Предисловіе

Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ одинъ изъ моихъ друзей говоритъ мнѣ: — Отчего вы не напишете серьезную книгу? Не мѣшало бы вамъ заставлять публику шевелить мозгами.

— Да хватитъ ли меня на это? — спрашиваю.

— Попытайтесь, — былъ отвѣтъ.

Вотъ я и попытался. Это серьезная книга. Поймите меня. Эта книга образуетъ вашъ умъ. Въ этой книгѣ я разсказываю о Германіи — по крайней мѣрѣ все, что мнѣ извѣстно о Германіи и о представленіи Страстей въ Оберъ-Аммергау. Разсказываю и о другихъ вещахъ, — только не все, что знаю, дабы не раздавить васъ своими знаніями. Я хочу просвѣщать васъ помаленьку. Когда вы прочтете эту книгу, мы можемъ начать сызнова и я разскажу вамъ еще кое-что. Но еслибъ я выложилъ разомъ всѣ свои свѣдѣнія, то могъ бы утомить васъ, набить вамъ оскомину и стало быть не достигъ бы своей цѣли. Итакъ я излагаю предметъ въ легкой и увлекательной формѣ, стараясь заинтересовать даже легкомысленныхъ молодыхъ людей. Они не должны замѣтить, что ихъ поучаютъ уму-разуму: въ виду этого я насколько возможно постарался скрыть отъ нихъ, что это очень серьезная и полезная книга. Я хочу оказать имъ добро безъ ихъ вѣдома. Я хочу всѣмъ вамъ оказать добро: образовать вашъ умъ и заставить васъ шевелить мозгами.

Что вы подумаете, прочитавъ эту книгу, — я не желаю знать, право не желаю.

Для меня достаточное вознагражденіе — сознаніе исполненнаго долга и процентъ изъ барышей, вырученныхъ отъ продажи книги.

Понедѣльникъ 19

Мой другъ Б. — Приглашеніе въ театръ. — Скверный обычай. — Мечты будущаго путешественника. — Какъ описать высокимъ слогомъ свою родину. — Пятница — счастливый день. — Паломничество рѣшено.

Мой другъ Б. явился ко мнѣ нынче утромъ и спросилъ, поѣду ли я съ нимъ въ театръ въ слѣдующій понедѣльникъ.

— О, да! разумѣется, старина! — отвѣчалъ я. — Вы достали ордеръ?

Онъ отвѣчалъ:

— Нѣтъ, ордеровъ не даютъ. Мы заплатимъ за входъ.

— Заплатимъ! Заплатимъ за входъ въ театръ! — воскликнулъ я въ изумленіи. — Какой вздоръ! Вы шутите?

— Милѣйшій, — возразилъ онъ, — неужели вы думаете, что я сталъ бы платить, еслибъ можно было попасть даромъ? Но устроители этого театра не имѣютъ понятія о «билетѣ на право свободного входа», — непросвѣщенные варвары! Ихъ нисколько не тронетъ ваша принадлежность къ прессѣ; они не интересуются прессой; они знать не хотятъ о прессѣ. Не стоитъ обращаться къ режисеру, потому что у нихъ нѣтъ режисера. Если вы хотите, чтобъ васъ впустили, — извольте заплатить. Если не хотите платить, — васъ не впустятъ: таковъ ихъ обычай.

— Милый мой, — отвѣчалъ я, — какой скверный обычай! Да, что же это за театръ? Видно, я никогда не бывалъ въ немъ.

— Должно быть, — отвѣчалъ онъ. — Это театръ въ Оберъ-Аммергау, — первый поворотъ налѣво отъ станціи Оберъ, въ пятидесяти миляхъ отъ Мюнхена.

— Гмъ! неблизкій путь! — замѣтилъ я. — Такому захолустному театру не слѣдовало бы важничать.

— Онъ вмѣщаетъ семь тысячъ человѣкъ, — отвѣчалъ мой другъ Б. — и биткомъ набитъ при каждомъ представленіи. Первое представленіе будетъ въ слѣдующій понедѣльникъ. Поѣдете?

Я подумалъ, заглянулъ въ записную книжку, увидѣлъ, что тетка Эмма пріѣдетъ къ намъ въ субботу и останется до пятницы, разсчиталъ, что если я уѣду, то вѣроятно не встрѣчусь съ нею и стало быть не увижу ея въ теченіе еще нѣсколькихъ лѣтъ, — и рѣшилъ ѣхать.

Правду сказать, меня соблазнилъ не столько театръ, сколько поѣздка. Сдѣлаться великимъ путешественникомъ всегда было моей задушевной мечтой. Я былъ въ восторгѣ, еслибъ могъ писать въ такомъ примѣрно родѣ:

— Я курилъ мою благовонную гаванну на залитыхъ солнцемъ улицахъ стараго Мадрида и втягивалъ ѣдкій вонючій дымъ трубки мира въ жалкомъ вигвамѣ дальняго Запада; и прихлебывалъ мой вечерній кофе подъ молчаливою сѣнью палатки, между тѣмъ какъ спутанные верблюды щипали скудную траву пустыни; и глоталъ жгучую водку сѣвера, между тѣмъ какъ олень жевалъ свой кормъ въ хижинѣ рядомъ со мною, а блѣдные лучи полунощнаго солнца играли на снѣгу; я чувствовалъ на себѣ огонь блестящихъ глазъ, сверкавшихъ на меня съ окутанныхъ чадрами, подобныхъ привидѣніямъ, лицъ въ узкихъ улицахъ древней Византіи, и съ улыбкой отвѣчалъ (что конечно не дѣлаетъ мнѣ чести), на вызывающіе взоры черноглазыхъ дѣвушекъ Іеддо; я бродилъ тамъ, гдѣ «добрый» Гарунъ аль-Рашидъ пробирался ночью, переодѣтый, въ сопровожденіи своего вѣрнаго Мезрура; я стоялъ на мосту, гдѣ Данте поджидалъ прославленную Беатриче; я плавалъ на водахъ, носившихъ трирему Клеопатры; я стоялъ на томъ мѣстѣ, гдѣ упалъ Цезарь; я слышалъ шелестъ роскошныхъ платьевъ въ салонахъ Парижа и бряцанье бусъ, обвивающихъ черныя шеи красавицъ Тонгитобу; я изнемогалъ подъ жгучими лучами солнца Индіи, я замерзалъ въ снѣгахъ Гренландіи, я видѣлъ вокругъ себя дикія орды Африки, я засыпалъ, завернувшись въ походное одѣяло, подъ тѣнью гигантскихъ сосенъ Сѣверной Америки, за тысячи миль отъ центровъ человѣческой жизни.

Б., которому я излагалъ свои мечты этимъ капризнымъ слогомъ, возразилъ, что тоже впечатлѣніе можно произвести, описывая мѣсто своего постояннаго жительства.

— Я могу развести такую же рацею, не уѣзжая изъ Англіи, — сказалъ онъ. — Вотъ, слушайте-ка:

— Я сосалъ мой четырехпенсовый мунштукъ на пескахъ Флитъ-Стрита, и попыхивалъ моей двухпенсовой маниллой въ раззолоченныхъ залахъ Критеріона, я тянулъ мое пѣнистое пиво тамъ, гдѣ прославленный Ангелъ Ислингтона собираетъ жаждущихъ подъ сѣнь своихъ крыльевъ, и пропускалъ рюмочку въ вонючемъ салонѣ Сого! Возсѣдая на хребтѣ причудливаго осла, я направлялъ его бѣгъ, — вѣрнѣе сказать, направлялъ погонщикъ, подгонявшій осла сзади, — по безотраднымъ пустырямъ Гемпстеда и мой челнокъ спугивалъ дикихъ утокъ съ ихъ уединенныхъ пристанищъ вътропическихъ областяхъ Баттерзи. Я скатился кубаремъ съ крутого и высокаго склона Тригилля, между тѣмъ какъ веселыя дочери Востока хохотали и хлопали въ ладоши, любуясь на эту сцену; и тамъ, гдѣ рѣзвились когда-то кудреглавые дѣти злополучныхъ Стюартовъ, я блуждалъ по уединеннымъ дорожкамъ стариннаго сада, обвивая рукой гибкую талію прекрасной Евиной дщери, въ то время, какъ ея мамаша тщетно искала насъ по ту сторону забора. Я носился до того, что голова шла кругомъ и сердце разрывалось (да и не одно сердце) на маленькой, но необычайно тряской, лошадкѣ, которую можно нанять за пенни, на равнинахъ Ревгэмъ Рэя, и покачивался подъ праздными толпами Барнета (хотя врядъ ли кто нибудь изъ нихъ былъ такъ празденъ какъ я), сидя на ярко-раскрашенной колесницѣ, влекомой за веревку. Я попиралъ мѣрными стопами полы Кенсингтонскаго Тоутъ Голля (билетъ по гинеѣ, включая и напитки, — если протискаешься въ буфету); я видѣлъ вокругъ себя дикія орды Дрюри-Лена въ ночь боксеровъ; я величаво возсѣдалъ въ первомъ ряду галлереи на представленіи модной пьесы, сожалѣя, что не истратилъ вмѣсто этого мой шиллингъ въ восточныхъ залахъ Альгамбры.

— Вотъ вамъ, — сказалъ Б., — чѣмъ хуже вашей, а написать можно сидя дома.

— Не стану спорить, — отвѣчалъ я. — Вы не поймете моихъ чувствъ! Въ вашей груди не бьется буйное сердце путешественника; вамъ чужды его стремленія. Все равно! Довольно того, что я ѣду съ вами. Сегодня же куплю книгу нѣмецкихъ разговоровъ, и голубую вуаль, и бѣлый зонтикъ, и все, что необходимо для англійскаго туриста въ Германіи. Когда мы отправимся?

— Въ дорогѣ будемъ добрыхъ двое сутокъ… Что же, ѣдемте въ пятницу.

— А можетъ быть пятница несчастный день для выѣзда? — усумнился я.

— О, Господи, — возразилъ онъ почти грубо, — выдумаетъ тоже! Точно Провидѣніе будетъ устраивать Европейскія дѣла въ зависимости отъ того, поѣдемъ ли мы въ пятницу или въ четвергъ!

Онъ прибавилъ, что удивляется, какъ это я, такой разумный въ иныхъ случаяхъ человѣкъ, могу придавать значеніе бабьимъ сказкамъ. Онъ сказалъ, что и самъ, въ старыя времена, когда былъ еще молокососомъ, вѣрилъ этимъ глупостямъ и никогда, ни за что, ни за какія коврижки, не рѣшился бы предпринять экскурсію въ пятницу.

Но однажды пришлось рѣшиться. Дѣло стояло такъ, что приходилось либо выѣзжать въ пятницу, либо вовсе отказаться отъ поѣздки. Онъ рискнулъ попытать счастье.

Уѣзжая, онъ готовился ко всевозможнымъ случайностямъ и злоключеніямъ. Вернуться живымъ — вотъ все, о чемъ онъ мечталъ.

И что же! эта поѣздка оказалась самой веселой изъ всѣхъ его поѣздокъ. Это былъ сплошной, непрерывный рядъ успѣховъ.

Послѣ этого онъ рѣшилъ всегда выѣзжать въ пятницу, и такъ и дѣлалъ, и всегда въ добрый часъ.

Онъ прибавилъ, что никогда, ни за что, ни за какія коврижки не выѣдетъ въ другой какой нибудь день, кромѣ пятницы. Вѣдь экая глупость это суевѣріе насчетъ пятницы!

И такъ мы рѣшились ѣхать въ пятницу и встрѣтиться на вокзалѣ въ восемь часовъ вечера.

Четвергъ 22

Вопросъ о багажѣ. — Совѣтъ перваго друга. — Совѣтъ второго друга. — Совѣтъ третьяго друга. — Наставленіе мистриссъ Бриггсъ. — Наставленіе нашего викарія. — Наставленіе супруги. — Медицинскій совѣтъ. — Литературный совѣтъ. — Указаніе Джорджа. — Порученіе Смита. — Мои собственныя соображенія. — Соображенія Б.

Поломалъ-таки я сегодня голову надъ вопросомъ о багажѣ. Утромъ встрѣчаюсь съ однимъ пріятелемъ; онъ мнѣ и говоритъ:

— О, если вы ѣдете въ Оберъ-Аммергау, запаситесь теплымъ платьемъ. Вамъ придется одѣваться по зимнему.

Онъ разсказалъ, что одинъ изъ его друзей ѣздилъ туда нѣсколько лѣтъ тому назадъ, и не догадался запастись теплымъ платьемъ и схватилъ тамъ насморкъ и, вернувшись домой, умеръ.

— Послушайтесь меня, — прибавилъ онъ, — берите съ собой зимнее платье.

Немного погодя встрѣчаюсь съ другимъ господиномъ.

— Вы, я слыхалъ, ѣдете за границу? — спрашиваетъ. — Куда же, въ какую часть Европы?

Я отвѣчалъ, что кажется куда-то въ середину.

— О, такъ послушайтесь моего совѣта, захватите съ собой холстинковую пару и легкій зонтикъ. Не забудьте. Вы и понятія не имѣете, какая жарища на континентѣ въ это время года. Англичане, путешествуя по Европѣ, ни за что не хотятъ разстаться съ теплымъ, суконнымъ платьемъ. Отъ того многіе изъ нихъ подвергаются солнечнымъ ударамъ и платятся жизнью за свое упрямство.

Я отправился въ клубъ и встрѣтился тамъ съ однимъ пріятелемъ — газетнымъ корреспондентомъ, который много путешествовалъ и знаетъ Европу какъ свои пять пальцевъ. Разсказалъ ему о совѣтахъ моихъ двухъ друзей, и спросилъ: которому вѣрить. Онъ отвѣчалъ:

— Видите ли, дѣло въ томъ, что они оба правы. Въ этихъ холмистыхъ мѣстностяхъ погода мѣняется очень быстро. Утромъ вы изнываете отъ жары, а вечеромъ обрадуетесь фланелевой рубашкѣ или мѣховому пальто.

— Но вѣдь это точь въ точь какъ у насъ, въ Англіи, — воскликнулъ я. — Если такъ, если иностранцы встрѣчаютъ у насъ тоже, что у себя на родинѣ, то какое же право они имѣютъ ворчать на нашу погоду?

— Видите ли, дѣло въ томъ, — отвѣчалъ онъ, — что они не имѣютъ никакого права; но какъ же вы запретите имъ ворчать? Нѣтъ, послушайтесь моего совѣта: пряготовьтесь ко всему. Возьмите холодную пару и нѣсколько легкихъ вещей, на случай жары; да запаситесь и теплымъ платьемъ на случай холода.

Дома я засталъ мистриссъ Бриггсъ, которая зашла на минутку поглядѣть на бэби. Она сказала:

— О, если вы собираетесь въ Германію, захватите съ собой кусокъ мыла.

И тутъ же разсказала, какъ мистеръ Бриггсъ ѣздилъ однажды въ Германію по спѣшному дѣлу, и въ торопяхъ забылъ запастись мыломъ, и не могъ его потребовать въ Германіи, потому что не зналъ, какъ по нѣмецки мыло и оставался въ отлучкѣ три недѣли, и ни разу не умывался, и вернулся въ Англію такимъ грязнымъ, что дома его не узнали и приняли за мѣдника, который долженъ былъ придти починить котелъ на кухнѣ.

Мистриссъ Бриггсъ совѣтовала также запастись полотенцами, а то въ Германіи такія маленькія полотенца…

Я вышелъ со двора послѣ завтрака и встрѣтился съ нашимъ викаріемъ. Онъ сказалъ:

— Возьмите съ собой одѣяло.

И объяснилъ, что въ нѣмецкихъ гостинницахъ не только не даютъ достаточно теплыхъ одѣялъ, но иной разъ и простыни не просушиваютъ какъ слѣдуетъ. Одинъ изъ его молодыхъ друзей путешествовалъ какъ-то по Германіи, переночевалъ въ сырой постели, схватилъ лихорадку и возвратясь домой, умеръ.

Тутъ подошла къ намъ супруга викарія. (Онъ поджидалъ ее у магазина дамскихъ платьевъ, когда мы съ нимъ встрѣтились). Онъ сообщилъ ей о моей предполагаемой поѣздкѣ въ Германію, и она сказала:

— О, захватите съ собой подушку. Тамъ вамъ не дадутъ подушекъ — ни одной подушки, — это ужасъ, что такое; вы не уснете спокойно, если не возьмете съ собой подушку!.. Вы можете увязать ее въ ремни, это не займетъ много мѣста, — прибавила она.

Немного погодя встрѣчаю нашего доктора.

— Непремѣнно захватите съ собой бутылку водки, — сказалъ онъ. — Она не займетъ много мѣста и будетъ очень кстати, если вы не привыкли къ нѣмецкой стряпнѣ.

Онъ прибавилъ, что водка, которую подаютъ въ заграничныхъ гостинницахъ, — чистый ядъ, и что уѣзжать не захвативъ съ собой бутылку водки, положительно неблагоразумно. Бываютъ случаи, когда бутылка водки, оказавшаяся въ вашемъ саквояжѣ, можетъ спасти вамъ жизнь.

Вернувшись домой, я засталъ у себя еще одного изъ моихъ литературныхъ друзей. Онъ сказалъ:

— Долгонько вамъ придется трястись по желѣзной дорогѣ. Вы привыкли къ продолжительнымъ путешествіямъ?

— Какже! — говорю, — я ѣздилъ изъ Лондона въ Суррей на курьерскомъ поѣздѣ.

— О, это игрушка въ сравненіи съ тѣмъ, что вамъ предстоитъ. Послушайте, я дамъ вамъ хорошій совѣтъ, какъ скоротать время. Возьмите съ собой шахматы и пригласите кого нибудь въ партнеры. Ручаюсь, что будете благодарны мнѣ за этотъ совѣтъ.

Вечеромъ завернулъ къ намъ Джорджъ.

— Вотъ что, старина, — сказалъ онъ, — не забудьте взять съ собой табаку и ящикъ сигаръ.

Онъ, прибавилъ, что нѣмецкія сигары — лучшія нѣмецкія сигары, принадлежатъ къ особенному сорту, извѣстному подъ именемъ «регалія-капустиссима», и что врядъ-ли я успѣю привыкнуть къ ихъ аромату, за мое кратковременное пребываніе въ Германіи.

Немного позднѣе пришла моя свояченица и принесла чайный погребецъ.

— Положите его въ чемоданъ, — сказала она, — въ дорогѣ пригодится. Тутъ все, что нужно, въ случаѣ если захочешь напиться чаю.

Она прибавила, что нѣмцы понятія не имѣютъ о чаѣ, но что съ этимъ погребцемъ я и безъ нихъ обойдусь.

Она открыла шкатулку и показала мнѣ ея содержимое. Дѣйствительно, тутъ были всевозможныя приспособленія. Тутъ оказались: маленькая чайница съ чаемъ, бутылочка молока, сахарница съ сахаромъ, бутылка спирта, маслянка съ масломъ, ящичекъ съ бисквитами; кромѣ того, спиртовница, кострюлька, чайникъ, ситечко, два блюдечка, двѣ тарелочки, два ножа, двѣ ложечки. Еслибъ сюда еще кровать, нечего и о гостинницахъ безпокоиться.

Въ девять часовъ явился Смитъ, секретарь нашего фотографическаго клуба, и попросилъ меня снять для него негативъ со статуи умирающаго гладіатора въ Мюнхенской галлереѣ. Я отвѣчалъ, что радъ бы былъ услужить ему, но думаю оставить дома мою камеру.

— Оставить дома вашу камеру! — сказалъ онъ. — Да вѣдь вы ѣдете въ Германію, въ Рейнскую область! Вы увидите живописнѣйшіе ландшафты, вы будете останавливаться въ древнѣйшихъ и знаменитѣйшихъ городахъ Европы, — и вы оставите дома вашъ фотографическій аппаратъ, и вы называете себя артистомъ!

Онъ прибавилъ, что я всю жизнь буду каяться, если уѣду безъ моей камеры.

Я полагаю, что благоразумный человѣкъ долженъ слушать совѣты тѣхъ, кто лучше его знаетъ дѣло. Опытъ предшественниковъ облегчаетъ вашу задачу. Итакъ, послѣ ужина, я досталъ всѣ вещи, которыя мнѣ совѣтовали взять въ дорогу, и разложилъ ихъ рядкомъ на кровати, — прибавивъ въ нимъ нѣсколько другихъ, уже по собственному усмотрѣнію.

Я взялъ запасъ бумаги, чернильницу, словарь и нѣсколько справочныхъ книгъ на случай, если мнѣ захочется работать въ дорогѣ. Всегда слѣдуетъ запасаться матеріалами для работы: вѣдь не знаешь, когда на тебя найдетъ рабочій стихъ. Съ мною это случалось: уѣдешь куда нибудь, не захвативъ ни пера, ни чернилъ, ни бумаги, и вдругъ нападетъ охота работать. Но пера, бумаги, чернилъ нѣтъ — и вотъ вмѣсто того, чтобы работать, приходится цѣлый день ловить мухъ.

Поэтому, теперь я всегда и всюду таскаю съ собой бумагу, перо и чернила, такъ что если захочется работать, — садись и пиши.

Почему на меня такъ часто нападалъ рабочій стихъ прежде, когда я не бралъ съ собой бумаги, пера и чернилъ, и почему онъ никогда, ни разу, не нападалъ на меня съ тѣхъ поръ, какъ я сталъ запасаться всѣмъ, что требуется для работы, — рѣшительно не понимаю.

За то ужь если нападетъ, то не застанетъ меня врасплохъ!

Кромѣ того, я положилъ на кровать нѣсколько томовъ Гёте, пріятно будетъ перечесть Гёте на его родинѣ, думалось мнѣ. Я рѣшилъ также захватить съ собой губку и маленькую походную ванну: холодныя ванны по утрамъ очень полезны.

Б. явился какъ разъ въ ту минуту, когда я сложилъ все это въ кучу. Онъ взглянулъ на кровать, и спросилъ меня, что это я затѣваю. Я отвѣчалъ, что укладываюсь въ дорогу.

— Господи! — воскликнулъ онъ. — Я думалъ, вы переѣзжаете на новую квартиру. Да что жь мы тамъ — колонію будемъ устраивать, что-ли?

— Нѣтъ! — отвѣчалъ я. — Но мнѣ совѣтовали взять съ собой эти вещи. Къ чему же вамъ будутъ давать совѣты, если вы не станете ихъ слушать?

Онъ отвѣчалъ:

— О! слушайте, скольео угодно, это всегда полезно: потомъ сами кому-нибудь посовѣтуете. Но, ради всѣхъ святыхъ, оставьте дома этотъ хламъ. А то вѣдь насъ примутъ за цыганъ.

А я:

— Ну, что за глупости! Половина этихъ вещей необходима, если я сколько-нибудь дорожу жизнью. Тотъ, кто поѣдетъ безъ нихъ въ Германію, умретъ, вернувшись домой.

И я передалъ ему слова доктора, и викарія, и другихъ, и растолковалъ, до какой степени моя жизнь зависитъ отъ бутылки водки, зонтика, одѣяла и теплаго платья.

Этотъ Б. удивительный человѣкъ: совершенно равнодушенъ къ опасности (если она угрожаетъ другому). Вотъ что онъ сказалъ:

— О, пустяки! Не такой вы человѣкъ, чтобъ умереть отъ простуды. Оставьте этотъ складъ, и возьмите съ собой зубочистку, щетку, пару носковъ и рубашку: больше ничего не требуется.

Я таки захватилъ и еще кое-что — впрочемъ немного. Все помѣстилось въ маленькій чемоданчикъ. Хотѣлось мнѣ захватить чайный погребецъ — пріятно бы было побаловаться чайкомъ въ вагонѣ, — но Б. и руками и ногами…

Надѣюсь, что погода не перемѣнится.

Пятница 23

Раннее пробужденіе. — Балластъ, которымъ нужно запасаться передъ плаваніемъ. — Непрошенное вмѣшательство Провидѣнія въ дѣла, которыхъ оно не понимаетъ. — Соціалистическое общество. — Б. не узнаетъ меня. — Неинтересный анекдотъ. — Мы нагружаемся балластомъ. — Неважный морякъ. — Игривый пароходъ.

Всталъ сегодня ни свѣтъ ни заря. Зачѣмъ, — и самъ не знаю. Мы уѣзжаемъ только въ восемь часовъ вечера. Но я не жалѣю… то есть о томъ, что рано всталъ. Все-таки перемѣна. И домашнихъ разбудилъ: мы пили чай въ семь часовъ.

Позавтракалъ очень плотно. Мнѣ говорилъ какъ-то одинъ морякъ:

— Коли ѣдешь куда нибудь, запасайся балластомъ. Довольно балласта — все пойдетъ какъ по маслу. А если мало, — бѣда; все время качка: и боковая, и килевая… Нагружайтесь балластомъ.

Совѣтъ, кажется, разумный.

Подъ вечеръ пріѣхала тетка Эмма. Обрадовалась, что захватила меня дома. Что-то толкнуло ее пріѣхать въ пятницу вмѣсто субботы. Конечно Провидѣніе, — рѣшила она.

Я бы желалъ, чтобъ Провидѣніе занималось своими дѣлами и не совалось въ мои: совсѣмъ оно ихъ не понимаетъ.

Она сказала, что дождется моего возвращенія, потому что хочетъ увидѣть меня передъ отъѣздомъ. Я замѣтилъ, что вернусь черезъ мѣсяцъ, — не раньше. Она отвѣчала, что это ничего: времени у нея довольно и она подождетъ пока я вернусь.

Семья просила меня пріѣжать поскорѣе. Пообѣдалъ на славу; «нагрузился балластомъ», какъ говоритъ мой другъ — мореплаватель; пожелалъ всѣмъ «счастливо оставаться», поцѣловалъ тетку Эмму, обѣщалъ позаботиться о себѣ и надѣюсь съ Божьею помощью исполнить это обѣщаніе во что бы то ни стало, — сѣлъ на извощика и уѣхалъ.

Пріѣхалъ на вокзалъ раньше Б. Занялъ два мѣста въ курящемъ вагонѣ и сталъ разгуливать взадъ и впередъ по платформѣ.

Когда вамъ нечего дѣлать, вы начинаете думать. За неимѣніемъ лучшаго занятія я погрузился въ размышленія.

Какое удивительное воплощеніе соціализма представляетъ современная цивилизація — не соціализма такъ называемыхъ соціалистовъ! — системы, сфабрикованной очевидно по образцу каторжныхъ тюремъ, — системы, при которой несчастный смертный осужденъ на работу подобно вьючному животному не ради личной пользы, а для блага общества, — системы, при которой нѣтъ людей, а есть только числа — при которой нѣтъ ни честолюбія, ни надежды, ни страха, — а соціализма свободныхъ людей, работающихъ бокъ о бокъ въ общей мастерской, каждый на свой страхъ, напрягая всю свою энергію и способности, — соціализма мыслящихъ, отвѣтственныхъ индивидуумовъ, а не автоматовъ, направляемыхъ правительствомъ. Вотъ и я, въ награду за мои труды, получилъ отъ общества возможность прокатиться въ сердце Европы и обратно. Рельсовые пути проложены на протяженіи 700 или 800 миль, чтобы облегчить мою поѣздку, выстроены мосты, пробиты туннели; армія инженеровъ, сторожей, стрѣлочниковъ, носильщиковъ, конторщиковъ печется о моемъ благополучіи. Мнѣ нужно только заявить Обществу (олицетворенному въ данномъ случаѣ кассиромъ), куда я хочу ѣхать, и усѣсться въ вагонъ; остальное сдѣлаютъ за меня другіе. Если я захочу развлечься въ дорогѣ чтеніемъ, — сдѣлай одолженіе: книги, газеты написаны и напечатаны. Въ различныхъ мѣстахъ пути заботливое Общество припасло все что нужно для подкрѣпленія моихъ силъ (бутерброды могли бы быть посвѣжѣе, но можетъ быть оно думаетъ, что свѣжій хлѣбъ вреденъ для моего желудка). Если я усталъ съ дороги и хочу отдохнуть, Общество поджидаетъ меня съ ужиномъ и постелью, съ холодной и теплой водой для мытья и съ полотенцами для утиранья. Куда бы я ни пошелъ, чего бы я ни захотѣлъ, Общество, точно геній восточной сказки, готово помогать мнѣ, угождать мнѣ, исполнять мои приказанія, доставлять мнѣ всяческія развлеченія и увеселенія. Общество свозитъ меня въ Оберъ-Аммергау, позаботится обо всѣхъ моихъ нуждахъ въ дорогѣ, покажетъ мнѣ представленіе Страстей, которое оно поставило, прорепетировало и будетъ играть для моего поученія и услажденія; отвезетъ меня домой, объясняя по дорогѣ, при посредствѣ своихъ путеводителей и указателей все, что можемъ, по его мнѣнію, заинтересовать меня; будетъ передавать мои письма роднымъ и знакомымъ, оставшимся въ Англіи, а письма родныхъ и знакомыхъ мнѣ; будетъ смотрѣть за мной, ублажать меня, беречь меня, какъ родная мать… Какъ родная мать никогда не съумѣетъ.

Я съ свой стороны долженъ только исполнять работу, которую оно мнѣ препоручило. Общество относится въ человѣку глядя по его работѣ.

Общество говоритъ мнѣ: — Садись и пиши, вотъ все, что я отъ тебя требую. Прошу отъ тебя немного, но ты можешь изводить бумагу на то, что твои друзья называютъ, если не ошибаюсь, литературой; и находятся люди, которые съ удовольствіемъ читаютъ твое маранье. Превосходно; садись и пиши свою литературу или какъ тамъ она называется, а я позабочусь обо всемъ остальномъ. Я доставлю тебѣ письменныя принадлежности, умныя и остроумныя книги, ножницы и клейстеръ — все, что нужно для твоего ремесла, я буду кормить тебя, одѣвать тебя, найду тебѣ квартиру, буду возить тебя всюду, куда захочешь, снабжать тебя табакомъ и всѣмъ, что нужно для твоего благополучія, — только работай. Чѣмъ больше ты наработаешь, и чѣмъ лучше ты наработаешь, — тѣмъ больше я буду заботиться о тебѣ. Пиши, — вотъ все, что я отъ тебя требую.

— Но, — отвѣчаю я Обществу, — я не люблю работать; я не хочу работать. Что я за каторжнивъ, чтобы работать!

— Прекрасно, — отвѣчаетъ Общество, — не работай. Я тебя не заставляю. только если ты не будешь работать для меня, такъ и я не стану работать для тебя. Не будетъ отъ тебя работы — не будетъ и отъ меня обѣда, ни развлеченій, ни табаку.

И я рѣшаюсь быть каторжнивомъ и работать. Общество не заботится объ одинаковомъ вознагражденіи всѣхъ людей. Его главная задача — поощрять умы. По его мнѣнію, человѣкъ, работающій только мускулами, немногимъ выше быка или лошади, ну и обращеніе съ нимъ немногимъ лучше. Но лишь только онъ начнетъ работать головой, превратится изъ чернорабочаго въ ремесленника, его фонды поднимаются.

Конечно методъ, примѣняемый обществомъ для поощренія умовъ, далекъ отъ совершенства. Его знамя — знамя житейской мудрости. Боюсь, что оно лучше вознаграждаетъ поверхностнаго, трескучаго писателя, чѣмъ глубокаго, блестящаго мыслителя; а ловкая плутня частенько угождаетъ ему больше, чѣмъ скромный трудъ. Но его планъ разуменъ и здравъ; его цѣли и намѣренія — благія, его методъ, вообще говоря, дѣйствуетъ исправно, и съ каждымъ годомъ оно умнѣетъ.

Когда нибудь оно достигнетъ высшей мудрости, и будетъ воздавать каждому по заслугамъ.

Но не тревожьтесь. Мы до этого не доживемъ.

Размышляя объ обществѣ, я столкнулся съ Б. Въ первую минуту онъ принялъ меня за неповоротливаго осла и сказалъ это, но увидавъ, что ошибся, — извинился. Онъ тоже поджидалъ меня уже нѣсколько времени. Я сказалъ ему, что занялъ два мѣста въ курящемъ вагонѣ, а онъ отвѣчалъ, что сдѣлалъ тоже. По странной случайности мы заняли мѣста въ одномъ и томъ же вагонѣ. Я — два мѣста у оконъ близь двери, а онъ — два мѣста у оконъ на противуположной сторонѣ. Четыре другихъ пассажира усѣлись по серединѣ. Мы сѣли у оконъ близь двери, и предоставили остальныя два мѣста желающимъ. Всегда слѣдуетъ быть великодушнымъ.

Въ нашемъ вагонѣ оказался удивительно болтливый пассажиръ. Я въ жизнь свою не встрѣчалъ человѣка съ такимъ запасомъ скучнѣйшихъ анекдотовъ. У него оказался другъ, — по крайней мѣрѣ тотъ господинъ былъ его другомъ, когда поѣздъ тронулся, и онъ разсказывалъ этому другу разныя исторіи, не умолкая ни на минуту, отъ Лондона до Дувра. Прежде всего онъ разсказалъ длинную исторію про пса. То есть ничего-то не было въ этой исторіи! Просто разсказъ о повседневной жизни пса. Песъ просыпался утромъ, царапался въ дверь, а когда дверь отворяли, онъ уходилъ въ садъ и оставался тамъ до вечера; а когда его жена (не жена пса, а жена господина, который разсказывалъ про пса) выходила подъ вечеръ въ садъ, онъ всегда спалъ на травѣ; а когда его брали въ комнаты, онъ игралъ съ дѣтьми, а вечеромъ ложился спать на коврикѣ, а утромъ начиналась опять таже исторія. И тянулась эта исторія около сорока минутъ.

Пріятель или родственникъ этого пса, безъ сомнѣнія нашелъ бы ее крайне занимательной; но какой интересъ она могла представлять для посторонняго человѣка — для человѣка, который очевидно не былъ даже знакомъ съ этимъ псомъ — рѣшительно не понимаю.

Сначала другъ старался выражать участіе и бормоталъ: — Удивительно!.. — Представьте!.. — Курьезно!.. — или поощрялъ разсказчика восклицаніями въ родѣ: — Неужели?… — Ну, и что-жь?.. или… — Такъ это было въ понедѣльникъ? — но подъ конецъ почувствовалъ повидимому рѣшительную антипатію въ псу и только зѣвалъ, когда о немъ упоминалось.

Право, я кажется даже слышалъ, надѣюсь, впрочемъ, что мнѣ только показалось — какъ онъ проворчалъ:

— О, чортъ его дери, твоего пса!

Мы надѣялись отдохнуть по окончаніи этой исторіи. Но мы ошиблись, потому что, кончивъ свое пустословіе насчетъ пса, нашъ разговорчивый спутникъ продолжалъ, не переводя духа:

— Нѣтъ, я вамъ разскажу исторійку еще занятнѣе…

Признаться, мы повѣрили. Еслибъ онъ посулилъ намъ исторію скучнѣе, нелѣпѣе предыдущей, мы бы усомнились; но намъ такъ хотѣлось вѣрить, что онъ разскажетъ что нибудь позанятнѣе.

Оказалось, однако, что новая исторія только длиннѣе и запутаннѣе старой, а ни крошечки не занятнѣе. Это была исторія о человѣкѣ, который сажалъ селдерей; а потомъ оказалось, что его супруга была племянницей со стороны матери господина, который устроилъ оттоманку изъ стараго сундука.

Въ серединѣ этого разсказа другъ окинулъ вагонъ отчаяннымъ взоромъ, который говорилъ:

— Мнѣ ужасно жаль, господа; но право я не виноватъ. Вы видите, въ какомъ я положеніи. Не браните меня. Мнѣ и безъ того тяжко.

Мы отвѣчали ему сострадательными взглядами, въ которыхъ онъ могъ прочесть:

— Не безпокойтесь, милый человѣкъ. Мы видимъ, каково тебѣ приходится. Мы рады бы были помочь тебѣ.

Наше участіе нѣсколько утѣшило бѣднягу и онъ покорился своей участи.

Въ Дуврѣ Б. и я бросились со всѣхъ ногъ на пароходъ и поспѣли какъ разъ во время, чтобы занять двѣ послѣднія каюты; чему были очень рады, такъ какъ рѣшили хорошенько поужинать и завалиться спать.

— При переѣздѣ черезъ море, — говорилъ Б., — самое лучшее спать, и проснуться уже на томъ берегу.

Поужинали мы вплотную. Я объяснилъ Б. теорію балласта, развиваемую моимъ другомъ-мореплавателемъ, и онъ согласился, что идея кажется весьма разумной. А такъ-какъ цѣны на ужинъ опредѣленныя, и можно ѣсть сколько влѣзетъ, то мы рѣшили серьезно примѣнить въ дѣлу эту идею.

Послѣ ужина Б. разстался со мной, — нѣсколько внезапно, какъ мнѣ, показалось; а я выбрался на палубу. Я чувствовалъ себя не совсѣмъ-то ладно. Я не важный морякъ, что и говорить. Въ тихую погоду я могу фанфаронить, покуривать трубочку и разсуждать съ любымъ матросомъ о приключеніяхъ, будто бы испытанныхъ мною на морѣ. Но когда вѣтеръ начинаетъ «крѣпчать», какъ выражается капитанъ, я чувствую себя не въ своей тарелкѣ и стараюсь уйти подальше отъ машины съ ея вонью и отъ общества людей съ дешевыми сигарами.

Тутъ былъ какой-то господинъ, курившій замѣчательно тонкую и ароматичную сигару. Я увѣренъ, что она не доставляла ему никакого удовольствія. Совсѣмъ не похоже было, чтобъ она доставляла ему удовольствіе. Я увѣренъ, что онъ курилъ ее просто изъ желанія показать, какъ онъ хорошо себя чувствуетъ, и подразнить тѣхъ, кто чувствовалъ себя не хорошо.

Есть что-то до безобразія оскорбительное въ человѣкѣ, который чувствуетъ себя хорошо на борту корабля.

Я самъ далеко не безупреченъ, когда чувствую себя въ своей тарелкѣ. Мнѣ мало того, что я здоровъ, я хочу, чтобы всѣ видѣли, что я здоровъ. Мнѣ кажется, что я заболѣю, если всякая живая душа на кораблѣ не узнаетъ, что я здоровъ. Я не въ состояніи сидѣть спокойно и благодарить судьбу, какъ подобало бы разумному человѣку. Я похаживаю по палубѣ, съ сигарой въ зубахъ разумѣется, и поглядываю на тѣхъ, кто чувствуетъ себя плохо, съ кроткимъ, но сострадательнымъ изумленіемъ, точно недоумѣваю, что это такое и какъ они дошли до того. Это очень глупо съ моей стороны, — согласенъ; но не могу удержаться. Должно быть человѣческая природа подстрекаетъ даже лучшихъ изъ насъ къ такимъ поступкамъ.

Я не могъ уйти отъ запаха этой сигары, а если уходилъ, то попадалъ въ пространство, зараженное вонью отъ машины; и долженъ былъ возвращаться къ сигарѣ. Повидимому нейтральной полосы между этими двумя запахами не было.

Не заплати я за салонъ, я бы ушелъ на носъ. Тамъ было гораздо свѣжѣе и тамъ бы я чувствовалъ себя лучше во всѣхъ отношеніяхъ. Но взять билетъ перваго класса, и ѣхать въ третьемъ, — нѣтъ, это не разсчетъ! Приходилось сидѣть въ аристократической части корабля и чувствовать свою важность и тошноту.

Какой-то штурманъ, или боцманъ, или адмиралъ, или кто-то изъ этихъ господъ, — въ темнотѣ я не могъ разобрать, кто именно, — подошелъ ко мнѣ, когда я сидѣлъ прислонившись головой къ кожуху, и спросилъ, нравится-ли мнѣ пароходъ. Онъ прибавилъ, что пароходъ этотъ новый и въ первый разъ отправился въ плаваніе.

Я выразилъ надежду, что съ годами онъ научится ходить ровнѣе.

Морякъ отвѣчалъ: — Да, нынче онъ немножко артачится.

Мнѣ же казалось, что пароходъ вздумалъ улечься спать на правый бокъ, но не улегшись какъ слѣдуетъ, рѣшилъ перемѣнить позу и повернуться на лѣвый, находя что такъ будетъ удобнѣе. Въ ту минуту, когда морякъ подошелъ ко мнѣ, онъ попробовалъ встать вверхъ ногами, но прежде чѣмъ тотъ окончилъ свою рѣчь, отказался отъ этого намѣренія, — которое однако почти что привелъ въ исполненіе, — и задумалъ, повидимому, совсѣмъ выскочить изъ воды.

Это называется: — «немножко артачится»

Моряки всегда такъ говорятъ: глупый и необразованный народъ. Не стоитъ на нихъ сердиться.

Наконецъ мнѣ удалось заснуть. Не въ койкѣ, которую я добылъ съ такимъ трудомъ: еслибъ мнѣ посулили сто фунтовъ, я и то бы не остался въ душной, тѣсной каютѣ. Впрочемъ, никто не сулилъ мнѣ ста фунтовъ и никто не желалъ моего присутствія. Я заключаю изъ того, что первая вещь, попавшаяся мнѣ на глаза, когда я пробрался внизъ, — былъ сапогъ. Воздухъ былъ полонъ сапогами. Тамъ спало шестьдесятъ человѣкъ, — вѣрнѣе сказать пытались спать: иные въ койкахъ, иные на столахъ, иные подъ столами. Одинъ только дѣйствительно спалъ и храпѣлъ, точно гиппопотамъ, схватившій насморкъ; а остальные пятьдесятъ девять сидѣли и швыряли въ него сапогами.

Трудно было опредѣлить, откуда раздается этотъ храпъ. Никто, въ этомъ тускло-освѣщенномъ, дурно-пахнувшемъ мѣстѣ, не могъ бы сказать съ увѣренностью, изъ какой койки онъ исходитъ. Иногда онъ раздавался — жалкій и всхлипывающій — съ бакборта, а въ слѣдующую минуту бодро гремѣлъ на штирбортѣ. Поэтому, каждый, кому попадался подъ руку сапогъ, швырялъ наудачу, внутренно умоляя Провидѣніе направить его куда слѣдуетъ и благополучно провести въ желанную пристань.

Я полюбовался на эту сцену, и вылѣзъ обратно на палубу, гдѣ усѣлся и заснулъ на свернутой въ кольцо веревкѣ; и проснулся, когда какому-то матросу понадобилось вытащить изъ-подъ меня веревку, чтобы бросить ее въ голову человѣку, который стоялъ, никого не трогая, на набережной въ Остенде.

Суббота 24

Прибытіе въ Остенде. — Кофе и булки. — Какъ трудно объясняться съ французскими гарсонами на нѣмецкомъ языкѣ. — Какъ выгодно имѣть совѣсть, которая не пробуждается рано утромъ. — Торжество порока. — Возстановленіе добродѣтели на платформѣ. — Англійская перебранка.

Говоря, «проснулся», я нѣсколько уклоняюсь отъ истины.

Я не совсѣмъ проснулся. Я только полупроснулся. Я не просыпался до самаго вечера. Всю дорогу отъ Остенде до Кельна я на три четверти спалъ и только на одну четверть бодрствовалъ.

Во всякомъ случаѣ я проснулся въ Остенде настолько, чтобы сообразить, что мы куда-то пріѣхали, что мнѣ нужно розыскать мой багажъ и Б., и дѣлать какія-то дѣла; кромѣ того, странный смутный, — но никогда не обманывавшій меня инстинктъ, — нашептывалъ мнѣ, что здѣсь по сосѣдству есть нѣчто съѣстное и питейное, и тѣмъ самымъ побуждалъ меня къ жизни и дѣятельности.

Я поспѣшилъ въ каюту и нашелъ тамъ Б. Онъ извинился, что оставилъ меня одного на всю ночь: напрасно извинялся. Я ни чуточки не тосковалъ о немъ. Если бы единственная женщина, въ которую я былъ влюбленъ, находилась на пароходѣ, я просидѣлъ бы молча, предоставивъ кому угодно ухаживать за ней и занимать ее.

Я встрѣтилъ также разговорчиваго пассажира и его спутника. Послѣдній былъ въ ужасномъ состояніи. Никогда я не видалъ такого полнаго изнеможенія когда-то сильнаго человѣка. Морская болѣзнь даже самая сильная не могла бы объяснить перемѣны въ наружности съ того момента, когда онъ веселый и бодрый вошелъ въ вагонъ на станціи Викторія, шесть часовъ тому назадъ. Напротивъ, его другъ былъ свѣжъ и веселъ и разсказывалъ исторію о коровѣ.

Мы снесли наши чемоданы въ таможню, открыли ихъ и я усѣлся на своемъ, и тотчасъ заснулъ.

Когда я проснулся, какой-то человѣкъ, котораго я принялъ съ просонковъ за фельдмаршала и которому машинально сдѣлалъ подъ козырекъ (я служилъ когда-то волонтеромъ), стоялъ надо мной и драматическимъ жестомъ указывалъ на мой чемоданъ. Я заявилъ ему на живописномъ нѣмецкомъ языкѣ, что у меня нѣтъ ничего подлежащаго пошлинѣ. Онъ повидимому не понялъ, что показалось мнѣ страннымъ, — схватилъ мой чемоданъ и унесъ, такъ что мнѣ пришлось остаться на ногахъ или садиться на полъ. Но мнѣ такъ хотѣлось спать, что я не могъ негодовать.

Послѣ осмотра багажа мы отправились въ буфетъ. Инстинктъ не обманулъ меня: тутъ оказались кофе, булки и масло. Я потребовалъ два стакана кофе со сливками, хлѣба и масла. Потребовалъ на чистѣйшемъ нѣмецкомъ языкѣ, стараясь выразиться какъ можно яснѣе. Такъ какъ никто меня не понялъ, то я пошелъ къ буфету и взялъ самъ все, что мнѣ требовалось. Этотъ способъ объясненія избавляетъ отъ лишнихъ разговоровъ. Тутъ сейчасъ поймутъ, чего вы хотѣли. Б. замѣтилъ, что пока мы находимся въ Бельгіи, гдѣ всѣ говорятъ по французски и почти никто по нѣмецки, меня вѣроятно будутъ понимать лучше, если я стану объясняться на французскомъ, а не на нѣмецкомъ языкѣ.

— Это и для васъ будетъ легче, — сказалъ онъ, — и для другихъ понятнѣе. Говорите по французски. Почти вездѣ найдутся люди, — толковые, интеллигентные люди, — которые поймутъ хоть изъ пятаго въ десятое французскую рѣчь, но кто кромѣ профессоровъ знаетъ хоть словечко по нѣмецки?

— О, такъ мы въ Бельгіи, — отвѣчалъ я соннымъ голосомъ, — а я и не зналъ. Я думалъ, мы въ Германіи. — И въ порывѣ откровенности, я прибавилъ, чувствуя, что дальнѣйшее притворство безполезно: — Представьте себѣ, я не знаю, гдѣ нахожусь.

— Я такъ и думалъ, — отвѣчалъ онъ. — Это видно по вашему лицу. Чтобы вамъ проснуться хоть чуточку!

Мы оставались въ Остенде около часа, пока снаряжался поѣздъ. Оказалось, что только одинъ вагонъ назначается въ Кёльнъ, такъ что для четырехъ пассажировъ не хватило мѣстъ.

Не подозрѣвая этого, мы съ Б. не торопились занять мѣста и когда, допивъ кофе, отправились въ вагонъ, въ немъ не оказалось ни одной свободной скамейки. На одной красовался чемоданъ, на другой саквояжъ, на третьей торчалъ зонтикъ и такъ далѣе. Въ вагонѣ не было ни души, но всѣ мѣста были заняты!

Среди путешественниковъ установился обычай, въ силу котораго пассажиръ, занявшій мѣсто своими вещами, сохраняетъ его за собой. Это хорошій обычай, справедливый обычай, и въ нормальномъ состояніи я всегда стою за него горой.

Но въ четвертомъ часу утра наше моральное чувство еще слабо развито. Сознаніе средняго человѣка начинаетъ работать часовъ съ восьми, съ девяти — словомъ, послѣ завтрака. Въ четвертомъ часу утра онъ способенъ на такія вещи, противъ которыхъ его природа возмутится въ четвертомъ часу пополудни.

Снять чужой чемоданъ и захватить чужое мѣсто показалось бы мнѣ при обыкновенныхъ обстоятельствахъ такимъ же чудовищнымъ, какъ древнему израильтянину сбросить межевой знакъ сосѣда; но въ этомъ раннемъ часу утра лучшая часть моей природы еще спала.

Мнѣ часто случалось читать о внезапномъ пробужденіи лучшихъ сторонъ человѣческой природы. Это происходитъ обыкновенно подъ вліяніемъ шарманщика или младенца (послѣдній — я готовъ объ закладъ побиться — разбудитъ всякаго, исключая развѣ тѣхъ, кто безнадежно глухъ или умеръ болѣе сутокъ тому назадъ); и если бы шарманщикъ или младенецъ случились на станціи Остенде въ это утро, событія могли бы принять иной оборотъ.

Б. и я были бы избавлены отъ преступленія. Въ разгарѣ нашей гнусной дѣятельности шарманщикъ или младенецъ пробудили бы въ насъ добрыя чувства, и мы залились бы слезами, и кинулись бы вонъ изъ вагона, и тамъ, на платформѣ, бросились бы другъ другу въ объятія, рыдая и клянясь дождаться слѣдующаго поѣзда.

На дѣлѣ же вышло совсѣмъ иное: мы проскользнули въ вагонъ, оглядываясь, не увидалъ бы кто, — очистили два мѣста, и усѣлись, стараясь принять невинный и безмятежный видъ.

Б. замѣтилъ, что когда явятся другіе пассажиры, намъ лучше всего притвориться спящими и дѣлать видъ, что ничего не понимаемъ, если насъ примутся расталкивать.

Я отвѣчалъ, что съ своей стороны могу произвести надлежащее впечатлѣніе безъ всякаго притворства; и началъ устраиваться поудобнѣе.

Спустя нѣсколько секундъ вошелъ другой пассажиръ, очистилъ себѣ мѣсто и усѣлся.

— Это мѣсто занято, сэръ — сказалъ Б., изумленный такимъ хладнокровіемъ. — Всѣ мѣста въ этомъ вагонѣ заняты.

— Вижу, — цинично отвѣчалъ нахалъ. — Но мнѣ нужно сегодня быть въ Кёльнѣ.

— Но вѣдь и тому пассажиру, чье мѣсто вы заняли, нужно быть въ Кёльнѣ, — возразилъ я. — Какъ съ нимъ-то быть? Нельзя же думать только о себѣ!

Чувство справедливости проснулось во мнѣ и я положительно негодовалъ на пришлеца. Минуту тому назадъ я могъ отнестись равнодушно къ захвату чужого мѣста. Теперь подобный поступокъ казался мнѣ чудовищнымъ. Дѣло въ томъ, что лучшая часть моей природы никогда не засыпаетъ надолго. Даже въ отсутствіи шарманщика или младенца она пробуждается сама собою. Да, — я грѣшный, мірской человѣкъ, что и говорить; но во мнѣ есть доброе начало. Его нужно расшевелить, — но оно есть.

Этотъ человѣкъ расшевелилъ его. Чувствуя, что мнѣ слѣдуетъ искупить проступокъ, совершенный мною нѣсколько минутъ тому назадъ, я разразился обличительной рѣчью.

Но мое краснорѣчіе пропало даромъ.

— О! это только вице-консулъ, — замѣтилъ пришлецъ — вонъ его имя на чемоданѣ. Не важная птица; посидитъ и съ кондукторомъ.

Безполезно было защищать священное дѣло Правосудія передъ человѣкомъ съ такими низкими чувствами. И такъ, заявивъ протестъ противъ его поведенія и тѣмъ самымъ облегчивъ свою совѣсть, я прислонился къ спинкѣ сидѣнья и заснулъ сномъ праведника.

За пять минутъ до отхода поѣзда явились законные владѣльцы вагона. Ихъ было семеро, а свободныхъ мѣстъ оказалось только пять. Они удивились и начали ссориться.

Б., я и несправедливый пришлецъ, занявшій мѣсто въ уголку, пытались успокоить ихъ, но разгорѣвшіяся страсти заглушали голосъ разсудка. Оказывалось, какъ ни верти, — что двое заняли мѣсто обманомъ, и каждый былъ совершенно увѣренъ, что остальные шестеро лгутъ.

Меня пуще всего огорчало, что они бранились по англійски.

Они могли бы говорить на своихъ языкахъ — тутъ было четыре бельгійца, два француза и одинъ нѣмецъ — но англійскій показался имъ самымъ подходящимъ для ссоры.

Убѣдившись, что нѣтъ никакой надежды столковаться, они обратились къ намъ. Мы тотчасъ рѣшили дѣло въ пользу пятерыхъ худощавыхъ, и они, считая повидимому, это рѣшеніе окончательнымъ, усѣлись, предложивъ двумъ толстымъ убираться.

Но тѣ — нѣмецъ и одинъ изъ бельгійцевъ — рѣшились обжаловать приговоръ и позвали оберъ-кондуктора.

Оберъ-кондукторъ не счелъ нужнымъ выслушать ихъ жалобу, а съ перваго же абцуга началъ упрекать ихъ за то, что они вламываются въ вагонъ, гдѣ всѣ мѣста уже заняты, и безпокоятъ другихъ пассажировъ.

Онъ тоже объяснилъ имъ это по англійски, а они, выйдя на платформу, отвѣчали ему на англійскомъ же языкѣ.

Повидимому англійскій языкъ въ ходу у иностранцевъ въ случаяхъ ссоры. Должно быть они находятъ его болѣе выразительнымъ.

Мы смотрѣли на нихъ изъ оконъ. Насъ забавляла эта ссора. Вскорѣ на сцену явился жандармъ. Онъ разумѣется принялъ сторону оберъ-кондуктора. Человѣкъ въ мундирѣ всегда поддерживаетъ другого человѣка въ мундирѣ, не спрашивая, изъ-за чего возникла ссора, кто правъ, кто виноватъ. До этого ему нѣтъ дѣла. У мундирныхъ людей сложилось твердое убѣжденіе, что мундиръ не можетъ быть виноватъ. Если бы мошенники носили мундиръ, полиція оказывала-бы имъ всяческое содѣйствіе и забирала въ участокъ всякаго, кто осмѣлился бы мѣшать ихъ занятіямъ. Жандармъ помогалъ оберъ-кондуктору обижать двухъ толстыхъ пассажировъ, и помогалъ опять таки на англійскомъ языкѣ. Онъ скверно говорилъ по англійски и вѣроятно выразилъ бы свои чувства гораздо картиннѣе и живѣе на французскомъ или фламандскомъ языкѣ, но это не входило въ его разсчеты. Какъ и всякій иностранецъ, онъ мечталъ сдѣлаться отличнымъ англійскимъ ругателемъ, а тутъ ему представлялась практика.

Таможенный клеркъ, проходившій мимо, присоединился въ группѣ. Онъ принялъ сторону пассажировъ, и сталъ бранить оберъ-кондуктора и жандарма, и онъ бранилъ ихъ на англійскомъ языкѣ.

Б. замѣтилъ, что, по его мнѣнію, очень пріятно услышать англійскую перебранку въ чужой землѣ, вдали отъ родныхъ пенатовъ!

Суббота 24 (продолженіе)

Семейный человѣкъ. — Эксцентрическій поѣздъ. — Оскорбленіе, нанесенное англичанину. — Одинъ въ Европѣ! — Нѣмцы не понимаютъ скандинавскаго языка. — Какъ опасно знать много языковъ. — Утомительное путешествіе. — Кёльнъ, ура!

Въ вагонѣ оказался весьма свѣдущій бельгіецъ, сообщившій намъ много интереснаго о городахъ, мимо которыхъ мы проѣзжали. Я чувствовалъ, что если бы мнѣ удалось проснуться, и выслушать этого господина, и запомнить все, что онъ говорилъ, и не перепутать его разсказовъ, — то я бы хорошо ознакомился съ мѣстностью между Остенде и Кёльномъ.

Почти въ каждомъ городѣ у него были родственники. Я полагаю, что были и есть семьи, не менѣе многочисленныя чѣмъ его; но я никогда не слыхалъ о такой семьѣ. Повидимому она была размѣщена очень разумно: по всей странѣ. Всякій разъ, когда я просыпался, до меня долетали замѣчанія въ такомъ родѣ:

— Брюгге… видите колокольню: каждый вечеръ на ней играютъ польку Гайдна. Тутъ живетъ моя тетка. — Гентъ, ратуша… говорятъ, прекраснѣйшій образчикъ готическаго стиля въ Европѣ. Вонъ въ томъ домѣ, за церковью, живетъ моя матушка. Алостъ — обширная торговля хмѣлемъ. Тамъ проживалъ мой покойный дѣдъ. Вотъ королевскій замокъ, — вонъ, прямо! Моя сестра замужемъ за господиномъ, который тамъ живетъ, то есть не во дворцѣ, а въ Лекснѣ. Зданіе судебной палаты… Брюссель называютъ маленькимъ Парижемъ, — по моему онъ лучше Парижа… не такъ многолюденъ. Я живу въ Брюсселѣ. Лувенъ… тамъ есть статуя Ванъ де-Вейера: революціонера 30 года. Моя теща живетъ въ Лувенѣ. Уговариваетъ насъ переселиться туда же. Увѣряетъ, что мы живемъ слишкомъ далеко отъ нея; я этого не думаю. Люттихъ, — видите цитадель? Мои братья живутъ въ Люттихѣ — двоюродные. Родные, тѣ въ Мастрихтѣ… — и такъ далѣе до самаго Кёльна.

Врядъ ли мы проѣхали хоть одинъ городъ или деревню, гдѣ не оказалось бы его родни въ одномъ или нѣсколькихъ экземплярахъ. Наше путешествіе было повидимому не столько поѣздкой по Бельгіи и Сѣверной Германіи, сколько посѣщеніемъ мѣстъ, населенныхъ родственниками этого господина.

Въ Остенде я усѣлся лицомъ въ паровозу. Я люблю такъ ѣздить. Проснувшись, немного погодя, я убѣдился, что ѣду задомъ. Натурально я возмутился.

— Кто переложилъ меня на другую скамейку? — воскликнулъ я. — Вѣдь вы знаете, что я сидѣлъ на той. Вы не имѣли никакого права такъ поступать со мной!

Мнѣ отвѣчали, что никто меня не перекладывалъ, а просто поѣздъ пошелъ обратно въ Гентъ.

Это меня очень обидѣло. Мнѣ казалось, что поѣздъ просто дурачитъ пассажировъ, заставляя ихъ садиться на свои мѣста (или на чужія, какъ это иногда бываетъ) въ увѣренности, что придется ѣхать по одной дорогѣ, и затѣмъ перемѣняя направленіе. Я сомнѣвался, знаетъ ли самъ поѣздъ, к уда ѣдетъ.

Въ Брюсселѣ мы опять пили кофе съ булками. Не помню, на какомъ языкѣ я говорилъ въ Брюсселѣ; только никто меня не понималъ. Проснувшись за Брюсселемъ, я убѣдился, что снова ѣду лицомъ впередъ. Очевидно локомотивъ еще разъ перемѣнилъ направленіе и потащилъ вагоны по другой дорогѣ. Я начиналъ серьезно безпокоиться. Очевидно, этотъ поѣздъ поступаетъ, какъ ему заблагоразсудится. Ему нельзя довѣрять. Онъ вздумаетъ пожалуй пойти въ бокъ. Мнѣ казалось, что я долженъ вмѣшаться въ это дѣло; но обдумывая его, я снова заснулъ.

Я спалъ и въ Гербесталѣ, гдѣ въ намъ явились таможенные для осмотра, при переѣздѣ въ Германію. У меня мелькнула смутная идея, что мы путешествуемъ въ Турціи и что насъ остановили разбойники. На требованіе открыть чемоданъ я отвѣчалъ: — Никогда!.. — прибавивъ, что я англичанинъ и совѣтую имъ остерегаться. Я сказалъ также, что они должны оставить всякую мысль о выкупѣ, потому что въ нашей семьѣ не принято платить за другихъ — тѣмъ паче за родственниковъ.

Они не обратили вниманія на мои слова и осмотрѣли мой чемоданъ. Я слабо сопротивлялся, но не могъ одолѣть ихъ, и заснулъ.

Проснувшись, я убѣдился, что нахожусь въ буфетѣ. Рѣшительно не помню, какъ я туда попалъ. Должно быть инстинктъ провелъ меня во снѣ.

Я по обыкновенію потребовалъ кофе съ булками. (Къ этому времени я вѣроятно былъ переполненъ кофе и булками). Мнѣ почему-то пришло въ голову, что я нахожусь въ Норвегіи; поэтому я обратился въ человѣку на ломаномъ скандинавскомъ языкѣ (я запомнилъ нѣсколько скандинавскихъ словъ прошлымъ лѣтомъ, во время экскурсіи въ фіорды).

Разумѣется онъ не понялъ; но я привыкъ въ недоумѣнію иностранцевъ, когда въ нимъ обращаешься на ихъ родномъ языкѣ и извинилъ его, — тѣмъ болѣе, что требуемые припасы находились подъ руками и стало-быть языкъ не представлялъ особенной важности.

Я взялъ два стакана кофе, по обыкновенію, — одинъ для себя, другой для Б. — и поставивъ ихъ на столъ, оглянулся, отыскивая Б. Его не было. Куда онъ дѣвался? Я припомнилъ, что не видалъ его уже нѣсколько часовъ. Я не зналъ, гдѣ нахожусь и зачѣмъ? Помнилось мнѣ, что мы съ Б. отправились вмѣстѣ — вчера или полгода тому назадъ, хоть убей не помню — гдѣ-то, что-то смотрѣть, если не ошибаюсь. Теперь мы были за границей, кажется въ Норвегіи — почему мнѣ взбрела на умъ Норвегія, остается для меня тайной и понынѣ — и я потерялъ его!

Какъ намъ теперь встрѣтиться? Въ моемъ воображеніи возникла ужасная картина: мы странствуемъ по Европѣ, быть можетъ въ теченіе многихъ лѣтъ, тщетно стараясь отыскать другъ друга.

Надо что нибудь предпринять и притомъ немедленно. Такъ или иначе я долженъ найти Б. Я вскочилъ, призывая на помощь весь свой запасъ скандинавскихъ словъ.

Пусть себѣ эти господа притворяются, что не понимаютъ своего собственнаго языка. На этотъ разъ они должны понять. Это ужь не вопросъ о кофе съ булками. Тутъ дѣло серьезное. Я заставлю лакея понять мою скандинавскую рѣчь, хотя бы мнѣ пришлось вколачивать слова въ его голову кофейникомъ.

Я схватилъ его за руку, и на скандинавскомъ языкѣ, который долженъ былъ звучать крайне патетически, спросилъ его, не видалъ ли онъ моего друга — моего друга Б.

Онъ выпучилъ на меня глаза.

Я начиналъ приходить въ отчаяніе. Я трясъ его за руку.

— Мой другъ — толстый, большой, высокій, широкій — есть онъ гдѣ? Видѣть его здѣсь? Гдѣ?

(Я говорилъ такимъ слогомъ, потому что мои свѣдѣнія въ скандинавской грамматикѣ крайне скудны, при томъ же мнѣ право было не до красотъ слога).

Вокругъ насъ собралась толпа, привлеченная выраженіемъ ужаса на лицѣ лакея. Я обратился къ нимъ:

— Мой другъ Б. голова, рыжій… сапоги, желтый, коричневый… пальто, маленькія клѣтки… носъ, очень, огромный! Есть онъ гдѣ? — Его видѣть… кто нибудь… гдѣ?

Ни единая душа не протянула мнѣ руку помощи. Они глазѣли на меня и только!

Я повторялъ свои вопросы все громче и громче, и съ разными интонаціями, стараясь сдѣлать ихъ понятнѣе. Я просто изъ кожи лѣзъ.

Они съ недоумѣніемъ перешептывались, какъ вдругъ одному изъ нихъ, казавшемуся посмышленнѣе другихъ, пришла въ голову какая-то повидимому блестящая идея. Онъ выбѣжалъ на платформу и что-то закричалъ во всю глотку, причемъ я разобралъ слово «норвежецъ».

Минуту спустя онъ вернулся, очевидно какъ нельзя болѣе довольный собой, въ сопровожденіи какого-то очень любезнаго съ вида старичка въ бѣлой шляпѣ.

Толпа разступилась, старичокъ подошелъ ко мнѣ, улыбнулся, началъ длинную рѣчь на скандинавскомъ языкѣ.

Разумѣется я ничего не понялъ, и это безъ сомнѣнія отразилось на моемъ лицѣ. Я знаю по скандинавски два-три слова, и пойму, если ихъ будутъ произносить медленно и внятно, — но вотъ и все.

Старичекъ посмотрѣлъ на меня съ изумленіемъ и сказалъ (по скандинавски разумѣется):

— Вы говорите по норвежски?

— Немножко, очень плохо… очень.

Мнѣ показалось, что онъ не только удивился, но и обидѣлся. Онъ обратился къ толпѣ и объяснилъ ей въ чемъ дѣло. Повидимому они тоже вознегодовали.

Я не могъ понять, почему они негодуютъ. Мало ли людей, незнакомыхъ съ норвежскимъ языкомъ! Почему же я долженъ знать его. Я знаю нѣсколько словъ; иные и того не знаютъ.

Я спросилъ старичка насчетъ Б. Онъ понялъ мой вопросъ. Спасибо за это. Но хоть и понялъ, а помочь мнѣ не могъ, также какъ и остальные, и я рѣшительно не понимаю, зачѣмъ они его притащили.

Не знаю, чѣмъ бы все это кончилось (я совсѣмъ одурѣлъ отъ волненія). Къ счастью въ эту минуту я увидѣлъ самого Б., который входилъ въ комнату.

Если бы я хотѣлъ занять у него денегъ, то не могъ бы встрѣтить его сердечнѣе.

— Какъ я радъ васъ видѣть! — закричалъ я. — Я думалъ, что потерялъ васъ.

— Какъ, вы англичанинъ! — воскликнулъ старичокъ въ бѣлой шляпѣ чистѣйшимъ англійскимъ языкомъ.

— Да, и горжусь этимъ, — отвѣчалъ я. — Развѣ вы имѣете что нибудь противъ этого?

— Ни мало, — отвѣчалъ онъ, — если только вы будете говорить по англійски, а не по норвежски. Я самъ англичанинъ, — и съ этими словами онъ ушелъ, видимо раздосадованный.

Когда мы усѣлись, Б. сказалъ мнѣ:

— Вотъ что я вамъ скажу, Д. — вы знаете слишкомъ много языковъ для этого континента. Ваши лингвистическія способности могутъ просто погубить насъ, если вы не обуздаете ихъ. Вы не говорите по санскритски или по халдейски?

— Нѣтъ, — отвѣчалъ я.

— А по еврейски или по китайски?

— Ни словечка.

— Навѣрно?

— Говорю же вамъ, — ни словечка!

— Слава Богу, — сказалъ Б. съ видимымъ облегченіемъ. — А то вы навѣрно обратились бы въ какому нибудь простодушному нѣмцу на одномъ изъ этихъ языковъ.

Какъ утомительно путешествовать въ Кёльнъ въ жаркое лѣтнее утро. Воздухъ въ вагонѣ удушливый. Я всегда замѣчалъ, что пассажиры на желѣзныхъ дорогахъ считаютъ чистый воздухъ ядомъ. Запираютъ всѣ окна и вентиляторъ; никто не хочетъ, чтобъ другому дышалось свободно. Солнце печетъ сквозь стекла. Наши головы и члены тяжелѣютъ. Пыль и сажа проникаютъ въ вагонъ, садятся на платье, пудрятъ руки и лицо, Мы дремлемъ, пробуждаемся за толчкахъ, и снова засыпаемъ. Я просыпаюсь и вижу, что голова сосѣда покоится на моемъ плечѣ. Совѣстно столкнуть ее, у него такой довѣрчивый видъ. Но онъ тяжелъ. Я толкаю его на другого пассажира. Ему и на немъ также хорошо. Мы клюемъ носами; поѣздъ встряхиваетъ — мы сталкиваемся головами. Вещи валятся на насъ съ полочекъ. Мы испуганно озираемся, и снова начинаемъ дремать. Мой чемоданъ обрушился наголову несправедливаго пришлеца въ уголку. (Не возмездіе-ли это?) Онъ вскакиваетъ, извиняется и снова засыпаетъ. Мнѣ лѣнь поднять чемоданъ. Онъ остается на полу. Несправедливый пришлецъ пользуется имъ вмѣсто табуретки.

Мы поглядываемъ, сонными глазами, на плоскую, гладкую, безлѣсную сторону; на маленькія фермы, окруженныя хлѣбными и свекловичными полями, огородами и садами; на домики изъ дикаго камня.

Вдали, на горизонтѣ, показывается колокольня. (Первое, о чемъ мы спрашиваемъ людей, — ихъ вѣра: — «чему вы вѣрите». — И первое, что они показываютъ намъ, — церковь: — «вотъ чему мы вѣримъ.» Затѣмъ появляется длинная труба (сначала вѣра, потомъ дѣла). Далѣе — куча крышъ, которыя превращаются по мѣрѣ приближенія въ отдѣльные дома, факторіи, улицы — и мы въѣзжаемъ въ сонный городъ.

Какіе-то люди заглядываютъ въ намъ въ вагонъ. Повидимому они не особенно интересуются нами, такъ какъ тотчасъ же захлопываютъ дверь и мы снова засыпаемъ.

Мало по малу страна начинаетъ оживляться. Грубыя повозки, въ видѣ буквы V, запряженныя волами или даже коровами, терпѣливо поджидаютъ, пока мы пересѣваемъ длинныя прямыя какъ стрѣла дороги, тянущіяся на много миль по равнинѣ. Крестьяне направляются въ поля, на работу. Дымокъ поднимается надъ деревнями и фермами.

Около полудня мы замѣчаемъ, выглянувъ изъ окна, какія-то двѣ иглы, торчащія рядомъ на горизонтѣ. Я сообщаю объ этомъ явленіи Б. и онъ говоритъ, что это колокольни Кельнскаго собора. Мы начинаемъ зѣвать, потягиваться и собирать наши чемоданы, пальто и зонтики.

Половина субботы 24 и часть воскресенья 25

Трудность вести дневникъ. — Обширная ванна. — Нѣмецкая постель. — Какъ на нее укладываться. — Манеры и обычаи германской арміи. Прегрѣшеніе Б. — Кёльнскій соборъ. — Мысли безъ словъ. — Курьезный обычай.

Этотъ дневникъ становится безтолковымъ. Дѣло въ томъ, что я жилъ вовсе не такъ, какъ нужно жить человѣку, который ведетъ дневникъ. Мнѣ слѣдовало бы садиться за него въ одиннадцать часовъ ночи и записывать все, что со мной случилось въ теченіе дня. Но въ одиннадцать часовъ ночи я катилъ по желѣзной дорогѣ, или выходилъ на станціи, только что пріѣхавъ, или наконецъ укладывался въ постель, соснуть часокъ-другой. Мы ложились въ постель, когда удавалось до нея добраться, и не могли долго разсиживаться. Мы улеглись спать сегодня послѣ обѣда и съ тѣхъ поръ успѣли уже позавтракать, такъ что я не знаю толкомъ, что у насъ теперь, — вчера или завтра, или какой вообще день.

Поэтому я и не намѣренъ вести мой дневникъ рутиннымъ способомъ; а буду заноситъ въ него по нѣскольку строкъ — всякій разъ какъ выдастся свободная минутка.

Мы вымылись въ Рейнѣ (мы не мылись съ той самой минуты, какъ покинули нашъ мирный кровъ въ Лондонѣ). Мы разсчитывали помыться въ гостинницѣ; но увидѣвъ приготовленные для насъ воду, тазъ и полотенцо, я рѣшилъ, что не стоитъ и пробовать. Съ такимъ же успѣхомъ Геркулесь могъ бы попытаться очистить Авгіевы конюшни спринцовкой.

Мы позвали горничную. Мы объяснили ей, что желаемъ мыться, — очиститься отъ грязи, а не пускать мыльные пузыри. Мы спросили, не можетъ ли она доставить намъ болѣе объемистый тазъ, побольше воды, и полотенцо почище. Горничная (почтенная пожилая леди лѣтъ этакъ пятидесяти) заявила, что врядъ ли мы найдемъ что нибудь лучше въ кёльнскихъ отеляхъ, и намекнула, что рѣка больше подходитъ къ нашимъ требованіямъ.

Я думалъ, что старушенція иронизируетъ надъ нами; но Б. сказалъ «нѣтъ». Она имѣла въ виду купальни на Рейнѣ и совѣтовала намъ отправиться туда. Я согласился. Мнѣ казалось, что Рейнъ во всякомъ случаѣ годится для нашей цѣли. Теперь, послѣ весенняго половодья, въ немъ должна была скопиться масса воды.

Увидѣвъ его, я остался очень доволенъ. Я сказалъ Б.:

— Вотъ именно то, что намъ нужно, старина. Это какъ разъ такая рѣка, въ которой мы можемъ вымыться какъ слѣдуетъ. Мнѣ не разъ приходилось слышать похвалы Рейну. Радуюсь, что могу присоединиться къ нимъ. Онъ удивительно освѣжаетъ.

Впослѣдствіи однако я пожалѣлъ, что мы вздумали выкупаться въ немъ. Мои друзья, путешествовавшіе по Германіи послѣ меня, говорили, что мы испортили рѣку на весь сезонъ. Но въ отношеніи судоходства, — нѣтъ. Торговыя баржи и пароходы продолжали ходить по Рейну сравнительно безъ помѣхи. Но барыши отъ перевозки туристовъ страшно понизились. Путешественники, которые прежде отправлялись вверхъ по Рейну на пароходѣ, въ нынѣшнемъ году, взглянувъ на рѣку, предпочитали ѣхать по желѣзной дорогѣ. Агенты пароходныхъ компаній пытались убѣдить ихъ, что Рейнъ всегда такой, что этотъ грязный цвѣтъ зависитъ отъ ила и песка, наносимыхъ потоками съ горъ. Но туристы не поддавались на эти увѣщанія.

— Нѣтъ, — говорили они. — Горы многое объясняютъ, конечно, только не это. Мы знаемъ обычное состояніе Рейна: онъ грязноватъ, иногда подв о ниваетъ, но… онъ выносимъ. А нынче рѣка въ такомъ видѣ, что лучше не ѣхать. Мы подождемъ слѣдующаго половодья.

Послѣ купанья мы отправились спать. Для изнѣженнаго англичанина, привыкшаго спать каждую ночь на одной и той же обычнаго типа кровати, попытка переночевать на нѣмецкой постели представляется своего рода штукой. Сначала ему и въ голову не приходитъ, что это постель. Ему кажется, что кто-то, задумавъ переѣзжать на другую квартиру собралъ со всего дома мѣшки, подушки, антимакассары и тому подобныя вещи и свалилъ ихъ въ ящикъ. Онъ звонитъ горничную и объявляетъ ей, что она ошиблась комнатой. Онъ просилъ провести его въ спальню.

— Это и есть спальня, — говоритъ она.

— Гдѣ же кровать? — вопрошаетъ онъ.

— Вотъ! — отвѣчаетъ она, указывая на кучу мѣшковъ, подушекъ и антимакассаровъ въ ящикѣ.

— Это! — восклицаетъ онъ. — Да какъ же я улягусь въ ней спать?

Горничная не знаетъ, какъ онъ уляжется, потому что никогда не видѣла какъ джентльмены укладываются спать. Ей кажется, впрочемъ, что онъ можетъ растянуться на кровати и закрыть глаза.

— Но она коротка, — возражаетъ онъ.

Горничная думаетъ, что онъ помѣстится, если согнетъ ноги.

Онъ убѣждается, что ничего лучшаго не достанетъ, и что приходится примириться съ неизбѣжностью.

— Ну, хорошо, — говоритъ онъ. — Такъ постелите же ее.

— Она уже постлана, — отвѣчаетъ горничная.

Онъ пристально смотритъ на дѣвушку. Не вздумала ли она потѣшиться надъ нимъ, одинокимъ странникомъ, заброшеннымъ далеко отъ родни и друзей? Онъ подходитъ къ тому, что она называетъ кроватью, и схвативъ самый верхній мѣшокъ, поднимаетъ его говоря:

— Потрудитесь объяснить мнѣ, что это такое?

— Это? — говоритъ дѣвушка, — это перина.

Онъ ошеломленъ такой неожиданной репликой.

— О! — произноситъ онъ. — Такъ это перина! Я думалъ, это подушечка для булавокъ: Прекрасно! зачѣмъ же эта перина забралась сюда на верхушку? Вы думаете, что если я мужчина, такъ ужь и не понимаю, что такое постель.

— Тамъ ей и мѣсто, — возражаетъ дѣвушка.

— Какъ! на верхушкѣ?

— Да, сударь.

— А гдѣ же одѣяло?

— Внизу, сударь.

— Послушайте, милая, — говоритъ онъ, — что нибудь одно: или вы меня не понимаете, или я васъ не понимаю. Когда яукладываюсь спать, то ложусь на перинѣ, и накрываюсь одѣяломъ. Я не хочу ложиться на одѣяло и накрываться периной. Вѣдь это не комическій балетъ, а?

Дѣвушка увѣряетъ его, что онъ ошибается. Кровать постлана какъ слѣдуетъ; какъ всегда постилаютъ кровати въ Германіи. Если ему не по вкусу, онъ можетъ передѣлать ее какъ угодно, или разсердиться и лечь на полу.

Онъ изумленъ. Ему кажется, что такъ постелить постель могъ бы только человѣкъ, вернувшійся домой съ попойки поздно ночью. Но безполезно спорить съ дѣвушкой.

— Хорошо, — говоритъ онъ, — принесите же мнѣ подушку, япопытаюсь.

Горничная объясняетъ ему, что на кровати уже есть двѣ подушки, и указываетъ на два плоскіе какъ блинъ тюфячка, въ квадратный аршинъ, лежащіе другъ на другѣ на одномъ концѣ груды.

— Эти! — восклицаетъ усталый путешественникъ, начиная думать, что ему вовсе не придется лечь въ постель. — Это не подушки! Мнѣ нужно что нибудь подъ голову, а не подъ… спину. Не говорите мнѣ, что я долженъ спать на этихъ блинахъ.

Но дѣвушка говоритъ ему это и кромѣ того намекаетъ, что ей нѣкогда стоять съ нимъ и болтать о кровати.

— Хорошо, растолкуйте же мнѣ, какъ туда влѣзть, — говоритъ онъ, — и я васъ отпущу.

Она растолковываетъ и уходитъ, а онъ раздѣвается и влѣзаетъ въ кровать.

Подушки доставляютъ ему много хлопотъ. Онъ не знаетъ, сидѣть ли на нихъ или только прислониться къ нимъ спиной. Пробуя и такъ и сякъ, онъ стукается головой о верхній край кровати. Вслѣдъ затѣмъ произноситъ: «Охъ!» и подается къ нижнему концу. Тутъ всѣ его десять пальцевъ на ногахъ пребольно ударяются о нижній край.

Ничто такъ не раздражаетъ человѣка, какъ колотушки, въ особенности, если онъ чувствуетъ, что не заслужилъ ихъ. На этотъ разъ онъ произноситъ: «Охъ, чортъ побери!» и судорожно сгибаетъ ноги, причемъ колѣни его стукаются о боковой край кровати. (Нѣмецкая кровать, надо помнить, устроена въ видѣ неглубокаго открытаго ящика, такъ что жертва со всѣхъ сторонъ окружена крѣпкими деревянными досками съ острыми краями. Не знаю, какое дерево употребляется для этой цѣли. Оно чрезвычайно твердо, и когда стукнешься объ него костью, издаетъ курьезный — музыкальный звукъ).

Послѣ этого онъ лежитъ смирно въ теченіе нѣкотораго времени, спрашивая себя, чѣмъ еще онъ стукнется. Но видя, что все обстоитъ благополучно, собирается съ духомъ и начинаетъ легонько шевелить ногой, стараясь оріентироваться.

Ему холодно подъ простыней и тоненькимъ одѣяломъ. Подъ периной было бы тепло, но она слишкомъ коротка. Онъ натягиваетъ ее на подбородокъ — начинаютъ мерзнуть ноги. Спускаетъ ее на ноги — зябнетъ верхняя часть тѣла.

Онъ пытается свернуться въ клубовъ и подобраться подъ перину — напрасно! та или другая часть тѣла постоянно высовывается наружу.

Ему приходитъ въ голову, что «человѣкъ-змѣя» или «безкостное чудо» чувствовалъ бы себя отлично на этой постели; и онъ сожалѣетъ, что не обучался акробатическому искусству. Еслибъ только онъ могъ заложить ноги на спину и спрятать голову подъ мышку, — ему было бы чудесно. Но онъ никогда не учился этимъ полезнымъ штукамъ, и потому долженъ лежать вытянувшись, согрѣвая по очередно то ту, то другую часть тѣла.

Казалось бы при такомъ дѣйствительно плачевномъ положеніи ему и въ голову не придетъ думать о чисто эстетическихъ вещахъ. Однако ему такъ и мечется въ глаза фигура, которую онъ долженъ представлять изъ себя. Перина, вздувшаяся горбылемъ надъ серединой его туловища, придаетъ ему видъ человѣка, страдающаго чудовищной опухолью или толстѣйшей лягушки, которая нечаянно опрокинулась на спину и никакъ не можетъ подняться.