Перевод Любови Хавкиной (1908).
Драма в трех действиях с прологом
Всему свету посвящается эта драма, так как всеобщему доброму расположению, а не личным заслугам я обязан ее успехом. Да, всем: публике, которая с первой же минуты интуитивно поняла идею моего произведения и благосклонно взяла его под свое покровительство; прессе, которая отнеслась ко мне внимательно и снисходительно, чего я никогда не забуду; исполнителям, которые силою таланта и высокого вдохновения, то с тонкой нюансировкой и глубоким чувством, то с энергией и силой, прибегая к комизму, достойному великих представителей драматического искусства, но избегая шаржа и сохраняя чувство меры, воплотили на сцене моих персонажей.
Я обязан всем и в этих строках всем приношу скромную, но искреннюю дань своей глубокой признательности.
Хосе Эчегарай
Действующие лица:
Теодора.
Дон Хулиан.
Донья Мерседес.
Дон Северо.
Пепито.
Эрнесто.
Руэда.
Два лакея.
Современная эпоха: 18.. год. Действие происходит в Мадриде.
Пролог
Кабинет. Налево балкон; направо дверь. Приблизительно посреди комнаты стол с бумагами, книгами и зажженной лампой. Справа диван. Ночь.
Эрнесто сидит за столом, собираясь писать.
Эрнесто. Нет!.. Невозможно!.. Тщетные усилия! Замысел ясен мне, образы теснятся в мозгу. Я слышу крики страдания, вздохи, насмешливый хохот... Передо мной целый мир страстей! Они рвутся на волю, окружают меня, и тогда я говорю: "пришла минута", берусь за перо, устремляю взор в пространство, напрягаю слух, сдерживаю биение сердца, наклоняюсь над бумагой... но увы! Очертания стушевываются, видение расплывается, крики и вздохи замирают... И вокруг меня нет ничего, ничего... Кругом пусто! Мысль ускользнула! Перо неподвижно, а лист по-прежнему бел. Как многолико Ничто! Эта черная, немая бездна неодолима! В ней полотна без красок, глыбы мрамора, невнятные отголоски... И я ничего не могу поделать с этим пером (берет перо) -- и чистой страницей. Коварные свидетели моих честолюбивых замыслов и вечного унижения, раз я не могу справиться с вами, я уничтожу вас!
(Разрывает бумагу на мелкие кусочки. Пауза.)
Ну, и что же? Счастье, что меня никто не видел; эта ярость смешна и безрассудна. Нет... я все-таки попытаюсь. Нет, не сдамся ни за что. Может, попробовать так?..
( Дон Хулиан появляется справа. Он во фраке, пальто на руке.)
Дон Хулиан (останавливается в дверях). Эрнесто.
Эрнесто. Дон Хулиан!
Дон Хулиан. Не помешал?
Эрнесто (встает). Что вы, дон Хулиан! Прошу вас! А где же Теодора?
(Дон Хулиан входит.)
Дон Хулиан. Мы только что вернулись из театра. Она пошла с Мерседес наверх, а я направился к себе, но увидел свет в твоей комнате и решил пожелать тебе покойной ночи.
Эрнесто. Театр был полон?
Дон Хулиан. Как всегда. Все спрашивали о тебе, удивлялись, что тебя нет.
Эрнесто. Что это вдруг?
Дон Хулиан. Почему вдруг? Это естественно. А ты хорошо провел эти часы в уединении?
Эрнесто. Уединение было, а вдохновение -- не пришло, хотя я страстно его призывал!
Дон Хулиан. Как же так?
Эрнесто. Уже в который раз! Но зато я сделал полезное открытие.
Дон Хулиан. Какое?
Эрнесто. Я неудачник.
Дон Хулиан. Вот так открытие!
Эрнесто. Представьте себе!
Дон Хулиан. Почему же ты усомнился в своих силах? У тебя не выходит драма, о которой ты мне говорил?
Эрнесто. Именно так. Пока только я выхожу из себя.
Дон Хулиан. Почему же, милый Эрнесто, тебе изменило вдохновение?
Эрнесто. Я думал, что мою идею легко воплотить в драматическую форму, но получается что-то тяжеловесное, неуклюжее.
Дон Хулиан. В чем же дело? Расскажи.
(Садится на диван.)
Эрнесто. Попробуйте представить себе вот что: главное действующее лицо, та сила, которая двигает сюжет, вызывает катастрофу, упивается и наслаждается ею, -- не может появиться на сцене.
Дон Хулиан. Потому что слишком безобразна?
Эрнесто. Нет. Не безобразнее нас с вами. Ее нельзя назвать ни дурной, ни хорошей. Отталкивающего в ней тоже ничего нет.
Дон Хулиан. Так в чем же дело?
Эрнесто. А в том, что эта сила, это действующее лицо физически не поместится на сцене.
Дон Хулиан. Господь с тобой! Неужели ты пишешь мифологическую драму с титанами?
Эрнесто. Пожалуй.
Дон Хулиан. Так расскажи!
Эрнесто. Это действующее лицо... весь мир! Величина изрядная!
Дон Хулиан. Весь мир! Тогда ты, конечно, прав. Мир не поместится в театре. Эта истина бесспорная.
Эрнесто. Вот видите, я прав!
Дон Хулиан. Не совсем. Весь мир сводится к ряду типов, характеров. Я мало в этом понимаю, но знаю, что есть такой прием.
Эрнесто. Совершенно верно. Однако в моей драме это невозможно.
Дон Хулиан. Почему?
Эрнесто. По многим причинам.
Дон Хулиан. Укажи хоть некоторые!
Эрнесто. Видите ли, каждый из тех, кто составляет толпу, каждая голова стоглавого чудовища, этого современного титана, которого я называю весь мир, появляется в моей драме на один миг. И произносит одно слово, бросает один взгляд, или просто улыбнется, или сделает что-нибудь не из злобы, а просто так равнодушно, рассеянно.
Дон Хулиан. И что же?
Эрнесто. Эти случайные слова, беглые взгляды, равнодушные улыбки, тихий шепот, ничтожные придирки собираются в фокусе, и происходит пожар, взрыв, катастрофа. Если я изображу толпу несколькими типами, то мне придется придать каждому те черты, которые на самом деле распределены между многими, а это совсем другое дело. На сцену выйдут типы отталкивающие, неестественные, злобные без всяких на то причин. Подумают еще, будто я изображаю дурное, испорченное, жестокое общество. Между тем я хочу только показать, что всякий, хотя бы самый незначительный поступок значителен, и когда жизнь суммирует их, возможны весьма серьезные последствия.
Дон Хулиан. Погоди! Слишком много метафизики! И луч истины теряется среди туч. Впрочем, тебе виднее. Мое дело -- векселя, платежи, учет, бухгалтерия.
Эрнесто. Неправда! В вас так много чуткости, а это главное.
Дон Хулиан. Спасибо на добром слове, Эрнесто!
Эрнесто. Теперь вы понимаете, что я прав?
Дон Хулиан. Вовсе нет. Трудности преодолимы.
Эрнесто. Если бы только это!
Дон Хулиан. А что еще?
Эрнесто. Скажите, что, по-вашему, создает драматическую напряженность?
Дон Хулиан. Я не знаю, что ты называешь драматической напряженностью; но мне нравятся драмы, в которых говорится о любви и, в особенности, о несчастной любви, счастливую я вижу каждый день у себя дома.
Эрнесто. Прекрасно! Но в моей драме почти нет любовной интриги.
Дон Хулиан. Вот это плохо, из рук вон плохо! В таком случае твоя пьеса никого не заинтересует.
Эрнесто. Я же говорил вам! Впрочем, можно вставить любовь и даже ревность.
Дон Хулиан. Если так, то при хорошо разработанной интриге, каком-нибудь эффектном повороте событий...
Эрнесто. Нет! Все должно быть просто, обыденно... Ведь драма не проявляется внешним образом. Она разыгрывается в думах персонажей, развивается медленно; сегодня завладевает мыслью, завтра -- частицей сердца и мало-помалу подтачивает волю.
Дон Хулиан. Как же это проявляется? Как выражается внутреннее разрушение? Как зритель узнает о нем? Может, ему придется целый вечер улавливать то взгляд, то вздох, то случайную фразу? Если так, это неинтересно. Чтобы это оценить, надо быть философом.
Эрнесто. Вот именно. Вы повторяете мои мысли.
Дон Хулиан. Я вовсе не хочу тебя обескураживать. Ты сам знаешь что делать. И пусть пьеса поначалу кажется скучной, неинтересной... ведь в конце концов случится катастрофа... взрыв...
Эрнесто. Пожалуй... когда опустится занавес.
Дон Хулиан. Значит, настоящая драма начнется, когда твоя пьеса закончится?
Эрнесто. Почти что так.
Дон Хулиан. Тогда тебе нужно написать еще одну драму, которая начнется, когда кончится первая. Судя по твоим объяснениям, первая не стоит труда, ты зря мучаешься.
Эрнесто. Наверно.
Дон Хулиан. Значит, твоя идея -- одно дело, а логика твоей идеи -- другое! Как ты назовешь пьесу?
Эрнесто. У нее не может быть заглавия.
Дон Хулиан. Неужели? Не может быть названия?
Эрнесто. Да. Разве что греческое, чтоб было яснее.
Дон Хулиан. Да ты, Эрнесто, видно, спал, когда я пришел, и видел во сне какую-то чушь, а теперь мне ее рассказываешь!
Эрнесто. Сон?.. Да. Чушь? Конечно. Вы угадали!
Дон Хулиан. Угадать не мудрено. Драма, в которой главное действующее лицо не появляется на сцене, в которой почти нет любовной интриги, в которой представлено то, что случается каждый день; которая начинается, когда опускается занавес; у которой нет названия... Не представляю себе, как можно это написать, как ставить, кто станет ее смотреть!
Эрнесто. Все-таки это драма! Надо только суметь ее воплотить!
Дон Хулиан. Послушайся моего совета.
Эрнесто. Вашего совета? Мой друг, мой покровитель, мой второй отец!
Дон Хулиан. Полно, Эрнесто. Не будем разыгрывать сцену из пьесы, которую только что сочли невозможной! Так хочешь последовать моему совету?
Эрнесто. Я ответил: хочу.
Дон Хулиан. Ну, так оставь это. Ложись, отдохни, а завтра поезжай со мной на охоту. Постреляешь куропаток и утешишься. А то еще убьет тебя публика прямо на премьере! Так что -- оставь!
Эрнесто. Вот уж нет. Драму я напишу.
Дон Хулиан. О, несчастный!
Эрнесто. Пусть несчастный! Но я не могу -- драма уже живет в моем воображении, она просит жизни, и я помогу ей родиться!
Дон Хулиан. Поищи лучше другой сюжет!
Эрнесто. А как быть с этой идеей?
Дон Хулиан. Пошли ее к черту!
Эрнесто. Ах, дон Хулиан! Неужели вы думаете, что идею можно выбить из головы? Я и хотел бы задумать другую драму, но эта, пока я не произведу ее на свет, не даст мне покоя.
Дон Хулиан. Если так... Дай тебе Боже счастливо разрешиться. А потом... (таинственным шепотом). А не мог бы ты подкинуть ее в приют для анонимных произведений?
Эрнесто. Нет, дон Хулиан, я честный человек. Мои дети -- хороши они или нет -- будут носить мое имя.
Дон Хулиан (собираясь уходить). Что ж! Полагаю, самое главное уже написано.
Эрнесто. Если б так! Но, если не я, кто-нибудь другой все равно напишет об этом.
Дон Хулиан. Тогда за работу, чтобы никто тебя не опередил.
Теодора (за дверью). Хулиан! Хулиан!
Дон Хулиан. Это Теодора.
Теодора. Ты здесь, Хулиан?
Дон Хулиан (идет к двери). Здесь. Входи!
Теодора (входит). Добрый вечер, Эрнесто.
Эрнесто. Добрый вечер, Теодора. Спектакль прошел с успехом?
Теодора. Да, как всегда. А вы хорошо поработали?
Эрнесто. Нет, тоже как всегда!
Теодора. Лучше бы поехали с нами. Все мои приятельницы спрашивали о вас.
Эрнесто. Кажется, весь свет мною интересуется!
Дон Хулиан. Еще бы! Ты же собираешься сделать весь свет главным действующим лицом своей драмы, вот он тобой и интересуется.
Теодора (с любопытством). Вы пишете драму?
Дон Хулиан. Тсс.. Это секрет... Не расспрашивай ни о действующих лицах, ни о развязке... Покойной ночи, Эрнесто. Идем, Теодора.
Эрнесто. Прощайте, дон Хулиан.
Теодора. До завтра.
Эрнесто. Спокойной ночи!
Теодора (мужу). Что-то Мерседес сегодня озабочена.
Дон Хулиан. Да, кажется. Зато Пепито весел.
Теодора. Он всегда весел. И всегда злословит.
Дон Хулиан. Прямо-таки персонаж из драмы Эрнесто.
(Теодора и дон Хулиан уходят направо.)
Эрнесто. Что бы ни говорил дон Хулиан, я своего замысла не оставлю! Это малодушие. И не отступлю.
(Встает и в возбуждении шагает по комнате, потом подходит к балкону.)
О ночь, пусть во мраке меня осенит вдохновение. А ты, город, сбрось крыши домов! Ты уже сбрасывал их однажды для хромого бесенка, так сделай это и для меня. Я увижу, как развлекаются дамы и кавалеры. Я услышу, как они расспрашивают обо мне Хулиана и Теодору. Подобно тому, как лучи света, соединившись на прозрачном стекле, порождают огонь; как тени переливаются в сумраке; как из песчинок растут горы, а из капель -- моря, так из ваших фраз, улыбок, любопытных взоров, из пошлостей, сказанных в ресторанах, театрах, на балах сложится моя драма. У нее нет даже названия... Но вот передо мной... бессмертное творение флорентинского поэта, где сказано по-итальянски то, что прозвучало бы на моем родном языке недопустимой дерзостью. Франческа и Паоло, да осенит меня ваша любовь!
(Садится за стол.)
За дело! Драма начинается! Первая страница уж не пуста... Я пишу на ней название (лихорадочно пишет!) -- "Великий Галеотто".
Действие Первое
Гостиная в доме дона Хулиана. В глубине большая стеклянная дверь; за нею коридор, а напротив дверь столовой, закрытая почти до конца действия. Слева от зрителя на первом плане балкон, на втором дверь. Справа две двери. На первом плане с правой стороны диван; с левой маленький столик и широкое низкое кресло. Обстановка роскошная и изящная. День клонится к вечеру.
Теодора стоит у балкона. Дон Хулиан сидит на диване в задумчивой позе.
Теодора. Великолепный закат! Какой чудный свет, какое небо, облака! Может быть, где-то в лазури уже обозначено грядущее, как говорят поэты, как верили наши отцы? Если же на сапфировом своде яркими звездами и вправду записана тайна людских судеб и если в этот вечер открылась именно наша страничка... Какое счастливое будущее ждет нас! Правда, Хулиан?
(Оборачивается к нему.)
О чем ты задумался? Иди сюда, посмотри! Да ты не слушаешь меня!
Дон Хулиан (рассеянно). Что?
Теодора. Ты меня не слушаешь!
(Подходит к нему.)
Дон Хулиан. Мысли мои всегда с тобою, Теодора, но иногда меня одолевают заботы, хлопоты, дела...
Теодора. Ненавижу твои дела! Они отнимают у меня твое внимание, может быть, даже твою любовь. Но что с тобой, Хулиан?
(С большой нежностью.)
Ты озабочен, вероятно, чем-то серьезным. Ты ведь редко бываешь так молчалив. Что случилось, милый? Скажи. Если ты счастлив моим счастьем, позволь мне разделить твою печаль.
Дон Хулиан. Какая печаль, когда вся моя радость в тебе, Теодора? На лице твоем играет румянец, признак здоровья, в голубых глазах горит огонь, отражение твоей души. Я знаю, что я -- властелин твоих дум. И разве заботы могут помешать мне считать себя счастливейшим из смертных?
Теодора. У тебя денежные неприятности?
Дон Хулиан. Из-за денег я не теряю ни аппетита, ни сна. К деньгам я питаю даже не отвращение, а презрение, но они покорно текут в мои сундуки. Я богат. И до конца своих дней Хулиан де Гарагарса, благодарный Богу и судьбе, будет слыть от Мадрида до Кадиса и Опорто если не самым богатым, то самым надежным банкиром.
Теодора. Так чем же ты озабочен?
Дон Хулиан. Я думал об одном хорошем деле.
Теодора (ласково). Конечно, не о дурном, ты на это не способен!!
Дон Хулиан. Ты ко мне пристрастна!
Теодора. Скажи, о чем же?
Дон Хулиан. Я обдумывал, как бы сделать...
Теодора. Новую фабрику?
Дон Хулиан. Нет, это не фабрика.
Теодора. А что же?
Дон Хулиан. Это -- дело милосердия, старинный, священный долг.
Теодора (словно вдруг обрадовавшись). Я знаю!
Дон Хулиан. Да?
Теодора. Ты думаешь об Эрнесто.
Дон Хулиан. Совершенно верно.
Теодора. Бедный мальчик! Ты прав. Он добрый, благородный, великодушный!
Дон Хулиан. Весь в отца. Олицетворенная честность и благородство.
Теодора. И такой способный! Ему двадцать шесть лет, а он столько знает!.. Просто поразительно!
Дон Хулиан. Я боюсь, что, витая в облаках, он не сумеет приспособиться к прозе жизни. А тонкость ума, обыкновенно, оценивают лет через триста после смерти.
Теодора. Но ведь ты ему поможешь, Хулиан?..
Дон Хулиан. Конечно! Было бы черной неблагодарностью забыть, чем я обязан его отцу. Ради меня дон Хуан де Аседо пожертвовал именем, состоянием, может быть, даже жизнью. И если его сыну понадобится моя жизнь -- я отдам свою кровь до последней капли, чтобы уплатить долг чести.
Теодора. Браво, Хулиан! Как это на тебя похоже!
Дон Хулиан. Помнишь, год назад мне сообщили, что дон Хуан умер, а сын его остался без средств. И я чуть не насильно привез его сюда и здесь, в этой комнате, сказал ему: "Ты хозяин моего имущества, оно -- твое, ибо я всем обязан твоему отцу. Распоряжайся всем в доме и смотри на меня, как на второго отца, хоть я не могу сравняться в достоинствах с твоим родным отцом. А чья любовь к тебе сильнее... это мы еще увидим".
Теодора. Да, так ты и сказал. А он разрыдался, как ребенок, и бросился тебе на шею.
Дон Хулиан. Он еще ребенок, и мы должны позаботиться о его будущности. Об этом я и задумался. Я думал о том, что могу сделать для него. И как раз тогда ты позвала меня смотреть на облака, на солнце, которое мне не мило с тех пор, как на моем небосклоне сияют два ясных светила!
Теодора. Я не совсем понимаю. Ты хочешь что-то еще сделать для Эрнесто?
Дон Хулиан. Разумеется.
Теодора. Можно ли сделать больше, чем ты уже сделал? Уже год он живет с нами, как член семьи. Будь он твоим сыном или моим братом, и то мы не могли бы относиться к нему нежнее.
Дон Хулиан. Да, но этого мало...
Теодора. Мало? Я думаю...
Дон Хулиан. Ты думаешь о настоящем, а я о будущем.
Теодора. О будущем? Но я представляю себе будущее Эрнесто. Он будет жить в нашем доме, сколько захочет, много-много лет, пока, наконец, не влюбится. И мы его женим! Ты выделишь для него долю из капитала. Он и она из церкви отправятся к себе домой. Недаром говорится -- и я с этим согласна, -- что женатому нужен свой дом. Они будут жить не с нами, но мы их не разлюбим. Они будут счастливы -- мы, разумеется, тоже. У них будут дети, у нас тоже. У нас обязательно родится (нежно) дочь. Она и сын Эрнесто влюбятся друг в друга, и мы их поженим.
(Искусству исполнительницы предоставляется оттенить эту шутливую реплику.)
Дон Хулиан. Вот куда ты заглянула!
(Смеется.)
Теодора. Ты говорил о будущем и я о том же. Другого будущего я не хочу.
Дон Хулиан. Я согласен, Теодора, но...
Теодора. Какое "но"?
Дон Хулиан. Видишь ли, мы только исполняем свой долг, относясь к несчастному юноше по-родственному. Но к этому долгу теперь присоединилась любовь, которую заслужил Эрнесто. Теодора, у всякой медали есть две стороны. Оказывать покровительство и принимать -- разные вещи. Боюсь, что его, в сущности, унижают мои благодеяния. Он самолюбив, даже горд, и надо помочь ему выйти из ложного положения. Сделаем для него все возможное, но так, чтобы он не знал.
Теодора. Как это?
Дон Хулиан. Увидишь.
(Смотрит в глубину сцены.)
А вот и он!
Теодора. Тогда тише!
(Входит Эрнесто.)
Дон Хулиан. Добро пожаловать!
Эрнесто. Дон Хулиан... Теодора...
(Кланяется как-то рассеянно, садится к столу и задумывается.)
Дон Хулиан. Что с тобой?
(Подходит к нему.)
Эрнесто. Ничего.
Дон Хулиан. Я вижу, ты взволнован.
Эрнесто. Ничуть не бывало.
Дон Хулиан. У тебя неприятности?
Эрнесто. Никаких.
Дон Хулиан. Может, я докучаю тебе своими расспросами?
Эрнесто. Вы? (Встает и порывисто оборачивается к нему.) Нет. Дружба дает вам все права. Вы читаете у меня в душе. Правда, я озабочен, но я вам все расскажу. Простите, дон Хулиан.
(К Теодоре.)
И вы, сеньора! Я неблагодарный мальчишка. В сущности, я не заслуживаю ни вашей доброты, ни ласки. С таким отцом и такой сестрой я должен бы чувствовать себя счастливым и не думать о завтрашнем дне, а между тем... Вы понимаете, что я в ложном положении? Я здесь живу из милости!
Теодора. Эти слова...
Эрнесто. Теодора!
Теодора. Нас обижают.
Эрнесто. Но это так.
Дон Хулиан. А я говорю, нет. Если в доме кто живет из милости, так это не ты, а я.
Эрнесто. Я знаю историю двух верных друзей. Моему отцу его благородный поступок делает честь, но я запятнал бы ее, если бы принял то, что он отдал. Я молод, дон Хулиан, и должен сам зарабатывать себе на хлеб. Разве это гордость или безумие? Не знаю. Но я помню, как отец мне говаривал: "Что сам можешь сделать, того не поручай никому, что сам можешь заработать, того ни у кого не бери".
Дон Хулиан. Значит, мои заботы тебя унижают? И друзей ты считаешь несносными кредиторами?
Теодора. Вас сбивает с толку голос рассудка. Но поверьте, в этих делах лучший советчик -- сердце.
Дон Хулиан. Мой отец не был так высокомерен с твоим, как ты со мной.
Теодора. В те времена дружба была иная.
Эрнесто. Теодора!
Теодора (указывая на мужа). Его можно понять!
Эрнесто. Я неблагодарный!
(С глубоким волнением.)
Простите меня, дон Хулиан.
Дон Хулиан (обращаясь к Теодоре). Что за сумбур у него в голове?
Теодора (к дону Хулиану). Он совсем запутался.
Дон Хулиан. Это верно. И мудрец может утонуть в луже воды.
Эрнесто (печально). Я не знаю жизни и не нашел еще своего пути. Но я его угадываю... и трепещу. Да, я могу утонуть в луже, даже скорее, чем в море. Ведь с морскими волнами можно бороться, а как одолеть стоячую затхлую воду? Если мне суждено потерпеть поражение, то мое единственное желание, единственная мечта -- не знать унижения. Пусть в последнюю минуту я увижу перед собой морскую бездну, и пусть она поглотит меня, пусть я увижу шпагу, которая меня пронзит, скалу, которая меня раздавит. Я хотел бы встать лицом к лицу с противником и умереть, презирая его. Все что угодно, но лишь бы не дышать ядом, разлитым в воздухе!
Дон Хулиан (Теодоре). Говорю тебе: он с ума сошел!
Теодора. О чем вы, Эрнесто?
Дон Хулиан. Какое отношение это имеет к нашему разговору?
Эрнесто. Я знаю, что думают люди, глядя, как я живу у вас без хлопот и забот. Когда я утром проезжаю по улицам с вами, с Теодорой или с Мерседес, когда я сижу в театре рядом с вами, езжу на охоту в ваше имение, ежедневно обедаю за вашим столом, всякий так или иначе задает себе вопрос: кто он? Родственник? Нет. Секретарь? Нет. Компаньон? Пожалуй, но в худшем смысле слова. Вот о чем перешептываются люди.
Дон Хулиан. Нет, не может быть!
Эрнесто. Это так!
Дон Хулиан. Назови хоть одно имя.
Эрнесто. Но...
Дон Хулиан. Хоть одно!
Эрнесто. Хорошо, не надо далеко ходить...
Дон Хулиан. Говори яснее.
Эрнесто. Дон Северо.
Дон Хулиан. Мой брат?
Эрнесто. Да, ваш брат. И донья Мерседес, его благородная супруга. Угодно еще?
Пепито. Так что вы скажете теперь?
Дон Хулиан (гневно). Скажу, что брат мой не прав, что жена его болтлива, а о сыне их и говорить не стоит.
Эрнесто. Они повторяют, что слышали.
Дон Хулиан. Порядочные люди не считаются с мнением толпы. Чем яростнее сплетни, тем сильнее надо их презирать.
Эрнесто. Так чувствует благородный человек. Но я таю, что слова, сказанные с умыслом или без умысла, сначала принимают за ложь, а потом могут принять за правду. Обнаруживают ли пересуды скрытое зло или дают ему начало? Кладут позорное клеймо на виноватого или толкают невинного на проступок? Уста сплетника коварны или строги? А сам он -- соучастник или судья? Палач или искуситель? И осуждает он ради справедливости или ради собственного удовольствия? Не знаю, дон Хулиан. Но время и обстоятельства покажут.
Дон Хулиан. Я ничего не понял из твоих рассуждений. Думаю, это бред разгоряченного воображения. Но не стану бранить тебя. Ты хочешь независимости, не так ли?
Эрнесто. Дон Хулиан!..
Дон Хулиан. Отвечай.
Эрнесто (радостно). Да!
Дон Хулиан. Как раз представляется случай. У меня нет секретаря, я собрался было выписать его из Лондона. Но мне милее всех был бы чудак, который предпочитает жить в бедности и служить на жалованье, а не считаться сыном того (с нежным упреком), кто хочет быть его отцом.
Эрнесто. Дон Хулиан!..
Дон Хулиан (с комической серьезностью). Я человек требовательный и деловой и денег даром не плачу. Я буду беспощадно эксплуатировать тебя и заставлю работать не покладая рук, десять часов в день ты будешь просиживать за письменным столом: вставать придется на рассвете, и я с тобою буду строже, чем сам Северо. В глазах света ты будешь жертвой моего эгоизма. Но все же, Эрнесто...
(Не может подавить волнения, меняет тон и раскрывает объятия.)
В душе моей ты будешь занимать по-прежнему место сына!
Эрнесто. Дон Хулиан!
(Обнимает его.)
Дон Хулиан. Ты согласен?
Эрнесто. Да. Делайте со мной что хотите.
Теодора (дону Хулиану). Наконец-то зверь укрощен!
Эрнесто (дону Хулиану). Для вас я на все готов.
Дон Хулиан. Итак, решено.
(Идет к первой двери направо.)
Я сейчас же напишу в Лондон, поблагодарю за хлопоты, но откажусь от услуг англичанина, которого мне рекомендовали, потому что у меня уже есть секретарь.
(Возвращается обратно и говорит с таинственным видом.)
Это на первых порах... А придет время, и ты станешь моим компаньоном.
Теодора. Ради Бога! Разве ты не видишь, что пугаешь его!
(Дон Хулиан уходит направо, добродушно улыбаясь и поглядывая на Эрнесто. К концу диалога начинает смеркаться.)
Эрнесто. Меня подавляет его доброта. Чем я могу отплатить?
(В волнении опускается на диван. Теодора подходит и останавливается около него.)
Теодора. Чем? Помнить, что мы питали, питаем и будем питать к вам искреннее расположение, что Хулиан считает вас сыном, а я братом.
(Мерседес и дон Северо появляются в глубине сцены и останавливаются. В гостиной темно. На балконе, куда направляются Теодора и Эрнесто, чуть светлее.)
Эрнесто. Как вы добры!
Теодора. Ребенок! Больше вы не должны печалиться!
Эрнесто. Никогда!
Мерседес (издали тихо). Как темно!
Дон Северо (также). Идем, Мерседес!
Мерседес (переступает порог). Никого!
Дон Северо (удерживая ее). Нет, кто-то есть.
(Они останавливаются и присматриваются.)
Эрнесто. Теодора, тысячу жизней я с радостью отдал бы за счастье, которое мне выпало. Не сердитесь на меня. Я не высказываю своих чувств, но, поверьте, умею любить и ненавидеть.
Мерседес (мужу). Что они говорят?
Дон Северо. Странные вещи!
(Теодора и Эрнесто продолжают тихо разговаривать на балконе.)
Мерседес. Это, кажется, Эрнесто?
Дон Северо. Понятное дело! Опять вместе! И такой разговор!
Мерседес. Правда, Северо, дело серьезное. Люди давно говорят.
Дон Северо (делает шаг вперед). Сегодня же объяснюсь с Хулианом начистоту.
Мерседес. Какое бесстыдство!
Дон Северо. Даю обет его святому и ее святой!
Мерседес. Несчастная! Еще так молода!
Теодора. Вы хотите уехать, покинуть нас? Нет, Хулиан не согласится.
Дон Северо (Мерседес). Ты слышала?
(Громко.)
Теодора! Разве так принимают гостей?
Теодора (входит с балкона). Дон Северо!.. Очень рада!..
Мерседес. Вы еще не обедали? Давно пора!