Историческій романъ

Переводъ съ итальянскаго

С-ПЕТЕРБУРГЪ

Изданіе Е. А. Благосвѣтловой

1881

Любезный Джіованіоли!

"Хотя у меня и дало времени для чтенія, но я съ жадностью прочелъ вашъ романъ "Спартакъ", и онъ возбудилъ во мнѣ величайшій энтузіазмъ и удивленіе къ вамъ.

"Надѣюсь, что ваши соотечественники оцѣнятъ громадныя достоинства вашего произведенія и, прочитавъ его, научатся непреклонной твердости и мужеству въ борьбѣ за святое дѣло свободы.

"Вы, римлянинъ, изобразили, если не лучшій, то самый блестящій періодъ въ жизни великой республики,-- періодъ, въ который гордые владыки міра начали погружаться въ тину порока и разврата, но вмѣстѣ съ тѣмъ и періодъ, давшій поколѣніе такихъ людей, которые, несмотря на всѣ свои недостатки, являются гигантами, превосходящими людей всѣхъ поколѣній и всѣхъ народовъ.

"Величайшимъ изъ всѣхъ великихъ людей былъ Цезарь, сказалъ знаменитый философъ. Цезарь-же и наложилъ свой отпечатокъ на эпоху, вами описанную.

"А Спартакъ! Какъ Христа-освободителя рабовъ вы изобразили его рѣзцомъ Микель-Анджело. Я, почти вольноотпущенный, благодарю васъ за него. Благодарю васъ за тѣ минуты восторга, которыя я испыталъ, читая романъ. Часто меня наэлектризовывали грандіозныя побѣды великаго рудіарія. Часто слеза катилась по моимъ щекамъ и въ заключеніе мнѣ было грустно, что ваше произведеніе такъ скоро окончилось.

"Пусть наши сограждане закалятъ свои сердца воспоминаніями о столькихъ герояхъ, покоящихся подъ землей, которую мы попираемъ ногами и которая не будетъ больше имѣть ни гладіаторовъ, ни господъ!

Всегда вашъ

Джузепе Гарибальди".

Капрера, 25 іюня 1874 года.

ГЛАВА I.

Въ циркѣ.

За четыре дня до наступленія ноябрьскихъ идъ (10-го ноября 675 года по римскому лѣтосчисленію), во время консульствъ Публія Сервилія и Апія Клавдія, Римъ съ восхода солнца кишѣлъ народомъ. направлявшимся со всѣхъ концовъ города къ большому цирку.

Изъ узкихъ, извилистыхъ, густонаселенныхъ улицъ Эсквиліа и Субуры, преимущественно обитаемыхъ простымъ народомъ, постоянно прибывали громадными толпами люди всѣхъ классовъ и состояній, расплываясь по главнымъ улицамъ, ведущимъ къ цирку.

Горожане, работники, капитоцензы, вольноотпущенные рабы, гладіаторы, покрытые ранами и рубцами, нищіе, безрукіе ветераны старыхъ легіоновъ -- побѣдителей Азіи, Африки и кимировъ. женщины низшаго класса, фигляры, скоморохи, танцовщицы и оживленныя толпы дѣтей составляли собою эту безчисленную массу народа, весело спѣшившую въ циркъ.

Эту веселость квиритовъ не могъ нарушить даже меланхолическій видъ неба, покрытаго, какъ-бы саваномъ, мрачными, сѣрыми тучами, предвѣщавшими скорѣе дождь, чѣмъ хорошую погоду.

Циркъ, построенный Тарквиніемъ Старшимъ и потомъ, послѣ завоеванія Апана {Титъ Ливій I, 96. Діонизій Галикарнолобъ III, 68.} украшенный и увеличенный Тарквиніемъ Гордымъ {Тамже III 43.}, сталъ называться Большимъ, въ отличіе отъ другого цирка, построеннаго К. Фламиніемъ и названнымъ его именемъ {Ливій III, 45.}.

Расположенный въ долинѣ Мурціа, между Палатинскимъ и Авеятипскимъ холмами, большой циркъ въ описываемую нами эпоху не достигъ еще того великолѣпія и громадности, какъ впослѣдствіи, при Юліѣ Цезарѣ и Октавіанѣ Августѣ. Тѣмъ не менѣе онъ представлялъ уже довольно величественное зданіе въ 2,180 футовъ длины и 998 ширины, вмѣщавшее съ себѣ свыше 150,000 зрителей {Плиній, XXXVI, 15.}.

И это громадное зданіе, вполнѣ достойное того народа, побѣдоносные орлы котораго облетѣли уже весь міръ, было постоянно переполнено народомъ; въ числѣ его посѣтителей находились не только многочисленные плебеи, но также патриціи и матроны, -- словомъ, всѣ тѣ, кто любилъ веселыя и любопытныя зрѣлища.

Что-же влекло въ описываемый нами день эту громадную толпу зрителей въ циркъ?

Луцій Корнелій Сулла Счастливый, владыка Италіи и ужасъ Рима, вѣроятно, чтобы забыть на минуту мученія, причиняемыя ему неизлечимой накожной болѣзнью, продолжавшейся уже два года, велѣлъ объявить нѣсколько недѣль тому назадъ, что три дня сряду будутъ даваться обѣды и увеселительныя зрѣлища римскому народу.

Еще наканунѣ все римское плебейство возсѣдало уже на Марсовомъ полѣ за столами, приготовленными по приказанію жестокаго диктатора. Толпа шумно пировала до глубокой ночи и пиръ окончился самой необузданной оргіей. Всѣмъ этимъ обязанъ былъ народъ царской щедрости этого тщеславнаго ужаснаго врага Каія Марія, щедро раздававшей кушанья и самыя дорогія вина въ триклиніи, импровизированной подъ открытымъ небомъ въ честь квиритовъ.

Расточительность Суллы дошла до того, что впродолженіи этихъ празднествъ, происходившихъ въ честь Геркулеса, которому въ эти дни онъ принесъ въ жертву десятую часть своего имущества {Плутархъ, "Жизнь Суллы": Апіанъ Александръ, "Гражд. войны", I, 8 и слѣд.}, громадное количество съѣстныхъ припасовъ ежедневно бросалось въ рѣку и лилось вино, хранившееся сорокъ лѣтъ и болѣе {Плутархъ, "Жизнь Суллы".}.

Этимъ путемъ Сулла дарилъ римлянамъ своей лѣвой рукой часть того богатства, которое награбилъ у нихъ своей хищной правой, и квириты, въ душѣ глубоко ненавидѣвшіе грознаго диктатора, повидимому, весело принимали отъ него подарокъ -- эти празднества.

Время близилось къ полудню. Горячіе лучи солнца обливали золотистымъ свѣтомъ верхушки семи холмовъ, храмы, базилики и дворцы патриціевъ, бѣлѣвшіе своимъ мраморомъ, и пригрѣвали благотворнымъ тепломъ простой народъ, скучившійся въ амфитеатрѣ большого цирка.

Болѣе сотни тысячъ гражданъ собралось уже тамъ, чтобы присутствовать при самомъ любимомъ зрѣлищѣ римлянъ,-- при кровавыхъ бояхъ гладіаторовъ и дикихъ звѣрей. Среди этой толпы тамъ и сямъ, занимая лучшія мѣста, красовались живописныя группы матронъ, патриціевъ, всадниковъ, банкировъ и богатыхъ иностранцевъ, стекавшихся въ вѣчный городъ изъ всѣхъ уголковъ Италіи и со всѣхъ концовъ свѣта.

На третьей скамьѣ, неподалеку отъ тріумфальныхъ воротъ, сидѣла матрона замѣчательной красоты. Высокая, стройная, гибкая, съ открытыми красивыми плечами, эта женщина съ перваго-же взгляда казалась истинной дочерью Рима.

Правильныя черты лица, большой лобъ, красиво очерченный носъ, маленькій ротъ, губы котораго, казалось, жаждали горячихъ поцѣлуевъ, пара большихъ живыхъ черныхъ глазъ, -- все это придавало ей очаровательную прелесть; мягкіе и тонкіе, густые и вьющіеся волосы цвѣта воронова крыла падали ей на плечи, придерживаясь на лбу золотой діадемой, усыпанной драгоцѣнными камнями. Одежда ея состояла изъ тончайшей бѣлой шерстяной туники, обшитой золотой бахромой и обрисовывавшей всю стройность ея тѣла. Сверхъ туники красивыми складками ниспадала бѣлая палла, подшитая пурпурной тканью.

Этой замѣчательно красивой и богатой женщинѣ не было еще и тридцати лѣтъ. Ее звали Валеріей. Она была дочь Валерія Месалы и родная сестра Квинта Гортензія, знаменитаго оратора, соперника Цицерона и впослѣдствіи консула (685 годъ). Незадолго до описываемаго нами времени она развелась съ своимъ мужемъ подъ благовиднымъ предлогомъ безплодія. На самомъ-же дѣлѣ причина развода заключалась въ непристойномъ поведеніи этой матроны, о чемъ довольно громко говорилось во всемъ Римѣ. Общественное мнѣніе считало Валерію довольно вѣтреной женщиной, и тысячи голосовъ разсказывали о ея многочисленныхъ любовныхъ похожденіяхъ. Какъ бы то ни было, но разводъ ея совершился подъ такимъ предлогомъ, что честь ея оставалась достаточно защищенною отъ подобныхъ обвиненій.

Рядомъ съ Валеріей помѣстился только-что вошедшій Квинтъ Гортензій, удивлявшій Римъ блескомъ своего краснорѣчія.

Квинту Гортензію тогда не было еще и тридцати шести лѣтъ. Онъ такъ долго изучалъ пріемы движеній и разговора, такъ привыкъ гармонически управлять каждымъ своимъ словомъ, каждымъ жестомъ, что въ сенатѣ-ли, въ триклиніи или въ какомъ-либо другомъ мѣстѣ -- во всѣхъ его движеніяхъ проглядывало такое благородство, такая величественность, которыя казались вполнѣ естественными.

Въ одеждѣ онъ предпочиталъ темные цвѣта; по складки его плаща были расположены съ такимъ изяществомъ, съ такимъ стараніемъ, что придавали еще болѣе красоты и достоинства его особѣ {Цицеронъ, "Брутъ или о великихъ ораторахъ".}.

Не задолго передъ тѣмъ онъ участвовалъ въ легіонахъ, сражавшихся противъ союзныхъ итальянцевъ, и въ два года успѣлъ сдѣлаться сначала центуріономъ, а потомъ трибуномъ.

Будучи ученымъ и краснорѣчивымъ ораторомъ, Гортензій обладалъ при этомъ замѣчательнымъ сценическимъ талантомъ; половиной своей славы онъ былъ обязанъ своему мелодическому голосу и тѣмъ тайнамъ декламаторскаго искуства, которыми онъ владѣлъ въ такой степени, что принуждалъ Эзопа, знаменитаго трагическаго актера, и еще болѣе знаменитаго Росція приходить на форумъ, когда онъ произносилъ рѣчи, чтобы учиться у него декламаціи {Цицеронъ, "Брутъ"; Плутархъ, "Жизнь Цицерона".}.

Прямо надъ тріумфальными воротами, на одной изъ скамеекъ, прилегавшихъ къ выходу, сидѣлъ ребенокъ-патрицій съ своимъ педагогомъ. Онъ былъ занятъ разговоромъ съ другимъ юношей, которому едва минуло семнадцать лѣтъ, и хотя онъ былъ уже одѣтъ въ тогу, какъ взрослый, однако, на лицѣ его едва-едва пробивался первый пушокъ. Онъ былъ маленькаго роста, болѣзненнаго, слабаго тѣлосложенія, съ блѣднымъ лицомъ, обрамленнымъ блестящими черными волосами, и съ большими черными глазами, въ которыхъ свѣтился живой умъ.

Этотъ семнадцати-лѣтній юноша былъ Титъ Лукрецій Каръ, происходившій отъ благородной римской фамиліи и обезсмертившій себя впослѣдствіи своей поэмой "De Rerum Natura".

Двѣнадцатилѣтній мальчикъ, его собесѣдникъ, былъ Кай Кассій, потомокъ патриціанской фамиліи, сынъ консула Кассія, которому суждено было занять потомъ самое блестящее мѣсто въ исторіи событій, предшествовавшихъ и слѣдовавшихъ за паденіемъ римской республики.

Лукрецій и Кассій вели весьма оживленный разговоръ между собой; будущій великій поэтъ два или три года уже посѣщалъ домъ Кассія и привыкъ цѣнить въ молодомъ собесѣдникѣ сильно развитой умъ и благороднѣйшую душу, что заставило его страстно привязаться къ мальчику. Не менѣе горячо любилъ и Кассій Лукреція, съ которымъ связывали его однородность чувствъ и стремленій, одинаковое презрѣніе къ жизни и одинаковый взглядъ на людей и боговъ.

Неподалеку отъ Лукреція и Кассія сидѣлъ Фаустъ, сынъ Суллы, худощавый болѣзненный юноша, съ блѣднымъ лицомъ, покрытымъ ссадинами отъ недавнихъ ушибовъ, рыжими волосами, голубыми глазами, тщеславнымъ и злымъ выраженіемъ лица; ему, повидимому, очень нравилось, когда на него указывали пальцами, какъ на счастливца, сына "счастливаго" диктатора.

Пока публика занималась разговорами, гладіаторы-ученики съ похвальной горячностью сражались на аренѣ своими деревянными шпагами, въ ожиданіи прибытія консуловъ и ихъ господина, устроившаго римлянамъ это развлеченіе.

Никто изъ зрителей не испытывалъ, повидимому, никакого удовольствія, глядя на эту безкровную битву учениковъ. Но вдругъ ряды оживились: бурные, почти всеобщіе аплодисменты раздались въ громадномъ амфитеатрѣ цирка.

-- Да здравствуетъ Помпей!.. Да здравствуетъ Кней Помпей!.. Да здравствуетъ Помпей великій! кричали тысячи голосовъ.

Помпей, войдя въ циркъ, сѣлъ на платформѣ Опидума возлѣ весталокъ, бывшихъ уже на мѣстахъ, въ ожиданіи кроваваго зрѣлища, которое нравилось и этимъ дѣвственницамъ, посвященнымъ культу цѣломудренной богини. Услыхавъ аплодисменты, Помпей всталъ съ своего мѣста и граціознымъ поклономъ привѣтствовалъ толпу.

Двадцати-восьми-лѣтній Помпей былъ высокаго роста, сильнаго, геркулесовскаго сложенія, съ большой головой, покрытой густѣйшими темными волосами, съ широкими нависшими бровями, изъ-подъ которыхъ виднѣлась пара большихъ черныхъ глазъ, мало выразительныхъ и почти неподвижныхъ.

Крупныя, рѣзкія черты его строгаго лица и мужественныя формы тѣла придавали ему воинственный и красивый видъ.

Конечно, если-бы кто-нибудь повнимательнѣе вглядѣлся во всю совокупность этой неподвижной физіономіи, то не нашелъ-бы въ ней ничего указывавшаго на возвышенность мыслей и высоту подвиговъ этого человѣка, который цѣлыхъ двадцать лѣтъ былъ первымъ въ Римѣ. Тѣмъ не менѣе 25-ти лѣтъ отъ роду онъ явился уже тріумфаторомъ въ африканской войнѣ и отъ самого Суллы,-- конечно, въ минуту необъяснимаго добродушія, -- получилъ прозвище Великаго.

Во всякомъ случаѣ, кто-бы какъ ни думалъ о Помпеѣ, о его заслугахъ, его подвигахъ, и судьбѣ, несомнѣнно одно, что въ тотъ моментъ, когда онъ входилъ въ большой циркъ 10-го ноября 675 года, всѣ симпатіи римскаго народа были на его сторонѣ. Въ 25 лѣтъ онъ достигъ того, что сдѣлался тріумфаторомъ и пріобрѣлъ любовь всѣхъ легіоновъ, состоявшихъ изъ ветерановъ, закаленныхъ въ опасностяхъ и лишеніяхъ среди столькихъ сраженій. Эти легіоны провозгласили его императоромъ.

Быть можетъ, любовь народа въ Помпею отчасти вызвана была и той ненавистью, которую питали плебеи къ Суллѣ, -- ненавистью, неимѣвшею возможности выразиться другимъ путемъ и проявлявшейся въ рукоплесканіяхъ и похвалахъ юношѣ, который хотя и считался другомъ диктатора, но тѣмъ не менѣе одинъ былъ способенъ совершить подвиги не менѣе великіе, чѣмъ подвиги Суллы.

Вскорѣ по прибытіи Помпея появились консулы Публій Сервилій и Аній Клавдій, служебныя обязанности которыхъ оканчивались 1 января новаго года. Передъ Сервиліемъ, исполнявшимъ службу въ этотъ мѣсяцъ, шли ликторы съ топорами, а за Клавдіемъ, исполнявшимъ ее въ прошломъ мѣсяцѣ, несли только пучки прутьевъ (знакъ консульскаго достоинства).

Когда консулы вошли на платформу Опидума, всѣ зрители., словно одинъ человѣкъ, разомъ поднялись съ своихъ мѣстъ, привѣтствуя высшихъ правителей республики.

Едва Сервилій и Клавдій усѣлись на свои мѣста, какъ сталъ разсаживаться и народъ; возлѣ консуловъ, находившихся въ данную минуту въ должности, помѣстились два новые консула, т. е. тѣ, которыхъ выбрали уже въ сентябрьскихъ комиціяхъ на слѣдующій годъ; это были Маркъ Эмилій Лепидъ и Квинтъ Лукрецій Катулъ.

Помпей поклонился старымъ консуламъ, которые отвѣтили ему благосклонно, даже съ нѣкоторымъ почтеніемъ; потомъ онъ всталъ и пошелъ пожать руку Марку Лепиду, обязанному своимъ избраніемъ тому необыкновенному усердію, съ которымъ Помпей употреблялъ свою популярность въ его пользу, прямо вопреки желанію Суллы.

Лепидъ встрѣтилъ съ выраженіемъ почтенія и любви молодого императора, любезно заговорившаго съ нимъ, тогда какъ другому консулу, Лукрецію Катулу, Помпей отдалъ только холодный поклонъ, полный гордаго достоинства.

Во время выборовъ этихъ консуловъ, Сулла, не смотря на то, что уже отказался тогда отъ диктатуры, всѣми силами воспротивился однако избранію Лепида, въ которомъ онъ -- и не напрасно -- подозрѣвалъ своего противника и приверженца Каія Марія. Это противодѣйствіе и помощь Помпея привели къ тому, что кандидатура Лепида не только восторжествовала, но пріобрѣла даже преобладаніе надъ кандидатурой Лутеція Катула, поддерживавшагося Лигархической партіей. Сулла упрекнулъ даже по этому поводу Помпея, говоря, что дурно съ его стороны содѣйствовать кандидатурѣ худшаго гражданина въ ущербъ лучшему.

Съ прибытіемъ консуловъ битва учениковъ прекратилась, и толпа гладіаторовъ, долженствовавшихъ сражаться въ этотъ день, готова была выступить на арену, чтобы, по обычаю, дефилировать передъ сановниками, и ждала только сигнала. Всѣ взгляды были прикованы въ Опидуму, въ ожиданіи сигнала къ битвѣ, но консулы осматривались вокругъ, какъ-бы ожидая кого-то, чтобы спросить у него позволенія. Дѣйствительно, они ждали Луція Суллу, который хотя и сложилъ съ себя диктатуру, по тѣмъ но менѣе былъ полнымъ властелиномъ всего и всѣхъ въ Римѣ.

Наконецъ послышались аплодисменты, сначала слабые, потомъ дѣлавшіеся все сильнѣе и сильнѣе и охватившіе въ концѣ всю арену. Всѣ взгляды обратились къ тріумфальнымъ воротамъ, черезъ которыя, въ сопровожденіи многочисленныхъ сенаторовъ, друзей и кліентовъ, вошелъ въ эту минуту Луцій Сулла.

Этому необыкновенному человѣку исполнилось тогда 59 лѣтъ. Онъ обладалъ хорошимъ, сильнымъ тѣлосложеніемъ и былъ скорѣе высокаго, чѣмъ низкаго роста; и если въ моментъ своего появленія въ циркѣ онъ шелъ медленно, спотыкаясь, какъ человѣкъ съ разбитыми силами, то это слѣдуетъ приписать постояннымъ оргіямъ, которымъ онъ предавался всю свою жизнь. Но главнымъ образомъ разслабленность его происходила отъ мучительнаго, неизлечимаго недуга, наложившаго на его лицо и всю фигуру отпечатокъ болѣзненности и ранней старости.

Дѣйствительно, лицо Суллы было ужасно; не то, чтобы гармоническія и правильныя черты его были некрасивы; напротивъ -- большой лобъ, орлиный носъ съ львиными ноздрями, нѣсколько большой ротъ съ выдающимися властолюбивыми губами могли-бы заставить назвать его красивымъ человѣкомъ, тѣмъ болѣе, что лицо это обрамлялось прекрасными густыми свѣтлыми волосами съ золотистымъ оттѣнкомъ и оживлялось двумя сѣро-синими глазами, живыми, глубокими, проницательными, иногда съ хищнымъ выраженіемъ, какъ у орла, иногда подозрительными и хитрыми, какъ у гіены, всегда, жестокими, всегда властолюбивыми, въ каждомъ движеніи которыхъ можно было прочесть или повелительность, или жажду крови.

Воюя въ Азіи противъ Митридата, онъ былъ избранъ третейскимъ судьей между Аріобоцарномъ, царемъ кападокскимъ, и царемъ парфянскимъ, который послалъ къ нему своего представителя Оробаза. Хотя Сулла былъ въ то время только проконсуломъ, тѣмъ не менѣе, явившись въ судилище, онъ съ чисто-римской гордостью не усомнился, что между тремя приготовленными мѣстами ему предназначается среднее, куда онъ преспокойно и сѣлъ, помѣстивъ справа Оробаза, представителя самаго могущественнѣйшаго изъ царей Азіи, а слѣва Аріобоцарна. Парфянскій царь былъ такъ оскорбленъ этимъ, что по возвращеніи Оробаза казнилъ его смертью {Плутархъ, Жизнь Суллы.}.

Въ свитѣ Оробаза находился нѣкій Концидесъ, знаменитый магъ, по чертамъ лица угадывавшій судьбу человѣка.

Разсматривая лицо Суллы, онъ былъ такъ пораженъ краснорѣчивымъ блескомъ его жестокихъ глазъ, что предсказалъ ему великую будущность и выразилъ при этомъ удивленіе, какъ подобный человѣкъ до сихъ поръ еще не первенствуетъ.

Портретъ Суллы, нарисованный нами, еще недостаточно оправдываетъ эпитетъ ужаснаго, который мы придали ему; лицо его было дѣйствительно ужасно, потому что оно все сплошь покрывалось красноватой сыпью, мѣстами перемежающейся бѣлыми пятнами, что дѣлало его очень похожимъ, какъ выразился съ атическимъ сарказмомъ одинъ афинскій сатирикъ, на негра, обсыпаннаго мукой.

Если и въ молодости Судла былъ такъ безобразенъ, то легко понять, насколько безобразнѣе онъ сдѣлался съ годами, когда злобный нравъ его еще болѣе ухудшился и огрубѣлъ, а вслѣдствіе разврата и оргій не только увеличились отвратительные струпья и пятна на лицѣ Суллы, но и все тѣло его покрылось гнойными прыщами и ранами.

На немъ была надѣта туника изъ бѣлой шерсти, вышитая золотыми узорами. Поверхъ тупики, вмѣсто національнаго плаща или традиціонной тоги, была наброшена элегантная хламида огненно пурпурнаго цвѣта, вышитая также золотомъ и приколотая на правомъ плечѣ золотой брошью съ драгоцѣнными каменьями, ярко блестѣвшими на солнцѣ. Какъ человѣкъ, презирающій все человѣчество, а въ особенности своихъ согражданъ, онъ былъ первымъ изъ тѣхъ немногихъ, которые начали одѣваться въ греческую хламиду.

При аплодисментахъ толпы, по губамъ Суллы пробѣжала саркастическая улыбка и онъ прошепталъ:

-- Аплодируйте, аплодируйте, бараны!

Между тѣмъ консулы подали знакъ начинать представленіе, и гладіаторы, въ числѣ ста человѣкъ, вышли на арену.

Во главѣ ихъ шли Реціарій и Мирмильонъ, предназначенные сражаться первыми; и несмотря на то, что такъ блинокъ былъ моментъ, когда имъ придется во что-бы то ни стало убить другъ друга, они шли, дружески разговаривая между собой. За ними слѣдовали девять лаквеаторовъ, вооруженныхъ только трезубцемъ и веревочнымъ арканомъ, и ихъ девять противниковъ секуторовъ, вооруженіе которыхъ состояло изъ щита и меча.

За этими девятью парами шли тридцать паръ гладіаторовъ, обязанныхъ бороться другъ съ другомъ стѣна на стѣну, изображая въ уменьшенномъ видѣ настоящее сраженіе. Одна половина ихъ называлась фракійцами, другая самнитами. Всѣ они были красивыми, воинственными юношами, колосальнаго роста и сильнаго, геркулесовскаго сложенія.

Вооруженіе фракійцевъ состояло изъ короткаго, загнутаго на концѣ меча, маленькаго квадратнаго щита съ выпуклой поверхностью и шлема безъ забрала. Они носили національный костюмъ того народа, отъ котораго получили свое названіе, отличаясь короткими тупиками изъ алаго пурпура и двумя черными перьями на шлемѣ. Вооруженіе и одежда тридцати самнитовъ были также національныя и состояли изъ короткаго прямого меча, шлема съ крыльями, квадратнаго щита, желѣзныхъ наручней, надѣваемыхъ на правую руку, незащищенную щитомъ, и набедренника, покрывавшаго лѣвую ногу. Самниты носили голубую тунику и два бѣлыхъ пера на шлемѣ.

Шествіе гладіаторовъ заключали десять паръ андоботовъ, одѣтыхъ въ короткую бѣлую тунику и вооруженныхъ только короткимъ мечемъ, скорѣе похожимъ на ножъ. На головѣ у нихъ былъ шлемъ, опущенное забрало котораго имѣло только два маленькихъ отверстія для глазъ, такъ что эти двадцать несчастныхъ, выгнанные на арену, должны были биться точно играя въ жмурки, до тѣхъ поръ, пока но натѣшатъ вдоволь толпу; тогда служители цирка, спеціально предназначенные для этого, начинали гнать ихъ ударами раскаленнаго желѣза, нова они не установятся на аренѣ такъ, чтобы имѣть возможность взаимно колоть и убивать другъ друга.

Сто гладіаторовъ, обходя арену при громкихъ аплодисментахъ и крикахъ толпы, дошли, наконецъ, до того мѣста, гдѣ сидѣлъ Сулла; тутъ они остановились и, согласно инструкціямъ, полученнымъ ими отъ своего антрепренера Аціона, поднявъ головы, воскликнули хоромъ:

-- Привѣтствуемъ тебя, диктаторъ!

-- Недурно, недурно, сказалъ Сулла окружавшимъ его, наблюдая опытнымъ взглядомъ побѣдителя въ столькихъ сраженіяхъ, какъ дефилировали гладіаторы; -- эти рослые и сильные юноши обѣщаютъ пріятное зрѣлище. Горе Аніону, если-бы было иначе! За эти пятьдесятъ паръ гладіаторовъ онъ, мошенникъ, взялъ съ меня двѣсти двадцать тысячъ сестерцій {Около 55,000 франковъ. Каждый сестерцій равнялся 25 сантимамъ.}.

Процесія гладіаторовъ, обойдя вокругъ весь циркъ и поклонившись консуламъ, возвратилась въ свои помѣщенія.

Теперь на залитой солнцемъ аренѣ стояли только два человѣка -- Мирмильонъ и Реціарій.

Наступило глубокое молчаніе; взгляды всѣхъ сосредоточились на двухъ гладіаторахъ, готовыхъ сразиться.

Мирмильонъ, по происхожденію галлъ, былъ бѣлокурый, высокій, ловкій и стройный юноша; на головѣ его надѣтъ былъ шлемъ, украшенный на верху серебряной рыбой, а въ рукахъ онъ держалъ маленькій щитъ и короткій широкій мечъ. Вооруженіе Реціарія состояло только изъ трезубца и сѣти, а одежда изъ простой голубой туники. Онъ стоялъ въ двадцати шагахъ отъ Мирмильона и, казалось, соображалъ, какъ-бы лучше напасть на противника и поймать его въ свою сѣть.

Мирмильонъ стоялъ согнувшись, опираясь всѣмъ корпусомъ на колѣни, и, держа мечъ у лѣваго бедра, ждалъ нападенія Реціарія.

Однимъ ловкимъ прыжкомъ Реціарій очутился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Мирмильона и съ быстротой молніи бросилъ на него сѣть. Въ то-же мгновеніе Мирмильонъ стремительно отскочилъ вправо, пригнувшись всѣмъ туловищемъ къ землѣ, и, избѣжавъ такимъ образомъ сѣти, погнался за Реціаріемъ, который, видя, что ударъ его не удался, бросился бѣжать.

Мирмильонъ сталъ преслѣдовать его, но Реціарій бѣгалъ скорѣе, а потому, быстро обѣжавъ арену, достигъ того мѣста, гдѣ лежала его сѣть. Едва онъ успѣлъ схватить ее, какъ Мирмильонъ почти настигъ его и готовъ былъ уже нанести ему ударъ, по тотъ неожиданно обернулся и вторично бросилъ сѣть на своего врага, который быстрымъ прыжкомъ въ сторону едва-едва избѣжалъ ея.

Въ одно мгновеніе Мирмильонъ былъ уже снова на ногахъ, и когда Реціарій ударилъ его трезубцемъ, то ударъ пришелся только по щиту галла.

Реціарій опять бросился бѣжать. Въ публикѣ послышался ропотъ недовольства; она была оскорблена неловкостью гладіатора, осмѣлившагося явиться въ циркъ, не умѣя еще владѣть своей сѣтью.

На этотъ разъ Мирмильонъ не сталъ преслѣдовать Реціарія, а возвратившись къ тому мѣсту, гдѣ произошло послѣднее столкновеніе, сталъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ сѣти, Реціарій понялъ игру своего врага и, остановившись на бѣгу, тихо пошелъ назадъ вдоль стѣны, направляясь къ тому мѣсту, гдѣ ждалъ его Мирмильонъ. Между тѣмъ раздраженная тысячеголовая толпа злобно кричала:

-- Хорошенько, хорошенько его!.. Убей Реціарія!.. Убей этого глупца!.. Этого труса!.. Ззрѣжь его!.. Зарѣжь!.. Отправь его ловить лягушекъ на берегахъ Ахерона.

Ободренный криками толпы, Мирмильонъ все сильнѣе и сильнѣе наступалъ на противника, который, поблѣднѣвъ какъ полотно, старался дальше держаться отъ него, угрожая ему трезубцемъ и дѣлая въ то-же время всевозможныя усилія, чтобъ поднять свою сѣть.

Но Мирмильонъ, отклонивъ щитомъ трезубецъ врага, готовъ былъ уже пронзить ему грудь, какъ вдругъ послѣдній, бросивъ трезубецъ на щитъ противника, съ замѣчательной ловкостью схватилъ съ земли свою сѣть, но все-таки не настолько быстро, чтобы вполнѣ избѣжать меча Мирмильона, которой ранилъ ему лѣвое плечо, откуда мгновенно брызнула струя крови. Тѣмъ не менѣе Реціарій успѣлъ убѣжать съ своей сѣтью и, не сдѣлавъ и тридцати шаговъ, снова обернулся къ врагу, крича громкимъ голосомъ:

-- Пустая рана, это ничего не значитъ!..

И потомъ запѣлъ шутливую народную пѣсенку.

Эта пѣсня вызвала крики восторга въ публикѣ. Реціарій понялъ, что выходка его, имѣвшая цѣлью завоевать себѣ снова расположеніе толпы, удалась. Раздались даже аплодисменты въ честь этого человѣка, который, будучи раненъ, обезоруженъ, истекая кровью, съумѣлъ все таки найти въ себѣ настолько храбрости, чтобы шутить въ такую минуту.

Мирмильонъ, разозленный насмѣшками противника и видя, что народъ, лишивъ его своей симпатіи, всецѣло отдалъ ее Реціарію, яростно напалъ на врага, но Реціарій отступалъ прыжками и ловко избѣгалъ удара, крича:

-- Приди, мой галлъ, сегодня вечеромъ, я пошлю съ тобою жареной рыбы доброму Харону.

Эта новая шутка произвела громадный эфектъ и заставила Мирмильона еще яростнѣй броситься на врага. Но Реціарію удалось вдругъ такъ удачно бросить свою сѣть, что на этотъ разъ противникъ запутался въ ней. Въ толпѣ раздались громкія рукоплесканія.

Мирмильопъ дѣлалъ неимовѣрныя усилія, чтобы освободиться изъ сѣти, но этимъ только все болѣе и болѣе запутывался въ ней, вызывая громкій смѣхъ зрителей. Между тѣмъ Реціарій бросился туда, гдѣ лежалъ его трезубецъ, и, схвативъ его, снова побѣжалъ къ Мирмильону, крича:

-- Харонъ получитъ рыбу, Харонъ получитъ рыбу!

Съ этими словами онъ готовъ былъ уже ударить врага, какъ вдругъ Мирмильопъ съ отчаяннымъ усиліемъ своихъ геркулесовскихъ рукъ разорвалъ, наконецъ, сѣть, которая, упавъ ему на ноги, оставила свободными только руки, какъ-бы для того, чтобы дать ему возможность отразить нападеніе, но не позволяя свободно двинуться съ мѣста.

Раздались новые аплодисменты толпы, напряженно слѣдившей за каждымъ движеніемъ, за каждымъ жестомъ двухъ бойцовъ" отъ малѣйшаго движенія которыхъ зависѣла теперь развязка борьбы,

Едва Мирмильонъ высвободилъ руки, какъ Реціарій нанесъ ему сильный ударъ трезубцемъ. Однако, Мирмильону удалось отразить его, хотя при этомъ щитъ разлетѣлся въ куски и трезубецъ ранилъ ему обнаженную руку, такъ-что кровь потекла ручьемъ изъ раны. Но почти въ то-же мгновеніе онъ схватилъ лѣвой рукой трезубецъ врага и, бросившись на него всей тяжестью своего тѣла, вонзилъ ему мечъ въ правое бедро. Раненый Реціарій оставилъ трезубецъ въ рукахъ противника и убѣжалъ, обагряя кровью арену; но, не сдѣлавъ и сорока таговъ, онъ упалъ сперва на колѣни, а потомъ въ безсиліи распростерся на землѣ. Нанеся такой сильный ударъ, Мирмильопъ и самъ упалъ, увлеченный собственной тяжестью; однако, ему достаточно было одной минуты, чтобы подняться и, освободивъ свои ноги отъ опутывавшей ихъ сѣти, броситься на врага.

Громкія рукоплесканія, не переставая, гремѣли при этихъ послѣднихъ сценахъ борьбы; они продолжались еще и тогда, когда Реціарій, опершись на лѣвый локоть, обернулся къ народу и показалъ толпѣ свое лицо, покрытое мертвенной блѣдностью. Этотъ несчастный былъ поглощонъ теперь одною мыслью -- какъ-бы достойнѣй и отважнѣй встрѣтить смерть, что не помѣшало ему, однако, обратиться къ публикѣ съ просьбою даровать ему жизнь {Ferrario, De Gladiatoribus; Светоній, Жизнь Цезаря.}. И онъ сдѣлалъ это не потому, чтобы питалъ какія-либо надежды, а просто по принятому обычаю.

Мирмильонъ, упираясь ногою въ тѣло противника и держа наготовѣ мечъ, обводилъ глазами присутствующихъ, ожидая народнаго приговора.

Болѣе 90.000 мужчинъ, женщинъ и дѣтей опустили большой палецъ внизъ, въ знакъ смерти, и только 15,000 подняли его между указательнымъ и среднимъ, въ знакъ того, чтобы гладіатору была дарована жизнь.

Замѣчательно, что въ числѣ 90,000, вотировавшихъ за смерть, были и цѣломудренныя, благочестивыя весталки {Ювеналъ, сатира III.}, которымъ хотѣлось, вѣроятно, доставить себѣ невинное наслажденіе, любуясь предсмертной агоніей несчастнаго.

Мирмильонъ готовъ уже былъ поразить Реціарія, но тотъ, схвативъ мечъ изъ рукъ противника, самъ вонзилъ его себѣ подъ сердце по самую рукоятку. Мирмильонъ вынулъ мечъ, облитый свѣжей, дымящейся кровью, а Реціарій, собравъ остатокъ силъ, воскликнулъ страшнымъ, нечеловѣческимъ голосомъ:

-- Будьте прокляты!..

И упалъ на спину, задыхаясь. Онъ былъ мертвъ.

ГЛАВА II.

Спартакъ на аренѣ.

Толпа бѣшено аплодировала, и сотни тысячъ голосовъ наполняли циркъ бурнымъ шумомъ.

Мирмильонъ удалился съ арены, да которой появились теперь прислужники цирка, чтобы убрать трупъ Редіарія, предварительно удостовѣрившись раскаленнымъ желѣзомъ, что онъ дѣйствительно умеръ. На мѣсто, покрытое лужами крови, гдѣ лежалъ убитый, они высыпали нѣсколько мѣшковъ тончайшаго бѣлаго порошка, приготовленнаго изъ мрамора тиволійскихъ каменоломень, и земля, отражая лучи солнца, заблестѣла серебромъ.

Между тѣмъ рукоплещущая толпа продолжала кричать: "да здравствуетъ Сулла!"

Эти крики заставили его обернуться къ Кнею Корнелію Долабелѣ, бывшему консуломъ два года тому назадъ, и сказать:

-- Клянусь дельфійскимъ Аполономъ, моимъ покровителемъ, что эти римляне -- ужасные подлецы. Ты думаешь, они аплодируютъ мнѣ?.. Нѣтъ, эти рукоплесканія относятся къ моимъ поварамъ, приготовившимъ имъ вчера вкусный а сытный обѣдъ.

-- Почему ты не хочешь сидѣть на Опидумѣ? спросилъ его Долабела.

-- Развѣ ты думаешь, что отъ этого возрастетъ моя слава? отвѣчалъ Сулла, и потомъ черезъ минуту прибавилъ:

-- Кажется, Аціонъ продалъ мнѣ недурной товаръ.

-- О, ты щедръ, ты великъ! сказалъ Титъ Аквицій, сенаторъ, сидѣвшій рядомъ съ Суллой.

-- Да поразитъ Юпитеръ своими молніями всѣхъ низкихъ льстецовъ! воскликнулъ съ раздраженіемъ эксъ-диктаторъ, занося руку за лѣвое плечо, чтобы почесать его и тѣмъ уменьшить зудъ, причиняемый отвратительными маленькими насѣкомыми, мучительно кусавшими его.

И послѣ небольшой паузы прибавилъ:

-- Я отказался отъ диктатуры и удалился въ частную жизнь, а меня все еще хотятъ считать владыкой! О, низкіе люди, они иначе не могутъ жить, какъ только пресмыкаясь!..

-- О, Сулла, не всѣ рождены для того, чтобы пресмыкаться, смѣло замѣтилъ ему одинъ патрицій, сидѣвшій неподалеку.

Этого отважнаго человѣка звали Луцій Катилина.

Онъ былъ высокаго роста, лѣтъ двадцати семи, съ сильной, широкой грудью, могучими плечами и съ мускулистыми руками. Большая голова его была покрыта густыми, вьющимися, черными волосами, а лицо, смуглое и мужественное, съ широкими висками, выражало рѣшимость. На широкомъ лбу его, отъ черепа до самаго носа, проходила толстая вена, постоянно налитая кровью; темносѣрые глаза его выражали всегда жестокость, а рѣзко очерченные мускулы лица, подверженные нервнымъ судорогамъ, позволяли внимательному наблюдателю угадывать малѣйшія движенія его души.

Въ описываемую нами эпоху Катилина успѣлъ уже прослыть страшнымъ человѣкомъ; всего болѣе ужаса внушалъ онъ своимъ вспыльчивымъ, сангвиническимъ характеромъ. Не задолго передъ тѣмъ онъ убилъ патриція Гратидіана, спокойно прогуливавшагося по берегу Тибра, за то только, что тотъ отказался ссудить ему значительную сумму. Деньги эти были необходимы Катилинѣ для уплаты его громадныхъ долговъ, безъ чего онъ не имѣлъ возможности получить ни одной изъ тѣхъ общественныхъ должностей, какія онъ хотѣлъ-бы занять. То были времена проскрипцій, когда ненасытная жестокость Суллы затопляла Римъ кровью. Гратидіанъ не подвергся проскрипціи; онъ принадлежалъ даже въ партіи Суллы. Но такъ-какъ онъ былъ чрезвычайно богатъ, а имѣнія осужденныхъ конфисковались, то, когда Катилина притащилъ трупъ его въ курію, гдѣ сидѣлъ Сулла, и, бросивъ передъ нимъ мертвеца, объявилъ, что убилъ Гратидіана, какъ врага Суллы и отечества, то диктаторъ не сталъ впивать въ щекотливыя подробности и, закрывъ глаза на это дѣло, счелъ за лучшее присвоить себѣ безчисленныя богатства убитаго.

Вскорѣ послѣ того Катилина поссорился съ своимъ братомъ, оба схватились за мечи; но кромѣ замѣчательной силы въ рукахъ, Катилина обладалъ еще удивительнымъ искуствомъ въ бою. Конечно, братъ его палъ убитымъ, а онъ наслѣдовалъ его имущество: посредствомъ котораго избавился отъ раззоренія, угрожавшаго ему вслѣдствіи его расточительности и разврата. Сулла закрылъ глаза и на это дѣло, а квесторы и подавно.

При смѣлыхъ словахъ Катилины Сулла спокойно обернулся къ нему и спросилъ:

-- А какъ ты думаешь, много-ли найдется въ Римѣ гражданъ, столь храбрыхъ, какъ ты, и, подобно тебѣ, способныхъ сохранить величіе, какъ въ добродѣтели, такъ и въ преступленіи*?

-- Великій Сулла, отвѣчалъ Катилина,-- я не могу разсматривать людей съ высоты твоего могущества; я знаю только, что рожденъ для того, чтобы любить свободу, даже до своеволія, если хочешь, и ненавидѣть тиранію, если даже она прикрывается великодушіемъ или-же дѣйствуетъ во имя предполагаемаго блага отечества. По-моему, наше отечество, пройдя, можетъ быть, черезъ смуты и гражданскіе раздоры, будетъ все-таки счастливѣе подъ управленіемъ всѣхъ, чѣмъ при диктатурѣ одного. Искренно говорю тебѣ, не входя въ разсмотрѣніе твоихъ дѣйствій, что я открыто порицаю твою диктатуру, какъ порицалъ и прежде. Я глубоко вѣрю и радуюсь тому, что многіе изъ римскихъ гражданъ сильнѣе всего будутъ сопротивляться новой тираніи одного, тѣмъ болѣе, если этотъ человѣкъ не будетъ называться Луціемъ Суллой, если, подобно ему, чело его не будетъ увѣнчано лаврами сотенъ побѣдъ и если диктатура его, подобно твоей, не найдетъ себѣ извиненія на насиліяхъ, совершаемыхъ Маріемъ, Корбономъ и Цинной.

-- Въ такомъ случаѣ, спросилъ спокойно, но съ насмѣшливой улыбкой Сулла,-- зачѣмъ не позовете вы меня на судъ свободнаго народа? Я отказался отъ диктатуры: зачѣмъ-же вы не обвиняете меня въ насиліи, почему не спрашиваете у меня отчета въ дѣйствіяхъ?

-- Чтобы не вызвать снова рѣзни и войны, десять лѣтъ раздиравшихъ Римъ... Но не будемъ говорить объ этомъ; я не имѣю, конечно, намѣренія обвинять тебя; безъ сомнѣнья, ты немало дѣлалъ ошибокъ, но за тобою много и благородныхъ дѣлъ, воспоминаніе о которыхъ днемъ и ночью волнуетъ мою душу, которая, подобно твоей, жаждетъ славы и могущества. Но скажи, развѣ ты не видишь, что въ жилахъ нашего народа течетъ еще кровь нашихъ свободныхъ предковъ? Вспомни, какъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, въ то время, какъ ты въ куріи, въ присутствіи сената, сложилъ съ себя добровольно диктатуру и, отославъ ликторовъ и войска, отправился съ друзьями въ свой домъ,-- вспомни, какъ одинъ молодой гражданинъ сталъ укорять тебя за то, что ты отнялъ свободу у римлянъ и, сдѣлавшись тираномъ, из-<испорчено> грабежемъ и рѣзней {Плутархъ, "Жизнь Суллы"; Апіанъ, "Гражд. война", I, 103.}. О, Сулла, признайся по крайней мѣрѣ, что нужно обладать громаднымъ мужествомъ, чтобъ поступить такимъ образомъ въ то время, какъ по одному твоему знаку этотъ юноша могъ поплатиться жизнью. Ты былъ великодушенъ -- и знай, я говорю это не изъ лести, которой Катилина не знаетъ, -- ты былъ великодушенъ и ничего не сдѣлалъ ему; но ты долженъ согласиться со мною, что если нашелся этотъ юноша, безвѣстный плебей,-- жаль, я но знаю его имени, -- способный на такой подвигъ, то можно надѣяться еще на спасеніе отечества и республики.

-- Да, то былъ отважный поступокъ, и только въ награду за храбрость, выказанную этимъ юношей, такъ-какъ я люблю и уважаю храбрыхъ, я не захотѣлъ мстить за нанесенную мнѣ обиду и стерпѣлъ его оскорбленія. Но знаешь-ли ты, Катилина, такое слѣдствіе имѣли слова, произнесенныя этимъ юношей?

-- Какое? спросилъ съ любопытствомъ Катилина, пристально глядя прямо въ глаза счастливому диктатору.

-- То, отвѣчалъ Сулла,-- что съ этихъ поръ, если кому-нибудь удастся захватить въ свои руки власть надъ республикой, то онъ уже не захочетъ отказаться отъ нея {Плутархъ, "Жизнь Суллы"; Апіанъ, I, 109.}.

Катилина въ раздумьи опустилъ голову, но потомъ, какъ-бы поборовъ самого себя, сказалъ:

-- Вопросъ въ томъ, найдется-ли еще кто-нибудь, кто съумѣетъ достичь такого могущества.

-- Э, вотъ еще, сказалъ, громко засмѣявшись, Сулла и, указывая на амфитеатръ цирка, переполненный народомъ, прибавилъ:-- въ рабской толпѣ нѣтъ недостатка, а слѣдовательно найдутся и тираны.

Весь этотъ разговоръ происходилъ подъ шумъ аплодисментовъ толпы, наслаждавшейся кровавой битвой, происходившей на аренѣ между лаквеаторами и секуторами, окончившейся вскорѣ смертью шести лаквеаторовъ и пяти секуторовъ. Остальные шесть гладіаторовъ, оставшіеся въ живыхъ, избитые, покрытые ранами, удалились съ арспы, а народъ бурно ликовалъ, крича, шумя и аплодируя.

Въ то время, какъ прислужники убирали трупы и подтирали кровь на аренѣ, Валерія, давно ужо несводившая глазъ съ Суллы, сидѣвшаго неподалеку отъ нея, поднялась съ своего мѣста и, приблизившись къ нему сзади, выдернула шерстяную пить изъ хламиды диктатора.

Удивленный Сулла обернулся, устремивъ свои ужасные, блестѣвшіе звѣринымъ блескомъ глаза на ту, которая осмѣлилась коснуться его одежды и теперь смотрѣла на него, нѣжно улыбаясь.

-- Не прими въ дурную сторону мой поступокъ, диктаторъ, сказала она:-- я взяла эту нить для того, чтобы черезъ нее и мнѣ воспользоваться частицей твоего счастья {Плутархъ, Жизнь Суллы.}.

И, вѣжливо поклонившись, поднеся по обычаю руку къ губамъ, она возвратилась на свое мѣсто, а Сулла, пріятно польщенный этими нѣжными словами, проводилъ се долгимъ взглядомъ, стараясь придать своимъ глазамъ доброе выраженіе, и, вѣжливо кланяясь, слѣдилъ за ней до тѣхъ поръ, пока она не сѣла.

-- Кто эта женщина? спросилъ Сулла, обернувшись снова лицомъ къ аренѣ цирка.

-- Валерія, отвѣчалъ Кней Долабела,-- дочь Месалы.

-- А, сказалъ Сулла;-- это сестра Квинта Гортензія?

-- Да, его сестра.

И Сулла опять устремилъ свой взглядъ на Валерію, глаза которой любовно смотрѣли на него.

Въ это время Гортензій всталъ и направился къ Марку Крассу, богатѣйшему патрицію, прославившемуся своей жадностью и честолюбіемъ; какъ ни противоположны эти двѣ страсти, однако онѣ уживались въ этомъ человѣкѣ {Плутархъ, Жизнь Красса.}.

Маркъ Прассъ сидѣлъ близь гречанки, исполненной замѣчательной красоты. Такъ-какъ она должна занимать очень важное мѣсто въ нашемъ разсказѣ, то мы пожертвуемъ нѣсколькими минутами, чтобъ описать ее.

Эвтибида,-- такъ звали молодую женщину, о греческомъ происхожденіи которой можно было заключить по ея костюму,-- была высокаго роста, граціозная и поразительно стройная. Лицо ея, замѣчательно красивое, бѣлое, какъ алебастръ, покрывалось легкимъ румянцемъ на щекахъ; правильный лобъ обрамлялся топкими, золотистыми, вьющимися волосами; большіе глаза имѣли зеленовато-голубой цвѣтъ моря, а зрачки блестѣли фосфорическимъ блескомъ, возбуждая страстное, непреодолимое влеченіе къ ней. Маленькій, красиво очерченный носъ съ нѣсколько вздернутымъ кончикомъ еще болѣе увеличивалъ дерзкую смѣлость, выражаемую всей ея физіономіей, красоту которой завершали полныя губки, прикрывавшія два ряда жемчужныхъ зубовъ.

Сверхъ тончайшей бѣлой тупики, вышитой серебряными звѣздами, сквозь граціозныя складки которой обрисовывались скульптурныя формы красавицы, она носила голубой шерстяной плащъ, также весь усѣянный звѣздами. На лбу ея красовалась небольшая діадема, маленькія уши украшались серьгами въ видѣ звѣздъ изъ сапфировъ съ жемчужными подвѣсками, а бѣлую шею охватывало жемчужное ожерелье, ниспадавшее на полуобнаженную грудь, на которой блестѣла звѣзда изъ необыкновенно крупныхъ сапфировъ.

Эвтибидѣ едва минуло 24 года; въ пой бездна изящества соединялась съ такимъ обаяніемъ граціи и чувственной прелести, что, казалось, это была сама Бейера, сошедшая съ Олимпа, чтобы опьянять смертныхъ прелестями своей божественной красоты.

Такова была молодая Эвтибида, вблизи которой поспѣшилъ усѣсться Маркъ Крассъ, очарованный и восхищенный ею.

Когда Гортензій подошелъ къ нему, онъ былъ весь погруженъ въ созерцаніе этой чудной женщины, которая въ ту минуту, очевидно одолѣваемая скукой, зѣвала, прикрывая ротъ своей маленькой ручкой, и играла сапфирной звѣздой, висѣвшей на ея груди.

Крассу исполнилось тогда 32 года. Онъ былъ выше средняго роста и крѣпкаго сложенія, но начиналъ уже замѣтно толстѣть. На короткой, толстой шеѣ его сидѣла большая голова; лицо-же, бронзоваго цвѣта, напротивъ, отличалось худощавостью и рѣзкими, чисто-римскими чертами, орлинымъ носомъ и выдающимся подбородкомъ. Его сѣро-желтые глаза иногда блестѣли необыкновенно живымъ огнемъ, иногда-же казались безжизненными, блѣдными, потухающими.

Благородное происхожденіе Красса, его блестящее, сильное краснорѣчіе, несмѣтныя богатства, привѣтливость и вѣжливость доставили ему не только популярность, но даже славу и вліяніе, такъ что въ описываемое нами время онъ съ успѣхомъ боролся среди народныхъ партій за Суллу и успѣвалъ при этомъ исполнять еще нѣсколько различныхъ должностей {Плутархъ, Жизнь Красса.}.

-- Здравствуй, Маркъ Брассъ, сказалъ Гортензій, выводя его изъ забытья;-- ты, кажется, углубился въ созерцаніе звѣздъ?

-- Клянусь Геркулесомъ, ты угадалъ, отвѣчалъ Брассъ.-- Я любуюсь вонъ той звѣздой...

-- Которой?

-- Той прелестной гречанкой... сидящей тамъ недалеко... двумя скамейками выше насъ...

-- А!.. Я видѣлъ ее... Это Эвтибида.

-- Эвтибида?.. Кто она такая?

-- Куртизанка, сказалъ Гортензій, садясь возлѣ Красса.

-- Куртизанка?!. А между тѣмъ ее можно принять за сошедшую на землю Венеру... Клянусь Геркулесомъ, я не съумѣлъ-бы представить себѣ болѣе вѣрное воплощеніе божественной красоты чудной дочери Юпитера!

-- Хорошо сказано, промолвилъ, смѣясь, Гортензій.-- А можетъ быть и строгой супруги Вулкана?.. Она съ неменьшей щедростью расточаетъ свои милости и прелести своей красоты какъ богамъ, такъ и полубогамъ, имѣвшимъ счастье ей понравиться.

-- А гдѣ она живетъ?

-- Близь храма Януса.

И, видя, что Крассъ не обращаетъ на него вниманія, а продолжаетъ любоваться прелестной Эвтибидой, Гортензій прибавилъ:

-- Эта женщина заставляетъ тебя терять голову, тогда какъ достаточно тысячной доли твоего богатства, чтобы сдѣлать ее твоею.

Глаза Красса сверкнули тѣмъ фосфорическимъ блескомъ, который былъ имъ такъ свойственъ, но затѣмъ быстро погасли. Онъ обернулся къ Гортензію и спросилъ:

-- Тебѣ нужно о чемъ-нибудь поговорить со мной?

-- Да, о дѣлѣ серебряника Трабулака.

Пока они разсуждали о дѣлѣ серебряника, а шестидесятилѣтній Сулла, только четыре мѣсяца назадъ похоронившій свою четвертую жену Цецилію Метелу, мечталъ объ идиліи запоздалой любви съ Валеріей, громъ трубъ возвѣстилъ о началѣ сраженія между тридцатью фракійцами и тридцатью самнитами, которые стояли уже на аренѣ, выстроившись другъ противъ друга.

Разговоры, шумъ и смѣхъ мгновенно смолкли, и всѣ взгляды обратились на сражающихся.

Первое столкновеніе было ужасно: металическій звукъ щитовъ и мечей рѣзко раздавался среди глубокой тишины, царствовавшей въ циркѣ; вскорѣ перья, осколки шлемовъ, обломки мечей полетѣли вокругъ, а разгоряченные, запыхавшіеся гладіаторы бились все яростнѣе и яростнѣе, нанося ударъ за ударомъ.

Битва не продолжалась и пяти минутъ, а по аренѣ текла уже кровь и три гладіатора лежали, умирая, обреченные выносить мучительную агонію подъ тяжестью ногъ сражающихся.

Не только трудно изобразить, но трудно даже представить себѣ, съ какимъ томительнымъ замираніемъ слѣдили зрители за ходомъ кровавой бойни. Можно составить объ этомъ слабое представленіе только тогда, когда узнаешь, что не менѣе 80 тысячъ зрителей держали пари отъ 10 сестерцій до 100 талантовъ, каждый сообразно своему состоянію, кто за красныхъ фракійцевъ, кто за синихъ самнитовъ.

Мало по-малу, когда ряды гладіаторовъ стали замѣтно рѣдѣть, начали чаще и чаще раздаваться аплодисменты и одобрительные возгласы зрителей.

Черезъ часъ битва приближалась къ концу; пятьдесятъ гладіаторовъ, совершенно мертвыхъ и умирающихъ, разбросанные тамъ и сямъ, обливали своей кровью арену и, злобно рыча, корчились въ предсмертныхъ судорогахъ.

Тѣ изъ зрителей, которые держали пари за синихъ, были, повидимому, увѣрены въ побѣдѣ. Семеро самнитовъ окружили и тѣснили трехъ оставшихся въ живыхъ фракійцевъ, которые, прижавшись спинами другъ къ другу, составили маленькій трехугольникъ и съ отчаянной отвагой сопротивлялись численно превосходящимъ побѣдителямъ.

Между этими тремя живыми фракійцами находился и Спартакъ.

Его атлетическая фигура, необыкновенная сила мышцъ, стройная гармонія формъ и безпредѣльная храбрость были качествами, которыя неизбѣжно должны были сдѣлать изъ него необыкновеннаго человѣка въ ту эпоху, когда для возвышенія необходима была прежде всего физическая сила и энергія души.

Спартаку только-что минуло 30 лѣтъ. Помимо тѣхъ исключительныхъ достоинствъ, о которыхъ мы упомянули, онъ стоялъ гораздо выше своего положенія еще потому, что обладалъ рѣдкой возвышенностью мыслей и благороднымъ величіемъ души, что уда лось ему блестящимъ образомъ доказать впослѣдствіи.

Онъ былъ блондинъ. Длинные бѣлокурые волосы и густая борода обрамляли его красивое, мужественное лицо. Особенно выразительны были его большіе синіе глаза, полные жизни, чувства и огня; въ спокойномъ состояніи въ нихъ свѣтилась меланхолическая доброта, по какъ преображались они, когда онъ воспламенялся гнѣвомъ! Тогда глаза его метали молніи, лицо дѣлалось страшно; таковъ онъ былъ во время сраженія въ циркѣ.

Спартакъ родился въ Родопскихъ горахъ, во Фракіи {Теперь европейская Турція или, вѣрнѣе, провинція Адріанополя. Родопскія горы -- теперь Балканы.}, и сражался съ римлянами, когда они напали на его родину. Попавъ въ плѣнъ, онъ, благодаря своей силѣ и храбрости, зачисленъ былъ въ легіонъ и участвовалъ въ рядахъ римскихъ войскъ въ войнѣ противъ Митридата и его союзниковъ; при этомъ онъ выказалъ такую храбрость, что его сдѣлали деканомъ, т. е. начальникомъ маленькаго отряда въ десять человѣкъ, и сверхъ того украсили циническимъ вѣнкомъ {Вѣнокъ изъ дубовыхъ листьевъ съ желудями, дававшійся римскимъ солдатамъ, когда они спасали товарища, убивъ при этомъ врага.}. Но когда римляне начали снова войну съ его соотечественниками-фракійцами, Спартакъ дезертировалъ и сталъ сражаться въ рядахъ согражданъ противъ своихъ вчерашнихъ соратниковъ. Тутъ онъ снова билъ раненъ и попалъ опять въ руки враговъ; вмѣсто заслуженной имъ смертной казни, въ видѣ особой милости, его осудили служить гладіаторомъ и продали антрепренеру, у котораго его купилъ потомъ Аніонъ.

Только два года прошло съ тѣхъ поръ, какъ Спартакъ сдѣлался гладіаторомъ. Съ своимъ первымъ антрепренеромъ онъ объѣздилъ почти всѣ города Италіи и принималъ участіе болѣе, чѣмъ въ ста сраженіяхъ, ни разу не получивъ серьезной раны. Какъ ни были сильны и храбры другіе гладіаторы, но онъ настолько превосходилъ ихъ всѣхъ, что всегда выходилъ побѣдителемъ изъ всѣхъ сраженій, широко разнося свою славу по всѣмъ амфитеатрамъ и циркамъ Италіи.

Аціонъ купилъ его за страшно высокую цѣну (12 тысячъ сестерцій); однако, владѣя имъ уже съ полгода, до сихъ поръ еще ни разу не показывалъ его въ амфитеатрѣ Рима, дорожа имъ, потому-ли, что онъ былъ учителемъ фехтованья и гимнастики въ его школѣ, или-же потому, что Спартакъ слишкомъ дорого ему стоилъ, чтобы пускать его въ сраженія, выгода отъ которыхъ не была такъ велика, чтобъ вознаградить Аціона за потерю въ случаѣ смерти Спартака.

Итакъ, только теперь въ первый разъ допустилъ онъ Спартака участвовать въ кровавой битвѣ цирка, такъ-какъ щедрость Суллы, заплатившаго ему за 100 гладіаторовъ, принимавшихъ участіе въ бояхъ этого дня, двѣсти двадцать тысячъ сестерцій, могла съ избыткомъ вознаградить его даже и тогда, если-бы Спартакъ былъ убитъ.

Но такъ-какъ гладіаторы, остающіеся въ живыхъ послѣ боя, продолжали быть собственностью антрепренера, за исключеніемъ тѣхъ, кому даруется жизнь народомъ, то понятно, почему Аціонъ стоялъ блѣдный и взволнованный, томительно наблюдая за послѣдними перипетіями битвы, и если-бы кому-нибудь вздумалось внимательнѣе вглядѣться въ него, тотъ легко-бы замѣтилъ, съ какимъ сильнымъ участіемъ, съ какимъ трепетомъ слѣдилъ онъ за каждымъ ударомъ, за каждымъ движеніемъ Спартака.

-- Смѣлѣй, смѣлѣй, самниты! кричали тысячи голосовъ, большинство которыхъ принадлежало лицамъ, державшимъ пари за синихъ.

-- Бейте, рѣжьте этихъ трехъ варваровъ! настаивали другіе.

-- Смѣлѣй, Небулинъ! Бей, Красъ! Сильнѣй, сильнѣй, Порфирій! восклицали иные, имѣвшіе въ рукахъ дощечку, на которой написаны были имена гладіаторовъ.

Въ разрѣзъ съ этими голосами поднимались не менѣе многочисленные голоса сторонниковъ фракійцевъ, которымъ оставалось мало надежды, но которые тѣмъ по менѣе упорно хватались за единственную оставшуюся имъ нить спасенія: Спартака, еще не раненаго, сохранившаго неповрежденнымъ шлемъ и щитъ и какъ-разъ въ эту минуту поразившаго одного изъ семи самнитовъ.

Этотъ ударъ вызвалъ громъ рукоплесканій въ циркѣ, и тысячи голосовъ кричали:

-- Смѣлѣй, Спартакъ! Браво, Спартакъ! Да здравствуетъ Спартакъ!..

Два фракійца, помогавшіе бывшему римскому солдату въ его отчаянной борьбѣ, были сильно ранены и медленно, слабо наносили свои удары, такъ-какъ силы ихъ уже совсѣмъ истощились.

-- Охраняйте мою спину! крикнулъ Спартакъ звучнымъ голосомъ, продолжая въ то-же время съ быстротою молніи махать своимъ короткимъ мечемъ, которымъ пришлось ему одновременно отражать удары всѣхъ самнитовъ.-- Охраняйте мою спину... Еще минута -- и мы побѣдимъ!

Голосъ его прерывался, въ груди захватывало духъ; По блѣдному лицу струились большія капли пота; въ сверкавшихъ глазахъ выражались жажда побѣды, гнѣвъ, отчаяніе.

Другой самнитъ, раненый имъ въ животъ, скоро упалъ возлѣ Спартака, обагряя кровью и устилая кишками арену; рыча проклятія, онъ умиралъ въ своей послѣдней агоніи. Но въ то-же время и одинъ изъ фракійцевъ, стоявшихъ за спиною Спартака, также упалъ съ разсѣченнымъ черепомъ.

Рукоплесканія, крики, поощренія сыпались со всѣхъ сторонъ; глаза зрителей были прикованы къ аренѣ, слѣдя за каждымъ движеніемъ сражающихся. Луцій Катилина, стоя неподалеку отъ Суллы, ничего, казалось, не видѣлъ, весь поглощенный этой кровавой борьбой, развязка которой зависѣла отъ Спартака; можно было подумать, что на кончикѣ меча фракійца висѣла пить существованія самого Катилины: онъ держалъ пари за красныхъ.

Третій самнитъ, раненый въ шею, отправился къ своимъ сотоварищамъ, корчившимся въ предсмертныхъ судорогахъ; но вслѣдъ за нимъ и фракіецъ, единственный помощникъ Спартака, пораженный нѣсколькими ударами, упалъ, даже не вскрикнувъ.

Всѣ содрогнулись; смутный ропотъ пробѣжалъ въ толпѣ зрителей; но вдругъ опять мгновенно настала глубокая, мертвая тишина, такъ что ясно слышалось даже учащенное, тяжелое дыханіе гладіаторовъ. Всеобщее напряженіе было такъ сильно, что сильнѣе оно, кажется, не могло бы быть и тогда, если бы отъ этой битвы зависѣла судьба Рима.

Спартакъ втеченіи этой долгой, полутора-часовой борьбы получилъ только три легкія раны -- скорѣй царапины, и всѣмъ этимъ онъ обязанъ былъ своей безпримѣрной ловкости въ фехтованіи; но теперь онъ оставался одинъ лицомъ къ лицу съ четырьмя противниками, которые, хотя всѣ были уже болѣе или менѣе тяжело ранены и истекали кровью, однако въ эту минуту представляли для него очень серьезную опасность, такъ-какъ ихъ было четверо.

Какъ ни былъ силенъ, какъ ни былъ храбръ Спартакъ, но, со смертью послѣдняго товарища, онъ считалъ себя погибшимъ.

Но вдругъ глаза его заблистали; ему пришла въ голову счастливая мысль -- употребить въ дѣло старую тактику Горація противъ Куріаціевъ.

Онъ бросился бѣжать. Самниты преслѣдовали его.

Въ толпѣ раздался продолжительный, грозный ропотъ.

Не пробѣжавъ и пятидесяти шаговъ, Спартакъ вдругъ обернулся и, бросившись на ближайшаго къ нему самнита, пронзилъ ему грудь своимъ короткимъ мечемъ. Раненый пошатнулся, простеръ руки, какъ-бы ища опоры, и потомъ упалъ, а Спартакъ бросился къ другому противнику и, отразивъ щитомъ ударъ его меча, распростеръ его на землѣ.

Въ толпѣ раздались крики энтузіазма; теперь почти вся публика была на сторонѣ Спартака.

Едва упалъ его второй противникъ, какъ приблизился третій, все тѣло котораго было покрыто ранами. Спартакъ ударилъ его щитомъ по головѣ, не желая употребить въ дѣло мечъ и стараясь по убивать его. Оглушенный ударомъ, самнитъ зашатался и упалъ на арену въ то самое время, какъ на помощь ему подоспѣлъ послѣдній изъ его товарищей, уже вконецъ обезсиленный потерей крови. Спартакъ напалъ на него, но, не желая ранить, двумя ударами выбилъ у него мечъ и, обхвативъ его своими могучими руками, повалилъ на землю, шепча ему на ухо:

-- Не бойся, Криссъ, я надѣюсь, что мнѣ удастся спасти тебя.

Съ этими словами онъ уперся одной ногой въ грудь Крисса а другой -- въ грудь самнита, поверженнаго имъ ударомъ щита по головѣ, и ждалъ народнаго рѣшенія.

Единодушныя, продолжительныя, грозныя какъ подземный гулъ рукоплесканія раздались въ циркѣ; почти всѣ присутствующіе подняли вверхъ пальцы правой руки, и двумъ самнитамъ дарована была жизнь.

-- Вотъ необыкновенно храбрый человѣкъ, сказалъ Суллѣ Катилина, съ лица котораго текли ручьи пота;-- вотъ храбрецъ, которому слѣдовало-бы родиться римляннномъ {Плутархъ, Жизнь Красса; Луцій Флоръ, II, 20.}.

Между тѣмъ сотни голосовъ кричали:

-- Свободу доблестному Спартаку!

Глаза гладіатора заблестѣли необычайнымъ блескомъ; лицо его сдѣлалось такъ блѣдно, какъ еще никогда не бывало. Онъ положилъ руку на сердце, какъ-бы для того, чтобы сдержать его страшное біеніе, вызванное этимъ словомъ, породившимъ въ немъ сладкую, трепетную надежду.

-- Свободу, свободу! повторяли тысячи голосовъ.

-- Свобода, прошепталъ упавшимъ голосомъ гладіаторъ,-- свобода!.. О, боги Олимпа, да не будетъ это сномъ!

И на глазахъ его выступили слезы.

-- Онъ дезертировалъ изъ нашихъ легіоновъ, крикнулъ на всю арену чей-то голосъ;-- не слѣдуетъ давать свободу перебѣжчику!

Къ этому голосу присоединились еще многіе, преимущественно изъ тѣхъ, кому пришлось проиграть пари благодаря Спартаку.

-- Нѣтъ, нѣтъ, онъ дезертиръ!

Лицо фракійца конвульсивно передернулось, и, какъ-бы влекомый непреодолимой силой, онъ обернулся въ двери, откуда раздался первый крикъ обвиненія, и сверкавшими ненавистью глазами искалъ того, кто бросилъ этотъ крикъ въ толпу.

Между тѣмъ тысячи голосовъ повторяли:

-- Свободу, свободу, свободу Спартаку!

Невозможно описать тѣ чувства, которыя испытывалъ бѣдный гладіаторъ. Томительная мука, переживаемая имъ въ эти минуты, рѣшавшія для него вопросъ гораздо болѣе близкій сердцу, чѣмъ самая жизнь, достаточно ясно отражалась на его блѣдномъ лицѣ, судорожныя движенія котораго выражали мучительную внутреннюю борьбу страха и надежды. И этотъ человѣкъ, боровшійся полтора часа со смертью, не испытавъ ни минуты слабости, этотъ человѣкъ, принужденный сражаться противъ четырехъ противниковъ и неотчаявавшійся въ спасеніи, этотъ человѣкъ, только-что убившій двѣнадцато или пятнадцать своихъ товарищей по несчастью не испытавъ ни малѣйшаго волненія, этотъ человѣкъ почувствовалъ теперь, что колѣни его подгибаются и, боясь упасть въ обморокъ посреди цирка, онъ оперся на плечо одного изъ служителей, пришедшихъ на арену убирать трупы.

-- Свободу, свободу!.. продолжала кричать толпа.

-- Да, онъ вполнѣ достоинъ ея, сказалъ Катилина на ухо Суллѣ.

-- О, да, онъ ея достоинъ, воскликнула Валерія, на которую съ любовью смотрѣлъ въ эту минуту Сулла.

-- Что-жь? сказалъ Сулла, вопросительно глядя въ глаза Валеріи, выражавшіе нѣжность, любовь и мольбу о пощадѣ гладіатору.-- Что-жь!.. Пусть будетъ такъ!..

И онъ слегка кивнулъ головою. Итакъ, Спартакъ получилъ, наконецъ, свободу, среди бѣшеныхъ рукоплесканій толпы.

-- Ты свободенъ, сказалъ ему служитель, -- Сулла даровалъ тебѣ свободу.

Спартакъ не отвѣчалъ и не шевелился. Онъ зажмурилъ глаза и боялся открыть ихъ, опасаясь, чтобы не исчезла сладкая илюзія, послѣ которой онъ не въ силахъ былъ-бы повѣрить дѣйствительности.

-- Твоей храбростью ты разорилъ меня, мошенникъ, прошепталъ чей-то голосъ на ухо гладіатору.

При этихъ словахъ Спартакъ встрепенулся, открылъ глаза и увидѣлъ антрепренера Аціона, который прошелъ на арену, чтобы поздравить Спартака, пока еще думалъ, что онъ останется его собственностью, и который проклиналъ теперь его храбрость. Глупое состраданіе народа и щедрость на чужой счетъ Сулды оттянули у него, по его мнѣнію, двѣнадцать тысячъ сестерцій.

Слова антрепренера убѣдили фракійца, что онъ не бредитъ. Онъ выпрямился во всю высоту своего гигантскаго тѣла, поклонился Суллѣ, поклонился народу и сошелъ съ арены среди новыхъ рукоплесканій толпы.

-- Нѣтъ, не боги создаютъ все! произнесъ въ эту минуту Лукрецій Каръ, возобновляя свой прерванный разговоръ съ молодымъ Кассіемъ и Каемъ Гемеломъ, его друзьями, рядомъ съ которыми онъ усѣлся во время представленія; они были большими знатоками и любителями литературы, изящныхъ искуствъ и философіи.

Впослѣдствіи Лукрецій посвятилъ имъ свою поэму "De Rerum Natura", задуманную имъ уже теперь.

-- Кто-же сотворилъ міръ? спросилъ Кассій.

-- Вѣчное движеніе матеріи и соединеніе невидимыхъ молекулярныхъ силъ. Видя, что на землѣ и на небѣ создается много вещей, скрытая причина которыхъ тебѣ непонятна, ты и думаешь поэтому, что ихъ создаютъ боги? Ничего никогда не можетъ и не могло создаться изъ ничего {Лукрецій Каръ. De Reurm Natura, I, 199 и слѣд.}.

-- Ну, а Юпитеръ, Юнона, Сатурнъ?.. спросилъ удивленный Кассій, который очень любилъ разсуждать съ Лукреціемъ.

-- Это -- созданія человѣческаго невѣжества и человѣческаго страха {Ibid., V, 1669 и слѣд.}. Я познакомлю тебя, милое дитя, съ единственнымъ истиннымъ ученіемъ великаго Эпикура, который не страшился ни неба, посылавшаго громы, ни землетрясеній, наполняющихъ ужасомъ землю, ни могущества боговъ, ни ихъ воображаемыхъ молній, и среди трудностей, создаваемыхъ закоренѣлыми предразсудками людей, онъ съ нечеловѣческой храбростью осмѣлился проникнуть въ самыя сокровенныя тайны природы и отыскалъ такимъ образомъ происхожденіе и причину вещей {Тамъ-же, I, 82 и слѣд.}.

Но тутъ гувернеръ прервалъ ихъ разговоръ и сказалъ Кассію, что отецъ просилъ ихъ возвратиться домой до сумерекъ. Юноша согласился и всталъ; за нимъ поднялся и Лукрецій, и они вмѣстѣ направились къ одному изъ ближайшихъ выходовъ цирка.

Тѣмъ временемъ андоботы развлекали публику своимъ фарсомъ,-- фарсомъ кровавымъ, смертоноснымъ, въ которомъ всѣ двадцать гладіаторовъ могли лишиться жизни.

Сулла, наскучивъ этимъ зрѣлищемъ и занятый одною мыслью, которая мало-по-малу поглотила все его существо, вдругъ всталъ я направился къ Валеріи, благосклонно кланяясь ей и лаская ее долгимъ взглядомъ, которому старался, насколько могъ, придать нѣжное выраженіе. Подойдя къ ней, онъ почтительно и съ любовью спросилъ:

-- Свободна-ли ты, Валерія?

-- Да, нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ я развелась съ мужемъ, во, конечно, не за какіе-либо проступки съ моей стороны...

-- Я знаю это, отвѣчалъ Сулла, на котораго Валерія глядѣла своими черными глазами.

-- И ты будешь любить меня? послѣ минутнаго молчанія спросилъ эксъ-диктаторъ, понизивъ голосъ.

-- Всѣми силами моей души, отвѣчала Валерія, опустивъ глаза, съ нѣжной улыбкой на своихъ чувственныхъ тубахъ.

-- А я, Валерія, люблю тебя такъ, какъ еще, кажется, никого никогда не любилъ! сказалъ Сулла дрогнувшимъ голосомъ.

Затѣмъ наступила минутная пауза, послѣ чего бывшій римскій диктаторъ взялъ руку прекрасной матроны и, горячо цѣлуя ее, прибавилъ:

-- Черезъ мѣсяцъ ты будешь моей женой {Плутархъ, Жизнь Суллы.}.

И въ сопровожденіи друзей вышелъ изъ цирка.

ГЛАВА III.

Таверна "Венеры погребальной."

Въ одномъ изъ самыхъ дальнихъ, узкихъ и грязныхъ переулковъ Эсквилина, неподалеку отъ Кверкетуланскихъ воротъ, стояла открытая днемъ и попью, и въ особенности попью, таверна, посвященная Венерѣ погребальной, покровительницѣ кладбищъ и могильныхъ склеповъ. Таверна получила такое мрачное названіе, по всей вѣроятности, потому, что тотчасъ за городскими воротами лежало съ одной стороны кладбище для плебеевъ, гдѣ ихъ хоронили какъ попало въ общихъ могилахъ, а съ другой тянулось на огромномъ пространствѣ обширное поле, куда бросали на съѣденіе волкамъ и воронамъ трупы рабовъ и преступниковъ {Горацій, Сатиры 1, 8.}. На этомъ-то вонючемъ подѣ, заражавшемъ собою всѣ окрестности, полстолѣтія спустя Меценатъ развелъ свои знаменитые огороды, на которыхъ росли лучшіе въ Римѣ овощи, благодаря богатѣйшему удобренію изъ человѣческаго мяса и костей.

Надъ входомъ въ эту таверну виднѣлось изображеніе Венеры, похожей скорѣй на вѣдьму, чѣмъ на богиню красоты. Фонарь, висѣвшій на веревкѣ и болтавшійся во всѣ стороны по прихоти вѣтра, освѣщалъ бѣдную Венеру, которая ничего не выиграла-бы и отъ болѣе яркаго освѣщенія. Однако, и этого слабаго свѣта было достаточно, чтобы обратить вниманіе прохожихъ на пучекъ вѣтокъ, давно уже высохшихъ и торчавшихъ надъ косякомъ входной двери.

Войдя въ низкую дверь и спустившись по нѣсколькимъ камнямъ, замѣнявшимъ собою ступеньки, посѣтитель проникалъ въ сырую, почернѣвшую отъ дыма комнату. Вдоль стѣнъ тянулись грязныя скамейки съ такими-же грязными столами. Направо горѣлъ каминъ, на которомъ въ висячихъ котлахъ варилась неизмѣнная кровника -- похлебка изъ крупы съ примѣсью свиной крови -- и столь-же неизмѣнные сальника, состава которыхъ никто не осмѣлился-бы опредѣлить.

Надъ каминомъ четыре глиняные болванчика, помѣщенные въ маленькой нишѣ, выдолбленной въ стѣнѣ, изображали собою ларовъ -- домашнихъ боговъ-покровителей. Передъ ними горѣла масляная лампадка и лежало нѣсколько высохшихъ коронъ и букетовъ изъ полевыхъ цвѣтовъ.

На срединѣ потолка висѣла оловянная лампа съ четырьмя рожками, горѣвшими, впрочемъ, такимъ слабымъ свѣтомъ, что они только на-половину освѣщали обширную комнату.

Противъ входной двери была расположена другая дверь, во вторую комнату, немного поменьше первой и нѣсколько почище, а вдоль стѣпокъ какой-то живописецъ, очевидно, не изъ особенно стыдливыхъ, нарисовалъ цѣлый рядъ сценъ, одна непристойнѣе другой.

Около полуночи того самаго дня, когда совершились описанныя нами въ предыдущихъ главахъ событія, таверна "Венеры погребальной" была биткомъ набита посѣтителями. Шумъ и гамъ наполняли не только самый кабакъ, но и грязный переулокъ, въ которомъ онъ находился.

Лутація одноглазая, хозяйка почтеннаго заведенія, съ своей рабыней-негритянкой, черной, какъ смоль, суетилась, чтобы исполнить громкія и одновременныя приказанія своихъ голодныхъ посѣтителей.

Лутація одноглазая -- высокая, краснощокая женщина, несмотря на свои сорокъ пять лѣтъ и уже на половину посѣдѣвшіе волосы, могла-бы быть названа все еще красивой женщиной, еслибъ не одинъ недостатокъ, сильно портившій ея наружность. Это былъ огромный шрамъ, начинавшійся на лбу, пересѣкавшій правый глазъ, совершенно вытекшій, и перерѣзывавшій носъ, которому недоставало одной ноздри. Вслѣдствіе этого-то недостатка Лутація и получила прозвище одноглазой, которое носила уже втеченіи двухъ десятковъ лѣтъ.

Исторія ея шрама отходитъ ко временамъ давно минувшимъ. Лутація была женой нѣкоего Руфинія, легіонера, храбро сражавшагося въ Африкѣ противъ Югурты. Когда Кай Марій побѣдилъ этого даря и съ тріумфомъ вернулся въ Римъ, съ нимъ вмѣстѣ возвратился и Руфипій. Лутація была тогда молода и красива и притомъ по вполнѣ руководствовалась въ вопросахъ супружеской вѣрности правилами двѣнадцати таблицъ. Въ одно прекрасное утро мужъ въ припадкѣ ревности къ жившему неподалеку свинарю (Porcinarius -- мясникъ, коловшій только свиней) выхватилъ изъ ноженъ мечъ и убилъ своего соперника; потомъ, желая запечатлѣть на вѣки въ памяти жены вышеупомянутыя правила двѣнадцати таблицъ, онъ нанесъ ей ударъ, слѣды котораго она носитъ и до сихъ поръ. Онъ думалъ, что убилъ ее, и, опасаясь, чтобы квесторы не притянули его къ отвѣтственности -- не за жену, разумѣется, а за свинаря -- онъ счелъ за лучшее бѣжать въ ту-же ночь и погибнуть на глазахъ своего обожаемаго вождя Кая Марія въ достопамятной битвѣ при Секстійскихъ Водахъ, гдѣ знаменитый арпинскій крестьянинъ разбилъ на голову орды тевтоновъ и тѣмъ спасъ Римъ.

Оправившись послѣ многихъ мѣсяцевъ болѣзни отъ своей ужасной раны, Лутація рѣшилась нанять на кое-какія сбереженія таверну и черезъ нѣсколько лѣтъ она пріобрѣла ее въ собственность.

Несмотря на свое уродство, Лутація, благодаря своей бойкости и веселости, возбуждала не одну нѣжную страсть среди своихъ посѣтителей, которые не разъ ломали другъ другу ребра изъ-за кривой прелестницы. Надо, впрочемъ, прибавить, что посѣтителями таверны были исключительно подонки римской черни. Тутъ были могильщики, гладіаторы, комедіянты и скоморохи низшаго сорта, нищіе, фальшивые калѣки и публичныя женщины. Лутація одноглазая не была вовсе брезглива. Къ тому-же добрая женщина замѣтила, что сестерціи бѣдняка и мошенника ничѣмъ не отличаются отъ сестерцій богатаго патриція и честнаго гражданина.

-- Ахъ, чтобъ тебѣ провалиться въ тартарары! закричалъ громовымъ голосомъ старый гладіаторъ, весь покрытый рубцами.-- Когда-же, наконецъ, эта старая вѣдьма Лутація подастъ намъ свои сальники?

-- Держу пари на сестерцій, что Лувоній принесъ ей съ эсквилинскаго поля кусокъ мяса, оставшійся отъ вороновъ, и она теперь никакъ не можетъ доварить его, воскликнулъ нищій, сидѣвшій рядомъ съ старымъ гладіаторомъ.

Громкій хохотъ былъ отвѣтомъ на эту отвратительную шутку; Лувоній -- высокій и толстый могильщикъ съ краснымъ угреватымъ лицомъ, нашелъ, однако, эту шутку по по вкусу.

-- Какъ честный могильщикъ, прошу тебя, Лутація, положить въ сальникъ Веленія (такъ звали нищаго) кусокъ того мяса, что онъ привязываетъ себѣ къ груди, чтобъ показать, будто у него тамъ рапы, и тѣмъ тронуть сердца слишкомъ довѣрчивыхъ гражданъ.

Новый взрывъ хохота раздался въ кабакѣ.

-- Еслибъ Юпитеръ не былъ сопливымъ лѣнтяемъ, то онъ навѣрное испепелилъ-бы своей молніей вонючую кучу навоза, которой имя Лувеній, сказалъ раздраженный этимъ смѣхомъ нищій.

-- Клянусь чернымъ скипетромъ Плутона, что я надѣлаю на твоей паскудной рожѣ такихъ ранъ, что ты не даромъ будешь умолять о состраданіи, въ бѣшенствѣ вскричалъ могильщикъ.

-- А ну, подойди, подойди-ка, хвастунишка, оралъ нищій, въ свою очередь поднимаясь съ мѣста и сжимая кулаки.

-- Да перестаньте вы, старыя клячи! закричалъ на Нихъ Кай Тауривій, атлетъ изъ цирка,-- не то я схвачу васъ обоихъ за шиворотъ и такъ стукну головами, что у васъ мозги повыскакиваютъ!

Неизвѣстно, чѣмъ кончилась-бы ссора, но, къ счастью, въ эту самую минуту Лутація одноглазая и ея рабыня, негритянка Асуръ, поставили на столъ два огромныя блюда съ сальниками.

Двѣ наиболѣе многочисленныя кучки съ жадностью накинулись на нихъ и принялись уписывать за обѣ щеки. Сальники были признаны восхитительными.

Тѣмъ временемъ въ остальныхъ кучкахъ, еще дожидавшихся своей очереди, среди стука бросаемыхъ на столъ игральныхъ костей и самыхъ площадныхъ ругательствъ, продолжались разговоры все на одну и ту-же тему: о гладіаторскихъ играхъ этого дня. Тѣ, которые въ качествѣ свободныхъ гражданъ имѣли счастье присутствовать въ циркѣ, разсказывали про нихъ чудеса тѣмъ, которые, будучи несвободными, не имѣли права посѣщать цирка.

Всѣ превозносили до небесъ мужество и силу Спартака.

Тѣмъ временемъ Лутація подала кровянку другимъ посѣтителямъ, такъ-что на нѣкоторое время въ кабакѣ прекратились всякіе разговоры.

Первымъ нарушилъ молчаніе старый гладіаторъ.

-- Двадцать два года сражаюсь я въ разныхъ циркахъ, сказалъ онъ.-- Вся кожа у меня пробуравлена, точно рѣшето. Можете повѣрить, что я видывалъ виды. Ну, такъ я скажу вамъ, что во всѣ эти двадцать два года я не видалъ такого сильнаго человѣка и такого искуснаго фехтовальщика, какъ этотъ непобѣдимый Спартакъ.

-- Если-бы онъ родился римляниномъ, замѣтилъ покровительственнымъ тономъ атлетъ Кай Тауривій, по происхожденію римлянинъ,-- то изъ него навѣрное вышелъ-бы замѣчательный полководецъ.

-- Какъ жаль, что онъ варваръ! съ гримасой сказалъ Эмилій Варинъ, красивый молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати, мимическій актеръ по професіи, за лицѣ котораго виднѣлись слѣды развратной жизни и показывались признаки преждевременной старости.

-- А все-таки онъ родился въ сорочкѣ, этотъ Спартакъ! воскликнулъ старый африканскій ветеранъ, хромавшій на одну ногу и имѣвшій на лицѣ широкій шрамъ отъ кривой нумидійской сабли.-- Дезертиръ -- и получилъ свободу! Такого событія не увидишь каждый день. Да... Нужно признаться, что Сулла былъ на этотъ разъ въ самомъ лучшемъ расположеніи духа, какое бываетъ у него много, много -- разъ въ году.

-- Каково-то было ланисту Аціону! замѣтилъ старый гладіаторъ.

-- Ха, ха, ха! Онъ во все горло кричалъ, что его обокрали, ограбили, зарѣзали.

-- Однако, ему щедро заплатили за его товаръ.

-- И товаръ, нужно сказать правду, былъ хорошій.

-- Не спорю. Но двѣсти двадцать тысячъ сестерцій -- штука тоже недурная.

-- Еще-бы не хорошая!

-- Да еще какая хорошая!

-- Клянусь Геркулесомъ, воскликнулъ атлетъ,-- если-бы они достались мнѣ, я съумѣлъ-бы распорядиться ими такъ, что сами боги позавидовали-бы мнѣ...

-- Ты! вскричало нѣсколько голосовъ.-- А мы? Ты думаешь, что мы не знали-бы, что съ ними дѣлать?