конечно!"
Абсаль удается остаться наедине с Саламаном, и они наслаждаются вдвоем
Как только стал к Абсаль стремиться юный князь,
Звезда ее судеб блистательно зажглась.
Былая страсть ее вспылала с новой силой,
Надежды укрепив, что с нею будет милый.
Все думала она лишь об удобном дне,
Чтоб с луноликим ей побыть наедине,
Чтоб сердце утолить тем сладостным рубином,
Чтоб душу всю излить пред сердца господином.
Вот случай ей помог. Однажды вечерком,
С ликующей душой, к царевичу тайком
Вбежала и, как тень, к его ногам припала,
В знак подчинения лицо к стопам прижала.
Но руку нежности, любовью обуян,