БАРНАБИ ПАЛЬМСЪ,

ЧЕЛОВѢКЪ, КОТОРЫЙ ПОСТОЯННО "ПРОКЛАДЫВАЛЪ СЕБѢ ДОРОГУ".

ГЛАВА I.

Барнаби Пальмсу было восемнадцать лѣтъ отъ роду, а онъ пожиналъ уже плоды, приносимые только опытомъ сорокалѣтнимъ. И то, сказать правду, Барнаби никогда не былъ ребенкомъ. На рукахъ у кормилицы онъ былъ уже совсѣмъ маленькимъ человѣчкомъ и съ необыкновенною для этихъ лѣтъ догадливостью хватался всегда за самое спѣлое яблоко, и за самый толстый кусокъ пирога. Оставленный въ видѣ завѣщанія родному дядѣ, онъ въ дѣтствѣ росъ на полной свободѣ, безъ всякаго препятствія и безъ участія посторонняго, изрѣдка только получая наставленія отъ одного благонамѣреннаго педагога, прозябавшаго въ той сторонѣ въ шести миляхъ отъ берега. Бѣдный наставникъ! Ему бы слѣдовало поучиться у своего ученика, ему самому бы можно было вдоволь понабраться житейской мудрости у своего питомца. Повторяемъ, на девятнадцатомъ году отъ роду Барнаби Пальмсъ стоилъ сѣдыхъ волосъ.

Барнаби питалъ къ своему дядѣ глубокое уваженіе, уваженіе, которое мало чѣмъ разнилось отъ страха. Такимъ образомъ, будьте увѣрены, герой нашъ не упускалъ случаевъ прокладывать себѣ дорогу въ сердце своего родственника, который, мимоходомъ замѣтимъ, въ сосѣдствѣ слылъ за богача, хотя мѣстные старожилы и не понимали, откуда онъ могъ нажить себѣ большое состояніе. Дядя Пальмсъ жилъ въ огромномъ, полуразрушившемся ломѣ, на разстояніи ружейнаго выстрѣла отъ морскаго берега; прислуга его состояла изъ одного старика его дочери, хорошенькой восемнадцатилѣтней дѣвушки.

Старикъ Пальмсъ, расположившись въ своей гостиной, усердно занимался завтракомъ, состоявшимъ преимущественно изъ говядины и кентскаго эля, съ незначительной прибавкой спирту. Напротивъ его сидѣлъ Барнаби въ опрятномъ дорожномъ нарядѣ. Съ головы до ногъ, онъ былъ олицетвореннымъ смиреніемъ. Онъ бы душу свою подалъ дядѣ съ такою же готовностью, съ какою подавалъ ему горчицу, если бы только это было возможно. Должно замѣтить, что Барнаби готовился выступить въ свѣтъ; онъ надѣлъ уже сапоги для долгаго странствія жизни. Еще нѣсколько часовъ, и ему предстояло прокладывать себѣ дорогу чрезъ многолюдную толпу шумнаго Лондона: онъ назначался въ торговый домъ гг. Нокса и Стайльза въ Сити. Читатель подумаетъ, можетъ быть, что приближавшаяся перемѣна въ жизни Барнаби производила на него сильное впечатлѣніе, что онъ ощущалъ непонятное сжиманіе сердца при взглядѣ на дубовую панель, покрывавшую старыя стѣны его дома, на которыхъ каждое пятно ему было знакомо, что его душило что-то, когда онъ смотрѣлъ на море, которое такъ часто убаюкивало его въ дѣтствѣ своимъ вѣчнымъ ропотомъ, и которое теперь бушевало и ревѣло, подымаемое январской бурей, что въ сердцѣ его, какъ въ морской раковинѣ, просыпался отголосокъ на эти звуки... Допустимъ, что и были подобныя ощущенія въ груди нашего странника, хотя доказать этого ничѣмъ не можемъ. Несомнѣнно знаемъ мы только одно: это то, что Барнаби съ жаромъ фанатика смотрѣлъ на небольшой кожаный мѣшокъ, лежавшій на столѣ возлѣ дяди; не отводя глазъ, смотрѣлъ онъ на этотъ мѣшокъ, пока вниманіе его не было отвлечено юной Пешенсъ Милльзъ, вошедшей въ комнату съ тарелкой яицъ для заключенія завтрака.

Замѣтимъ: у Пешенсъ личико было круглое и красное, какъ лучшее яблоко, глаза небесно-голубые, а губы, какъ выражался одинъ молодой человѣкъ, жившій по сосѣдству, слаще медоваго сота. Но, несмотря на все это, будь она старухой, Барнаби не могъ бы встрѣтить ее болѣе суровымъ взглядомъ. Пешенсъ засмѣялась только про себя въ отвѣтъ и, удалившись, прибавила: "Слава Богу, что убирается". Барнаби опять взглянулъ на пальцы своего дядюшки и на кошелекъ. А старикъ Пальмсъ, какъ будто ничего не замѣчая, принялся за яйцо.

-- Кушай же, Барнэ; ты промерзнешь, пока доѣдешь до Лондона; вѣтеръ сегодня рѣзкій и холодный. Какъ! ты совсѣмъ не ѣшь яицъ?

-- Обожаю ихъ, дядюшка, обожаю, вскрикнулъ Барнаби, пробужденный, какъ Шайлокъ, отъ "золотаго сна".

Дѣло въ томъ, что Барнаби рѣшился на этотъ день обожать все безъ исключенія: онъ твердо намѣренъ былъ оставить на дядѣ сильное впечатлѣніе своего смиренія, своей кротости.

-- Яйца, дядюшка, я просто пожираю, продолжалъ Барнаби, и началъ очищать одно яйцо.

На бѣду случилось, что Барнаби попалъ на яйцо, которое, какъ только было разбито, распространило по комнатѣ неопровержимое доказательство своей древности. Старикъ Пальмсъ тотчасъ замѣтилъ работу времени и закричалъ Барнаби, чтобы онъ выбросилъ яйцо за окно. Но Барнаби тутъ-то и рѣшился показать примѣръ своей бережливости, своего равнодушія къ маленькимъ житейскимъ непріятностямъ, и сидѣлъ неподвиженъ какъ статуя, держа въ рукѣ яйцо, между тѣмъ какъ дядя его платкомъ зажималъ себѣ носъ.

-- Выкинь его вонъ, Барнэ!

Барнэ улыбнулся и взялся за ложку.

-- Чудакъ! кричалъ старикъ, который, несмотря на отвращеніе, чуть не смѣялся надъ простотой, какъ онъ думалъ, своего племянника: -- ну вотъ, ха! ха! не съѣшь же ты его?

Барнаби несовсѣмъ понялъ, что хотѣлъ сказать его дядя, и утвердительно кивнулъ голевой.

-- Съѣшь? да это испорченное яйцо... тьфу! гнилое! оно....

Барнэ взглянулъ на дядю, какъ будто увѣренъ былъ, что на вѣки укрѣпилъ за собой его сердце и отвѣчалъ:

-- Я, дядюшка, не хлопочу о томъ, чтобы мнѣ подавали слишкомъ свѣжія яйца.

Объявляемъ здѣсь во всеуслышаніе, что это яйцо, которое Барнаби держитъ теперь въ рукѣ, представляетъ собой для моралиста и для писателя романовъ предметъ несравненно большей важности, чѣмъ колумбово яйцо, чѣмъ пресловутое яицо Рока, принадлежавшее восточной царевнѣ, въ "Тысячѣ и Одной ночи", чѣмъ золотое яйцо Эзопа, чѣмъ всевозможныя яйца всевозможныхъ сказокъ. Читатель, остановитесь на минуту и подумайте о томъ, сколько есть на свѣтѣ счастливцевъ, которые всѣми своими успѣхами обязаны только тому, что раздѣляли вкусъ Барнаби Пальмса.

Такіе примѣры найдутся повсюду, отъ пышныхъ хоромъ и до послѣдней хижины -- вездѣ вы найдете сговорчиваго ѣдока, за всякимъ обѣдомъ встрѣтите услужливаго, всепожирающаго Барнея, который выскочилъ уже или выскочитъ еще чрезъ свое равнодушіе къ свѣжести своихъ блюдъ. Это можно пояснить примѣромъ такого рода. Вотъ Томъ Спенгль, красивое, здоровое существо, шести футовъ росту и тридцати-двухъ лѣтъ отъ роду. У него не было ни копѣйки въ карманѣ; теперь онъ ѣздитъ на кровныхъ рысакахъ и подписываетъ векселя на банкировъ. Знаете ли, какимъ образомъ произошла эта перемѣна? Какъ не знать! онъ женился на безконечно древней старухѣ, на вдовѣ поставщика матеріаловъ. Да, да, и онъ не хлопоталъ объ излишней свѣжести своихъ блюдъ.

Вкусъ, обнаруженный, племянникомъ, не остался безъ вліянія на дядю; старикъ въ раздумьѣ долго и пристально смотрѣлъ на Барнэ, такъ пристально, какъ будто хотѣлъ заглянуть въ самую глубь его души; потомъ произнесъ продолжитетьное "гм!" и въ то же время протянулъ руку къ кошельку. Незримые пальцы перебирали сердечныя струны Барнаби въ ту минуту, когда онъ смотрѣлъ, какъ дядя медленно развязывалъ кожаный узелъ, за которымъ хранился драгоцѣнный металлъ. Наконецъ кошелекъ развязанъ; свѣтлыя гинеи блеснули на столѣ, и въ то время, какъ онѣ высыпались, со звономъ ударяясь о дерево, Барнаби не выдержалъ: движимый инстинктомъ, онъ поднялся на ноги и почтительно "въ высокомъ присутствіи стоялъ съ открытой головой".

-- Барнэ, сказалъ старикъ Пальмсъ, прикрывая рукой золото: -- Барнэ, дитя мое, видишь ли ты это небольшое сокровище, которое я припасъ для тебя? (Вся кровь бросилась въ лицо Барнаби; въ ушахъ у него звенѣло.) Видишь ли, что я успѣлъ скопить и сберечь для сына моего брата? Я думалъ, что ты невинный и беззащитный мальчикъ, будешь нуждаться въ помощи, которую могутъ доставить намъ одни только деньги. Барнэ, я дрожалъ за тебя, когда думалъ о кротости твоего сердца, о простотѣ твоей души. (Барнэ чуть не плакалъ.) Да, Барнэ, таковы были заботы и опасенія моего слабаго сердца.

Сказавъ это, старикъ принялся укладывать свои гинеи обратно въ кошелекъ. Въ продолженій всей этой операціи ни одинъ изъ собесѣдниковъ не проронилъ ни слова. Барнэ, сдерживая дыханіе и склонивъ голову на грудь, но все-таки посматривая однимъ глазомъ на столъ, стоялъ молча, съ видомъ глубокаго смиренія. Въ комнатѣ слышался только звонъ металла, голосъ будущей судьбы Барнея, и вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ постепенно одна монета за другой падали въ кошелекъ, какой-то восторгъ овладѣвалъ юношей, какъ будто прислушивался онъ къ звукамъ волшебныхъ трубъ. Когда кошелекъ снова наполнился, Пальмсъ принялся завязывать его и медленно произнесъ:

-- Барнэ, я вижу теперь, опасенія мои были тщетны. Тебѣ не надо такихъ денегъ, ты уже богатъ, ты богатъ твердостью духа, мудростью.

-- Я, дядюшка? закричалъ Барнаби, инстинктивно ужасаясь подобнаго комплимента; холодный потъ выступилъ у него на лицѣ.-- Я? твердостью духа, мудростью? Помилуйте, дядюшка!

-- Полно, Барнэ, къ чему тутъ скромность? Да, повторяю тебѣ, ты богатъ твердостью духа и мудростью, такъ какъ понимаютъ на свѣтѣ эти слова. Вотъ, въ этомъ кошелькѣ сто гиней. Ну чтожь? молодому человѣку съ твоимъ умомъ онѣ мало принесли бы пользы. Ты въ нихъ нуждаться не будешь. Вотъ тебѣ пять гиней.

И Пальмсъ подвинулъ деньги къ племяннику.

-- Какъ? пять? дядюшка!

-- Да, пять. Это награда за твое искусство, за то искусство, съ которымъ, ты разыгралъ сегодня свою роль.

-- Пять гиней? искусство? дядюшка!

-- Сомнѣваться нечего, Барнэ; возьми эти деньги и, смотри, послушай моего совѣта: всегда и во всемъ полагайся на свою голову, потому что твердо увѣренъ я въ томъ, что человѣкъ, который, въ нашемъ будничномъ мірѣ, не хлопочетъ о томъ, чтобъ ему подавали слишкомъ свѣжія яйца, и съ пятью гинеями выберется подъ конецъ такъ же хорошо, какъ и съ пятью тысячами.

Рѣшительный тонъ и увѣренность, съ которыми старикъ Пальмсъ произносилъ эти похвалы, не допускали въ искренности ихъ ни малѣйшаго сомнѣнія; но, несмотря на то, племянникъ его принялъ ихъ очень мрачно и сухо. Въ самомъ дѣлѣ, еслибъ ему вмѣсто пяти гиней положили въ карманъ пять кусковъ снѣгу, выраженіе лица его не могло бы быть болѣе холоднымъ и суровымъ; онъ вѣрно не сѣлъ бы на лошадь, которая должна была доставить его въ Лондонъ съ болѣе недовольнымъ и сердитымъ видомъ. И не удивительно: Барнаби думалъ, что необыкновенно искусно и удачно проложилъ себѣ дорогу, а на повѣрку вышло, что онъ потерялъ девяносто-пять гиней.

ГЛАВА II.

Будущему писателю предстоитъ трудъ издать въ свѣтъ неоцѣненную книгу, книгу, въ которой онъ изобразитъ намъ картину ранней борьбы, раннихъ бѣдствій и неудачъ одинокого и закинутаго генія въ Лондонѣ, въ этомъ великомъ, ничтожномъ, славномъ а жалкомъ городѣ. Если бы всѣ тѣ, которымъ довелось пострадать въ жизни, рѣшились разсказать намъ откровенно свои страданія, рѣшились сознаться, въ какомъ бѣдственномъ положеніи случалось имъ, можетъ быть, повременамъ скитаться по великолѣпнымъ улицамъ этой столицы, описать тѣ раны, которыми изнывали они, иногда на жалкихъ чердакахъ своихъ, что за книгу бы можно было дать въ руки горделивцу! Какіе спасительные уроки нашли бы въ ней искатели земныхъ благъ! Какое утѣшеніе слабые духомъ!,

Барнаби прибылъ въ Лондонъ; но онъ не увеличилъ собой числа тѣхъ великолѣпныхъ бездомцевъ, которые сегодня рука объ руку обѣдаютъ вмѣстѣ съ лордами, а на завтра ложатся спать подъ открытымъ небомъ. Нѣтъ! Барнаби очень скоро умостился на тепломъ мѣстечкѣ, въ торговомъ домѣ Нокса и Стайльза, и, съ предусмотрительностью и искусствомъ паука, качалъ прокладывать себѣ дорогу къ слабымъ струнамъ своякъ хозяевъ. Ноксъ былъ твердъ и крѣпокъ какъ желѣзо; Стайльзъ мягокъ какъ лоза. Дойля до этого убѣжденія, Барнаби понялъ необходимость покориться одному и покорить себѣ другого.

-- Посмотрите-ка, какое лѣнивое животное, вѣдь не тянетъ, я думаю, ни одного фунта; замѣтилъ, обращаясь къ Барнаби, наблюдательный Ноксъ, стоя подъ-вечеръ у дверей своего магазина и указывая на нагруженную телѣгу, которую нѣсколько кличъ съ трудомъ тащили мимо.

-- Ни полфунта, сэръ, подтвердилъ Барнаби: -- а ѣстъ, я увѣренъ, не менѣе другихъ; но это всегда такъ, вотъ что значитъ быть въ товариществѣ съ тѣми, которые, какъ говорится, во чтобы-то ни стало, хотятъ тянуть лямку.

-- Правда ваша, Барнаби.

И лицо Нокса омрачилось, между тѣмъ какъ онъ все продолжалъ смотрѣть на тяжелый поѣздъ.

-- Тотъ кто хочетъ работать, всегда найдетъ себѣ дѣло. Что, мистеръ Стайльзъ былъ сегодня здѣсь?

Надѣемся, что этотъ послѣдній вопросъ Барнаби совершенно неумышленно сочетался съ его глубокимъ взглядомъ на вопросъ о раздѣленіи труда, что онъ ненамѣренно уронилъ искру на разгоравшіяся уже и безъ того чувства Нокса. Если же, противъ того, ударъ этотъ былъ предумышленъ, то онъ справедливо могъ погордиться своимъ блестящимъ успѣхомъ потому-что Ноксъ едва не задохся. Кровь бросилась ему въ лицо, отступила подошла, опять отступила, и такимъ образомъ, глазамъ любознательнаго Барнея представилось то же занимательное зрѣлище "душевныхъ движеній", какое описывалъ ученый Пейрескій, въ нѣсколькихъ словахъ передавшій намъ полезный урокъ, почерпнутый имъ чрезъ посредство "увеличительнаго стекла или микроскопа", урокъ, изъ котораго мы узнаемъ "какъ одно насѣкомое, вступивъ въ борьбу съ другимъ насѣкомымъ, разгорячилось до такой степени, что кровь его нѣсколько разъ бросалась отъ головы къ ногамъ и обратно отъ ногъ къ головѣ!" Мудрый Пейрескій! глубокій мыслитель! ты изъ междоусобій мелкихъ тварей почерпаешь болѣе премудрости, скорѣе и лучше научаешься владѣть собой, чѣмъ обыкновенные, легкомысленные люди изъ самой драки собакъ или даже изъ боя быковъ! (Читатель! если случится тебѣ когда нибудь увидѣть Нокса, волнуемаго досадой, завистью и злобой, вспомни объ ученомъ мужѣ Пейрескій и о его маленькомъ наставникѣ: вспомни, размысли, и да наставится духъ твой!)

-- Ахъ! да я и забылъ, сегодня вѣдь конская скачка въ Ипсомѣ! вскричалъ Барнаби, какъ будто упрекая самого себя за безполезный вопросъ.

А лицо Нокса приняло опять разительное сходство съ химической склянкой, поставленной на свѣтъ.

-- Конская скачка! повторилъ Барнаби тономъ, не требовавшимъ отвѣта.

И Ноксъ, по видимому, согласился съ нимъ вполнѣ, потому-что, не находя словъ для выраженія своихъ чувствъ, какъ это случается обыкновенно въ благодарственныхъ рѣчахъ на публичныхъ обѣдахъ -- онъ, съ благоразуміемъ, рѣдко встрѣчаемымъ на этихъ пиршествахъ, и въ самомъ дѣлѣ не сказалъ ни слова, а только вынулъ часы и въ одинъ мигъ разсчиталъ, что скоро пріятели будутъ ожидать его за вистомъ.

Кромѣ любви къ лошадямъ, мистеръ Стайльзъ отличался еще страстью къ живописнымъ мѣстностямъ и къ сельской жизни вообще. Онъ нанималъ за городомъ дачу и подъ его гостепріимной крышей Барнаби не разъ доводилось угощаться воскресными обѣдами, прослушавъ предварительно проповѣдь вмѣстѣ съ хозяиномъ своимъ, въ сосѣдней приходской церкви. Стоило бы привести въ эту церковь всякаго легкомысленнаго юношу и показать ему, какъ Барнэ держалъ себя во время богослуженія. Неподвиженъ сидѣлъ онъ рядомъ съ своимъ хозяиномъ, и то прислушивался внимательно къ словамъ проповѣдника, стараясь, по видимому, извлечь изъ нихъ полезные уроки, то, раскрывъ ротъ, голосомъ своимъ покрывалъ цѣлую воскресную школу дѣтей, во весь голосъ пищавшихъ на хорахъ. Правда, клирикъ повременамъ посматривалъ на него очень злобно, но зато, говорятъ, не могъ Барнэ открыть рта безъ того, чтобы мужъ этотъ не чувствовалъ, что колеблется на своемъ мѣстѣ.

-- А что, Барнэ, вѣдь славная сегодня была проповѣдь? замѣтилъ Стайльзъ нѣсколько вопросительнымъ тономъ: -- а вѣдь очень хороша?

-- Вотъ что, мистеръ Стайльзъ, скажу я вамъ: дурной бы я былъ человѣкъ, если бы не далъ гинеи зато только, чтобы мистеръ Ноксъ ее послушалъ. Замѣтили вы, какъ тронутъ былъ этотъ господинъ, краснолицый, съ напудренной головой. Не знайте ли, какъ его зовутъ?

-- Гм! онъ недавно здѣсь поселился, Барнэ; я... я совсѣмъ позабылъ его фамилью, но мнѣ говорили, что онъ прежде отлично игралъ.

-- Безъ сомнѣнія, сэръ, безъ сомнѣнія. Каждое слово проповѣдника, казалось, кололо его какъ иголкой! игралъ! несчастный! Разумѣется, игралъ! Но не можетъ же быть, сэръ, чтобъ онъ все свое состояніе нажилъ игрой?

-- Все до копѣйки, Барнэ!

-- Онъ держитъ карету! замѣтилъ Барнэ тономъ приличнаго изумленія.

-- Да кромѣ того купилъ себѣ великолѣпный домъ въ городѣ, принадлежавшій одному члену парламента, и держитъ галлерею для стрѣльбы въ цѣль.

-- И все это пріобрѣтено игрой? Ну, нечего сказать! знаетъ чортъ, чѣмъ искусить человѣка! замѣтилъ Барнэ.

-- Говори себѣ тамъ о немъ, что хочешь, отвѣчалъ Стайльзъ съ рѣдкимъ великодушіемъ къ падшему врагу: -- а чортъ таки не дуракъ.

-- А-а, во что же, спросилъ Барнэ, смягчая нѣсколько строгое выраженіе лица: -- а во что же онъ игралъ?

-- Не могу сказать навѣрное; но кажется мнѣ, что онъ игралъ преимущественно въ низшихъ роляхъ, въ роляхъ лакеевъ, шутовъ, деревенскихъ мальчиковъ.

-- Какъ, въ роляхъ? я спрашиваю, во что онъ игралъ, въ какія игры? въ банкъ ли, рулетку, rouge-et-noir.

И Барнэ перечелъ еще съ десятокъ азартныхъ игоръ, выказывая при томъ совершенно неожиданныя познанія въ ихъ номенклатурѣ.

-- "Въ какія игры?" Поймите меня Барнэ, я говорю, что онъ игралъ за сценѣ, былъ актеромъ.

Барнэ не могъ совершенно подавить чувства неудовольствія при этомъ отвѣтѣ; но онъ тотчасъ же оправился:

-- Актеръ или не актеръ, сэръ, а я увѣренъ, что онъ былъ игрокъ. Да развѣ вы не обратили на него вниманія въ ту минуту, когда докторъ, говорилъ объ игрѣ?

По правдѣ сказать, Стайльзъ принадлежалъ къ числу тѣхъ неисправимыхъ сонливцевъ, которые готовы дремать даже при трескѣ самыхъ страшныхъ перуновъ громовержца Юпитера.

-- Да, сказано, гинею бы далъ я за то, чтобы мистеръ Ноксъ былъ сегодня въ церкви.

Стайльзъ многозначительно взглянулъ на Барнея, выпилъ рюмку портвейну, медленно сложилъ руки, осмотрѣлъ свой лѣвый сапогъ и наконецъ повернулъ голову въ видѣ вопросительнаго знака (какъ иногда дѣлаютъ сороки) къ доброжелателю Нокса.

-- Карты! да развѣ игра не то же убійство? говорилъ Барнэ.

Стайльзъ, въ знакъ согласія, кивнулъ головой.

-- Женъ, дѣтей своихъ убиваютъ же, вѣдь, игроки. Развѣ не то же она, что зажигательство? Сколько прекрасныхъ домовъ отъ нея прогорали!

Стайльзъ два раза кивнулъ головой.

-- Развѣ не разбой она? вѣдь самый невинный, трудящійся, добросовѣстный партнёръ можетъ черезъ нее сдѣлаться нищимъ?

Стайльзъ продолжительно закивалъ головой.

-- Такъ вотъ почему, сэръ, еще разъ скажу, да, еще разъ, (и Барнаби, какъ бы для храбрости опорожнилъ свою рюмку):-- пять гиней далъ бы я за то, чтобъ мистеръ Ноксъ былъ сегодня въ церкви.

-- Что вы хотите этимъ сказать, Барнэ? спросилъ Стайльзъ тономъ, которымъ люди обыкновенно обращаются къ привидѣніямъ.-- Что вы этимъ хотите сказать?

-- А вотъ что, сэръ, отвѣчалъ Барнаби, пододвигая стулъ свой къ Стайльзу на близкое разстояніе: -- вотъ что, откровенно скажу вамъ, не люблю я, сэръ, вистовыхъ клубовъ.

И онъ, въ знакъ отвращенія, ударилъ кулакомъ по столу такъ выразительно, что стаканы зазвенѣли.

-- Не люблю и я ихъ, отвѣчалъ Стайльзъ, и въ этомъ отвѣтѣ выказалъ себя мастеромъ труднѣйшаго изъ искусствъ, искусства выражать многое въ немногихъ словахъ.

И вино ли случилось на этотъ разъ крѣпче обыкновеннаго, или преданность прикащика его такъ сильно на него подѣйствовала, несомнѣнно то, что онъ въ самое короткое время сталъ совсѣмъ инымъ человѣкомъ. Стайльзъ, всегда застѣнчивый и молчаливый, вдругъ сдѣлался самоувѣреннымъ и болтливымъ, въ рѣзкихъ выраженіяхъ порицалъ безразсудство и надменность Нокса и бранилъ себя за свое малодушіе и покорность предъ расточительнымъ партнёромъ.

-- Нѣтъ, Барнэ, полно ужь мнѣ быть дуракомъ, увѣрялъ скромный Стайльзъ, и не менѣе скромный слушатель его не пытался опровергать этого положенія:-- да, да, слишкомъ ужь долго бросалъ изъ рукъ возжи; кто я такой былъ въ домѣ? никто!

Барнэ пожаль плечами и улыбнулся въ знакъ согласія.

-- Никто! продолжалъ Стайльзъ: -- хуже чѣмъ никто! осломъ я былъ, филей, болваномъ!

Барнаби съ замѣчательнымъ мужествомъ утвердительно кивалъ головой за каждымъ эпитетомъ.

-- Да нѣтъ! ужь полно! въ двадцатый разъ воскликнулъ Стайльзъ, вставая со стула: -- я покажу себя... я...

Мы нисколько не сомнѣваемся въ томъ, что Стайльзъ подарилъ бы насъ здѣсь замѣчательно прекрасною рѣчью, если бы въ ту самую минуту, какъ онъ началъ говорить, маленькая испанская собаченка, которая, на бѣду и вѣчное горе для ораторскаго искусства, лежала, протянувъ переднія лапки, подъ стуломъ Стайльза, не покрыла словъ его пронзительнымъ визгомъ. Дѣло въ томъ, что Стайльзъ, поднявшись съ своего мѣста, всею тяжестью своего тѣла, ступилъ на лѣвую лапку Китти, которая завыла и залаяла съ необычайной силой. Страданія ея не остались безъ вліянія на сестру. Меджь, самка изъ породы таксъ, бросившись изъ противоположнаго угла, въ одинъ мигъ вцѣпилась въ затылокъ Китти и чуть не прокусила его своими зубами; Китти завыла еще громче; злобная Меджь ревѣла густымъ басомъ; между тѣмъ какъ Стайльзъ и Барнэ, истощивъ всѣ усилія, тщетно стараясь разлучить сражавшихся враговъ, опустили руки и въ недоумѣніи глядѣли другъ на друга.

-- Видали ли вы когда нибудь подобное, бѣшенство? спросилъ въ отчаяніи Стайльзъ, указывая на кровожадную Меджь.

Нѣжный Барнаби слишкомъ былъ тронутъ этимъ воззваніемъ; Китти отъ боли завизжала еще громче, и онъ не выдержалъ.

-- Чортъ бы побралъ этого Нокса! закричалъ онъ, и безуспѣшно замахнулся на названную такъ Меджь.

Стайльзъ улыбнулся отъ удовольствія, услышавъ его восклицаніе. Барнэ, движимый состраданіемъ къ Китти и сверхъ того самъ ударившись подбородкомъ о стулъ, вытащилъ сражавшихся на средину комнаты; хозяинъ его принялся теребить испанскую собаченку, а онъ, какъ опытный человѣкъ, ухватился зубами за хвостъ таксы. Въ эту живописную минуту, къ несчастію для Меджи, появился въ дверяхъ лакей и громко провозгласилъ:

-- Мистеръ Ноксъ!

Услышавъ слова эти, Барнаби такъ сильно стиснулъ зубами хвостъ Меджи, что она, наконецъ, вынуждена была покинуть свою добычу и опрометью бросилась изъ комнаты, съ визгомъ проскочивъ между ногъ Нокса, вовсе не подозрѣвавшаго, что такъ недавно былъ ея тезкой.

-- Сюда, сюда, Барнэ, говорилъ смутившійся Стайльзъ, отворяя дверь шкафа, въ который Барнаби, не говоря ни слова пробрался неслышно, какъ привидѣніе.

Стайльзъ усѣлся опять на свое мѣсто и взялъ въ руки больную собаченку, которая съ деликатностью почти перестала визжать и только съ упрекомъ качала, глядя на Стайльза, своей ушибенной лапкой. Ноксъ вошелъ; лицо его было мрачно и таинственно, какъ исписанный пергаментъ въ конторѣ адвоката; что-то недоброе проглядывало въ этомъ лицѣ, вмѣстѣ съ какимъ-то замѣшательствомъ; въ немъ выражалась и злоба, съ достаточной примѣсью хитрости. Онъ откашлялся, но, странно сказать, не находилъ, съ чего бы начать разговоръ. Къ счастію, попалась ему на глаза Китти; онъ замѣтилъ ея слезы и дрожащую лапку и сказалъ:

-- А, гм! что, ваши собаки подрались?

-- Да, странное дѣло, отвѣчалъ Стайльзъ съ ученымъ видомъ члена королевскаго общества: -- вотъ у меня Китти и Меджь пять лѣть какъ живутъ вмѣстѣ и до сихъ поръ никакъ не могутъ поладить. Престранное дѣло!

-- Когда люди не могутъ поладить, возразилъ Ноксъ съ важностью Колумба, произнося свое нравственное открытіе: -- такъ имъ бы лучше разойдтись. Мистеръ Стайльзъ, вотъ уже три мѣсяца, какъ я болѣе и болѣе убѣждаюсь въ этомъ мнѣніи. Къ счастію, мистеръ Стайльзъ, бываютъ на свѣтѣ такія товарищества, которыя не трудно развести.

-- Къ счастію, подтвердилъ Стайльзъ, поглаживая головку Китти.

-- Вы удивляетесь, мистеръ Стайльзъ, отчего ваши собаки не ладятъ между собою? Посмотримъ, не разъясню ли я вамъ этой загадки. Можетъ быть, одна изъ нихъ цѣлый день бѣгаетъ по улицѣ, между тѣмъ какъ другая сидитъ за дверьми да стережетъ комнаты?

-- Что вы хотите этимъ сказать? спросилъ Стайльзъ, и съ принужденнымъ спокойствіемъ посадилъ собаченку на полъ.

Оракулъ не могъ бы предложить вопроса съ видомъ болѣе глубокимъ и проницательнымъ.

-- Я хочу сказать, сэръ, отвѣчалъ Ноксъ: -- что нашелъ себѣ товарища, котораго испытанная опытность...

-- А, очень радъ, прервалъ его Стайльзъ: -- такъ какъ я уже предвидѣлъ, что намъ скоро придется разойдтись, то чѣмъ скорѣе мы это сдѣлаемъ, тѣмъ лучше.

-- Ни одинъ домъ не устоитъ противъ такихъ закладовъ, кричалъ Ноксъ: -- сотни уходятъ за сотнями!

-- Заклады! сотни! нѣтъ, мистеръ Ноксъ, будемъ говорить чистую правду. Играть, играть по гинеѣ -- вотъ что не годится для купца.

-- Играть по гинеѣ? Ну, да такъ какъ мы оба, къ счастію, рѣшились разойдтись, то не стоитъ толковать о пустякахъ.

-- Ваша правда, отвѣчалъ Стайльзъ: -- мы, кажется, понимаемъ другъ друга. Позвольте же узнать, кто вашъ новый товарищъ?

-- Извольте, съ удовольствіемъ; очень трудолюбивый, старательный молодой человѣкъ.

-- Очень радъ, отвѣчалъ Стайльзъ: -- мнѣ кажется, и у меня есть на примѣтѣ такой же товарищъ.

-- Желаю вамъ всякаго успѣха, возразилъ Ноксъ:-- скажите же, кто онъ такой?

-- Извольте, очень умный, дѣльный человѣкъ. Но прежде назовите мнѣ своего товарища.

-- Онъ еще не знаетъ о своемъ счастьи. Да (Ноксъ пріостановился).... да развѣ вы не догадываетесь?

-- Нисколько. Впрочемъ, подождите, ужь не...

-- Такъ точно, отвѣчалъ Ноксъ: -- Барнаби, хотя я этого еще и не говорилъ ему, Барнаби.

Стайльзъ едва удержался отъ улыбки надъ самоувѣренностью Нокса и потомъ совершенно серьёзно прибавилъ:

-- Любезный другъ, не разсчитывайте на него. Еслибы даже самъ я не намѣренъ былъ предложить ему товарищеской доли въ своемъ оборотѣ, чего онъ, впрочемъ, еще не знаетъ, то онъ и тогда не согласился бы, извините, мой другъ, не могъ бы согласиться на ваше, предложеніе.

-- Не могъ бы! вскрикнулъ Ноксъ: -- это почему?

-- Потому, что онъ совѣстливый молодой человѣкъ. Онъ не терпитъ картъ.

-- Вы хотите сказать, что онъ не терпитъ, чтобъ бросали заклады на конскихъ скачкахъ, насмѣшливо замѣтилъ Ноксъ.

-- Вздоръ! Между нами будь сказано, молодой человѣкъ нѣсколько разъ со слезами на глазахъ говорилъ мнѣ о вашихъ игорныхъ вечерахъ... по гинеѣ! возможно ли это, Ноксъ, играть по гинеѣ!

Ноксъ вскочилъ со стула и, поднявъ руки кверху, закинувъ голову назадъ и устремивъ глаза въ потолокъ, заревѣлъ:

-- По два пенса! клянусь всемогущимъ Богомъ, никогда не игралъ больше, какъ по два пенса!

Стайльзъ, смягченный жаромъ своего партнёра, продолжалъ нѣсколько измѣненнымъ голосомъ:

-- Увѣряю васъ, Барнаби всегда мнѣ клялся, что выиграете по гинеѣ!

-- Ахъ, онъ, крокодилъ! закричалъ Ноксъ: -- а, другъ Стайльзъ, если бы вы не болѣе моего потеряли на послѣднемъ закладѣ...

-- Не болѣе? А сколько, сколько? нетерпѣливо спросилъ Стайльзъ.

-- Пятьсотъ фунтовъ?

-- Шляпу, одну шляпу проигралъ я Джерри Вайту; сегодня еще онъ надѣвалъ ее, когда шелъ въ церковь... пятьсотъ фунтовъ! клянусь вамъ честью, пускай умру, если проигралъ что-нибудь, кромѣ одной шляпы!

-- Барнаби увѣрялъ меня, что вы бились о пяти-стахъ фунтахъ!

-- Ахъ, онъ, лицемѣръ! да вотъ онъ сейчасъ намъ все это объяснитъ.

-- Признаюсь, желалъ бы я этого. Да онъ говорилъ мнѣ, что хотя вы его сегодня и звали, но онъ не могъ рѣшиться провести воскресный день съ плутомъ и охотникомъ до конскихъ скачекъ.

-- Съ плутомъ! вскрикнулъ Стайльзъ, и восклицаніе его было покрыто крикомъ гораздо болѣе громкимъ, выходившимъ изъ внутри шкафа.

Ноксъ тотчасъ узналъ голосъ Барнея и побѣжалъ было открыть дверцу, какъ Стайльзъ предупредилъ его, заперъ шкафъ на замокъ, спряталъ ключъ въ карманъ и поспѣшно увелъ своего товарища въ сосѣднюю комнату, между тѣмъ какъ Барнаби все продолжалъ кричать, требуя, какъ думали хозяева его, позволенія объясниться съ ними. По прошествіи десяти минутъ, употребленныхъ Ноксомъ и Стайльзомъ на искреннія увѣренія возобновленной взаимной дружбы и взаимнаго довѣрія, господа эти призвали служанку Бетти и, вручивъ ей ключъ отъ шкафа и билетъ въ десять фунтовъ стерлинговъ, снабдили ее окончательными распоряженіями насчетъ плѣннаго. Дверь шкафа отворилась, и Барнаби, какъ Макбетъ, съ окровавленными руками, съ кровью на лицѣ и съ голосомъ, дрожавшимъ отъ страха, опрометью бросился вонъ, въ изнеможеніи упалъ на стулъ и съ какимъ-то трепетомъ прокричалъ:

-- Бѣсъ!

Очень обыкновенное домашнее событіе объяснитъ всю кажущуюся тайну. На всемъ домѣ Стайльза покоилась благодать приращенія; даже кошки его не были изъяты изъ общаго правила. Случилось такъ, что семеро котятъ, едва одинъ день какъ появившихся на свѣтъ, помѣстились вмѣстѣ съ своей матерью, въ томъ самомъ шкафѣ, въ который Стайльзъ, вскорѣ послѣ того и вовсе не подозрѣвая ихъ присутствія, спряталъ Барнея. Барнаби, встревоженный направленіемъ, которое принимала бесѣда его хозяевъ, ничего не видя и не замѣчая, наступилъ на интересныхъ младенцевъ. Когда двое котятъ были задавлены, материнскій инстинктъ родительницы пробудился, и въ ту самую минуту, какъ Ноксъ и Стайльзъ удалялись въ сосѣднюю комнату, воображая, что прикащикъ ихъ кричитъ отъ угрызеній совѣсти, злосчастный Барнаби страдалъ отъ когтей и зубовъ мстительной кошки. Бетти съ трудомъ могла заставить его понять окончательное рѣшеніе хозяевъ. Они присылали ему жалованье за слѣдующіе три мѣсяца впередъ и просили убраться изъ дому, какъ можно поспѣшнѣе, изъявляя при томъ надежду никогда не встрѣчать его болѣе въ своей конторѣ. Барнэ насунулъ шляпу на голову и вышелъ на улицу. Ночь была черна, какъ смоль, накрапывалъ дождь, и Барнаби промокъ до костей, пока успѣлъ добраться до своей одинокой квартиры въ городѣ.

ГЛАВА III.

-- Вы толкуете, сэръ, о стеченіяхъ обстоятельствъ, такъ разсуждалъ однажды храбрый капитанъ миддльсекской милиціи: -- вотъ вамъ, сэръ, самое замѣчательное стеченіе обстоятельствъ: въ тотъ самый день, какъ Наполеонъ убѣжалъ съ острова Эльбы, я съ полкомъ своимъ выступилъ въ Вормвудъ Скрёбсъ.

Мы постараемся тотчасъ перещеголять это замѣчательное стеченіе обстоятельствъ нашего славнаго воина. Итакъ, да будетъ извѣстно, что въ тотъ самый день, какъ Барнаби Пальмсъ былъ изгнанъ изъ торговаго дома гг. Нокса и Стайльза, Петръ Блондъ, торговецъ вязальными товарами въ Бишопсгэтской улицѣ, покинулъ нашу обитель тлѣнія. Изъ разсчетовъ, сдѣланныхъ впослѣдствіи вдовою, съ достовѣрностью стало извѣстнымъ, что Петръ Блондъ умеръ въ ту самую минуту, какъ Барнаби вышелъ изъ дома Стайльза; да, въ то мгновеніе, какъ Бетти, выпустивъ Барнея на улицу, повернула въ замкѣ ключъ, Блондъ испустилъ послѣднее дыханіе. Кто же, прочитавъ разсказъ нашъ, станетъ утверждать, что фортуна не заглядываетъ иногда поверхъ своей повязки, для того, чтобы взглянуть на скромную заслугу? Кто станетъ называть ее рѣзвой шалуньей, вѣчно играющей въ жмурки да бросающейся не всегда на достойныхъ людей? Или, допустивъ даже, что богиня эта и подходитъ къ достойнымъ иногда, неужели скажетъ кто, что она подходитъ къ нимъ только для того, чтобы показать свои прекрасныя руки, да пройдти мимо? Сознаемся, что мы напрасно клевещемъ на Фортуну: оттого, что это мудрое и благодѣтельное божество не исполняетъ всегда всѣхъ нашихъ прихотей, мы хотимъ только отмстить ей тѣмъ, что бранимъ ее. Намъ пріятно объявить читателю, что Барнаби вовсе не принадлежалъ къ числу подобныхъ людей. Впрочемъ, поспѣшимъ сообщить дальнѣйшіе успѣхи на томъ поприщѣ, которое легкомысленная толпа называетъ обыкновенно счастіемъ.

На другой день послѣ полученнаго отказа, Барнаби, съ духомъ, помраченнымъ сомнительной перспективой будущихъ обѣдовъ, зашелъ, правильнѣе сказать, заведенъ былъ своимъ добрымъ геніемъ въ Бишопсгэтскую улицу. Тоска овладѣвала имъ; черныя и мрачныя мысли тѣснились въ его головѣ: такъ-то самыя благія намѣренія его были разстроены невѣжествомъ и горячностью его хозяевъ; надежды на выгодное товарищество разрушены, можетъ статься, даже самое имя его въ ложномъ и невыгодномъ свѣтѣ представлялось теперь предъ его собратами людьми! Въ глазахъ у него темнѣло. Въ эту минуту онъ ощущалъ такое отвращеніе къ земнымъ благамъ, которыхъ не могъ достать, что во всей своей жизни никогда не ощущалъ такой потребности къ самоуглубленію. Въ то самое время, какъ онъ находился въ этомъ мрачномъ и торжественномъ настроеніи духа, мимо него прошелъ носильщикъ гробовщика, съ гробовой крышкой, приличной наружности, въ рукахъ. Вотъ вамъ случай, или, какъ пріятель нашъ капитанъ сказалъ бы, стеченіе обстоятельствъ! Не успѣлъ Барнаби взглянуть на мѣдную дощечку, прибитую къ крышкѣ, какъ лицо его прояснилось. Барнаби прочелъ гробовую надпись, повеселѣлъ, съ силой ударилъ себя по ногѣ и быстрыми шагами пошелъ впередъ. Краткое извѣстіе (необходимая и кратчайшая повѣсть о самыхъ шумныхъ изъ насъ) Петръ Блондъ, 64 л ѣ тъ, объяснило Барнаби, что мистриссъ Блондъ осталась одинокой вдовой, безъ дѣтей, но съ значительными связями.

Стыдитесь, Барнаби! пусть бы исчезли, наконецъ, навсегда всѣ эти грязные и низкіе разсчеты, которые только помрачаютъ нашъ прекрасный, нашъ роскошный міръ. Неужели всегда намъ искать собственныхъ своихъ выгодъ на могилахъ нашихъ сосѣдей? Въ короткихъ словахъ: не успѣли похоронить покойника, какъ Барнаби сдѣлался главнымъ прикащикомъ вдовы.

Въ продолженіе трехъ лѣтъ Барнаби съ примѣрнымъ искусствомъ велъ дѣла покойнаго Блонда. Въ теченіе всего этого времени онъ безостановочно прокладывалъ себѣ дорогу къ уваженію, какъ онъ думалъ. всѣхъ торговцевъ, къ нѣжнымъ чувствамъ -- такъ онъ надѣялся по крайней мѣрѣ -- своей хозяйки, которая, замѣтимъ, была около двадцати-пяти лѣтъ моложе своего покойнаго супруга. Дѣла процвѣтали; вдова давно покинула трауръ; Барнэ вылощился какъ боберъ; все казалось шло, какъ нельзя лучше; но все-таки одно сомнѣніе, одинъ страхъ не переставали тревожить героя. По какому-то странному предразсудку, Барнаби считалъ все вокругъ себя шаткимъ и невѣрнымъ., пока не женится на хозяйкѣ. Кромѣ того, отдадимъ же ему, наконецъ, и справедливость, онъ былъ человѣкъ съ правилами. Вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ его обстоятельства поправлялись, онъ болѣе и болѣе заботился о своей репутаціи. Но и не о себѣ только хлопоталъ онъ, онъ понималъ положеніе вдовы. Въ доказательство нашихъ словъ приведемъ слѣдующій разговоръ:

-- А что касается до людей, то повѣрьте мнѣ, мистриссъ Блондъ, они все становятся хуже и хуже.

Съ этими словами Барнэ подвинулся ближе къ вдовѣ, на добромъ лицѣ которой не выражалось, однако, большого сочувствія къ мизантропіи ея прикащика.

Разговоръ происходилъ въ гостиной вдовы, тотчасъ послѣ ужина. Наѣвшись, Барнаби, по видимому, глубоко сознавалъ ничтожность всего мірскаго, и въ эти минуты нравственныя размышленія, въ родѣ вышеприведеннаго, обыкновенно ручьемъ лились изъ его устъ.

-- Послѣ этого, право, стоитъ всякому молодому человѣку уйдти въ лѣсъ, да сдѣлаться, отшельникомъ.

-- Что такое случилось, мистеръ Пальмсъ? въ шестой разъ спрашивала вдова.

-- Оно покажется, можетъ быть, преувеличеннымъ, но, право, мнѣ кажется, что всѣ люди дурны.

(Какъ только кто либо произноситъ подобное сужденіе, снисходительный читатель, будьте увѣрены, что онъ непремѣнно считаетъ себя избраннымъ исключеніемъ изъ общаго правила.)

-- Какъ! всѣ, мистеръ Пальмсъ!

-- Почти всѣ, сударыня, отвѣчалъ Барнэ, оскаливъ зубы.-- Люди! змѣи они двуногія, сударыня, а не люди!

-- Что же, что такое случилось? спрашивала вдова, и личико ея отъ любопытства еще похорошѣло.

-- Увѣряю васъ, сударыня, если бы въ домѣ вашемъ потолки были серебряные, а стѣны золотыя, мнѣ бы въ немъ не было лучше, чѣмъ теперь. Послѣ смерти супруга вашего никто не былъ такъ счастливъ, какъ я.

-- Мистеръ Пальмсъ!

-- Я.... я не говорю: совсѣмъ никто, но, право, жаль разстаться съ домомъ, въ которомъ былъ очень, очень счастливъ!

-- А.... понимаю, мистеръ Пальмсъ, спокойно возразила вдова: -- вы, вѣрно, нашли себѣ лучшее мѣсто?

-- Лучшее мѣсто! воскликнулъ Барнаби безнадежнымъ голосомъ и потомъ съ упрекомъ повторилъ: -- лучшее мѣсто!

-- Что же заставляетъ васъ меня оставить!

-- Вы, мистриссъ Блондъ, вы заставляете меня.

И Барнэ чуть не задохся отъ нѣжности.

-- Я, мистеръ Пальмсъ?

-- Что касается до меня, сударыня, то я не забочусь о людскихъ толкахъ. Я самъ хитеръ и не боюсь людской клеветы. Но я не могу, сударыня, называть себя мужчиной и терпѣть, чтобы оскорбляли васъ. Что и богатство безъ добраго имени!

-- Объяснитесь же, мистеръ Пальмсъ, сдѣлайте одолженіе, скажите однимъ словомъ, что такое.

-- Сосѣди, мистриссъ Блондъ, сосѣди, медленнымъ и убѣдительнымъ голосомъ произнесъ Барнэ.

-- Чтожь такое сосѣди? поспѣшно спросила мистриссъ Блондъ. Барнаби, съ изысканной деликатностью избѣгая прямаго отвѣта, продолжалъ:

-- Я привелъ въ порядокъ всѣ ваши дѣла, свелъ всѣ счеты до послѣдней полушки. Съ тѣхъ поръ, какъ я принялъ дѣла ваши, съ увѣренностью могу сказать, что они ничего не потерпѣли.

-- Лучшаго дѣльца я не видывала, мастеръ Пальмсъ; но, сэръ, вы начали о сосѣдяхъ, что они говорятъ, что она осмѣливаются говорить?

-- А вотъ, сударыня, съ принужденіемъ произнесъ Барнаби: -- сосѣдка ваша, что живетъ по правую руку, разсказываетъ всѣмъ и каждому -- прости ей, Господь!-- будто бы мы то есть вы да я, давно ужь обвѣнчались!

-- Обвѣнчались! вскрикнула мистриссъ Блондъ голосомъ, выражавшимъ полное сознаніе всей важности этого обряда: -- обвѣнчались!

-- Это еще не все. (Мистриссъ Блондъ посмотрѣла на него вопросительно.) А вотъ другая сосѣдка -- та, что налѣво живетъ, изо всей силы споритъ, говоритъ, что это вздоръ. Она говорить....

Маленькая мистриссъ Блондъ чуть не задыхалась отъ негодованія на людскую злобу.

-- Чтожь она говоритъ?-- Она клянется, что мы еще не обвѣнчаны, но вмѣстѣ съ тѣмъ клянется точно также, что намъ давно пора бы обвѣнчаться.

Мистриссъ Блондъ покраснѣла. Разсчетливый Барнэ, принимая румянецъ оскорбленной красоты за невольное смущеніе сердца, котораго тайну нечаянно обнаружилъ. у налъ на колѣни передъ вдовой и схватилъ ее за руку. Въ это мгновеніе, свѣча, какъ бы по заговору, погасла и въ ту же минуту, для вящшаго смущенія вдовы, мальчикъ Бобби подошелъ къ дверямъ и спросилъ;

-- Что, мистеръ Пальмсъ ушелъ, сударыня? Можно запирать двери?

Барнаби вскочилъ на ноги, а вдова приказала подать огня. Удивленный мальчикъ тотчасъ принесъ свѣчу, и хозяйка приказала ему проводить Барнея до дверей. Пальмсъ пошелъ было въ слѣдъ за Бобби, но вдругъ остановился и вернулся назадъ.

-- Какъ я говорилъ уже вамъ, милая мистриссъ Блондъ, какъ я вамъ уже говорилъ, сударыня, что и богатство безъ добраго имени?

Мистриссъ Блондъ ничего не отвѣчала. Барнаби, пользуясь ея молчаніемъ, прямо и открыто объяснилъ свое предложеніе. Ясно было, что послѣднія событія возымѣли должное вліяніе на благоразуміе вдовы: потому что послѣ нѣсколькихъ усердныхъ сътего стороны убѣжденій она рѣшилась выйдти за него за мужъ. Чтобы обрядъ этотъ возбудилъ менѣе толковъ и сплетенъ со стороны ея болтливыхъ сосѣдокъ, мистриссъ Блондъ предложила, чтобы бракъ совершенъ былъ въ одномъ небольшомъ городкѣ на суссекскомъ берегу. Всѣ эти переговоры заняли не болѣе десяти минутъ, и Бобби въ продолженіе всего времени стоялъ у наружныхъ дверей, готовясь выпустить Барнея на улицу. Барнаби, распростясь съ вдовой, восторженный, пошелъ по направленію къ тому мѣсту, гдѣ ожидалъ его мальчикъ въ прелестномъ chiaro'oscuro, и взглянувъ на него, за мѣтилъ, что въ глазахъ у него выражалось какъ будто знаніе какой-то тайны, и что онъ съ трудомъ подавлялъ улыбку на лицѣ. Вслѣдствіе этого, Барнаби, нѣсколько преждевременно воспользовавшись своими владѣльческими правами, далъ ему двѣ оплеухи и назвалъ его "дерзкимъ мальчишкой". Затѣмъ онъ вышелъ на улицу и, какъ влюбленный, глядѣлъ на луну и вздыхалъ. Блѣдный мѣсячный лучъ упадалъ на домъ вдовы; Барнаби взглянулъ на вывѣску "Блондъ" и -- можетъ статься грезилось ему -- но онъ ясно видѣлъ, какъ слово это мало по малу исчезало и на мѣсто его, въ полномъ блескѣ, являлось глазамъ его магическое имя "Пальмсъ".

Прошло нѣсколько дней, и Барнаби, мечтая о предстоявшей свадьбѣ, прогуливался на суссекскомъ берегу. Они сговорились съ вдовой выѣхать изъ города въ разное время, съ тѣмъ, чтобы сойдтись въ условный часъ у церковныхъ дверей. Барнаби нанялъ лучшія комнаты въ гостинницѣ; еще двое сутокъ, и онъ назоветъ вдову своею, да, своею, со всѣмъ ея богатствомъ, со всѣми ея капиталами въ банкѣ, въ товарахъ и въ долгахъ. Предстоявшее событіе сильно дѣйствовало на его чувство, и потому онъ постоянно и съ наилучшими намѣреніями посѣщалъ приходскую городскую церковь. Но куда слабому человѣку скрыться отъ искушенія? Когда мы бываемъ поставлены непосредственно подъ разрушительнымъ вліяніемъ глазъ прекрасной женщины, развѣ самыя лучшія намѣренія наши, будь они тверды какъ гранитъ, не таютъ скорѣе воска? Такъ случилось и съ Барнаби; и его глаза эти поколебали, и его сдѣлали они невѣрнымъ.... но довольно! сладкій голосъ шепнулъ ему: "сегодня вечеромъ.... въ одиннадцать часовъ.... на кладбищѣ!" и прелестный искуситель исчезъ.

Если есть въ жизни человѣка часы тяжелой, скучной пустоты, то это именно тѣ двадцать четыре часа, которые предшествуютъ свадебному обряду. Барнаби, хотя и преисполненный любви, все-таки былъ въ чужомъ мѣстѣ, и дѣлать ему было нечего какъ только считать, какъ шло время. Итакъ, если онъ въ одиннадцать часовъ вечера и отправился на кладбище, то это было единственно для того, чтобы какъ нибудь убить время, и нисколько не могло помрачить вѣрности его своей невѣстѣ. А спать? да развѣ могъ онъ спать наканунѣ такого радостнаго дня? Итакъ, онъ пошелъ на кладбище. Ночь была темная, вѣтеръ рѣзкій; онъ прислушивался, надѣясь услышать "голосъ очаровательницы" и слышалъ только крикъ совы съ сосѣдней колокольни. Подумавъ, что его обманули, онъ вспомнилъ вдову, и совѣсть заговорила въ немъ; краснѣя о своемъ поступкѣ, онъ повернулъ уже было, чтобъ отправиться обратно въ гостинницу, какъ вдругъ кто-то схватилъ его за руку, и онъ услышалъ шопотъ: "тише!" Прежде чѣмъ онъ успѣлъ отвѣчать, ноги его подкосились, онъ упалъ, и въ одинъ мигъ на глазахъ и на лицѣ у него очутилась повязка, а руки накрѣпко были связаны веревками. Еслибъ Барнэ могъ быть безпристрастнымъ судьей, то онъ самъ бы отдалъ справедливость рѣдкой быстротѣ, съ которой произведена была вся эта операція. Еще минута, и онъ чувствовалъ, что лежитъ въ лодкѣ: плескъ волнъ и шумъ веселъ ясно доказывали ему его ошибку; онъ плылъ "по широкому, синему морю".

Опасность быть проданнымъ въ неволю менѣе всего тревожила Барнаби; можетъ статься, доведется ему быть собственностью самого султана! а тамъ повышенія! повышенія! онъ будетъ смотрителемъ сераля! Барнэ вспомнилъ о вдовѣ, и морозъ подернулъ его по кожѣ. На глазахъ у него была повязка, но онъ очень ясно различалъ шайку морскихъ разбойниковъ съ огромными усами, величиной съ обыкновенныя косы на парикахъ. Лодка скоро остановилась у борта очень подозрительнаго судна. Къ счастью, Барнэ не могъ его совершенно хорошо разглядѣть. Его подняли на палубу и, безъ чиновъ, какъ тюкъ товару, кинули въ порожній чуланъ. Поступокъ этотъ, казалось, былъ сигналомъ для бури и волнъ; потому что почти въ то же мгновеніе сильный вѣтеръ подулъ съ сѣверо запада; волны вздымались горами, и судно, легкое какъ пробка, перепрыгивало, съ одного вала на другой. Въ этомъ смятенія чего могъ Барнэ ожидать отъ своего желудка, который совсѣмъ не имѣлъ свойствъ амфибія. Очевидно было, что стражи поняли его слабость, потому что изъ чувства человѣколюбія, будемъ справедливы и къ нимъ, сняли повязку съ его рта.

Буря, какъ своенравное дитя, скоро успокоилась, и утро, свѣтлое и роскошное, встало надъ волнами. Это былъ день свадьбы Барнаби Пальмса, и лежа, свернувшись въ углу своемъ, онъ считалъ, какъ били часы на городской колокольцѣ и думалъ о томъ, какъ неутѣшная невѣста въ слезахъ будетъ ожидать его понапрасну. Барнаби вздыхалъ; время шло, онъ охалъ; прошелъ еще часъ -- онъ кричалъ; другой, третій, четвертый -- и онъ шумѣлъ, бѣсновался и громко требовалъ, чтобъ его отвезли назадъ на берегъ. Какъ ни были грубы и жестоки его враги, они все-таки были людьми, и войдя, наконецъ, въ его положеніе, положеніе, которое скорѣе можно понять, чѣмъ описать, какъ выразились бы непремѣнно мѣстные журналы, еслибъ событіе это было имъ извѣстно, они открыли дверь его темницы и позволили ему пробраться на палубу. Глазамъ Барнея представился не корабль невольниковъ, а куттеръ контробандистовъ "Джемайма" изъ Гайта.

-- Къ берегу! къ берегу! кричалъ Барнэ, устремляя взоры свои на сосѣднія скалы.

-- Ладно, ладно, ваше благородіе, отвѣчалъ одинъ изъ упрямыхъ моряковъ: -- повремените немного!

-- Можетъ быть, баринъ не бывалъ никогда въ Флиссингенѣ, замѣтилъ другой: -- пожалуй, свеземъ его даромъ.

-- Послушайте, друзья мои, говорилъ Барнэ, котораго тревожное состояніе духа дѣлало совершенно нечувствительнымъ къ холоднымъ насмѣшкамъ его враговъ: -- я охотно прощаю вамъ вашу шутку, я.... ха! ха! вы прекрасно, отлично ее смастерили, но полно! пора перестать! мнѣ пора домой!

Одинъ изъ матросовъ подошелъ къ нему и пріятельскимъ тономъ спросилъ:

-- Умѣете плавать?

-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! кричалъ Барнэ, едва удерживаясь отъ слезъ.

-- Жаль, а лишней-то лодки у насъ нѣтъ! подымайте якорь, ребята!

-- Господа, я нешутя говорю вамъ, меня ждутъ, меня будутъ искать, я.... я сегодня женюсь!

-- А! закричали трое или четверо изъ людей, какъ будто тотчасъ поняли его положеніе: -- онъ сегодня женится, братцы, давайте подаримъ ему свадебный нарядъ!

Прежде чѣмъ Барнэ успѣлъ освѣдомиться о сущности этого щедраго предложенія, къ ногамъ его поставили ведро съ дегтемъ.

-- Ну, сударь, сказалъ съ принужденной вѣжливостью одинъ изъ матросовъ, вмѣстѣ съ тѣмъ взявъ въ руку щетку, обмокнутую въ деготь: -- ну, сударь, что прикажете подать прежде, жилетку или брюки?

Барнэ открылъ было ротъ, безъ сомнѣнія для того, чтобы выразить свое предпочтеніе, какъ щетка, удачно направленная, закрыла ему это отверстіе, и въ одно мгновеніе, Барнаби, кривляясь и морщась самымъ жалостнымъ образомъ, покрылся дегтемъ съ головы до пятокъ. Часы пробили еще разъ въ ту самую минуту, какъ операція кончилась.

-- Уфъ! охъ! разбой! чуть не задыхаясь, кричалъ Барнэ: -- пустите меня! я убѣгу.... улечу....

-- Джекъ, баринъ хочетъ летѣть, подай ему крылья!

Съ великодушнымъ вниманіемъ къ желаніямъ посѣтителя на палубу принесли единственную перину, имѣвшуюся на всемъ суднѣ. Матросы мигомъ ее распороли и рачительно осыпали Барнея перьями съ ногъ до головы. Въ этомъ видѣ, стараясь отдѣлить перья, прилипавшія къ его глазамъ и губамъ, Барнаби представлялъ собой какую-то чудовищную смѣсь обезьяны и пингвина.

-- Ну вотъ! вскричалъ одинъ изъ его лакеевъ: -- толкуйте тутъ о свадьбѣ! Ступайте, сватайтесь теперь хоть на дочери Нептуна!

Лодку спустили на воду, и Барнэ, немедля, поспѣшилъ на ней помѣститься, а четверо изъ людей взялись доставить его на берегъ.

-- Хотѣлъ бы я знать, сказалъ одинъ изъ нихъ: -- куда дѣвался этотъ мошенникъ -- Барнаби Пальмсонъ, кажется, его звали -- тотъ, что донесъ о французскихъ кружевахъ, какъ выгнали его изъ торговаго лома Нокса и Стайльза. Хотѣлъ бы я знать, куда онъ дѣвался!

Тутъ Барнэ, можетъ быть, въ состояніи былъ бы сообщить самыя свѣжія новости объ этой особѣ, но онъ промолчалъ и только тряхнулъ перьями.

Добравшись до берега, друзья непремѣнно хотѣли довести его до самого кладбища, съ котораго взяли, до того самаго мѣста, гдѣ онъ ожидалъ измѣнившую красавицу, которая, какъ впослѣдствіи можно было догадываться, была никто иная какъ законная жена одного изъ контробандистовъ.

Въ одно мгновеніе ока заговорщики исчезли, и Барнаби остался одинъ между могилами. Онъ слышалъ вблизи говоръ голосовъ, и стыдясь своего смѣшнаго положенія, кинулся было бѣжать, во, запутавшись въ травѣ, упалъ въ могилу, какъ будто нарочно вырытую въ то самое утро. Въ то время, какъ онъ лежалъ, оглушенный паденіемъ, вдругъ раздался веселый, звонъ колоколовъ, и Барнэ очнулся. Онъ вскочилъ на ноги и, хватаясь о края могилы, успѣлъ высунуть полъ-головы на свѣтъ. Глазамъ его представилась толпа людей, провожавшихъ невѣсту, которая вмѣстѣ съ женихомъ выходила изъ церкви. Барнэ присмотрѣлся, и узналъ въ невѣстѣ хозяйку свою мистриссъ Блондъ, шедшую вмѣстѣ съ новообрученнымъ супругомъ, своимъ сосѣдомъ-купцомъ, торговцемъ шелковыми товарами. Дѣло въ томъ, что мистриссъ Блондъ долго размышляла о тайныхъ предложеніяхъ Барнея, но наконецъ его мудрость, рѣдкое искусство, съ которымъ онъ медленно и осторожно прокладывалъ себѣ дорогу, окончательно ее убѣдили. Купецъ шелъ женихомъ: Барнаби стоялъ на своемъ мѣстѣ, но прежнему, холостымъ. Соперникъ его женился: Барнаби только высмолился и оперился.

ГЛАВА IV.

Въ предыдущихъ главахъ мы ограничились только описаніемъ двухъ главныхъ неудачъ нашего героя; но вмѣстѣ съ тѣмъ, однако, какъ онъ мало но малу подвигался впередъ, осторожно прокладывая себѣ дорогу по трудному пути жизни, онъ испыталъ и достаточное количество успѣховъ. Правда, судьба всякій разъ, какъ по видимому, болѣе всего ему обѣщала, обыкновенно не сдерживала своего слова, но все-таки она одарила его сотнею своихъ даровъ. Такимъ образомъ, еще не достигнувъ сорока-трехъ лѣтъ, Барнаби составилъ уже себѣ очень порядочное состояніе. Волшебное прикосновеніе руки его, какъ прикосновеніе руки царя. Мидаса имѣло свойство превращать въ золото самые пустые предметы. Говорятъ, онъ за богатствомъ своимъ заползалъ въ самые темные углы, но въ такомъ случаѣ тѣмъ большая была его заслуга.

"Умереть отъ разбитаго сердца! надѣюсь, мистеръ Пальмсъ, что вы изъ числа подобныхъ людей?"

Дѣйствительно Барнаби не имѣлъ этой слабости; съ тѣхъ поръ, какъ онъ сталъ сознавать себя мыслящимъ существомъ, онъ всегда крѣпко сомнѣвался въ существованіи этого феномена, о которомъ такъ много толковали; недавнее посѣщеніе анатомическаго музеума еще болѣе утвердило его въ этомъ мнѣніи: сколько помнилось ему, онъ не видалъ тамъ ни одного подобнаго аппарата. Поэтому, должно полагать, что онъ употребилъ выряженіе это только какъ извинительную фигуру рѣчи.

-- Разумѣется, разумѣется, мистеръ Фитчъ! все, что я хотѣлъ сказать, это только то, что если Луиза...

-- Вы, мистеръ Пальмсъ, человѣкъ положительный, практическій; дѣла ваши, что еще важнѣе, идутъ прекрасно; Луизѣ нуженъ мужъ, вамъ нужна жена, я согласенъ на вашу свадьбу, вы тоже отъ нея не прочь, чего жь тутъ толковать?

Человѣкъ, который услаждалъ подобными рѣчами дорогу Барнею, шедшему въ церковь, по общему порядку вещей, самъ долженъ былъ въ непродолжительномъ времени на вѣки поселиться въ окрестностяхъ этого зданія. Не подлежитъ сомнѣнію, что онъ казался помолвленнымъ за гробовщика.

-- Разбитое сердце! ха! ха! ха!

И сѣдой старикъ закрякалъ какъ пѣтухъ при одной мысли о подобной нелѣпости.

Барнэ ободрительно улыбнулся, и вслѣдъ затѣмъ, съ видомъ прилично важнымъ, спросилъ:

-- А... а... состояніе ваше, мистеръ Фитчъ?

-- Все будетъ ваше, все до копѣйки, послѣ моей смерти.

И мистеръ Фитчъ выпрямился, кивнулъ головой и мигнулъ глазомъ, глядя на Барнея, какъ будто говорилъ о календахъ греческихъ или о миленніумѣ. Если бы сама смерть съ косой въ своей костлявой рукѣ, подошла въ эту минуту къ бесѣдовавшимъ, то и она непремѣнно бы разсмѣялась, взглянувъ на веселую самоувѣренность восьмидесятилѣтняго старца.

-- А день когда же, мистеръ Фитчъ, блаженный день?

-- Гм! когда бы? положимъ въ четвергъ. Барнэ, да въ четвергъ, мы отпразднуемъ свадьбу у моего пріятеля Клея, въ гостинницѣ подъ вывѣской "Лисицы и Гуся".

Что касается до Барнея, то онъ послѣ происшествія своего съ вдовой Блондъ, сталъ менѣе увѣренъ въ своей магической власти надъ прекраснымъ поломъ, и съ мудростью, отличавшею его въ продолженіи всей его жизни, проложилъ себѣ дорогу къ нѣжнымъ чувствамъ Луизы чрезъ посредство ея дѣда. Мы совершенно увѣрены въ томъ, что Барнэ во все продолженіе своего знакомства съ невѣстой не подарилъ ее ни однимъ словомъ, ни однимъ взглядомъ даже, выходящимъ изъ границъ самого холоднаго приличія. Ледяная отшельница, и та даже не пожаловалась бы на его горячность. Такъ какъ Луиза, кромѣ дѣда не имѣла никакихъ родныхъ, то, по мнѣнію этою почтеннаго мужа, должна была находиться въ полномъ и неограниченномъ его распоряженіи. Онъ воспитывалъ ее съ самого раннаго дѣтства и думалъ, что могъ сдѣлать изъ нея, что хотѣлъ. Правда, она могла -- мы обязаны сказать читателю, что она даже пыталась -- возражать противъ предстоявшей свадьбы, но, безъ сомнѣнія, старикъ восьмидесятилѣтній лучше зпаеіъ, что годится для восемнадцатилѣтней дѣвочки, чѣмъ она сама. Однимъ словомъ Луиза Фитчъ должна была выйдти замужъ за Барнаби Пальмса; она получила окончательное приказаніе своего дѣда, и четвергъ былъ назначенъ днемъ свадьбы.

Наконецъ Барнэ добрался до пристани, къ которой такъ давно стремился. Онъ уже проложилъ себѣ дорогу болѣе чѣмъ къ порядочному состоянію, а теперь у него почти была въ рукахъ молодая, богатая и хорошенькая невѣста, хотя въ главныхъ дѣлахъ жизни Барнэ и мало обращалъ вниманія на то, что обыкновенно называютъ красотой: онъ былъ слѣпъ до внѣшняго блеска и смотрѣлъ на внутреннее достоинство вещей; а у Луизы послѣ смерти дѣда будетъ десять тысячъ фунтовъ. Барнею слышался уже звукъ гиней.

Пришелъ четвергъ. Мы не станемъ останавливаться на ощущеніяхъ невѣсты: не стоитъ! тѣмъ болѣе, что и самъ герой нашъ не обращалъ на это никакого вниманія; не стоитъ вовсе не согласуется съ важностью нашего предмета. На свадьбѣ присутствовалъ старикъ Фитчъ, съ полдюжиной своихъ пріятелей, веселыхъ и довольныхъ. Барнэ облекся въ свой лучшій нарядъ, а Луизу, какъ слѣдуетъ, одѣли въ бѣлое платье. Обрядъ благополучно кончился. Барнэ обвѣнчался; взявъ невѣсту за руку, холодную какъ мраморъ, онъ вышелъ изъ церкви.

До самой этой минуты старикъ Фитчъ былъ веселъ какъ нельзя болѣе. Во все время, пока онъ упражнялъ благонамѣренную власть свою надъ несчастной жертвой, онъ находился въ самомъ лучшемъ расположеніи духа. Но какъ только узелъ былъ окончательно завязанъ, старикъ, можетъ статься отъ избытка радости, вдругъ страшно поблѣднѣлъ. Его вывели изъ церкви, но прежде чѣмъ успѣли довести до кареты, онъ принужденъ былъ отдохнуть; онъ сѣлъ на могильный камень, Барнаби, подойдя къ нему, смотрѣлъ на него съ радостнымъ трепетомъ ожиданія въ груди. Наконецъ мистеръ Фитчъ, опираясь на друзей, добрался до кареты; отправились въ гостинницу; старикъ быстро оправлялся, и всѣ снова разсчитывали на веселый пиръ. Тщетны всѣ надежды и разсчеты человѣка! Не успѣли еще накрыть стола, какъ старику сдѣлалось опять хуже. Его положили въ постель и чрезъ три часа онъ былъ готовъ хоть въ могилу. Полагали вообще, что холодный и сырой воздухъ въ церкви ускорилъ его кончину. Оставляемъ въ сторонѣ рыданія, горе и слезы и спѣшимъ заключить нашъ разсказъ.

Бараэ получилъ десять тысячъ фунтовъ. Если бы онъ имѣлъ слабость позаботиться о наклонностяхъ своей невѣсты, то деньги эти безъ сомнѣнія, достались бы другому жениху; но онъ, благодаря своей мудрости, проложилъ себѣ дорогу чрезъ посредство дѣда!

Пробило полночь, когда Барнаби отправился къ своему брачному ложу. Онъ уже засунулъ одну ногу въ постель, какъ вдругъ свѣтлая мысль остановила его. Онъ взялъ свѣчу и вышелъ: ему, къ счастью, пришло въ голову, что старикъ, изъ тщеславія, имѣлъ обыкновеніе носить при себѣ одну или двѣ тысячи фунтовъ. Деньги эти могли быть украдены; ему, какъ наслѣднику, не медля, слѣдовало взять ихъ подъ сохраненіе. Въ то время, какъ онъ, половъ этой мысли, спѣшилъ въ комнату покойника, вѣтеръ внезапно задулъ его свѣчу. Долго Барнэ ощупью отыскивалъ дорогу, но "Лисица и Гусь" было зданіе старинное, въ немъ множество было крутыхъ лѣстницъ да узкихъ переходовъ и вотъ вдругъ...

Раздался крикъ, и все замолкло!

Коммиссія, засѣдавшая на другой день по случаю найденнаго въ гостинницѣ "Лисицы и Гуся" мертваго тѣла, произнесла приговоръ: "найденъ мертвымъ". Но это было единственно но недостатку свидѣтельскихъ показаній, а то, безъ сомнѣнія, она нашла бы, что смерть Барнаби Пальмса послѣдовала оттого, что онъ "слишкомъ усердно любилъ прокладывать себ ѣ дорогу".

Бѣдный Барнаби! онъ никакъ не думалъ, что старикъ Фитчъ такъ скоро оставитъ дочь свою сиротою.... а между тѣмъ самъ скорѣе его окончательно "проложилъ себѣ дорогу!"

АДАМЪ БУФФЪ,

ИЛИ ЧЕЛОВѢКЪ "БЕЗЪ РУБАШКИ".

ГЛАВА I.

Адамъ лежалъ въ постели и съ сильнымъ напряженіемъ слушалъ, вслушивался, но ничего не разслушалъ. Его лицо нахмурилось. Произнеся нетерпѣливый стонъ, или, скорѣе, что-то въ родѣ хрюканья, и туго обвернувъ себѣ шею шерстянымъ одѣяломъ, онъ, какъ свинка, повернулся на бокъ и вслѣдъ затѣмъ протяжно вздохнулъ. Бѣдный Адамъ Буффъ!

Неумолимое время летитъ своимъ чередомъ, и Адамъ засыпаетъ. О, вы, волшебные сны! вы, которые настроиваете наши видѣнія подъ звуки упоительной музыки, райскими плодами насыщаете голодный желудокъ спящаго, разрываете оковы узника, освобождаете его и даете ему быстроту дикой серны, чтобы мчаться въ свою хижину, -- вы, которые пишете на стѣнахъ тюрьмы несчастнаго должника: "получено сполна по всѣмъ взысканіямъ", кто бы и что бы вы ни были, гдѣ бы вы ни обитали, мы молимъ, васъ: очаруйте, хотя на часъ, бѣднаго Адама Буффа! Перенесите его на вашихъ радужныхъ крыльяхъ изъ маленькаго мезонина, когда-то чистенькаго и выбѣленнаго, на широкія и вѣчно зеленѣющія долины и откосы Церры Дуиды, ибо тамъ, какъ говоритъ одинъ изъ знаменитыхъ естествоиспытателей, "рубашечныя деревья растутъ въ пятьдесятъ футовъ вышины"! Положите его тамъ, подъ одинъ изъ цвѣтовъ, составляющихъ самую главную принадлежность человѣческаго туалета, и тамъ пусть онъ устремитъ кверху восторженные свои взоры и увидитъ рубашки, совсѣмъ готовыя, висящія на каждой вѣткѣ.

-- Вы встали, мистеръ Буффъ? спросилъ чей-то голосъ позади дверей.

-- Войдите, сказалъ Адамъ, пробужденный вопросомъ.

Дверь отворилась, и сухая, морщинистая, желтая старуха лѣтъ шестидесяти вошла въ комнату. По совершенной твердости и самообладанію было очевидно, что она была домохозяйка.

-- Вы видѣли ночью пожаръ, мистеръ Буффъ? спросила мистриссъ Ноксъ, вдова респектабельнаго булочника.

-- Я слышалъ, какъ проѣхали пожарные отвѣчалъ философъ.

-- Небо было какъ въ день Страшнаго Суда, сказала домохозяйка.

-- Оно было красно, замѣтилъ Адамъ.

-- Бѣдные, бѣдные!

И мистриссъ Ноксъ, остановясь въ ногахъ кровати и потирая руки, плачевно смотрѣла на носъ и щеки мистера Буффа, въ то время, какъ они краснымъ рельефомъ выступали изъ-подъ шерстянаго одѣяла.

-- Много погорѣло? спросилъ Адамъ съ легкимъ кашлемъ.

-- Неизвѣстно еще... но такая потеря имущества! Два кандитерскихъ дома, домъ дистиллатора и кромѣ того, домъ пріемщика закладныхъ вещей -- все, все сгорѣло!... Я слышала, что ничего не было застраховано, сказала мистриссъ Ноксъ.

-- Очень жаль, но ужь такова человѣческая жизнь, мистриссъ Ноксъ, замѣтилъ Адамъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ.

-- Да, да, мистеръ Буффъ.

И домохозяйка вздохнула.

-- Да такова наша жизнь! Встаемъ мы рано и ложимся спать поздно, трудимся и въ потѣ лица снискиваемъ хлѣбъ, собираемъ и копимъ, обманываемъ и надуваемъ, обмѣриваемъ и обвѣшиваемъ...

-- Это такъ вѣрно, какъ сама истина, сказала булочница-вдова.

-- Мы донельзя напрягаемъ свой умъ, чтобы составить капиталъ, и потомъ, когда воображаемъ, что свили себѣ гнѣздо на всю жизнь, обложили его внутри пухомъ и покрыли золотомъ снаружи, пріучили себя къ комфорту -- что потомъ слѣдуетъ изъ этого? какая нибудь Молли, горничная, роняетъ въ стружки нагаръ со свѣчи; какой нибудь котенокъ, играя, закатитъ горячій уголекъ въ черное бѣлье... ночной сторожъ заводитъ свою трещетку -- пожаръ! Да, мистриссъ Ноксъ, такова ужь наша жизнь! А такъ какъ всѣ живущіе должны переносить лишенія въ жизни, поэтому, мистриссъ Ноксъ, сѣтованія есть глупость.

Такъ говорилъ Адамъ Буффъ.

-- Правда, правда, мистеръ Буффъ... но все же, имѣть такъ много и вдругъ всего лишиться! сказала домохозяйка.

-- Нужно всегда держаться философіи, сказалъ Адамъ Буффъ.

-- Держаться чего? вѣрно какой нибудь пожарной трубы? спросила мистриссъ Ноксъ въ недоумѣніи; но свѣтлая мысль вдругъ блеснула въ ея головѣ: -- понимаю, понимаю.... держаться религіи?

-- Ну да; у язычниковъ это замѣняетъ религію. Съ моей стороны, я чувствую, если бы всѣ эти дома и кладовыя были мои собственные, я бы сталъ смотрѣть на всепожирающее пламя съ совершеннымъ хладнокровіемъ.

-- Вы справедливо называете пламя всепожирающимъ, вотъ ужь ничего-то не щадитъ. Бѣдная мистриссъ Сэвонъ!

-- Моя прачка! воскликнулъ Адамъ, и ноги его судорожно подкорчились подъ одѣяло.

-- Она жила на задней половинѣ.... Все ея бѣлье сгорѣло, сказала мистриссъ Ноксъ.

-- Ея бѣлье! повторилъ Адамъ Буффъ, сильно поблѣднѣвъ. Какъ! все? неужели все?

-- Все, до послѣдней тряпки, отвѣчала мистриссъ Ноксъ, дѣлая особенное удареніе на первое слово..

Ноги Адама выпрямились, а вмѣстѣ съ тѣмъ вытянулось его лицо. Бѣдная игрушка недоброжелательной Фортуны! Адамъ точь-въ-точь находился теперь въ положеніи автора, у котораго сгорѣла оригинальное произведеніе безъ оставленной копіи. Яснѣе, въ рукахъ мистриссъ Сэвонъ находилась рубашка Адама, Адамъ не имѣлъ другого экземпляра. Разумѣется, Буффъ, надобно отдать ему справедливость, могъ бы на цѣлый день пуститься въ философическія разсужденія по поводу разрушительнаго дѣйствія пожара; но потеря собственной рубашки приходилась весьма близко къ его сердцу. Адамъ лежитъ въ отчаяніи; какъ вдругъ въ дверяхъ раздается стукъ его добраго генія, вслѣдъ затѣмъ дверь отворяется, и добрый геній входитъ въ комнату. Домохозяйка весьма учтиво спускается съ лѣстницы.

-- Я полагаю, сэръ, сказалъ незнакомецъ:-- вы мистеръ Буффъ?

-- Точно такъ, сэръ, сказалъ Адамъ, преодолѣвая лихорадочную дрожь.

-- Я считаю за особенное счастіе, что засталъ васъ въ такомъ положеніи... (Адамъ съ своей стороны въ этомъ сильно сомнѣвается.) Я боялся, что вы уже одѣлись и ушли со двора. (Адамъ прочистилъ кашлемъ горло и, какъ въ галстухъ, укуталъ его въ шерстяное одѣяло.) Вы замѣчаете, что я вошелъ къ вамъ безъ всякихъ церемоній; это, сэръ, въ моемъ обыкновеніи. Теперь къ дѣлу. Не мѣшаю ли я какимъ нибудь вашимъ занятіямъ, мистеръ Буффъ?

-- Нисколько, отвѣчалъ Адамъ съ величайшей рѣшимостью.

И въ свою очередь намѣревался предложить вопросъ своему вопросителю насчетъ цѣли его посѣщенія, но продлилъ свое молчаніе изъ уваженія къ счастливой наружности незнакомца, который, хотя, по видимому, и лѣтъ подъ шестьдесятъ, одѣтъ былъ со всею изысканностью щеголя. Два раза Адамъ рѣшался было заговорить, и каждый разъ глаза его встрѣчались съ бѣлыми, пышными и широкими, какъ вѣеръ нашей прабабушки, манжетами посѣтителя, и сознаніе своего ничтожества заставляло его хранить глубокое молчаніе.

-- Мистеръ Буффъ, я слышалъ, вы философъ. (Адамъ смиренно спустилъ свои рѣсницы на шерстяное одѣяло.) Такого человѣка я давно ищу. Нѣтъ нужды, какимъ образомъ я отыскалъ васъ, вы узнаете объ этомъ въ свое время. Мое желаніе заключается въ томъ, чтобъ поручить вамъ многотрудную и весьма важную обязанность. (Адамъ инстинктивно открылъ обѣ ладони.) Но, разумѣется, передать тогда, когда я увижу, что вы дѣйствительно философъ. (Адамъ принялъ на себя видъ Сократа.) Сегодня утромъ, если вамъ угодно, мы войдемъ съ вами въ подробныя объясненія по этому предмету.

-- Сэръ, я побываю у васъ около....

-- Нѣтъ.... нѣтъ.... нѣтъ. Я и думать не хочу о разлукѣ съ вами. Какъ только вы одѣнетесь, мы пойдемъ вмѣстѣ, сказалъ посѣтитель, и лицо Адама вдругъ окоченѣло.-- Но, Боже мой, въ такую погоду неужели вы встаете безъ огня въ каминѣ?

-- Человѣкъ, сэръ, сказалъ Адамъ Буффъ: -- никогда такъ хорошо не сознаетъ своихъ достоинствъ, какъ въ то время, когда онъ торжествуетъ надъ стихіями.

-- Весьма справедливо.... Не считайте и меня, прошу васъ, за человѣка изнѣженнаго, но все же я люблю, чтобъ рубашка моя была нѣсколько согрѣта, сказалъ старый джентльменъ.

-- Моя, какъ я слышалъ, ужь черезчуръ перегрѣлась въ въ прошлую ночь, сказалъ Адамъ Буффъ, и пожарная команда съ трубами и инструментами промелькнула въ его головѣ: -- хотя совершенно безъ моего на это согласія.

-- Ха. ха! понимаю! Заботливая прачка, сказалъ посѣтитель.

Адамъ улыбнулся болѣзненной улыбкой.

"Вотъ человѣкъ, котораго мнѣ нужно", подумалъ старый джентльменъ и потомъ, къ тайному и сильному удовольствію Адама, вставъ со стула, пошелъ къ дверямъ.

-- Настоящая философія, сэръ, не требуетъ много времени для своего туалета. Пожалуйста, мистеръ Буффъ... я подожду васъ внизу.

И незнакомецъ вышелъ изъ комнаты. Буффъ проводилъ его благосклонной улыбкой.

Адамъ соскочилъ съ постели и, засунувъ пробой дверей услужливымъ деревяннымъ гвоздикомъ, приступилъ къ своему туалету съ быстротою актера. Но пока мистеръ Буффъ одѣвается, намъ будетъ весьма достаточно времени объяснить цѣль посѣтителя.

Лжювасъ Бутлеръ былъ краснощекій шестидесяти-двухъ-лѣтній холостякъ и ревностный почитатель философіи. Мы не станемъ и не хотимъ прямо утверждать, что онъ основательно понималъ предметъ своего почитанія; но его преданность къ нему нисколько не уменьшалась отъ его невѣжества; мы можемъ даже сказать, что она увеличивалась чрезъ его несовершенное образованіе. Философія была его идоломъ, и такимъ образомъ передъ вещью, которую называли философіей, онъ не останавливался, чтобъ заглянуть ей въ очки, не обращалъ вниманія на румяны, намазанные на ея щекахъ, ни на огромную подвѣску, качающуюся у ней подъ носомъ, ни на ея черные и позолоченные зубы, нѣтъ, не таковъ былъ этотъ человѣкъ: онъ просто падалъ передъ ней на колѣни, воздѣвалъ свои руки, возвышалъ свой хрипловатый голосъ и восклицалъ: "Великая философія!" Какое счастіе, что слово философія такъ музыкально! Но обратимся къ цѣли посѣщенія мистера Бутлера.

Свѣтъ для стараго джентльмена былъ нечто иное, какъ большое спокойное кресло, въ которомъ онъ могъ ѣсть дичь, пить портвейнъ, дрематъ и, когда ему вздумается, философствовать съ пріятнымъ спокойствіемъ души. На немъ, однако же, лежала одна сердечная забота въ лицѣ только-что оперившагося роднаго племянника, по имени Джонъ Блакъ, мальчика, изъ котораго онъ рѣшился сдѣлать практическаго философа. "Гм!-- говаривалъ онъ, взглянувъ на подрастающую жертву -- бюстъ готовъ, стоитъ только дать ему изящныя формы". И Адамъ Буффъ былъ избранъ въ качествѣ моральнаго скульптора.

На лѣстницѣ раздался звукъ человѣческихъ шаговъ, и мистеръ Бутлеръ, обернувшись, увидѣлъ Буффа, который такъ тихо, такъ осторожно спускался внизъ, какъ будто домохозяйка была при смерти больна и онъ боялся ее потревожить. Буффъ былъ человѣкъ полновѣсный, но, несмотря на то, онъ переступалъ на ципочкахъ, съежилъ плечи и тщетно старался привести въ порядокъ кислое выраженіе своей физіономіи.

Мистеръ Бутлеръ и Адамъ повернули въ улицу.

-- Страшный пожаръ былъ вчера, сказалъ мистеръ Бутлеръ.

Буффъ зажалъ въ двухъ пальцахъ верхнюю пуговку своего пальто, приподнялъ немного воротникъ и отвѣчалъ:

-- Да, весьма разрушительный.

Бутлеръ и Буффъ продолжаютъ идти. Но позвольте на одинъ моментъ, созерцательный читатель. Посмотрите внимательнѣе на этихъ людей въ то время, какъ они удаляются. Неужели вы не въ состояніи, даже безъ нашего предисловія, по ихъ манерамъ и по ихъ осанкамъ, опредѣлить ихъ характеры? Взгляните на Джона Бутлера: толстенькій, приземистый человѣкъ, въ платьѣ изъ чернаго съ искрой сукна, въ шляпѣ гладкой и лоснистой, какъ вороново крыло; воротникъ его окаймленъ бѣлымъ какъ снѣгъ полотномъ; онъ идетъ по тротуару какъ по аллеѣ, пролегающей въ его собственномъ паркѣ; въ каждомъ членѣ, въ каждомъ движеніи, въ каждомъ жестѣ этого человѣка вы замѣчаете спокойствіе и самодовольствіе. Теперь взгляните на Буффа. Хотя онъ цѣлой головой выше своего патрона, но ростъ его не бросается въ глаза; онъ не идетъ по землѣ, но касается ея, какъ будто съ позволенія; при этомъ кажется, что всѣ суставы его сжимаются, какъ будто онъ принаравливается сократить себя передъ размѣрами своего спутника. Идти выпрямись, въ полный свой ростъ, кажется для него величайшею дерзостью, онъ гнется и корчится, какъ говорится, изъ одной учтивости; по его понятіямъ, превратиться въ нуль было бы немного больше, чѣмъ оказать должное почтеніе своему товарищу. Не обращайте вниманія на пальто Адама Буффа: оно просто до крайности и представляетъ собою типъ нищеты. Не смотрите на его шляпу: на своемъ вѣку она безчисленное множество разъ испытала на себѣ вліяніе дождливыхъ и бурныхъ погодъ. Зажмурьте глаза наполовину изношенной подошвы его сапога на лѣвой ногѣ. Посмотрите только на человѣка или на этихъ двухъ человѣкъ и скажите намъ, развѣ вы не видите передъ собой благоденствующаго патрона, который выманилъ какого-то бѣдняка, холоднаго и голоднаго, вытащилъ его изъ его уголка вкуснымъ запахомъ предстоящаго обѣда. Такъ ли это? Нѣтъ, не такъ: это просто философъ ведетъ философа.

Иди, иди, Адамъ Буффъ! не помышляй о мальчишкѣ, который станетъ катить свой обручъ иногда подлѣ тебя, иногда передъ тобой, а иногда и позади тебя; не сердись на него: онъ совсѣмъ не то, чѣмъ кажется, совсѣмъ не то, не какой нибудь школьникъ съ перепачканнымъ лицомъ, но сама фортуна подъ маской. Обручъ -- это ея страшное колесо, и ты отнынѣ ея избранный любимецъ.

"Помилуйте! да у него рубашки нѣтъ на плечахъ!" Какъ часто это указаніе рисуетъ передъ нами самую печальную, самую тяжелую картину человѣческихъ лишеній. Чувство состраданія къ ближнему невольнымъ образомъ пробуждается въ насъ, и мы готовы сокрушаться и оплакивать жертву. Такъ точно и теперь мы всѣ готовы оплакивать Адама Буффа; а между тѣмъ онъ, при всѣхъ своихъ недостаткахъ, при всѣхъ своихъ лишеніяхъ, былъ богатѣйшій человѣкъ. Правда, пожаръ предшествовавшей ночи надѣлъ на нашего героя самую холодную рубашку, какою даже нищета не прикрываетъ человѣческое тѣло, а все же, подобно трехъ-пробному золоту, Адамъ вышелъ изъ огня чистъ и блестящъ.

ГЛАВА II.

-- А! вотъ и пожарище! воскликнулъ мистеръ Бутлеръ, остановясь и обращая вниманіе Адама на дымящіяся развалины.-- Ахъ, Боже мои! и въ самомъ дѣлѣ весьма большой пожаръ.

И оба философа остановились и съ весьма различными ощущеніями задумались надъ сценой опустошенія. Мистеръ Бутлеръ осматривалъ ее съ спокойствіемъ философа, ничего не потерявшаго чрезъ это бѣдствіе; онъ переносилъ свой взоръ отъ закоптѣлыхъ стѣнъ на тлѣющія бревна съ удивительнымъ присутствіемъ духа. Адамъ въ этомъ отношеніи былъ слабѣе; на лицѣ его замѣтно было душевное волненіе въ то время, какъ онъ отыскивалъ мезонничикъ своей прачки среди пятидесяти обитаемыхъ уголковъ, совершенно открытыхъ теперь для любопытныхъ.

-- Вчера прекрасное имущество, а теперь, сказалъ мистеръ Бутлеръ, втягивая въ носъ щепотку табаку: -- груда развалинъ.

-- Все превратилось въ трутъ и прахъ, вскричалъ Буффъ, размышляя о своей собственной невозвратной утратѣ.

-- Да; тяжело такъ неожиданно разставаться съ домашними пенатами, тяжело видѣть свой домъ, полный до этого всѣхъ прелестей семейнаго быта, видѣть его въ пламени, какъ костеръ, сжигающій Феникса, замѣтилъ мистеръ Бутлеръ весьма глубокомысленно. -- Въ такую жестокую погоду остаться, быть можетъ, безъ рубашки!.

И Бутлеръ взглянулъ на Буффа, который задрожалъ отъ столь сильнаго и трогательнаго предположенія.

-- Но при всемъ томъ, мистеръ Буффъ, что значитъ нагота, когда мы владѣемъ философіей?

Адамъ хотѣлъ было отвѣчать на это тономъ сочувствія, какъ вдругъ суматоха, произведенная въ народѣ паденіемъ стѣны, дала дѣлу неожиданный оборотъ. Мистеръ Бутлеръ въ мгновеніе ока навострилъ лыжи, доказывая этимъ, что философія можетъ иногда бѣгать, какъ страусъ; но Буффъ, или не владѣя еще въ такой степени философіей, или имѣя болѣе увѣсистое тѣлосложеніе, былъ медленнѣе въ своихъ движеніяхъ, и чрезъ это, къ несчастію, задержалъ быстрое отступленіе гигантскихъ размѣровъ ломоваго извощика, который отмстилъ Буффу за это препятствіе чувствительнымъ ударомъ по щекѣ. Многіе изъ черни, замѣтившіе такое оскорбленіе, увидѣли, что кровь бросилась въ лицо Буффа, потому что онъ обернулся и инстинктивно сжалъ кулаки. "Драка! драка!" воскликнула толпа въ порывѣ удовольствія; а нѣкоторые изъ предусмотрительныхъ немедленно предложили составить цѣпь. Извощикъ стоялъ совершенно готовый; мистеръ Бутлеръ, смотрѣвшій на все это взглядомъ философа, подошелъ въ Адаму; это была рѣшительная минута для Буффа, который стоялъ, тяжело дыша и измѣряя фигуру своего противника.

"Совѣтую вамъ разснаститься, сэръ", сказалъ какой-то безкорыстный совѣтникъ изъ толпы, между тѣмъ какъ другой, съ сверкающими отъ удовольствія глазами, засунулъ свою трубку за шляпную ленту, чтобъ вполнѣ посвятить себя услугамъ, и сказалъ самымъ ласковымъ тономъ: "Я подержу ваше пальто, сэръ." Это предложеніе, по видимому, пробудило въ Адамѣ всю рѣшимость; онъ взялся двумя пальцами за верхнюю пуговицу, когда толпа надѣялась увидѣть прекрасный бюстъ, Буффъ надернулъ еще выше воротникъ своего пальто, бросилъ презрительный взглядъ на извощика, скалившаго зубы, и громко провозгласилъ, что этотъ негодяй недостоинъ его вниманія. Сказавъ это, онъ сталъ протискиваться сквозь толпу, которая сжимала его и съ оглушительнымъ хохотомъ и крикомъ заграждала ему путь. Но награда уже ожидала Адама Буффа, Бутлеръ подошелъ къ нему и, сжимая ему руку, восклицалъ:

-- Я уважаю васъ, мистеръ Буффъ, я почитаю васъ; вы показали себя философомъ достойнымъ древней Греціи (А это потому только, что Адамъ не желалъ показать другимъ -- есть ли на немъ рубашка); вы показали, какъ высоко стоите вы надъ этими низкими невѣжами! кричалъ мистеръ Бутлеръ, возвысивъ голосъ, и припрыгивалъ какъ кангуру.

И какъ хорошо, что при всей своей философіи, онъ могъ припрыгивать, потому что человѣкъ, который вызывался подержать пальто Адама, получивъ грубый отказъ на свое предложеніе, схватилъ рукавъ пожарной трубы и съ непогрѣшительнымъ прицѣломъ обкатилъ не только Буффа, но и его патрона. Громкій хохотъ изъ толпы служилъ одобреніемъ мѣткому дѣтинѣ. Мистеръ Бутлеръ остановился мокрый съ головы до ногъ и задумчивый, какъ пингвинъ. Три раза, сколько доставало у него голоса, онъ кричалъ: "Констебль!" И каждый разъ слово "констебль" дружно подхватывалось и повторялось толпой. Констебль, однако же, не явился, и потому мистеръ Бутлеръ разсудилъ за лучшее кликнуть извощика. Извощикъ повиновался, и спустясь съ козелъ, онъ отворилъ дверцы, но впрочемъ, не ранѣе, какъ посмотрѣвъ съ минуту на грузъ, отъ котораго паръ валилъ клубами; однакожъ, человѣколюбіе и въ преспективѣ хорошая плата взяли верхъ надъ его нерѣшимостью. Онъ впустилъ полуутопленниковъ, съ прикосновеніемъ къ шляпѣ захлопнулъ дверцы и спросилъ, не прикажутъ ли ѣхать въ Человѣколюбивое Общество.

-- Въ... улицу, сказалъ мистеръ Бутлеръ, будучи слишкомъ мокръ, чтобы понять предназначаемую шутку.

Карета покатилась среди громкихъ восклицаній изъ толпы: "Не нужны ли вамъ зонтики, джентльмены?", "Послушай, извощикъ, зачѣмъ ты не выжалъ ихъ передъ впускомъ въ карету?"

Мистеръ Бутлеръ сидѣлъ безмолвный, какъ живое изображеніе бога морей; да и Буффъ не говорилъ ни слова, а только отряхивался какъ пудель, только-что выскочившій изъ воды. Карета остановилась у дома мистера Бутлера.

-- Ну, любезный, что это стоитъ? спросилъ мистеръ Бутлеръ, едва сводя зубъ съ зубомъ.