Романъ

Переводъ съ англійскаго М. А . Шишмаревой.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

1902.

Герои и героини въ произведеніяхъ г-жи Джорджъ Эліотъ *) "Адамъ Бидъ" и др.

*) B. F., 84 V--VI. A. С.

Высшей задачей искусства авторъ "Адама Бида" считаетъ правду и естественность, и находитъ, что антитезъ реализма ложь и фальшь, а вовсе не идеализмъ, совмѣстимый съ художественной правдой въ твореніяхъ высшаго порядка (прим., Сикстинская Мадонна). Она признаетъ истинное искусство великимъ цивилизующимъ средствомъ, "потому что правдивая картина человѣческой жизни, созданная великимъ художникомъ, увлекаетъ вниманіе даже пошлыхъ и себялюбивыхъ людей, незамѣтно для нихъ самихъ, къ предметамъ, лежащимъ внѣ ихъ; а такого рода вниманіе можно уже назвать сырымъ матеріаломъ сочувствія". "Искусство, какъ приближеніе къ жизни, расширяетъ опытъ и увеличиваетъ число точекъ соприкосновенія между людьми". При изображеніи народной жизни и ея неизмѣнныхъ нуждъ и интересовъ, на художникѣ лежитъ болѣе серьезная отвѣтственность за правду, нежели при изображеніи искусственныхъ и условныхъ формъ существованія высшихъ круговъ, потому что ложныя понятія и ложное направленіе нашихъ симпатій относительно меньшей и обездоленной братіи имѣютъ громадное значеніе. Вошедшія въ моду "сельскія идилліи" ей не по душѣ, потому что онѣ лѣнивы. Простолюдинъ, встрѣчаемый въ книгахъ, на картинахъ и на сценѣ, не похожъ на простолюдина истиннаго. Она нападаетъ на замашку выставлять простой народъ цвѣтущимъ, улыбающимся и отпускающимъ остроты, или же наивнымъ, простодушнымъ. "Труженики съ виду не приглядны и обыкновенно серьезны, если не унылы. Веселыми они становятся всего чаще подъ пьяную руку и когда шутятъ и смѣются не по нашему; настоящее царство остроумія и вымысла для записного деревенскаго весельчака находится на днѣ третьей кварты". Что касается деревенскаго простодушія, то, по ея мнѣнію, "молотильщикъ безспорно окажется въ большинствѣ случаевъ наивнымъ въ сложномъ ариѳметическомъ обманѣ, но зато ловко унесетъ часть хозяйскаго зерна въ карманахъ или обуви; жнецъ не будетъ сочинять просительныхъ писемъ, но сумѣетъ ухаживать за ключницей, въ надеждѣ выманить бутылку эля, вмѣсто положеннаго легкаго пива". Себялюбивые инстинкты человѣка не побѣждаются зрѣлищемъ полевыхъ цвѣтовъ, и безкорыстіе не насаждается классическимъ сельскимъ занятіемъ мытья овецъ. Чтобы сдѣлать людей нравственными, недостаточно поставить ихъ на подножный кормъ",-- заключаетъ писательница, умѣвшая соединить глубокое знаніе простого люда и безпристрастный взглядъ на него -- съ горячей любовью.

Какъ извѣстно, г-жи М. Эвансъ долгое время скрывала свою литературную дѣятельность, при чемъ только немногіе угадывали подъ именемъ Д. Эліотъ -- женщину.

Въ то время, какъ общество и критика, такимъ образомъ, старались разгадать личность автора "Томаса Бартона" и другихъ, получившихъ уже извѣстность романовъ, Дж. Эліотъ была поглощена новымъ романомъ, который окончила въ октябрѣ 1858 г., т. е. черезъ годъ послѣ "Жанеты". Нужно удивляться быстротѣ ея работы, особенно принимая въ разсчетъ ту тщательность, съ которой она обдумывала и отдѣлывала мельчайшія подробности, не позволяя себѣ небрежности даже въ рукописи. (Въ рукописи, отдаваемой въ печать, все было написано какъ бы въ одинъ присѣстъ, ровнымъ крупнымъ почеркомъ и безъ всякихъ помарокъ), вдобавокъ лѣто было проведено на континентѣ, гдѣ правильность кабинетныхъ занятій неизбѣжно нарушалась. По желанію автора, "Адамъ Бидъ" былъ напечатанъ сразу отдѣльной книгой (янв. 1850 г.). Посылая Дж. Эліотъ первый экземпляръ, Блэквудъ писалъ: "Какъ бы ни пошла подписка, я убѣжденъ въ успѣхѣ, въ крупномъ успѣхѣ. Книга такъ оригинальна, и такъ правдива, что остается въ моей памяти, какъ рядъ дѣйствительныхъ событій въ жизни знакомыхъ людей.

"Адамъ Бидъ" никогда не войдетъ въ кругъ романовъ для легкаго чтенія; но люди, способные цѣнить силу, глубокій юморъ и вѣрность природѣ, отдадутъ должное вашему симпатичному столяру и группамъ живыхъ людей, которыми вы населили Гейслопъ и его окрестности". Въ первыхъ книжкахъ журнала вышелъ разборъ "Адама Бида", написанный лицомъ, удостоивавшимъ отзываться лишь о выдающихся произведеніяхъ. Его оцѣнка побудила Дж. Эліотъ написать издателю: "Я бы очень желала выразить мою признательность автору рецензіи. Вижу съ радостью, что онъ сочувствуетъ тѣмъ именно мѣстамъ, которыя мнѣ всего болѣе хотѣлось уберечь отъ похвалъ третьестепенныхъ оцѣнщиковъ. Онъ доставилъ мнѣ большую отраду, отмѣтивъ страницы, написанныя мною, подъ вліяніемъ искренняго чувства и точнаго знанія, безъ всякаго разсчета произвести впечатлѣніе на критиковъ", "Адамъ Бидъ" завоевалъ сразу симпатіи избраннаго круга читателей, а затѣмъ и публики, обратившей на него особенное вниманіе послѣ похвалъ "Times" а. Къ апрѣлю 1852 г. понадобилось второе изданіе, и книга переводилась на всѣ языки. Общее любопытство насчетъ имени автора обострилось и получило неожиданное удовлетвореніе, благодаря довольно забавной случайности. Именно, сходство нѣкоторыхъ лицъ и обстоятельствъ въ "Сценахъ изъ клерикальной жизни" заставило обывателей Ньюжантона подозрѣвать, что авторъ долженъ быть мѣстнымъ жителемъ. Когда же въ "Адамѣ Бидѣ" вышла новая коллекція портретовъ, подозрѣніе перешло въ увѣренность. А такъ какъ Ньюжантонъ не кишѣлъ талантами, то всѣ глаза устремились на м-ра Лиджинса, промотавшагося джентльмена, получившаго университетское образованіе. Сначала тотъ отнѣкивался, что было принято за скромность; но успѣхъ "Адама Бида" превозмогъ его любовь къ правдѣ, изъ "Times"'ѣ появилось заявленіе какого-то знакомаго клерджимена, что авторъ "Сценъ" и новаго романа не кто иной, какъ ньюжантонскій м-ръ Лиджинсъ. Такая наглость вызвала протестъ отъ имени Дж. Эліотъ, послѣ чего возникла полемика уже безъ всякаго участія со стороны писательницы, и для прикосновенныхъ къ литературѣ псевдонимъ разоблачился вполнѣ. Публика, однако, узнала настоящее имя автора "Адама Бида" не прежде выхода въ свѣтъ "Мельницы на Флоссѣ".

Ди. Эліотъ не разъ говорила, что сѣверъ Англіи былъ съ ранняго дѣтства окруженъ для нея особымъ ореоломъ поэзіи, вслѣдствіе разсказовъ отца и семейныхъ преданій. Этотъ поэтическій ореолъ она сообщила Адаму Виду (гдѣ театромъ дѣйствія избранъ Дербиширъ) и здѣсь въ самомъ дѣлѣ уподобилась "чародѣю, открывающему въ каплѣ чернилъ видѣнія прошедшаго".

Естественность завязки и постепеннаго развитія дѣйствія въ этомъ романѣ поистинѣ изумительна. Послѣ четверти часа, проведеннаго по волѣ автора въ столярной мастерской, мы уже въ общихъ чертахъ знакомы съ героемъ повѣсти, энергическимъ и разсудительнымъ Адамомъ и съ его мягкимъ, мечтательнымъ братомъ Сэтомъ; видимъ ясно умственное и нравственное превосходство перваго надъ товарищами по ремеслу: догадываемся про любовь Сэта къ юной методисткѣ Динѣ Моррисъ и наконецъ сильно подозрѣваемъ, что и для Адама существуетъ магнитъ на той же фермѣ Пойзеровъ.

Слѣдующая затѣмъ картина проповѣди на лугу подъ развѣсистымъ вязомъ -- верхъ совершенства. Она точно на самомъ дѣлѣ освѣщена лучами заходящаго солнца, полна росистой свѣжести и вечерней тишины. Пестрыя группы поселянъ, женщинъ, дѣтей и забавная особа трактирщика придаютъ ей жизнь и движеніе. Центральная фигура картины -- проповѣдница Дина -- нарисована съ особенной любовью, Но при всемъ удивительномъ согласіи между красотой внутренней и внѣшней, которыми украсилъ ее художникъ, въ Динѣ нѣтъ ничего несовмѣстнаго съ жизненной правдой. Она во всѣхъ случаяхъ простая, кроткая дѣвушка изъ фабричной среды, и возвышается надъ этой средой только любящимъ сердцемъ и поэтическимъ воображеніемъ, которое (какъ это бываетъ у простолюдиновъ) сосредоточивается на религіозныхъ предметахъ, не переходя въ безплодный мистицизмъ, вслѣдствіе привычки къ труду. Она служитъ ближнимъ по естественному влеченію и потому, что это евангельскій законъ; проповѣдуетъ тоже по искренному убѣжденію, что слова даются ей отъ Бога. Она ждетъ небеснаго указанія для всѣхъ своихъ поступковъ и ничего не предпринимаетъ, не посовѣтовавшись съ Библіей. Въ Динѣ, однако, на первомъ планѣ любящая женщина, а не холодная исполнительница закона. Правда, она идетъ, куда зоветъ долгъ, но она болѣетъ сердцемъ съ каждой скорбной душой и оттого способна утѣшать и смягчать людей.

"Взглянувъ на лицо Дины, можно угадать ея судьбу,-- говорить Бэйнъ.-- И точно всякій ждетъ, что эту чистую полевую лилію подкоситъ земная страсть. Она будетъ бѣжать отъ любви, какъ отъ грѣховной слабости; но природа возьметъ верхъ, и библейскій текстъ не откажетъ въ санкціи". Англичане удивляются рѣшимости ли Эліотъ включить въ романъ длинную евангельскую проповѣдь, и еще болѣе тому, что эта вставка не нарушаетъ впечатлѣнія. Напротивъ, восторженное чувство, которымъ она проникнута, какъ будто сообщается читателю. "Не странно-ли, что люди думаютъ, будто я заимствовала откуда нибудь проповѣдь и молитвы Дины, между тѣмъ какъ я писала ихъ въ горячихъ слезахъ совершенно такъ, какъ онѣ складывались въ моемъ воображеніи", пишетъ Дж. Эліотъ своей пріятельницѣ, С. Геннель.

Послѣ отвлеченной поэзіи первыхъ главъ, мы переносимся въ осязательно-реальную житейскую прозу, знакомясь съ матерью обоихъ братьевъ. Лизбета Бидъ довольно несносная, ворчливая и слезливая старуха, которая слегка труситъ своего любимаго старшаго сына и смѣло вымѣщаетъ хандру на безотвѣтномъ Сэтѣ. Лизбета несносна, но до такой степени живое лицо, что мы проникаемся сознаніемъ ея правъ на нытье и пиленье, и слушаемъ съ соотвѣтствующимъ интересомъ {По поводу этой поющей старухи Бейнъ сравниваетъ Дж. Эліотъ съ Диккенсомъ. Диккенсъ тоже искренно любитъ меньшую братію, знаетъ ей цѣну и смотритъ добродушно на ея слабости. Но онъ не можетъ относиться къ ней серьезно. Инстинктъ каррикатуры беретъ у него верхъ надъ юморомъ; онъ смѣется и смѣшитъ другихъ. Пеготти и вся ея родня (чтобы не цитировать менѣе знакомыхъ именъ) забавны при всей симпатичности. Въ Дж. Эліотъ уваженіе къ людямъ исключало даже самое невинное глумленіе. Подобное отношеніе къ человѣку, безъ различія званія и степени развитія, встрѣчается и у В. Скотта (прим., семья рыбака въ "Антикваріѣ" и сцена починки лодки, какъ параллель ночной работы Адама надъ гробомъ). Любопытно сужденіе самой Дж. Эліотъ о Диккенсѣ. Отдавая должную дань удивленія вѣрности созданныхъ имъ народныхъ типовъ и патетичности его паріевъ, она замѣчаетъ: "Если-бъ Д. съумѣлъ изобразить ихъ психологическій характеръ, понятія и чувства такъ же вѣрно, какъ воспроизодитъ ихъ рѣчь и внѣшніе пріемы,-- его сочиненія были бы драгоцѣннѣйшимъ вкладомъ искусства на пользу человѣчества". В. Скотта она считала однимъ изъ тѣхъ великихъ художниковъ, которые способствуютъ смягченію сердецъ и расширенію человѣческихъ симпатій, а слѣдовательно удовлетворяютъ высокимъ задачамъ искусства.}. Какъ, однако, ни замѣчательна въ художественномъ отношеніи Лизбета, она для насъ далеко не первенствующее изъ вводныхъ лицъ. Насъ занимаетъ гораздо болѣе г-жа Пойзеръ, умная, дѣльная и работящая фермерша, необыкновенно бойкая на языкъ и мягкосердечная подъ нѣсколько бранчивой внѣшностью. Миссисъ Пойзеръ безподобна, хотя и не замысловато построена; природное остроуміе бьетъ у нея ключемъ, притомъ именно та категорія остроумія, которая свойственна фермершѣ; она предъ нами точно живая, и пока она на сценѣ, и у насъ съ лица не сходитъ улыбка. Мыза Пойзеръ вообще уютный семейный уголокъ. И хозяина., и дѣти, и слуги -- все полно жизни и довольства; порядокъ и чистота кухни и молочной соблазнительны, и миссисъ Пойзеръ гордится своимъ хозяйствомъ не напрасно. Кромѣ временной гостьи, Дины, здѣсь можно видѣть и другую племянницу, красотку Гетти (у которой "сердце не мягче кремня", по замѣчанію тетки). Ради нея-то ходитъ сюда Адамъ Бидъ, и ради нея же заѣзъжаетъ капитанъ Артуръ Донниторнъ, молодой человѣкъ, добродушный и веселый, легко плывущій но теченію въ сладкой увѣренности, что всѣ его любятъ, и что онъ того стоитъ. Молодой сквайръ засматривается на Гетти", которая замѣтно кокетничаетъ передъ нимъ (перемывая масло) и гордится его вниманіемъ. Она по своему даже влюблена въ него, хотя наряды и коляски всегда рисуются въ ея воображеніи рядомъ" съ его фигурой. Ухаживанье Адама она только терпитъ, отчасти тоже изъ тщеславія; ей пріятно помыкать этимъ молодцомъ, котораго всѣ побаиваются. Понятно, что дѣло кончается обольщеніемъ Гетти. Но Дж. Эліотъ не дѣлаетъ изъ Артура низкаго соблазнителя или безсердечнаго негодяя -- и въ этомъ глубокое нравоученіе этой исторіи... (Онъ не думалъ поступать дурно; онъ немогъ имѣть безчестныхъ намѣреній; онъ только не размышлялъ о томъ, что творилъ, ухаживая за Гетти. "Онъ -- корабль, который съ виду сулилъ благополучное плаваніе, и обнаружилъ свои недочеты при первой бурѣ". Въ очаровательной вечерней сценѣ въ паркѣ все какъ будто сводится на то, что "глазамъ Артура недостаетъ твердости египетскаго гранита", при видѣ заплаканнаго личика Гетти. "У него кружится голова, языкъ говоритъ не то, что надо, руки протягиваются, губы цѣлуютъ... время и дѣйствительность исчезаютъ". Такъ или иначе, упоеніе молодого сквайра губитъ Гетти и навлекаетъ не мало горя и стыда на всѣхъ близкихъ ей, начиная съ Адама. Артуру, хотя онъ и уѣзжаетъ своевременно въ полкъ, тоже бываетъ не по себѣ, когда въ его головѣ мелькаетъ образъ Гетти и мысль, что слуги и друзья могутъ презирать его. На его счастье, онъ не склоненъ сосредоточиваться на одномъ предметѣ, особенно на непріятномъ. Описаніе страданій Гетти, ея бѣгства, ея покушеній на самоубійство и убійство ребенка, способно растрогать самого спокойнаго читателя -- до того жалко это хрупкое созданіе "это хорошенькое юное животное съ легкимъ налетомъ человѣческихъ аттрибутовъ", въ своей безпомощности и сосредоточенности въ себѣ самой. Глубина и вѣрность анализа характера Гетти выше всякихъ словъ. Въ мелочахъ будничной жизни, въ мечтахъ о любви, передъ лицомъ большого горя, въ тюрьмѣ, наканунѣ казни -- Гетти вездѣ одна и та же мелкая природа, не способная подняться надъ уровнемъ себялюбивыхъ разсчетовъ и личныхъ огорченій, но способная тѣмъ безпредѣльнѣе быть несчастной. Патетическая сцена въ тюрьмѣ, между Гетти и Диной, пришедшей провести съ осужденной послѣднюю ночь, заканчивается геніальнымъ штрихомъ, Динѣ удалось растрогать окаменѣлую Гетти, заставить ее плакать, молиться и каяться. Но лишь только исповѣдь кончена, у Гетти, еще заплаканной, является разсчетъ на награду -- на избавленіе отъ мучительныхъ галлюцинацій: "Теперь, когда я все сказала, дастъ-ли Богъ, чтобы я перестала слышать этотъ плачъ"? Судомъ надъ Гетти, приговоренной къ казни, кончаются идеальныя совершенства романа. Помилованіе черезъ посредство скачущаго откуда-то Артура является непріятнымъ диссонансомъ въ дивной гармоніи этой правдивой повѣсти. Романъ между Адамомъ и Диной тоже менѣе интересенъ, хотя бракъ ихъ (послѣ смерти Гетти въ колоніяхъ) удовлетворяетъ чувству справедливости читателя. Дж. Эліотъ вообще мастерица распутывать болѣе сложныя нити человѣческаго сердца, чѣмъ менѣе замысловатые узлы внѣшнихъ происшествій. Въ первой области у нея почти нѣтъ соперниковъ, но для событій и развязокъ ей часто недостаетъ воображенія и энергіи. Съ другой стороны, созданныя его лица въ такой степени поглощаютъ вниманіе, что событія отодвигаются на второй планъ. Говоря о привлекательныхъ характерахъ въ "Адамѣ Видѣ", нельзя не вспомнить о м-рѣ Ирвайнѣ, нерадивомъ пастырѣ духовнаго стада, а по поводу этого симпатичнаго джентльмена не обратить вниманія на отношеніе Дж. Эліотъ къ духовнымъ лицамъ. Расходясь съ ними въ основныхъ взглядахъ, ненавидя ханженство и лицемѣріе, она въ своихъ повѣстяхъ никогда не выставляетъ клерджименовъ въ смѣшномъ или отталкивающемъ свѣтѣ -- самое большое, если позволитъ себѣ добродушную улыбку надъ слабостями какого нибудь м-ра Крью. Добрая память о викаріѣ школы, гдѣ она училась, и о многихъ почтенныхъ пасторахъ, у которыхъ искала просвѣтленія въ дни юности, сохранилась въ ней рядомъ съ уваженіемъ къ прежней вѣрѣ и убѣжденіямъ другихъ. Этимъ воспоминаніямъ мы обязаны цѣлой галлереей симпатичныхъ и художественныхъ портретовъ, отъ Джильфиля до Лайонса.

* * *

Слѣдующій извѣстный романъ "Мельница на Флоссѣ" имѣетъ автобіографическій интересъ.

Героиня романа, Мегги, нравится вообще болѣе всѣхъ женщинъ, созданныхъ Джорджъ. Эліотъ, и дѣйствительно, она полна молодой жизни и непосредственной поэтической прелести. Дѣвочкой -- она своеобразное и премилое маленькое существо, живущее отчасти въ мірѣ, созданномъ собственнымъ воображеніемъ, и дѣлающее много промаховъ въ дѣйствительномъ. Особенно туго поддается Мегги условнымъ формамъ приличія и внѣшней культурѣ, которую ея мать и тетки считаютъ необходимыми для барышни. Отсюда возникаетъ для нея много огорченій, доводящихъ ее до бѣгства къ цыганамъ. Г-жа Телливеръ и ея три сестрицы (урожденныя Додсонъ!) -- разновидности одного и того-же типа респектабельныхъ англійскихъ идіотокъ средняго сословія, отличающихся болѣе или менѣе неумолимой опредѣленностью и китайской незыблемостью основъ, какъ по части домашняго хозяйства, такъ и всего мірового порядка. Тетушки, особенно сварливая тетка Глеггъ, очень забавны въ началѣ, но подъ конецъ надоѣдаютъ однообразіемъ и вообще смахиваютъ нѣсколько на тѣхъ тряпичныхъ куколъ, которыхъ вертитъ иногда Диккенсъ на потѣху себѣ и другимъ, но которыми Дж. Эліотъ обыкновенно не развлекается. Можно подумать, что она поддалась здѣсь чувству личной мести, подобно своей Мегги, и вбила нѣ сколько лишнихъ гвоздей въ голову фетиша. Хотя истязанія куклы (изображавшей тетку Глеггъ) и другія выходки дѣтской запальчивости плохо рекомендуютъ Мегги со стороны кротости, но она добрая и великодушная дѣвочка, и затронуть хорошія стороны ея богатой природы гораздо легче дурныхъ. Она горячо привязана къ отцу, неизмѣнно заступающемуся за свою "дѣвченку", и къ брату, который ее частенько обижаетъ, и за нихъ готова, что называется, отдать душу. Телливеръ, владѣлецъ мельницы (служащей театромъ дѣйствія), очерченъ очень рельефно. Честный и добрый но упрямый и запальчивый старикъ сознаетъ, что въ нынѣшнемъ мудреномъ свѣтѣ ему трудно разобраться, и старается обезпечить сына противъ подобной безпомощности образованіемъ, котораго самъ не получилъ. Но несмотря на убѣжденіе, что мошенники всегда берутъ верхъ надъ честными людьми, онъ постоянно заводитъ тяжбы; дѣлая крупныя ошибки, упорно стоитъ на своемъ и винитъ въ своихъ неудачахъ всѣхъ, кромѣ самого себя. Своихъ противниковъ онъ видитъ въ самомъ черномъ и безпощадномъ свѣтѣ. Такъ, адвокатъ, выигравшій противъ него тяжбу и косвенно участвовавшій въ его разореніи "мерзавецъ", котораго онъ ненавидитъ всѣми силами души, требуя, чтобы и дѣти чувствовали заодно съ нимъ и поклялись на Библіи въ ненависти къ всему роду Іокима. Между тѣмъ, ловкій дѣлецъ далеко не негодяй; и въ его сердцѣ скрыта живая и нѣжная струна любви къ горбатому сыну Филиппу, съ которымъ, между прочимъ, черноглазая Мегги водитъ дружбу, съ тѣхъ поръ, какъ онъ ухаживалъ за больнымъ Томомъ въ школѣ (изъ любви къ Мегги, разумѣется). Нѣжно любимый Томъ далеко неравнодушенъ къ сестрѣ и не золъ, но относится къ ней немного свысока и, главное, проникнутъ чувствомъ справедливости, т. е. принципомъ возмездія. Фатумъ преслѣдуетъ разсѣянную и стремительную Мегги всего чаще именно въ отношеніи ея любимца: она, по забывчивости, моритъ его кроликовъ; она слизываетъ картинку съ его коробочки (цѣлуя ее въ порывѣ восторга); она упускаетъ въ рѣку удочку; она умудряется даже проткнуть головой его бумажный змѣй -- словомъ, она бываетъ часто виновата. А разъ она виновата, юный отпрыскъ Додсоновъ считаетъ нужнымъ такъ или иначе наказать ее. Въ разсудительномъ и недалекомъ Томѣ, мы видимъ настоящаго англійскаго мальчика и юношу средняго сословія -- типичнаго представителя того сорта людей, безъ которыхъ, по замѣчанію Бейне, "міръ, въ особенности міръ дѣловой и коммерческій, не могъ бы существовать, но которые не привлекаютъ къ себѣ симпатій. Это люди полезные и почтенные и далеко не безсердечные для тѣхъ, кто, подобно имъ, поступаетъ какъ слѣдуетъ. Только ждать отъ нихъ сочувствія или жалости къ заблудшимъ и падшимъ немыслимо. Спокойные и добродѣтельные отъ рожденія, они не вѣдаютъ сомнѣній въ себѣ или раскаянія; сложныя же и увлекающіяся натуры, типа Мегги, всегда готовы винить и терзать себя, искупая легкіе проступки дорогой цѣной". Къ Тому нельзя не чувствовать уваженія, когда онъ 16-лѣтнимъ юношей беретъ на свои плечи обузу отцовскихъ долговъ и, съ энергіей мужчины, отстаиваетъ достоинство разоренной семьи. Когда онъ, скопивъ извѣстную сумму, говоритъ безпомощному отцу, что тотъ еще собственными руками заплатить свои долги и доживетъ до дня, когда опять будетъ смѣло смотрѣть всѣмъ въ глаза -- ему хочется пожать руку. Относительно кузины Люси, которая не платитъ ему взаимностью, Томъ тоже безупреченъ. Но хорошія и почтенныя стороны его характера блѣднѣютъ и меркнутъ передъ -- нельзя сказать, сухостью его сердца, а деспотическими наклонностями, и всего болѣе передъ неумолимой суровостью его приговоровъ. Томъ можетъ служить образчикомъ того, какъ относится Дж. Эліотъ къ своимъ лицамъ. Даже такой несложный характеръ имѣетъ у нея много сторонъ, и мы узнаемъ ихъ изъ различныхъ столкновеній съ обстоятельствами и людьми такъ же естественно, какъ будто-бы мы имѣли дѣло съ живымъ лицомъ. Выводя на сцену сложныя природы въ сложныхъ положеніяхъ, Дж. Эліотъ всегда остается на высотѣ своей задачи. Поэтому ея "характеры" поглощаютъ обыкновенно все вниманіе читателя, почти въ ущербъ его интересу къ внѣшнимъ происшествіямъ романа. Если Тому, съ его хладнокровіемъ и разсудительностью, приходится переживать ломки въ жизни и даже испытывать разочарованія въ любви, то понятно, что много испытаній и бѣдъ должно выпасть на долю его безпокойной и страстной сестры въ "тернистой пустынѣ", которую придется пройти до окончательнаго крушенія. Томъ застрахованъ хоть отъ самого себя; Мегги открыта внутреннимъ, разнообразнымъ и весьма сильнымъ бурямъ. Изъ перваго серьезнаго испытанія озлобленія, вслѣдствіе обстоятельствъ, сопровождавшихъ банкротство отца -- 15-ти-лѣтняя Мегги выходитъ побѣдительницей, благодаря случайно попавшей ей въ руки книгѣ ветхаго экземпляра. "Подражаніе Христу". Исторія этого чтенія интересна и какъ художественная картина, и какъ автобіографическій фактъ. Раскрывъ книгу, въ минуту тоски и досады, Мегги видитъ на потемнѣвшихъ поляхъ черту, читаетъ отмѣченныя строки и съ возрастающимъ волненіемъ продолжаетъ слѣдить за невидимой рукой, указывающей мѣста, точно нарочно для нея написанныя. Да, ея печали вытекали изъ себялюбія. Она забыла про другихъ дѣтей; искала радостей для себя одной; не думала, что она ничтожнѣйшая частичка великаго цѣлаго. Мегги потрясена и даетъ себѣ слово работать надъ собой и перемѣниться. "Книга Ѳомы Кемпійскаго до сего дня творитъ чудеса,-- замѣчаетъ Джорджъ Эліотъ,-- потому что она не пышная проповѣдь, придуманная на бархатномъ креслѣ для внушенія безропотности тѣмъ, кто ходитъ по камнямъ окровавленными ногами, а задушевная исповѣдь брата, скорбной души, которая, хотя и въ далекомъ прошломъ, но все подъ тѣмъ же безотвѣтнымъ небомъ, томилась одинаковой съ нами жаждой, боролась, изнемогала". Всѣ въ домѣ замѣчаютъ нѣчто особенное въ Мегги, и мать спѣшитъ воспользоваться этимъ добрымъ настроеніемъ, чтобы уложить, наконецъ, непокорные волосы дочери вѣнкомъ на маковкѣ. Смуглая красавица, съ непривычнымъ выраженіемъ кроткой задумчивости и восторга на лицѣ, прелестна въ этомъ царственномъ уборѣ. Понятно, что, глядя на нее, восторженный аскетизмъ долженъ вскорѣ уступить мѣсто увлеченіямъ, болѣе свойственнымъ ея годамъ. Менѣе счастливымъ можно назвать исходъ второй бури, постигшей Мегги и ея перваго романа съ умнымъ, талантливымъ и симпатичнымъ художникомъ Филиппомъ, имѣвшимъ большое вліяніе на ея развитіе и заставившимъ забыть Ѳ. Кемпійскаго для свѣтскихъ поэтовъ и писателей. Бѣдный Филиппъ давно знаетъ, что его не можетъ полюбить никакая женщина; но въ обожаемой имъ съ дѣтства Мегги онъ видитъ существо особенное, и, на нерекоръ разсудку, ему кажется порой, что она не отвергнетъ его преданной любви. Молодые люди, разлученные семейной враждой, встрѣчаются случайно въ рощѣ.

Между ними быстро возстановляется короткость школьныхъ дней, а затѣмъ выступаетъ на сцену любовь. Собственно говоря, страсть существуетъ здѣсь съ одной стороны; Мегги, увлекаемая дружбой и состраданіемъ къ Филиппу, только старается убѣдить себя, что платитъ ему взаимностью И вотъ -- въ одну изъ тѣхъ опасныхъ минутъ, когда слова бываютъ искренни и въ то же время обманчивы, когда чувство, поднявшись высоко надъ обычнымъ уровнемъ, оставляетъ знаки, до которыхъ ему не суждено болѣе подняться,-- она цѣлуетъ блѣдное лицо Филиппа, смотрящее на нее съ робкой мольбой. У нея на глазахъ слезы, въ сердцѣ трепета; и въ то же время она говоритъ себѣ: "Если тутъ жертва, тѣмъ выше и достойнѣе будетъ любовь." Когда грубое вмѣшательство Тома кладетъ внезапный конецъ идилліи, и Мегги, ради больного отца, рѣшается на временную разлуку съ Филиппомъ (взявъ мѣсто учительницы въ сосѣднемъ городѣ), ей уже приходится презирать себя за то, что, въ разлукѣ съ женихомъ, она ощущаетъ не печаль, а смутное чувство освобожденія...

Конечная катастрофа въ жизни Мегги во многихъ оставляетъ неудовлетворенное чувство. Обстоятельства усложняются здѣсь такъ внезапно и сердечныя драмы нѣсколькихъ лицъ достигаютъ такой интенсивности, что обыкновенное воображеніе не въ силахъ придумать другого исхода, кромѣ смерти, и сама Дж. Эліотъ принуждена обратиться къ этому крайнему средству. Въ первыя каникулы, которыя Мегги проводитъ въ Оггеѣ въ домѣ кузины, она знакомится съ женихомъ Люси, Стифеномъ Гестомъ. Оба чувствуютъ другъ къ другу внезапное, необъяснимое, непобѣдимое влеченіе, и съ обѣихъ сторонъ идетъ борьба между страстью и долгомъ. Невинная Люси ничего не замѣчаетъ; чуткій Филиппъ, сообразивъ, въ чемъ дѣло, всячески старается стушеваться, чтобы облегчить своей невѣстѣ отступленіе. Вслѣдствіе этого старанія и умышленнаго отказа отъ условленной прогулки, между влюбленными происходитъ неожиданный tête-à-tête въ лодкѣ, который и рѣшаетъ ихъ судьбу. Въ какомъ-то магнетическомъ упоеніи, безотчетно и безсознательно плывутъ они съ отливомъ по теченію Флосса, мимо знакомыхъ береговъ, мимо сборнаго пункта, гдѣ ихъ ждетъ Люси, мимо береговъ незнакомыхъ и приходятъ въ себя только въ открытомъ морѣ. При видѣ моря и корабля, у Стифена внезапно родится мысль увезти Мегги и обвѣнчаться съ ней; но всѣ его страстныя убѣжденія разбиваются въ прахъ передъ рѣшимостью дѣвушки, пришедшей въ себя и терзаемой совѣстью. Корабль доставляетъ пассажировъ въ ближайшую гавань, и черезъ нѣсколько дней мы видимъ бѣдную Мегги, принесшую на алтарь долга свою любовь, но, тѣмъ не менѣе, безповоротно погибшую въ общемъ мнѣніи и разбившую счастье Филиппа, Люси и безумно влюбленнаго Стифена,-- видимъ бѣдную, еле-живую Мегги у дверей мельницы. "Томъ, я пришла къ тебѣ, пришла домой искать пріюта и разсказать все".-- "Нѣтъ, для тебя дома подъ одной кровлей со мной,-- отвѣчаетъ Томъ, задыхаясь отъ ярости,-- ты опозорила всѣхъ насъ, опозорила имя отца, ты поступила низко и подло. Я умываю руки, я не хочу тебя знать!" -- Печально доживаетъ свой вѣкъ Мегги въ семьѣ стараго пріятеля Боба, въ домишкѣ на берегу рѣки. Всѣ попытки добрыхъ людей оправдать ее разбиваются о видимость факта. Утѣшеніемъ служитъ только прощеніе доброй Люси и письмо Филиппа, написанное, можно сказать, кровью самаго великодушнаго и нѣжнаго сердца. Стифенъ напрасно шлетъ ей страстныя письма -- она рѣшила, что не должна принадлежать ему. Но сумма всѣхъ страданій, очевидно, выше ея силъ и исходъ -- каковъ бы онъ ни былъ -- весьма желателенъ. И вотъ, въ одну бурную ночь, происходитъ наводненіе. Флоссъ, игравшій столь сложную роль въ ея жизни, столько разъ грозившій затопить окрестность, разливается, наконецъ, до тѣхъ размѣровъ, о которыхъ съ ужасомъ вспоминаютъ старожилы. Мегги бросается въ лодку искать Тома. Томъ, при видѣ опасности и блѣдной, исхудалой сестры, забываетъ всякое умыванье рукъ и съ прежнимъ ласковымъ "Мегги" садится подлѣ нея. Мимо нихъ волны мчатъ груды снесенныхъ бревенъ и обломковъ; большая черная глыба несется прямо на ихъ лодку. "Берегись", кричитъ кто-то. Томъ и Мегги прижимаются другъ къ другу, какъ дѣти былого времени. Еще минута -- и они исчезаютъ въ волнахъ, "примиренные въ смерти". Критики порицаютъ искусственность этого финала и находятъ, что сила творчества постепенно падаетъ къ концу романа, и что Джорджъ Эліотъ, "какъ настоящая женщина", проявляетъ необыкновенную изобрѣтательность въ житейскихъ мелочахъ и теряется передъ катастрофами. Піетисты-англичане черпаютъ сверхъ того въ этомъ романѣ аргументы противъ скептицизма, омрачающаго міросозерцаніе писателей. Хотя исторія таинственнаго обоюднаго влеченія между Стифеномъ и Мегги полна правды, поэтической прелести и какого-то особаго обаянія, дѣйствующаго на нервы читателя,-- она по преимуществу возбуждаетъ пересуды. Одни находятъ любовныя сцены слишкомъ грубо-реальными, что вполнѣ несправедливо. Другіе съ большимъ правомъ замѣчаютъ, что, "хотя въ жизни нерѣдко случается видѣть, какъ прелестныя дѣвушки влюбляются въ недостойныхъ субъектовъ и гибнутъ, законы художественной правды не допускаютъ подобныхъ аномалій въ области вымысла. Дѣвушка, подобная Мегги, можетъ чувствовать нѣжность къ симпачному Филиппу и, презрѣвъ его уродство, считать бракъ съ нимъ возможнымъ. Это понятно, хотя практически нежелательно. Но ея увлеченіе ничтожнымъ фатомъ -- ошибка., которая въ романѣ разрушаетъ иллюзію, и, слѣдовательно, непростительна. Стифенъ Гестъ къ тому же не вышелъ у Джорджъ Эліотъ живымъ лицомъ и напоминаетъ нелѣпые мужскіе характеры дюжиннаго женскаго творчества". Но, не взирая на нѣкоторыя погрѣшности, поэтическая "Мельница на Флоссѣ", вся проникнутая свѣтомъ и тепломъ молодой жизни и страсти, имѣла громадный и вполнѣ понятный успѣхъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ публика въ первый разъ и не безъ удивленія узнала, что авторъ этого романа женщина, нѣкая г-жа Эвансъ, скрывающаяся подъ псевдонимомъ -- Джорджъ Эліотъ.

* * *

"Ромола", занимавшая Джорджъ Эліотъ въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, вышла въ 1803 г. и, въ противоположность прежнимъ романамъ, не имѣла непосредственнаго успѣха въ публикѣ. Серьезнымъ людямъ она понравилась, но масса нашла ее слишкомъ серьезной, ученой и скучной. Отъ читателя требовалась извѣстная подготовка, чтобы дышать свободно въ этой исторической атмосферѣ, или извѣстная энергія для борьбы съ преградами, мѣшающими отдаться вполнѣ лицамъ, выведеннымъ на сцену,-- именно лицамъ, а не событіямъ, потому что величайшее достоинство "Ромолы (помимо исторической вѣрности, удивляющей знатоковъ) заключается не въ занимательности событій, а въ глубокомъ психологическомъ интересѣ характеровъ. Многихъ поражаетъ не столько жизнь и движеніе, сколько умъ и вкусъ въ выборѣ, постановкѣ и освѣщеніи сюжета. Центръ культуры эпохи возрожденія у Джорджъ Эліотъ въ аренѣ кровопролитій и ужасовъ, хотя изображаемый ею періодъ принадлежитъ къ самымъ бурнымъ. Взоръ художника и мыслителя остановился не на судорожныхъ искаженіяхъ, вызванныхъ потрясающими событіями,-- хотя событія не обойдены,-- а на обычной физіономіи города и его преобладающемъ настроеніи. Но главное -- авторомъ не забыто, что "при всѣхъ условіяхъ общественнаго броженія люди всегда остаются одними и тѣми-же изъ вѣка въ вѣкъ", и что "борьба партій и мнѣній всѣхъ временъ -- итогъ борьбы отдѣльныхъ существъ на жизнь или смерть". "Этой точки зрѣнія, прямо высказаной въ поэтической "поэмѣ" (гдѣ, какъ въ оперной увертюрѣ, намѣчены всѣ основные мотивы), Дж. Эліотъ остается вѣрна и сосредоточиваетъ свое вниманіе на томъ, что вѣчно и неизмѣнно въ природѣ и человѣкѣ, а слѣдовательно неизмѣнно близко и понятно каждому. Вотъ почему, при полномъ равнодушіи къ Флоренціи 1184--1509 гг. и наперекоръ всякой археологіи, лица, выведенныя на эту чуждую намъ сцену, способны увлекать и возмужать насъ. Въ послѣднемъ отношеніи, первое мѣсто принадлежитъ безспорно молодому греку Тито Мелемѣ, котораго можно назвать идеаломъ безнравственности. Мы видимъ передъ собой не кровожаднаго или сумрачнаго злодѣя, а обольстительнаго юношу, который не только далекъ отъ намѣреній дѣлать зло, но даже не выноситъ зрѣлища страданія и не можетъ жить безъ людской симпатіи. Тайна всѣхъ его преступленій и всей его низости въ томъ, что онъ слаба, и любитъ себя, свой покой и свое удовольствіе больше всего на свѣтѣ. Особенно тонко организованный инстинктъ себялюбія побуждетъ его постоянно стремиться къ пріятнымъ ощущеніямъ и избѣгать всего непріятно дѣйствующаго на его утонченную нервную систему. Съ этого прямого пути Тито никогда не сбивается посторонними соображеніями; руки его безошибочно протягиваются къ тому, что всего заманчивѣе или доступнѣе; препятствія обходятся, отодвигаются или опрокидываются, смотря по обстоятельствамъ. Какъ человѣка, весьма образованный и развитой, и притомъ крайне чуткій, Тито не можетъ не замѣчать содѣяннаго; но онъ умѣетъ ловко стряхнуть съ себя тягостное бремя внутренняго недовольства и снова придти въ равновѣсіе. Сознаніе вины вызываетъ въ немъ еще другую характерную реакцію -- отчужденіе, болѣе или менѣе враждебное, отъ тѣхъ, кто пострадалъ по его милости или имѣютъ право прощать его, вмѣстѣ съ стремленіемъ пріютиться въ такомъ уголкѣ, гдѣ судить его некому и гдѣ, слѣдовательно, дышется свободно. (Отъ зоркихъ глазъ Ромолы Тито бѣжитъ къ молящейся на него дурочкѣ Тессѣ; и, разумѣется, обманываетъ и ее безъ зазрѣнія совѣсти). Пока жизнь идетъ, что называется, "по маслу", ничего отъ него не требуя, Тито -- олицетворенная доброта и мягкость. Его безпечная веселость, его лучезарная улыбка сіяетъ, какъ солнце, на праведныхъ и злыхъ. Онъ очаровываетъ всѣхъ и каждаго. Но чуть на пути задоринка, затрудненіе, искушеніе -- свѣтлый обликъ его души мѣняется и проходитъ всѣ метаморфозы, требуемыя обстоятельствами, прихотью минуты и неизмѣннымъ инстинктомъ достиженія наибольшаго счастья для себя. Внѣшній же его образъ упорно противостоитъ внутреннему разложенію и остается безмятежнымъ. Не даромъ чудакъ - живописецъ, скептически взирающій на людей, замѣчаетъ при встрѣчѣ съ Тито, что лицо этого юноши идеальный типъ предателя: "порокъ и измѣна не могутъ оставить на немъ слѣда. Въ личныхъ отношеніяхъ Тито и въ общественныхъ столкновеніяхъ того смутнаго времени много нежелательныхъ осложненій и препятствій, много соблазновъ. И вотъ -- при полномъ отсутствіи нравственнаго тормаза и возжей, именуемыхъ совѣстью -- онъ катитъ подъ гору все быстрѣе и быстрѣе, отъ мелкихъ къ крупнымъ обманамъ, измѣнамъ и предательствамъ, отъ преступленій тонкаго разбора къ грубымъ злодѣйствамъ. Тито въ полномъ смыслѣ слова ужасенъ. Нельзя безъ содроганія видѣть этой постепенно разверзающейся бездны нравственнаго паденія. Такъ и чувствуешь, что она готова поглотить любого изъ насъ въ указанныхъ намъ предѣлахъ. Разумѣется не Джорджъ Эліотъ открыла, что сердце человѣческое есть бездна подлости, и что необходимо зорко слѣдить за собой и оглядываться на другихъ. Но она облекла эту старую и вѣчно юную истину въ осязательный образъ и, отмѣтивъ съ особеннымъ искусствомъ первыя ступени паденія и ихъ роковую послѣдовательность (количественное, а не качественное измѣненіе) -- сдѣлала изъ Тито Мелемы страшное memento mori. Всѣ единогласно признаютъ, что на созданіи этого характера лежитъ печать генія: что только глубокій мыслитель могъ взяться за развитіе отъявленнаго зло/дѣя изъ добродушнаго юноши, и только великій художникъ могъ осуществить эту задачу столь блестящимъ образомъ. Одинъ Шекспиръ, прибавляютъ многіе. способенъ создавать такіе общіе типы, при рѣзкой индивидуальности, такія осязательныя живыя лица для воплощенія отвлеченной идеи. Противоположность Мелемы находимъ мы въ совершенномъ отсутствіи своекорыстныхъ стремленій, прямотѣ и искренности его жены Ромолы. Вѣра въ любимаго человѣка составляетъ вопросъ жизни для ея нѣжнаго и гордаго сердца. Нравственные идеалы ея возвышены и опредѣленны. Смѣлый и свѣтлый умъ не допускаетъ лжи ни въ какой формѣ. Образованіе, пріобрѣтенное въ студіи ученаго отца, ставитъ ее на высотѣ всѣхъ общественныхъ и научныхъ интересовъ того времени. Ее нельзя удовлетворить призраками и надолго затуманить ея ясныхъ глазъ. Ромола -- идеальная красавица и идеальная женщина, но все-таки не отвлеченная добродѣтель и не теорія, какъ увѣряли нѣкоторые. Она не чужда увлеченій и слабостей, и въ своей любви къ Тито -- проникшему въ студію ея слѣпого отца на подобіе луча свѣта и въ горькомъ разочарованіи, заставившемъ ее бѣжать отъ него, и наконецъ, даже въ той возвышенной метаморфозѣ, которую производятъ во всемъ ея существѣ слова Савонаролы. Обращеніе Ромолы до извѣстной степени напоминаетъ исторію Жанеты и Тріана, хотя въ болѣе грандіозныхъ размѣрахъ и съ значительными видоизмѣненіями. О задушевности и смиреніи, о чувствѣ братства, которыми дышетъ бесѣда Тріана, разумѣется, не можетъ быть и рѣчи. Савонарола говоритъ тономъ человѣка непогрѣшнаго и властнаго съ заблудшей женщиной. Онъ побѣждаетъ гордость Ромолы, искусно затронувъ самую живую и больную струну ея уязвленной души (обвиняя се въ измѣнѣ долгу, потворствѣ страстямъ, малодушіи тѣхъ свойствъ, которыя убили ея любовь къ Тито и заставили покинуть его домъ). И, гонимая страшнымъ призракомъ, Ромола смиряется передъ логикой самоотверженія, передъ проповѣдью креста изъ устъ грубаго доминиканца, одного изъ тѣхъ людей, которыхъ она привыкла презирать за узкій фанатизмъ, невѣжество и суевѣріе. Она зоветъ его отцомъ -- именемъ для нея святымъ, она рыдаетъ у его ногъ. По своему воспитанію въ правилахъ древнихъ стоиковъ, Ромола была способна увлечься въ христіанскомъ ученіи одной любовью къ ближнему,-- чертой, отсутствующей въ отвлеченной классической морали, и потому, вернувшись, по приказанію Савонаролы, во Флоренцію, гдѣ царили голодъ, чума и всякія смуты, весьма естественно ушла въ дѣла милосердія. Исторія отношеній Тито и Ромолы до ея бѣгства представляетъ психологическій этюдъ необычайной тонкости. Столь же художественно изображены послѣдующія болѣе крупныя столкновенія въ жизни супруговъ. Тито, падая ниже и ниже, переходитъ постепенно отъ отчужденія къ враждѣ и ненависти, а Ромола, въ своихъ чувствахъ къ нему -- отъ жгучихъ страданій у постели умирающаго къ тупой боли при отпѣваніи трупа. Подъ конецъ она только слѣдитъ за нимъ съ холоднымъ отчаяніемъ, ста5аясь предупредить бѣды: которыя онъ можетъ навлечь на Флоренцію и близкихъ ея сердцу людей, потому что Тито ведетъ опасную двойную игру съ разными политическими партіями,-- игру, за которую платятъ жизнью достойнѣйшіе граждане, и которая въ концѣ-концовъ губитъ его самого. Весьма интересна также исторія второго удара, постигшаго сердце этой женщины, т. е. ея разочарованія въ Савонаролѣ. Когда Ромолѣ пришлось увидѣть честолюбивые разсчеты, уклончивость и малодушіе въ любимомъ учителѣ, котораго она считала недосягаемымъ для мелкихъ личныхъ соображеній, и когда міръ, въ которомъ пріютилась ея душа послѣ перваго крушенія, въ свою очередь рухнулъ,-- то понятно, что жизнь должна была утратить для нея смыслъ и цѣну, а смерть показаться желаннымъ исходомъ. Эпизодъ съ лодкой, въ которой она отдалась на произволу волнующагося моря, и зачумленнымъ селомъ, къ которому прибило лодку, при всей поэтичности, слишкомъ замысловатъ; но фактъ возвращенія къ вѣрѣ въ высокія истины, независимо отъ того, кто ихъ проповѣдывалъ, непреложенъ въ природахъ такого закала. Глубокимъ убѣжденіемъ звучатъ поэтому слова Ромолы: "низостью было съ моей стороны желать умереть. Если все на свѣтѣ -- ложь, страданіе, которое можно облегчить, несомнѣнная истина". И читатель убѣжденъ, что дальнѣйшая жизнь ея будетъ осуществленіемъ этихъ словъ. Въ романѣ имѣетъ совершенно мелодраматическій характеръ одна исторія сумасшедшаго Бальтазаро. При всемъ томъ она хватаетъ за сердце, благодаря мастерскому изображенію душевнаго состоянія безпомощнаго старика, сознающаго, что теряетъ память и разсудокъ въ то самое время, какъ все существо его судорожно цѣпляется за прежнее я для осуществленія завѣтнаго, жгучаго желанія. Языческое миросозерцаніе сдѣлало для Бальтазаро месть закономъ; и когда предательство Тито падаетъ тяжкимъ ударомъ на его сѣдую голову, уже расшатанную крутымъ переломомъ въ судьбѣ и непосильными трудами неволи -- его любовь превращается въ ненависть, въ инстинктивную жажду мести. Въ такомъ настроеніи слушаетъ онъ, укрывшись въ соборѣ, пламенную проповѣдь Савонаролы, громящую зло и злодѣевъ, и, разумѣется, слышитъ въ ней то, что соотвѣтствуетъ его оскорбленному чувству,-- то, что касается часа отмщенія, вѣчныхъ каръ, вѣчныхъ мукъ. Онъ упивается восторгомъ проповѣдника и, подобно ему, готовъ идти на смерть за святое дѣло. Это переложеніе мотивовъ проповѣди на регистрѣ разстроеннаго мозга слушателя, одержимаго неотвязной мыслью, какъ равно и вся картина помѣшательства Бальтазаро, поразительно вѣрны и способны привести въ восторгъ психіатра. Вся театральность сценъ, въ которыхъ мы видимъ старика, исчезаетъ передъ осязательной реальностью его образа.

Только заключительный эпизодъ между Бальтазаро и Тито все-таки желательно было-бы замѣнить менѣе жестокой развязкой. Переходимъ къ послѣднему изъ главныхъ лицъ. Нѣкоторые находятъ, что, послѣ Мелемы, интересъ романа сосредоточивается на характерѣ Савонаролы, одинаково замѣчательномъ съ исторической и художественной точекъ зрѣнія. Но мнѣнію же другихъ, на этомъ характерѣ слишкомъ явны слѣды обдуманной и кропотливой работы вмѣсто свободнаго творчества. Дж. Эліотъ, говорятъ они, не удалось сдѣлать Савонаролу живымъ лицомъ, хотя удалось воплотить въ его проповѣдяхъ восторженный аскетизмъ монаха съ такой силой, какъ будто она была ревностнѣйшей католичкой и сама перешла всѣ стадіи религіознаго экстаза. Савонарола изображенъ у Дж. Эліотъ весьма сложной природой, соединеніемъ большой нравственной силы съ болѣзненной впечатлительностью, и безкорыстной жажды добра и правды съ широкимъ честолюбіемъ. Въ тиши монастыря, бѣжавшій отъ міра аскетъ "постигъ великія истины и вѣрилъ, что онъ, а никто другой, призванъ осуществить ихъ для общаго блага". Въ этомъ сознаніи онъ вполнѣ искренно обрекалъ себя на мученичество въ минуты молитвеннаго восторга. По мѣрѣ того, однако, какъ неблагопріятныя обстоятельства и гоненія стали накопляться на его пути, послѣ временнаго упоительнаго успѣха, честолюбіе высшаго порядка стало постепенно вырождаться въ желаніе, во что бы то ни стало, удержать за собой власть надъ умами. Савонарола началъ измѣнять себѣ въ словахъ и поступкахъ и, обладая возвышеннымъ и утонченнымъ умомъ, не могъ но гнушаться избираемыми средствами и не сознавать мучительно своего паденія. Въ этомъ основной трагизмъ его судьбы, по мнѣнію Дж. Эліотъ. Осуждать его она предоставляетъ тому, "кто въ полдень своей жизни, усталый и разбитый, не вспоминалъ обѣтовъ юности съ краской въ лицѣ". Всего удачнѣе изображенъ Савонарола къ концу своей карьеры, когда его аскетическая проповѣдь успѣла надоѣсть изнѣженнымъ высшимъ слоямъ; простой народъ, озлобленный напрасными ожиданіями, голодомъ и болѣзнями, сталъ тяготиться запросами на самоотреченіе; а враги, зорко слѣдившіе за Савонаролой и колебаніями общественнаго мнѣнія, начали пускать въ ходъ недостойнѣйшія средства съ цѣлью подорвать авторитетъ бывшаго народнаго любимца и добить человѣка, утратившаго популярность вмѣстѣ съ вѣрой въ себя. Послѣднія главы романа читаются съ глубокимъ волненіемъ. Савонарола здѣсь точно живой стоитъ передъ нами "въ своей двойной агоніи". Дж. Эліотъ не отступила отъ исторической правды изъ любви къ своему герою. Твердости, мужества, нравственнаго величія онъ не обнаруживаетъ передъ варварскимъ судомъ. Подъ вліяніемъ жестокихъ пытокъ, онъ то признается въ честолюбивыхъ замыслахъ, ради святой цѣли, то обвиняетъ себя въ тщеславіи и гордости, повергаясь въ прахъ передъ карающей десницей; то смиренно бесѣдуетъ наединѣ съ божествомъ, мучительно сознавая свои ошибки, моля о духовномъ обновленіи, вѣря, что "онъ ничто, но что свѣтъ, видѣнный имъ, былъ истинный свѣтъ". На кострѣ мы видимъ его безгласной жертвой. Кругомъ вопитъ чернь, издѣваясь и проклиная: она отчасти вѣритъ, что со смертью лжепророка кончатся бѣдствія Флоренціи, отчасти непосредственно наслаждается зрѣлищемъ униженія и мукъ. Друзья трепетно ищутъ, что хоть въ послѣднюю минуту онъ выйдетъ изъ оцѣпенѣнія, скажетъ что-нибудь, отстоитъ себя. Но Савонарола обводитъ толпу тусклымъ, безучастнымъ взглядомъ и молчитъ. "Не такою, конечно, рисовалъ онъ себѣ мученическую смерть". "Тѣмъ съ большей справедливостью", говоритъ Дж. Эліотъ въ заключеніе своей художественной лѣтописи, "назовутъ его мученикомъ будущія поколѣнія; потому что сильные міра возстали противъ него не за его слабости, а за его величіе; не за то, что онъ хотѣлъ обольстить міръ, а за то. что хотѣлъ возвысить его и облагородить". Читателю пріятно поэтому, что Ромола въ эпилогѣ вспоминаетъ о своемъ учителѣ съ теплымъ чувствомъ и отдастъ ему должное. Весьма характерна ея бесѣда съ Лилло (сыномъ Тессы и Тито, напоминающимъ отца лицомъ и замашками). Она говоритъ ему въ словахъ, понятныхъ для отрока, что -- преслѣдуемъ ли мы высшія или себялюбивыя цѣли -- мы одинаково не застрахованы отъ несчастныхъ случайностей. Погибъ Савонарола, погибъ и "одинъ человѣкъ", искавшій только пріятнаго себѣ. Вся разница въ томъ, что, если бѣдствіе постигаетъ низкую душу, то отрады нѣтъ уже ни въ чемъ, и человѣку остается сказать: "лучше бы мнѣ не родиться".

* * *

"Амосъ Бартонъ" точно написанъ на премію золотой медали за искуство увлечь читателя сюжетомъ, который онъ впередъ назоветъ избитымъ, скучнымъ и приторнымъ. Въ самомъ дѣлѣ, нельзя придумать событій менѣе эффектныхъ, и въ особенности лица менѣе интереснаго, чѣмъ этотъ пошловатый пасторъ съ его ограниченностью, самодовольствомъ и неприглядной наружностью, усугубленной неряшествомъ. А между тѣмъ онъ насъ занимаетъ, порой злитъ, порой трогаетъ. Мы съ живымъ участіемъ слѣдимъ не только за его крупными огорченіями -- заботами о кускѣ хлѣба -- но и за мелочными житейскими затрудненіями, каковы: сочиненіе проповѣдей, при отсутствіи воображенія и шаткости грамматическихъ правилъ; руководство школой (представителемъ которой служитъ неприличный мистеръ Фоденъ съ чадолюбивой маменькой за спиной), при недостаткѣ находчивости и твердости духа; посѣщеніе паствы безъ требуемыхъ обстоятельствами шиллинговъ въ карманѣ и т. д.-- слѣдимъ съ живымъ участіемъ, потому что Амосъ облеченъ въ плоть и кровь. Главный интересъ повѣсти сосредоточивается, впрочемъ, не на немъ, а на его женѣ, которая-дѣлается для насъ сразу дорогимъ и близкимъ существомъ, несмотря на всѣ ея идеальныя и неисчислимыя совершенства: Милли, чтобы свести концы съ концами, работаетъ безъ устали днемъ, а подчасъ и ночью. Милли своей кроткой красотой и врожденнымъ изяществомъ скрашиваетъ убогую обстановку дома, дѣйствуя на нервы усталаго и забитаго Амоса, какъ свѣжій воздухъ или теплый лучъ (понимать и цѣнить жену онъ не въ состояніи, а способенъ лишь безсознательно ощущать ея благотворное вліяніе). Горячаго сердца ея достаетъ не только на то, чтобы, глядя на своихъ, дѣйствительно, прелестныхъ дѣтей, забывать всѣ труды и лишенія; не только на то, чтобы терпѣливо сносить невзгоды, навлекаемыя на весь домъ, а на нее въ особенности, глупымъ честолюбіемъ и самомнѣніемъ Амоса (знакомство съ сомнительной графиней, сѣвшей имъ на шею. и ссора съ духовнымъ начальствомъ, лишившая его мѣста). Нѣтъ, этого сердца достаетъ на искреннюю привязанность къ мужу и довольство своей судьбой. "Милый, милый другъ,-- говоритъ, умирая, выбившаяся, наконецъ, изъ силъ молодая женщина,-- ты былъ всегда такъ доб])ъ ко мнѣ и дѣлалъ все для моего счастья". И все, что Милли дѣлаетъ и говоритъ, выходитъ такъ естественно и просто, что для насъ всѣ впечатлѣнія сливаются въ одно теплое чувство любви къ ней, какъ къ живому лицу. Когда, послѣ смерти жены, съ глазъ Амоса спадаетъ чешуя, и онъ, совсѣмъ потерянный, горько оплакиваетъ свою утрату, мы не только миримся съ нимъ, но намъ его душевно жаль. Когда же, по маломъ времени, постигшее его горе возвращаетъ ему расположеніе начальства, а 12-ти лѣтняя Патти, продолжая дѣло матери, приноситъ себя въ жертву его удобствамъ и покою, въ насъ возникаетъ враждебное чувство, потому что Амосъ несомнѣнно перебралъ противъ обычной доли любви и заботливости, отпускаемой судьбой посредственностямъ. Это единственный упрекъ, который можно сдѣлать разсказу. Все остальное въ немъ вполнѣ согласно съ художественной правдой. Сантиментальныя скалы и мели пройдены побѣдоносно. Впечатлѣніе отъ предсмертной сцены и похоронъ Милли почти слишкомъ сильно для слезъ. Монотонность печальныхъ картинъ разсѣяна появленіемъ кумушекъ и докторовъ, изображенныхъ съ неподражаемымъ юморомъ. Дѣти неизмѣнно радуютъ сердце (талантъ Дж. Эліотъ изображать дѣтей разныхъ типовъ сказался тоже сразу). Нѣтъ ни одного вводнаго лица, которое не дышало бы жизнью и не было строго необходимо для хода событій, развивающихся съ поразительной послѣдовательностью. Наконецъ, весь разсказъ проникнутъ глубокой поэзіей картинъ природы.

* * *

Въ романѣ м-ра Джильфиля, въ обстановкѣ аристократическаго деревенскаго дома, разыгрываются двѣ сердечныя драмы, одинаково глубокія и трогательныя, но различныя по характеру, соотвѣтственно различіямъ темпераментовъ и національностей героевъ: юной итальянки пѣвицы, пылкой и необузданной въ любви и ненависти, не взирая на англійское воспитаніе, и молодого чистокровнаго британца, въ которомъ энергія, самообладаніе и страсть соединены почти съ женской нѣжностью. Такимъ свойствамъ молодого клерджемена Майнарда Джильфиля дано въ повѣсти широкое примѣненіе, потому что Тина, предметъ его страсти, влюблена, разумѣется, не въ него, а въ красавца Антони, сына добрякалорда и чопорной леди, призрѣвшихъ чужестранную сиротку. Майнардъ долженъ быть молчаливымъ зрителемъ ея горячей привязанности къ негодяю, и небрежнаго ухаживанія послѣдняго за нею, и наконецъ ея страданія при беззастѣнчивой помолвкѣ Антони съ высокомѣрной дурой, оскорбляющей бѣдную дѣвушку. Долженъ смотрѣть терпѣливо на все это, не отступать и не выдавать своей тайны, потому что Тинѣ нуженъ другъ, которому она бы довѣрялась какъ брату. Дж. Эліотъ умѣетъ немногими штрихами сдѣлать Майнарда живымъ лицомъ и изобразить отчаяніе влюбленной дѣвочки во всей подавляющей силѣ перваго горя. Картина ночи въ одинокой комнаткѣ, гдѣ Тина негодуетъ и плачетъ, взята прямо изъ жизни и пріобрѣтаетъ особое освѣщеніе отъ намека автора на невозмутимое теченіе вселенной среди бурь, разбивающихъ отдѣльныя существованія. Что такое маленькая Тина и ея горе въ могучемъ потокѣ, несущемся отъ одного страшнаго неизвѣстнаго къ другому? Ничтожнѣе мельчайшей единицы трепетной жизни въ каплѣ воды, незамѣтнѣе и безразличнѣе острой боли въ груди пташки, которая спѣшитъ къ гнѣзду съ трудно добытымъ кормомъ -- и находитъ гнѣздо разореннымъ и пустымъ. Послѣ того, какъ бѣдная итальяночка, ослѣпленная ревностью, едва не дѣлается убійцей и бѣжитъ изъ дому, Майнардъ превращается въ самоотверженную няньку. Удается ли ему залечить окончательно глубокія раны въ сердцѣ Тины,-- остается неяснымъ. Молодая дѣвушка, однако, какъ-будто оживаетъ подъ лучами его преданной любви, и разъ вечеромъ, по собственному побужденію, кладетъ голову на его вѣрную грудь и протягиваетъ свой алый ротикъ для поцѣлуя. Счастье Майнарда во всякомъ случаѣ не продолжительно; Типа таетъ на его глазахъ и умираетъ въ первыхъ родахъ. Какъ мощное дерево покрывается наростами и рубцами, если отрубить вѣтви, которымъ оно привыкло отдавать лучшіе соки,-- замѣчаетъ Дж. Эліотъ въ заключеніе,-- такъ захудалъ и Джильфиль послѣ этой утраты. Между молодцомъ съ открытымъ взоромъ и ясной улыбкой, котораго мы видимъ на портретѣ въ завѣтной комнатѣ (рядомъ съ блѣднолицей дѣвушкой, съ задумчивыми черными глазами, и тѣмъ старикомъ, который сидитъ у камина съ трубкой и стаканомъ грога, обмѣниваясь время отъ времени унылымъ взглядомъ съ вѣрнымъ Нонто, лежащимъ у его ногъ,-- можно сказать цѣлая пропасть. А между тѣмъ, наперекоръ узламъ и наростамъ, въ добрякѣ-пасторѣ сохранились всѣ великодушныя, честныя, нѣжныя черты его природы основныя свойства могучаго ствола, питавшаго нѣкогда его первую и единственную любовь. Съ этими-то чертами знакомимся мы въ началѣ повѣсти, въ живыхъ сценахъ между почтеннымъ чудакомъ -- пасторомъ и прихожанами разнаго возраста (отчасти уже знакомымъ по Амосу Бартону, такъ какъ приходы лежатъ по сосѣдству). Сцены эти составляютъ рамку для приведеннаго выше романическаго эпизода,-- рамку, отъ которой онъ безконечно выигрываетъ, потому что читатель видитъ въ героѣ стараго и въ высшей степени симпатичнаго знакомаго.

* * *

Передавать содержаніе "Исповѣди-Жанеты" довольно мудрено. Борьба чахоточнаго евангелическаго проповѣдника, Тріана, со старой церковной рутиной и предубѣжденіями обывателей провинціальнаго городка и вліяніе, которое онъ постепенно пріобрѣтаетъ надъ ними, а особенно надъ одной молодой женщиной, предававшейся пьянству вслѣдствіе семейныхъ огорченій,-- не такая тема, чтобы вчужѣ показаться интересной. Она пріобрѣтаетъ невыразимое обаяніе лишь подъ перомъ Дж. Эліотъ, умѣвшей соединять глубокія душевныя драмы съ идиллическими картинами и забавными бытовыми сценами.

Въ драмѣ развертывается здѣсь передъ читателемъ всего поразительнѣе встрѣча между Тріаномъ и Жанетой. Однажды ночью, послѣ крупной ссоры, пьяный извергъ-мужъ выталкиваетъ Жанету прямо съ постели на улицу, и она, во избѣжаніе позора, принуждена искать убѣжища у сосѣдки, отъявленной тріанитки. Добрѣйшая сосѣдка, испуганная тупымъ отчаяніемъ молодой женщины, убѣждаетъ ее на другое утро обратиться къ м-ру Тріану за совѣтомъ (хотя знаетъ, что Жакета принадлежитъ къ его врагамъ и даже принимала участіе въ недостойномъ заговорѣ, устроенномъ Демистеромъ) и приглашаетъ проповѣдника къ себѣ. Нервы Жанеты такъ натянуты, оскорбленіе такъ свѣжо и такъ явно служитъ извиненіемъ ея пороку и намѣренію никогда не возвращаться къ мужу, что, явись передъ нею суровый обличитель или даже просто посредникъ, сознающій свое превосходство надъ падшими, она дошла бы до изступленія. Но кроткое, болѣзненное лицо Тріана, задушевныя слова утѣшенія, которыя она слышитъ отъ него вмѣсто укоровъ, его скорбное признаніе въ собственныхъ грѣхахъ, вмѣсто суда надъ нею -- все это въ гордой красавицѣ производить неожиданную реакцію. Она видитъ передъ собою друга, ищетъ у него защиты отъ самой себя, отъ ненависти къ мужу, отъ искушающаго ее демона. Вся скорбная душа ея изливается въ скорбной исповѣди, и эта минута служитъ началомъ ея нравственнаго возрожденія. Есть слова, которыя навсегда остаются для насъ посторонними звуками, но другія -- превращаются въ нашу плоть и кровь: такія слова умѣлъ найти Тріанъ. Тяжкая болѣзнь спившагося Демистера освобождаетъ вскорѣ Жанету отъ колебанія, по поводу возвращенія въ домъ мужа: забыто все, кромѣ жалости къ нѣкогда любимому человѣку и желанія примириться съ нимъ. Послѣ смерти Демистера, Жанета посвящаетъ себя служенію ближнимъ, и между нею и Тріаномъ постепенно растетъ и крѣпнетъ духовная близость и глубокая, сердечная привязанность. Дж. Эліотъ считала духовный союзъ идеаломъ человѣческихъ отношеній и много разъ олицетворяла этотъ идеалъ въ своихъ романахъ. Въ данномъ случаѣ она, не боясь ложныхъ толкованій, скрѣпила его святымъ поцѣлуемъ, въ которомъ слились блѣдныя губы умирающаго Тріана и полныя жизни уста спасенной имъ Жанеты. Сверхъ личной привлекательности Жанета интересна, какъ первая представительница типа, часто повторяющаго въ романахъ Дж. Эліотъ -- женщинъ, стремящихся къ нравственному совершенству, жаждущихъ самопожертвованія и подвига. Восхищаясь этими идеалами, одинъ изъ критиковъ, хорошо знакомый со взглядами писательницы, замѣчаетъ: "отличительное и почти непонятное свойство ея генія то, что на почвѣ разрушительнаго и безплоднаго скептицизма возникъ у нея цѣлый міръ существъ, заявляющихъ свою человѣчность въ горячихъ порывахъ мысли, вѣры, страсти".

Книга первая.

ГЛАВА I.

МАСТЕРСКАЯ.

Съ помощью одной капельки чернилъ вмѣсто зеркала египетскій магъ берется показать всякому желающему далекія картины минувшаго. Это же самое, читатель, я собираюсь сдѣлать для васъ.

Съ помощью капельки чернилъ на концѣ моего пера я хочу показать вамъ просторную мастерскую мистера Джонатана Бурджа, плотника и строителя -- подрядчика въ деревнѣ Гейслопъ,-- показать ее въ томъ видѣ, какой она имѣла восемнадцатаго іюня блаженной памяти 1799-го года.

Восемнадцатаго іюня вечернее лѣтнее солнце обливало своими теплыми лучами пятерыхъ человѣкъ, работавшихъ въ этой мастерской надъ отдѣлкой дверей, оконныхъ рамъ и панелей. Запахъ сосны отъ новыхъ досокъ, составленныхъ въ кучу снаружи за отворенной дверью, смѣшивался съ запахомъ бузины, тянувшей свои усыпанныя лѣтнимъ снѣгомъ вѣтки къ открытому окну въ противоположной стѣнѣ. Косые лучи солнца насквозь пронизывали пушистыя, прозрачныя стружки, которыя гналъ передъ собой неутомимый рубанокъ, и освѣщали красивый рисунокъ древесныхъ волоконъ на дубовой панели, прислоненной къ стѣнѣ. Большой косматый сѣрый песъ -- овчарка устроилъ себѣ уютную постель на кучѣ этихъ стружекъ; онъ лежалъ, положивъ морду на переднія лапы, и только изрѣдка морщилъ свой лобъ, приподымая брови, чтобы взглянуть на самаго высокаго изъ пятерыхъ работниковъ,-- того, который вырѣзывалъ щитъ на дубовой доскѣ для камина. Тому-же самому работнику принадлежалъ и сильный баритонъ, раздававшійся въ мастерской и покрывавшій собой визгъ рубанка и стукъ молотка. Голосъ пѣлъ:

"Проснись, моя душа, и вмѣстѣ съ солнцемъ

Свой путь дневной труда свершай.

Лѣнь скучную стряхни"...

Здѣсь пѣвцу понадобилось что-то такое отмѣрить, а это потребовало болѣе сосредоточеннаго вниманія, и звучное пѣніе смѣнилось тихимъ насвистываньемъ; но въ слѣдующую минуту голосъ запѣлъ съ новой силой:

"Пусть рѣчь твоя всегда идетъ отъ сердца,

Какъ ясный день чиста твоя пусть будетъ совѣсть".

Такой голосъ могъ выходить только изъ широкой груди, и эта широкая грудь принадлежала широкоплечему, мускулистому человѣку почти шести футъ ростомъ, человѣку съ такою прямой и ровной спиной и такъ правильно поставленной головой, что когда онъ выпрямился, чтобъ лучше оглянуть свою работу, онъ имѣлъ видъ солдата, стоящаго "смирно". Засученный выше локтя рукавъ рубахи открывалъ руку, которая должна была брать призы во всѣхъ состязаніяхъ силы, а длинная гибкая кисть этой руки съ длинными и на концахъ широкими пальцами была какъ будто нарочно создана для тонкихъ работъ. Высокій и статный, Адамъ Бидъ былъ истый саксонецъ и оправдывалъ свое имя; но его черные какъ смоль волосы, казавшіеся еще чернѣй отъ контраста съ бѣлой бумажной шапочкой, бывшей на немъ, и острый взглядъ темныхъ глазъ, сверкавшихъ живымъ блескомъ изъ подъ рѣзко очерченныхъ, слегка нависшихъ и подвижныхъ бровей, указывали на примѣсь кельтской крови. Лицо у него было широкое и съ крупными, довольно грубыми чертами; единственную красоту этого лица, когда оно было спокойно, составляла та красота, которая бываетъ неразлучна съ выраженіемъ добродушія, честности и ума.

Слѣдующій работникъ -- братъ Адама: это видно съ перваго взгляда. Онъ почти такого-же роста и того-же саксонскаго типа: тѣ-же черты, тотъ-же цвѣта волосъ и лица; но сильное семейное сходство какъ будто еще рѣзче выставляетъ на видъ поразительную разницу въ выраженіи лицъ и складѣ фигуръ. Широкія плечи Сета немного сутуловаты; глаза у него сѣрые, брови не такъ выдаются и менѣе подвижны, чѣмъ у брата; взглядъ мягкій и довѣрчивый. Онъ снялъ теперь свою бумажную шапочку, и вы можете видѣть, что волосы у него не густые и прямые, какъ у Адама, а рѣдкіе и волнистые, что даетъ возможность хорошо разсмотрѣть очертанія выпуклой верхней части лба, замѣтно преобладающей надъ нижней.

Разные бродяги и нищіе были всегда заранѣе увѣрены, что они не уйдутъ отъ Сета съ пустыми руками; съ Адамомъ ни одинъ изъ нихъ никогда, кажется, и не заговаривалъ.

Нестройный концертъ рабочихъ инструментовъ и пѣнія Адама былъ, наконецъ, прерванъ Сетомъ. Приподнявъ дверь, надъ которой онъ до тѣхъ поръ старательно работалъ, Сетъ отставилъ ее къ стѣнѣ и сказалъ:

-- Ну вотъ, я таки кончилъ сегодня свою дверь.

Всѣ четыре работника подняли головы. Джимъ Сольта, дюжій парень съ красно-рыжими волосами, по прозванію Огненный Джимъ, пересталъ строгать, а Адамъ быстро взглянулъ на Сета и проговорилъ съ удивленіемъ:

-- Какъ? Ты и въ самомъ дѣлѣ думаешь, что ты кончилъ эту дверь?

-- Конечно, отвѣчалъ Сетъ, въ свою очередь удивленный вопросомъ Адама:-- чего-же ей не хватаетъ?

Громкій взрывъ хохота заставилъ Сета сконфуженно оглянуться на трехъ другихъ рабочихъ. Адамъ не смѣялся, но на лицѣ его мелькнула слабая улыбка, когда онъ сказалъ мягкимъ тономъ:

-- А панели-то? Ты забылъ про панели.

Всѣ опять захохотали, а Сетъ схватился за голову и покраснѣлъ до ушей.

-- Ура! закричалъ маленькій вертлявый человѣкъ, Бенъ-Волчекъ по прозванію, выскакивая впередъ и хватаясь за Сетову дверь.-- Мы подвѣсимъ этѵ дверь вонъ въ томъ углу и напишемъ на ней: "Работа Сета Бида, методиста". Эй, Джимъ, подай-ка сюда горшокъ съ красной краской.

-- Глупости! сказалъ Адамъ.-- Оставь дверь, Бенъ Крэнеджъ. Когда-нибудь и ты, можетъ быть такъ-же проштрафишься; посмотримъ, какъ-то ты тогда посмѣешься.

-- Ну нѣтъ, Адамъ, меня на этомъ не поймаешь! отвѣчалъ Бенъ.-- Понадобится много времени, чтобъ начинить мою голову методизмомъ.

-- За то она у тебя часто начинена водкой,-- а это похуже.

Между тѣмъ Бенъ завладѣлъ таки горшкомъ съ красной краской и, собираясь воспроизвести свою надпись, въ видѣ предисловія, выписывалъ въ воздухѣ воображаемое Р.

-- Оставь -- тебѣ говорятъ! крикнулъ Адамъ. Положивъ свои инструменты, онъ шагнулъ къ Бену и схватилъ его за правое плечо.-- Оставь сейчасъ, или я вытрясу изъ тебя душу!

Бенъ зашатался подъ желѣзной лапой Адама, но, будучи храбрымъ маленькимъ человѣчкомъ, и не подумалъ сдаться. Лѣвой рукой онъ выхватилъ кисть изъ своей безпомощной правой и сдѣлалъ такое движеніе, какъ будто собирался писать. Въ тотъ-же мигъ Адамъ повернулъ его къ себѣ, схватилъ за другое плечо и, толкая передъ собой, пригвоздилъ къ стѣнѣ. Но тутъ заговорилъ Сетъ:

-- Оставь его, Адди, оставь! Бенъ у насъ всегда шутитъ. Да онъ и въ правѣ смѣяться надо мной: я и самъ не могу не смѣяться.

-- Я не пущу его, пока онъ не пообѣщаетъ, что не дотронется до двери, сказалъ Адамъ.

-- Ну, Бенъ, голубчикъ, перестань! Не будемъ изъ за этого ссориться, продолжалъ Сетъ убѣдительнымъ тономъ.-- Ты вѣдь знаешь, Адамъ ни за что не уступитъ. Легче повернуть телѣгу въ узкомъ проулкѣ, чѣмъ переупрямить Адама. Скажи, что ты не будешь больше трогать двери, и на этомъ покончимъ.

-- Я не боюсь Адама, отвѣчалъ Бенъ,-- но разъ ты просишь, Сетъ,-- изволь, я скажу: я больше не дотронусь до двери.

-- Вотъ это такъ! что умно, то умно, сказалъ Адамъ, засмѣй мгись, и выпустилъ Бена.

Всѣ принялись опять за работу, но Бену-Волчку, котораго побѣдили въ состязаніи силы, хотѣлось вознаградить себя за это униженіе побѣдой въ остроуміи.

-- О чемъ ты думалъ, Сетъ, когда забылъ про панели? заговорилъ онъ опять.-- О проповѣди или о хорошенькомъ личикѣ проповѣдницы?

-- Сходи ее послушать, Бенъ, отвѣчалъ Сетъ добродушно;-- сегодня она будетъ говорить на лугу. Сходи, послушай,-- можетъ быть, тогда у тебя будетъ о чемъ думать,-- о чемъ-нибудь получше тѣхъ нечестивыхъ пѣсенъ, которыя ты такъ любишь. Можетъ быть, ты научишься вѣрить и молиться, а для тебя это будетъ лучшее пріобрѣтеніе, какого только можно тебѣ пожелать.

-- Бсе въ свое время, Сетъ. Я объ этомъ подумаю, когда затѣю жениться: для холостяковъ такія пріобрѣтенія слишкомъ тяжелый грузъ. А можетъ быть, когда-нибудь и я по твоему примѣру соединю ухаживанье съ заботой о душѣ. Но вѣдь не хочешь-же ты, чтобъ я вмѣшался между тобой и хорошенькой проповѣдницей и подтибрила, ее у тебя изъ подъ носа? Не хочешь-же ты обратить меня такой цѣной?

-- Объ этомъ можешь не безпокоиться, Бенъ: ни тебѣ, ни мнѣ ее не прельстить. Ты только сходи и послушай ее, и ты не станешь больше говорить о ней въ легкомысленномъ* тонѣ.-- А знаешь, я, кажется, и въ самомъ дѣлѣ пойду сегодня взглянуть на нее, если въ "Остролистникѣ" не соберется наша компанія. Какой текстъ возьметъ она сегодня? Не скажешь-ли ты мнѣ, Сетъ, на тотъ случай, если я опоздаю? Какъ она начнетъ: не такъ-ли:" Зачѣмъ пришли вы сюда? не затѣмъ-ли, чтобъ видѣть пророчицу? Да, говорю вамъ, и болѣе, чѣмъ пророчицу,-- замѣчательно хорошенькую женщину".

-- Довольно, Бенъ, сказалъ Адамъ сурово.-- Оставь въ покоѣ Библію; ты слишкомъ далеко заходишь.

-- Какъ, Адамъ! Развѣ и тебя обратили? А мнѣ еще недавно казалось, что ты глухъ къ краснорѣчію проповѣдницъ.

-- Никто меня не обращалъ. Я ничего не говорилъ о проповѣдницахъ. Я сказалъ: оставь въ покоѣ Библію. Есть у тебя твоя книжка анекдотовъ, которою ты постоянно хвастаешься,-- ну, и довольствуйся ею и не касайся чистаго твоими грязными руками.

-- Эге, да ты становишься святой не хуже Сета. Должно быть, и ты пойдешь нынче слушать проповѣдь? Ты можешь отлично дирижировать пѣніемъ. Не знаю только, что скажетъ пасторъ Ирвайнъ, когда узнаетъ, что его любимецъ Адамъ Бидъ сдѣлался методистомъ.

-- Пожалуйста, Бенъ, обо мнѣ не хлопочи. Я такой-же методистъ, какъ и ты, хотя -- смотри -- какъ-бы тебѣ не сдѣлаться чѣмъ-нибудь похуже методиста,-- что-то похоже на то. А мистеръ Ирвайнъ слишкомъ уменъ, чтобы путаться, въ чужія дѣла. Каждый вѣритъ по своему; такъ-ли я вѣрю, или иначе, это дѣло только мое, да Божье -- онъ это самъ много разъ говорилъ.

-- Такъ-то оно такъ, а все таки не очень-то онъ жалуетъ вашихъ диссентеровъ.

-- Можетъ быть; и я вотъ тоже не большой охотникъ до крѣпкаго эля Джоша Тода, однако, я не мѣшаю тебѣ имъ напиваться до чертиковъ,

Всѣ засмѣялись отвѣту Адама, но Сетъ сказалъ серьезно:

-- Нѣтъ, Адди, ничью вѣру не слѣдуетъ приравнивать къ крѣпкому элю. Не можешь-же ты не признать, что диссентеры и методисты такъ-же тверды въ вѣрѣ, какъ и члены господствующей церкви.

-- Нѣтъ, Сетъ, нѣтъ, я никогда не позволю себѣ смѣяться надъ вѣрой человѣка, какая бы она ни была. Пусть поступаютъ, какъ имъ совѣсть велитъ,-- вотъ и все. Только, мнѣ кажется, было-бы лучше, еслибы совѣсть позволяла имъ оставаться мирными членами нашей церкви: тамъ можно многому научиться. И потомъ: вѣдь и въ вопросѣ религіи можно пересолить; человѣку на землѣ нужно кое-что и кромѣ Евангелія. Взгляни на каналы, на водопроводы, взгляни на машины въ угольныхъ шахтахъ, на Аркрайтовы мельницы въ Кромфордѣ: чтобы все это сдѣлать, нужно знать что-нибудь побольше Евангелія -- такъ мнѣ сдается. А послушать твоихъ проповѣдниковъ, такъ подумаешь, что человѣкъ долженъ всю жизнь сидѣть, закрывши глаза, и наблюдать, что дѣлается у него въ душѣ. Я знаю, мы должны всѣмъ сердцемъ любить Бога и помнить слово Божіе. Но что-же говорится въ Библіи?-- Тамъ говорится, что Богъ вложилъ свой духъ въ работника, строившаго скинію, чтобъ онъ могъ достойнымъ образомъ выполнить всю рѣзную работу и все то, что требуетъ искусства. Я такъ смотрю на этотъ вопросъ: духъ Божій живетъ во всемъ и во всѣ времена -- во всякій день и часъ, въ будни, какъ и въ воскресные дни; духъ Божій въ великихъ изобрѣтеніяхъ и работахъ, въ машинахъ и планахъ. Богъ далъ намъ не только душу, но и голову и руки, и если въ часъ досуга человѣкъ займется какимъ-нибудь дѣломъ,-- сложитъ печку для жены, чтобъ избавить ее отъ лишней ходьбы по пекарнямъ, или покопается въ своемъ огородикѣ и добьется того, что вмѣсто одной картошки у него выростутъ двѣ,-- онъ сдѣлаетъ больше добра и будетъ ближе къ Богу, чѣмъ еслибъ онъ бѣгалъ за какимъ-нибудь проповѣдникомъ и цѣлый день вздыхалъ и молился.

-- Хорошо сказано, Адамъ! замѣтилъ Огненный Джимъ, который пересталъ строгать и перекладывалъ свои доски, пока Адамъ говорилъ.-- Прекрасная проповѣдь; я давно такой не слыхалъ... Кстати, ты мнѣ напомнилъ: вотъ уже годъ, какъ жена пилитъ меня, чтобъ я сдѣлалъ ей печку.

-- Въ томъ, что ты говоришь, Адамъ, есть правда, промолвилъ Сетъ серьезно,-- но ты и самъ отлично знаешь, что тѣ самыя проповѣди, на которыя ты такъ нападаешь, не одного лѣнтяя превратили въ дѣльнаго, работящаго человѣка. Кто дѣлаетъ то, что кабаки пустѣютъ?-- Проповѣдникъ. А научившись вѣрить въ Бога, человѣкъ не станетъ отъ этого хуже работать.

-- Только иногда онъ будетъ забывать про панели.-- А? Какъ ты думаешь, Сетъ? сказалъ Бенъ Волчекъ.

-- Ну вотъ, теперь ты всю свою жизнь будешь поминать мнѣ про эти панели и поднимать меня на зубокъ. ІГо религія тутъ непричемъ; тутъ виновата не религія, а Сетъ Бидъ, который всегда былъ ротозѣемъ. Религія только не вылѣчила его отъ этого порока, и это очень жаль.

-- Не слушай меня, Сетъ, сказалъ Бенъ.-- Ты -- добрый, честный парень, даромъ что забываешь про панели; ты не ершишься за каждую шутку, какъ нѣкоторые изъ твоихъ близкихъ, которые, быть можетъ, и умнѣе тебя.

-- Сетъ, дружище, ты на меня не сердись, сказалъ Адамъ, не обращая вниманія на камешекъ, пущенный въ его огородъ.-- Въ томъ, что я сейчасъ говорилъ, я и не думалъ намекать на тебя. У каждаго свой взглядъ на вещи: одинъ смотритъ такъ, а другой иначе.

-- Нѣтъ, нѣтъ, Адди, ты не хотѣлъ меня обидѣть -- я знаю, отвѣчалъ Сетъ.-- Ты какъ твоя собака Джипъ: ты лаешь на меня иногда, а потомъ самъ-же лижешь мнѣ руку.

Нѣсколько минутъ всѣ руки прилежно работали, и молчаніе не нарушалось, пока часы на колокольнѣ не начали бить. Еще не замеръ первый ударъ, какъ Огненный Джимъ выпустилъ рубанокъ и потянулся за своей курткой; Бенъ Волчекъ оставилъ свой винтъ до половины незавинченнымъ и бросилъ отвертку въ корзину съ инструментами; Тафтъ -- Нѣмой (который, оправдывая свое прозвище, ни разу не раскрылъ рта во все время описаннаго разговора) швырнулъ въ сторону молотокъ въ тотъ самый моментъ, когда собирался поднять его для удара, и даже Сетъ выпрямилъ спину и протянулъ руку къ своей шапочкѣ. Одинъ Адамъ продолжалъ работать, какъ будто ничего не случилось. Но замѣтивъ, что стукъ прекратился, онъ поднялъ голову и сказалъ негодующимъ тономъ:

-- Что-же это такое, братцы! Еще часы не успѣли пробить, а вы уже побросали свои инструменты. Не могу видѣть, когда люди такъ дѣлаютъ!-- точно они не находятъ никакого удовольствія въ своей работѣ и боятся переработать.

Сетъ немножко сконфузился и замедлилъ свои сборы, но тутъ въ первый разъ заговорилъ Тафтъ-Нѣмой:

-- Эхъ, братецъ, ты говоришь такъ, потому-что ты еще молодъ. Въ двадцать шесть лѣтъ легко такъ говорить. А вотъ какъ поживешь съ мое,-- какъ стукнетъ тебѣ сорокъ шесть, тогда небось поубавится прыти, тогда не захочешь работать задаромъ.

-- Вздоръ! сказалъ Адамъ съ сердцемъ.-- Что значитъ здѣсь годы? Тебя еще не разбилъ параличъ, слава Богу. Терпѣть не могу, когда съ первымъ ударомъ часовъ у человѣка опускаются руки, точно его подстрѣлили, какъ будто онъ не находитъ ни капли наслажденія въ трудѣ, какъ будто онъ но гордится своей работой. Жерновъ -- и тотъ не сразу останавливается послѣ того, какъ его перестанутъ вертѣть.

-- Чортъ возьми, Адамъ! Оставь ты малаго въ покоѣ! крикнулъ Бенъ-Волчекъ.-- Ты только-что бранилъ проповѣдниковъ,-- а видно ты и самъ охотникъ проповѣдывать. Люби себѣ работу -- никто тебѣ не мѣшаетъ, а я люблю больше забаву. Тебѣ это кстати, и на руку: больше работы останется на твою долю.

Съ этой прощальной рѣчью, по его мнѣнію, весьма убѣдительной, Бенъ-Волчекъ взвалилъ свою корзину на плечи и вышелъ изъ мастерской. Тафтъ-Нѣмой и Огненный Джимъ вышли вслѣдъ за нимъ. Сетъ медлилъ и тоскливо посматривалъ на Адама, какъ будто ожидалъ, что тотъ ему что-нибудь скажетъ.

-- Зайдешь ты домой передъ проповѣдью? спросилъ Адамъ, поднимая голову.

-- Нѣтъ, я оставилъ свое платье и шляпу у Билля Маскери. Я буду дома только къ десяти. Я, можетъ быть, провожу домой Дину Моррисъ, если она согласится; ты вѣдь знаешь, отъ Пойзеровъ никто съ ней не ходитъ.

-- Такъ я скажу матери, чтобъ она тебя не ждала.

-- А ты не пойдешь сегодня къ Пойзерамъ? спросилъ застѣнчиво Сетъ, поворачиваясь, чтобъ уходить.

-- Нѣтъ, я иду въ школу.

До этой минуты Джипъ и не думалъ вставать со своей уютной постели; онъ только поднялъ голову и, не спуская глазъ, смотрѣлъ на Адама, когда увидѣлъ, что другіе работники выходятъ. Но какъ только Адамъ положилъ въ карманъ свою линейку и, скрутивъ въ трубочку свой передникъ, принялся подтыкать его вокругъ пояса, Джипъ подбѣжалъ къ хозяину и съ терпѣливымъ ожиданіемъ сталъ глядѣть ему въ лицо. Еслибъ у Джипа былъ хвостъ, онъ, безъ сомнѣнія, вилялъ-бы хвостомъ, но, будучи лишенъ этого орудія изъявленія собачьихъ чувствъ, онъ раздѣлялъ участь многихъ другихъ почтенныхъ особъ, обреченныхъ судьбой казаться болѣе вялыми, чѣмъ создала ихъ природа.

-- Что, Джипъ? Корзины дожидаешься -- а? сказалъ Адамъ, и въ голосѣ его зазвучали тѣ-же мягкія ноты, какъ когда онъ говорилъ съ Сетомъ.

Джипъ сдѣлалъ прыжокъ и залаялъ короткимъ, отрывистымъ лаемъ, какъ будто говорилъ! "Разумѣется". Бѣдный несъ! Невеликъ былъ запасъ его способовъ изъясняться.

Адамъ говорилъ про корзину, въ которой они съ Сетомъ брали себѣ обѣдъ на работу, и никакое чиновное лицо, шествующее во главѣ торжественной процессіи, не могло-бы имѣть такого важнаго вида человѣка, рѣшительно не желающаго узнавать своихъ знакомыхъ, какой имѣлъ Джипъ, когда онъ трусилъ за своимъ хозяиномъ съ этой корзиной въ зубахъ.

Выйдя изъ мастерской. Адамъ замкнулъ дверь, вынулъ ключъ и понесъ его въ домъ, стоящій на другомъ концѣ двора. Это былъ низенькій домикъ съ соломенной крышей и съ изжелта сѣрыми стѣнами, смотрѣвшій при вечернемъ освѣщеніи какъ-то особенно весело и уютно. Окна сверкали безукоризненной чистотой, каменныя ступеньки крылечка блестѣли, какъ голыши во время отлива. На крыльцѣ стояла чистенькая старушка въ темненькомъ полосатомъ холстинковомъ платьѣ, въ бѣломъ чепцѣ и красной косыночкѣ на шеѣ, и разговаривала съ пестрыми курами, привлеченными, повидимому, обманчивымъ ожиданіемъ холодной картошки или ячменя. Старушка, должно быть, плохо видѣла, потому что она не узнала Адама, пока онъ не сказалъ:

-- Вотъ ключъ, Долли; будьте добры, передайте хозяину.

-- Хорошо. А развѣ вы не зайдете, Адамъ? Миссъ Мэри дома, а мистеръ Бурджъ скоро придетъ. Я знаю, онъ будетъ радъ, если вы останетесь ужинать.

-- Нѣтъ, Долли, спасибо, я иду домой. Добрый вечеръ.

Адамъ вышелъ изъ дровяного двора и зашагалъ большими шагами по дорогѣ изъ деревни въ долину. Джипъ не отставалъ отъ него ни на шагъ. Когда путникъ спустился съ холма, какой-то пожилой всадникъ съ привязаннымъ за сѣдломъ чемоданомъ, поровнявшись съ нимъ, остановилъ свою лошадь, пропустилъ его мимо и, обернувшись назадъ, проводилъ долгимъ взглядомъ красиваго, статнаго работника въ бумажной шапочкѣ, кожаныхъ брюкахъ и синихъ шерстяныхъ чулкахъ.

Не подозрѣвая о вызванномъ имъ восхищеніи, Адамъ свернулъ съ дороги въ поле и затянулъ ту пѣсню, что весь день не выходила у него изъ головы:

"Пусть рѣчь твоя всегда идетъ отъ сердца,

Какъ ясный день чиста твоя пусть будетъ совѣсть,

Господь, вѣдь, знаетъ все: Всевидящему Оку

Открыто все -- дѣла и помыслы твои".

ГЛАВА II.

ПРОПОВѢДЬ.

Около семи часовъ вечера въ деревенькѣ Гепслопъ было замѣтно необычайное оживленіе. По всей длинѣ маленькой улицы, отъ "Герба Донниторновъ" до самаго кладбища, виднѣлись обитатели деревушки, привлеченные сюда, очевидно, не простымъ желаніемъ насладиться теплымъ лѣтнимъ вечеромъ, а чѣмъ-то поважнѣе, Гостинница "Гербъ Донниторновъ" стояла при въѣздѣ въ деревню и примыкавшіе къ дому хлѣбный дворъ и сѣнной сарай свидѣтельствовали о томъ, что заведеніе арендуетъ хорошенькій участокъ земли, и сулили путнику сытный обѣдъ для него самого и для его коня; такимъ образомъ онъ могъ вполнѣ утѣшиться и не слишкомъ горевать о томъ, что полинявшая отъ дождей вывѣска оставляла его въ полномъ невѣдѣніи насчетъ геральдическихъ атрибутовъ древняго рода Донниторновъ. Мистеръ Кассонъ, хозяинъ гостинницы, уже нѣсколько минутъ стоялъ въ дверяхъ своего заведенія, заложивъ руки въ карманы, перекачиваясь съ каблуковъ на носки и поглядывая вбокъ, на неогороженную лужайку съ развѣсистымъ кленомъ посерединѣ, куда, какъ ему было извѣстно, направлялись группы солиднаго вида мужчинъ и женщинъ, проходившія мимо него.

Наружность мистера Кассона была отнюдь не такого зауряднаго типа, чтобъ ее можно было пройти молчаніемъ. Ст(передняго фаса его особа имѣла видъ двухъ шаровъ, состоящихъ приблизительно въ такомъ-же отношеніи другъ къ другу, какъ земля къ лунѣ: другими словами, если опредѣлять на глазомѣръ, нижній шаръ былъ разъ въ тринадцать больше верхняго, который, такимъ образомъ, естественно игралъ роль простого спутника или придатка. Но на этомъ сходство кончалось, ибо голова мистера Кассона не имѣла ничего общаго съ меланхоличнымъ спутникомъ земли или съ "пятнистымъ шаромъ", какъ непочтительно назвалъ луну Мильтонъ; напротивъ, едвали были гдѣ-нибудь на землѣ другія голова и лицо, которыя сіяли-бы такимъ завиднымъ здоровьемъ, и выраженіе этого лица, сосредоточенное, главнымъ образомъ, въ двухъ круглыхъ, румяныхъ щекахъ (ибо о маленькой пуговкѣ вмѣсто носа и нарушающихъ гармонію щекъ крошечныхъ ямкахъ для глазъ не стоитъ и говорить) было выраженіемъ довольства и веселья, умѣряемыхъ единственно лишь чувствомъ собственнаго достоинства, отличавшимъ каждое движеніе мистера Кассона. Едвали, впрочемъ, чувство собственнаго достоинства можно было назвать преувеличеннымъ въ человѣкѣ, который пятнадцать лѣтъ прослужилъ дворецкимъ при "фамиліи" и который, занимая свое теперешнее высокое положеніе, по необходимости постоянно приходилъ въ соприкосновеніе съ низшими. Какъ примирить это достоинство съ удовлетвореніемъ естественнаго чувства любопытства, тянувшаго его на лужайку,-- было задачей, которую вотъ уже пять минутъ, какъ мистеръ Кассонъ рѣшалъ въ своемъ умѣ; но въ тотъ моментъ, когда онъ уже рѣшилъ ее на половину,-- когда онъ вынулъ руки изъ кармановъ, засунулъ большіе пальцы за проймы жилета и, скрививъ голову на бокъ, вооружился видомъ презрительнаго равнодушія ко всему, что могло попасться ему на глаза,-- его размышленія были прерваны приближеніемъ всадника,-- того самаго, съ которымъ мы недавно познакомились, когда онъ остановила, свою лошадь, чтобы взглянуть хорошенько на нашего друга Адама, и который теперь подъѣхалъ къ "Гербу Донниторновъ".

-- Эй, малый! Разнуздай и напой мою лошадь, сказалъ путешественника, молодому парню въ рабочей курткѣ, выбѣжавшему за ворота на стукъ лошадиныхъ подковъ.-- Хозяинъ, что у васъ такое тутъ происходитъ? продолжалъ онъ, слѣзая съ коня.-- Вся деревня въ движеніи.

-- Это методисты, сэра, методистская проповѣдь. Было оба, явлено, что одна методистка, молодая женщина, будетъ сегодня говорить на лугу, отвѣчала, мистера, Кассонъ сиплымъ фальцетомъ и не безъ аффектаціи.-- Не угодно-ли войти? Не прикажете-ли чего-нибудь подать?

-- Нѣтъ, мнѣ надо въ Россетера. Я хотѣлъ только коня напоить....

А любопытно, какъ относится вашъ пасторъ къ тому, что у него подъ носомъ проповѣдуютъ молодыя женщины?

-- Пасторъ Ирвайнъ, сэръ, здѣсь не живетъ; онъ живетъ въ Боркстонѣ, тамъ, за горой. Здѣшній пасторскій домъ пришелъ въ разрушеніе, и господамъ нельзя въ немъ жить. Мистеръ Ирвайнъ пріѣзжаетъ, къ намъ но воскресеньямъ и вечеромъ говоритъ у насъ проповѣдь, а лошадь свою у меня оставляетъ. У него сѣрая кобыла, сэръ, и онъ очень ее бережетъ. Онъ всегда ставилъ коня въ этомъ заведеніи,-- еще раньше, чѣмъ, оно перешло въ мои руки. Я не здѣшній уроженецъ, сэръ, вы вѣрно замѣтили по моему говору. Чудно говоритъ здѣшній народъ; господамъ и понять то ихъ трудно. Я выросъ между господаи, сэръ, и съ измальства наломалъ свой языкъ на господскій манера, А здѣсь развѣ языкъ? Здѣсь не языкъ, а дилектъ {Т. е. діалектъ.}. Я самъ сколько разъ слышалъ, какъ сквайръ Донниторнъ говорилъ: "Такой ужъ у нихъ здѣсь дилектъ".

-- Да, да, я знаю, проговорилъ, улыбаясь, незнакомецъ -- Но скажите -- развѣ у васъ здѣсь много методистовъ? Вѣдь ваша, округъ земледѣльческій. Я думалъ, здѣсь и встрѣтить-то методиста за рѣдкость. Вы вѣдь всѣ фермеры, не так]-ли? А фермеры не очень то поддаются методистамъ.

-- Въ нашей округѣ много ремеслениковъ, сэръ. Вонъ тамъ живетъ мистеръ Буржъ, владѣлецъ дровяного двора; онъ беретъ большіе подряды на постройки и на ремонта, старыхъ зданій. А немного подальше каменоломня. Въ нашихъ мѣстахъ есть всякія профессіи, сэра, А въ Треддльстонѣ у насъ цѣлая свора этихъ методистовъ. (Треддльстонъ -- хорошій городокъ, съ рынкомъ,-- можетъ вы проѣзжали мимо, сэръ?). Вотъ я сейчасъ ихъ понаѣхало оттуда нѣсколько дюжинъ: вонъ они тамъ, на лугу. Такъ вотъ откуда, сэръ, мы беремъ методистовъ, хотя во всемъ Гейслопѣ у насъ ихъ только два человѣка: Виллъ Маскори, колосникъ, да Сетъ Бидъ, молодой парень, занимается плотничнымъ дѣломъ.

-- Такъ значитъ проповѣдница изъ Треддльстона?

-- Нѣтъ, сэръ, она изъ Стонишайра; отсюда будетъ миль тридцать.

Она гоститъ здѣсь у мистера Пойзера на Большой Фермѣ -- видите?-- вонъ тамъ налѣво, гдѣ гумно и высокія орѣшины. Она родная племянница жены Пойзера. Воображаю, какъ имъ должно быть пріятно, что она строитъ изъ себя такую дуру! Но этихъ методистовъ, когда имъ вступитъ въ голову, ничѣмъ, говорятъ, не проймешь; многіе съ ума сходятъ изъ за своей религіи. Впрочемъ эта молодая женщина на видъ совсѣмъ смирная -- такъ я слышалъ: самъ я ея не видалъ.

-- Жаль, что у меня такъ мало времени! Мнѣ очень хотѣлось-бы взглянуть на нее, да надо ѣхать. Я и то уже потерялъ двадцать минутъ: свернулъ съ дороги нарочно, чтобы посмотрѣть вашу долину и вонъ ту усадьбу. Это сквайра Донниторна имѣнье, должно быть?

-- Такъ точно, сэръ, это замокъ Донниторновъ. Чудесные дубы, не правда-ли, сэръ? Я хорошо знаю это имѣнье, да и какъ мнѣ не знать? Пятнадцать лѣта я прослужилъ тамъ дворецкимъ. Наслѣдникъ теперь -- капитанъ Донниторнъ, внукъ сквайра. Нынѣшней осенью послѣ пожинокъ празднуютъ его совершеннолѣтіе, сэръ. Какихъ только чудесъ мы не насмотримся!... Всѣ здѣшнія земли, сэръ,-- все, что вы видите, все -- его, сквайра Донниторна.

-- Мѣстечко хорошенькое, кому бы оно ни принадлежало, сказалъ путешественникъ, садясь на лошадь.-- И какіе здоровые молодцы здѣсь у васъ попадаются! Съ полчаса тому назадъ я встрѣтилъ подъ горой молодого парня -- такого богатыря, какихъ я рѣдко видѣлъ. Плотникъ, высокій, широкоплечій малый, черноволосый и черноглазый; шагалъ, какъ солдата. Намъ нужны такіе молодцы, чтобъ утереть носъ французамъ.

-- А -- а, это Адамъ Бидъ. Навѣрное онъ -- готовъ побожиться! Сынъ Тіаса Бида; здѣсь всѣ его знаютъ. Онъ очень способный малый, хорошій работникъ и замѣчательно силенъ. Помилуй Богъ мою душу!-- вы извините меня, сэръ, что жъ вами такъ говорю,-- да ему ни почемъ пройти сорокъ миль въ день и поднять десять пудовъ. Господа очень его любятъ; капитанъ Донниторнъ и пасторъ Ирвайнъ носятся съ нимъ, какъ и нивѣсть съ какимъ сокровищемъ. Хорошій парень, только немножко задираетъ носъ и на языкъ рѣзокъ.

-- Ну, мнѣ, однако, пора. Добрый вечеръ, хозяинъ.

-- Вашъ слуга, сэръ; добрый вечеръ.

Путешественникъ пустилъ свою лошадь крупнымъ шагомъ вдоль по деревнѣ; но когда онъ поровнялся съ лужайкой, красота открывшейся справа картины, странный контрастъ между пестрыми трупами крестьянъ и кучкой методистовъ, собравшихся подъ кленомъ, а главное -- любопытство видѣть молодую проповѣдницу,-- пересилили въ немъ нетерпѣніе поскорѣе добраться до цѣли своего путешествія, и онъ остановился.

Лужайка раскинулась на выѣздѣ изъ деревни. Въ этомъ мѣстѣ дорога развѣтвлялась на двѣ: одна вела дальше въ гору, мимо церкви; другая, слегка извиваясь, отлого спускалась въ долину. За лужайкой, со стороны церкви, прерваннный рядъ крытыхъ соломой домиковъ возобновлялся и тянулся почти до самаго кладбища, но съ противуположной, сѣверозападной стороны ничто не закрывало вида лѣсистой долины, отлого спускающихся къ ней зеленыхъ луговъ и темнѣющей вдали громады высокихъ холмовъ. Этотъ богатый растительностью, холмистый округъ Ломшайра (къ которому принадлежала и деревня Гейслопъ) вплотную прилегаетъ къ одной изъ унылыхъ окраинъ Стонишайра съ нависшими надъ ней обнаженными холмами: веселая долина жмется къ своему угрюмому сосѣду, точно молоденькая, цвѣтущая сестра, опирающаяся на руку высокаго, смуглаго, мужественнаго брата. Какихъ нибудь два, три часа ѣзды, и изъ пустынной, оголенной мѣстности, перерѣзанной грядами холодныхъ сѣрыхъ каменныхъ глыбъ, путникъ попадаетъ въ новый край, гдѣ путь его пролегаетъ по лѣсамъ, подъ тѣнистыми деревьями, или по холмамъ, между рядовъ живыхъ изгородей, между луговъ съ высокой травой и роскошными нивами, и гдѣ на каждомъ поворотѣ онъ натыкается на какую-нибудь красивую старинную усадьбу, пріютившуюся въ долинѣ или увѣнчивающую собою вершину холма, на какое-нибудь деревенское жилье съ длиннымъ низкимъ зданіемъ гумна и золотистыми скирдами хлѣба, на сѣрую колокольню, выглядывающую изъ за группы живописно обступившихъ ее деревьевъ и соломенныхъ или темнокрасныхъ черепичныхъ крышъ. Такую именно картину представила нашему путнику Гейслонская церковь, когда онъ началъ подниматься по покатому склону холма, и теперь, съ того мѣста у лужайки, гдѣ онъ остановился, передъ нимъ открылись почти всѣ другія типическія черты этой очаровательной мѣстности. "На самомъ краю горизонта, но не настолько далеко" чтобы теряться въ таинственной пурпурной дымкѣ тумана, высились огромныя коническія вершины холмовъ, словно гигантскія укрѣпленія, предназначенныя защищать эту область хлѣбовъ и луговъ отъ рѣзкихъ, холодныхъ сѣверныхъ вѣтровъ. Ихъ темнозеленые склоны отчетливо виднѣлись вдали, усѣянные стадами овецъ, движенія которыхъ можно было только угадывать по памяти, а не различать глазомъ. Изо дня въ день слѣдили угрюмыя вершины за смѣной часовъ и временъ года, но сами ни въ чемъ не мѣнялись: веселый блескъ яснаго зимняго утра, крылатые отблески апрѣльскаго полдня, прощальный пурпуръ плодотворнаго лѣтняго солнца, уходя, оставляли ихъ все такими-же печальными и угрюмыми. А прямо подъ ними глазамъ открывались болѣе близкіе предметы: ровная линія нависшаго надъ долиной лѣса по склонамъ, тамъ и сямъ перерѣзаннаго зелеными проплѣшинами пастбищъ или пашни и еще не одѣвшагося однообразнымъ лиственнымъ покровомъ середины лѣта, а позволяющаго различать темные тоны листвы молодыхъ дубовъ и нѣжную зелень ясеня и липы. Еще ниже тянулась долина, гдѣ лѣсъ становился гуще, какъ будто деревья нарочно скатились внизъ съ тѣхъ зеленыхъ прогалинъ и столпились здѣсь, чтобъ лучше оберегать высокій замокъ, тянувшійся къ небу своими высокими парапетами и выпускавшій между ними тонкія голубоватыя струйки лѣтняго дыма. Передъ фасадомъ замка навѣрно были и большой тѣнистый паркъ, и широкій зеркальный прудъ, но зеленый выступъ холма не позволялъ нашему путнику видѣть ихъ съ деревенской лужайки. Зато передъ нимъ разстилался передній планъ картины, не менѣе привлекательный: заходящее солнце просвѣчивало золотомъ сквозь нѣжно склонившіеся стебли пушистой травы, прозрачнымъ золотомъ заливало высокій красный щавель и бѣлые вѣнчики болиголова на живыхъ изгородяхъ. Была та пора лѣта, когда свистъ натачиваемыхъ косъ заставляетъ насъ бросать долгіе прощальные взгляды на цвѣты, которыми пестрѣютъ луга.

Нашъ путешественникъ могъ бы увидѣть и другія красоты ландшафта -- стоило ему только немного повернуться въ сѣдлѣ и взглянуть на востокъ, туда, гдѣ за дровянымъ дворомъ и лугомъ Джонатана Бурджа виднѣлись зеленыя пашни и высокія орѣшины Большой Фермы; но, должно быть, его больше интересовала группа живыхъ существъ, бывшихъ передъ нимъ. Тутъ собралась вся деревня отъ мала до велика,-- начиная съ "дѣдушки Тафта" въ его коричневомъ шерстяномъ колпакѣ и съ коротенькой дубинкой, на которую онъ опирался, перегнувшись почти пополамъ, но все еще такой бодрый и крѣпкій, что, казалось, ноги будутъ носить его еще много лѣтъ,-- и кончая грудными ребятами съ болтающимися круглыми головенками въ полотняныхъ чепцахъ. Отъ времени до времени появлялись новыя лица,-- какой-нибудь крестьянинъ, неповоротливый парень, который, уписавши свой ужинъ, вышелъ взглянуть на необычную сцену тупыми, воловьими глазами, и послушать, что будетъ говорить о ней народъ, но отнюдь не настолько заинтересованный, чтобъ предлагать вопросы. И замѣчательно: всѣ эти люди на лужайкѣ старательно избѣгали смѣшиваться съ методистами; ни одинъ изъ нихъ ни за что бы не признался, что онъ пришелъ послушать проповѣдницу, и каждый съ негодованіемъ отвергъ бы такое подозрѣніе.-- Нѣтъ, вовсе нѣтъ!-- они пришли только взглянуть, "что тамъ такое дѣлается. Большинство мужчинъ столпилось подлѣ кузницы. Но не воооражайте, пожалуйста, что они столпились въ кучу.

Крестьяне, желая побесѣдовать, никогда не сходятся тѣсной толпой: крестьянинъ совершенно не умѣетъ шептаться и почти такъ же мало способенъ говорить въ полголоса, какъ корова или козелъ. Настоящій деревенскій житель, земледѣлецъ, непремѣнно повернется спиной къ своему собесѣднику и кинетъ ему вопросъ черезъ плечо, какъ будто собирается убѣжать отъ отвѣта, да еще отойдетъ шага на два въ тотъ самый моментъ, когда діалогъ достигнетъ наивысшаго градуса интереса. Итакъ, толпа подлѣ кузницы отнюдь не была плотной толпой и не закрывала вида Чеду Крэнеджу, самому кузнецу, который стоялъ въ дверяхъ, прислонившись къ косяку и скрестивъ свои черныя отъ копоти руки, и черезъ каждыя десять минутъ хохоталъ лошадинымъ смѣхомъ собственнымъ своимъ шуткамъ, отдавая имъ замѣтное предпочтеніе передъ сарказмами Бена-Волчка, отказавшагося отъ пріятнаго времяпрепровожденія въ "Остролистникѣ" ради удовольствія понаблюдать жизнь въ новыхъ формахъ. Но мистеръ Джошуа Раннъ относился съ одинаковымъ презрѣніемъ къ обоимъ родамъ остроумія. Кожаный фартукъ и меланхолическій видъ мистера Ранна ни въ комъ не оставляютъ сомнѣнія, что обладатель ихъ -- деревенскій башмачникъ; а выдающіеся впередъ животъ и подбородокъ суть уже болѣе тонкіе признаки, долженствующіе подготовить простодушнаго чужестранца къ открытію, что онъ находится въ присутствіи приходскаго клерка. "Старикашка Джошъ", какъ его непочтительно называютъ сосѣди, пребываетъ въ состояніи самаго пылкаго негодованія; но онъ еще не раскрывалъ рта, если не считать одного раза, когда онъ пустилъ въ полголоса глубокимъ, дребезжащимъ басомъ, точно настраивалъ віолончель: "Сигона, царя Аморрейскаго. ибо во вѣкъ милость Его; и Ога, царя Васанскаго, ибо во вѣкъ милость Его".

Съ перваго взгляда можетъ показаться, что эта цитата не имѣетъ большой связи съ обстоятельствами данной минуты, но основательное изслѣдованіе не замедлитъ показать, что (какъ и всѣ другія аномаліи) она является естественнымъ выводомъ изъ предыдущаго. Мистеръ Раннъ отстаивалъ мысленно достоинство истинной Церкви передъ скандалезнымъ вторженіемъ методизма, а такъ какъ въ его представленіи это достоинство было неразрывно связано съ собственными его звучными отвѣтными возгласами во время церковной службы, то аргументація его естественно привела ему на память цитату изъ псалма, который онъ читалъ за вечерней въ прошлое воскресенье.

У женщинъ любопытство выражалось еще сильнѣй", Онѣ подошли къ самому краю лужайки, откуда можно было лучше разсмотрѣть квакерскій костюмъ и своеобразныя манеры методистокъ. Подъ кленомъ стояла небольшая повозка, которую прикатили сюда отъ колесника; она должна была служить кафедрой; по обѣ ея стороны поставили двѣ скамьи и съ десятокъ стульевъ полукругомъ. Нѣсколько человѣкъ методистовъ сидѣли на этихъ стульяхъ, закрывши глаза, съ такимъ видомъ, какъ будто они были погружены въ молитву или размышленіе. Остальные предпочитали стоять и, обратившись лицомъ къ группѣ крестьянъ, смотрѣли на нихъ съ грустнымъ состраданіемъ, что очень забавляло Бесси Крэнеджъ, толстощекую дочку кузнеца, извѣстную между сосѣдями подъ именемъ Чедовой Бессъ и въ настоящую минуту недоумѣвавшую, "зачѣмъ это люди строятъ такія рожи". Чедова Бессъ была предметомъ особеннаго состраданія методистовъ вслѣдствіе того, что ея зачесанные назадъ волосы, подвернутые подъ чепчикъ, сидѣвшій на самой макушкѣ ея головы, оставляли открытымъ украшеніе, которымъ она гордилась гораздо больше, чѣмъ своими румяными щечками, а именно -- пару большихъ круглыхъ серегъ съ поддѣльными гранатами. Украшеніе это осуждали не только методисты, но и собственная кузина и тёзка Бесси -- Тимофеева Бессъ: съ истинно родственнымъ чувствомъ эта особа часто повторяла, что "ужъ посмотрите, эти серьги не доведутъ до добра".

Тимофеева Бессъ, удержавшая за собой въ кругу близкихъ свое дѣвичье имя, была тѣмъ не менѣе замужемъ -- и уже давно -- за Огненнымъ Джимомъ и тоже владѣла своего рода драгоцѣнными украшеніями, изъ коихъ достаточно будетъ упомянуть о тяжеловѣсномъ младенцѣ, сидѣвшемъ у нея на рукахъ, и о здоровенномъ мальчишкѣ лѣтъ пяти въ коротенькихъ штанишкахъ и съ голыми красными икрами, который навѣсилъ себѣ на шею вмѣсто барабана ржавую кастрюльку и котораго весьма старательно избѣгала маленькая собаченка Чеда. Сёи юный отпрыскъ (извѣстный всей деревнѣ подъ именемъ Бена Тимофеевой Бессъ), отличаясь любознательнымъ нравомъ, не сдерживаемымъ ложною скромностью, отдѣлился отъ группы женщинъ и дѣтей и разгуливалъ теперь вокругъ методистовъ съ разинутымъ ртомъ, заглядывая имъ въ глаза и въ видѣ аккомпанимента отбивая палочкой барабанную дробь по своей кастрюлѣ. Когда же одна старуха методистка нагнулась къ нему съ сердитымъ лицомъ и взяла было его за плечо, Бенъ Тимофеевой Бессъ лягнулъ ее ногой, а потомъ пустился удирать во всѣ лопатки и успокоился только тогда, когда почувствовалъ себя въ безопасности за прикрытіемъ отцовскихъ ногъ.

-- Ахъ, ты висѣльникъ! сказалъ ему Огненный Джимъ съ. родительской гордостью.-- Если ты не угомонишься, я отниму у тебя эту палку. Какъ ты смѣешь лягаться!

-- Отдай его мнѣ, Джимъ, сказалъ Чедъ Крэнеджъ;-- я привяжу его и подкую, какъ я дѣлаю съ лошадьми... А, мистеръ Кассонъ, продолжалъ онъ, замѣтивъ, что эта важная персона небрежнымъ шагомъ подходитъ къ группѣ мужчинъ.-- Какъ поживаете? Поплакать съ нами пришли, постонать? Говорятъ, когда слушаешь методистовъ, такъ непремѣнно стонешь -- все, равно, какъ если животъ заболитъ. Я собираюсь стонать на всю улицу -- не хуже того, какъ ревѣла ваша корова прошлую ноль; тогда проповѣдница будетъ увѣрена, что обратила меня на истинный путь.

-- Совѣтую вамъ не дѣлать глупостей, Чэдъ. проговорилъ съ достоинствомъ мистеръ Кассонъ.-- Хоть Пойзеру, можетъ быть, и непріятно, что племянница его жены затѣяла проповѣдывать, а все-таки едвали онъ будетъ доволенъ, если узнаетъ, что къ ней отнеслись непочтительно.

-- А она премиленькая, замѣтилъ Бенъ Волчекъ.-- Я всегда буду стоять за хорошенькихъ проповѣдницъ. Я знаю одно: хорошенькая женщина убѣдитъ меня гораздо скорѣе, чѣмъ какой-нибудь уродъ проповѣдникъ. Меня не удивитъ, если къ концу вечера я превращусь въ методиста и начну волочиться за проповѣдницей по примѣру Сета Бида.

-- Твой Сетъ, сдается мнѣ, слишкомъ высоко мѣтитъ, сказалъ мистеръ Кассонъ.-- Родня этой дѣвушки никогда не допуститъ ее унизиться до простого плотника.

-- Ну, вотъ еще! протянулъ съ презрѣніемъ Бенъ.-- Съ какой стати роднѣ путаться въ эти дѣла? Да и что они за важныя птицы! Жена Пойзера можетъ задирать носъ, сколько ея душѣ угодно, и забывать прошлое, но эта Дина Моррисъ, говорятъ, даже бѣднѣе, чѣмъ была ея тетка; она работаетъ на фабрикѣ и этимъ кормится съ грѣхомъ пополамъ. Хорошій работникъ, молодой парень, да еще такой убѣжденный методистъ, какъ Сетъ Бидъ, совсѣмъ не дурная для нея партія. Да чего вамъ лучше? Съ Адамомъ Бидомъ тѣ же самые Пойзеры носятся, какъ съ самымъ близкимъ роднымъ.

-- Пустое болтаешь!-- сказалъ мистеръ Джошуа Раннъ.-- Адамъ и Сетъ два разные человѣка; развѣ ихъ можно сравнять?

-- Можетъ быть, и нельзя,-- отозвался презрительно Венъ,-- но я предпочитаю Сета, будь онъ хоть двадцать разъ методистъ. Сетъ меня совсѣмъ покорилъ: съ тѣхъ поръ, какъ мы работаемъ вмѣстѣ, я его постоянно дразню, и онъ никакого зла противъ меня не имѣетъ,-- точно ягненокъ. А между тѣмъ онъ далеко не трусъ. Какъ-то разъ ночью шли мы съ нимъ но нолю и вдругъ видимъ -- горитъ старое дерево,-- такъ все и пылаетъ. Й подумалъ -- оборотень, испугался, а онъ, недолго думая, такъ прямо и пошелъ на него, какъ солдатъ.... А вотъ и онъ! Выходитъ отъ Билля Маскери, и самъ Билль съ нимъ идетъ. Что за добродѣтельный видъ у этого Билля!-- по гвоздю молоткомъ, и то, кажется, не рѣшится ударить -- побоится сдѣлать ему больно.... А вотъ и хорошенькая проповѣдница.... Шляпку сняла, клянусь Богомъ! Надо подойти поближе.

Нѣкоторые изъ мужчинъ послѣдовали примѣру Бена. Путешественникъ тоже подъѣхалъ къ лужайкѣ въ тотъ моментъ, когда Дина, отдѣлившись отъ своихъ товарокъ, быстрымъ шагомъ подходила къ повозкѣ, стоявшей подъ клопомъ. Подлѣ высокой фигуры Сета дѣвушка казалась маленькой; но теперь, когда она стояла въ повозкѣ одна и не съ кѣмъ было ее сравнивать, всякій сказалъ бы, что она выше средняго женскаго роста, хотя въ дѣйствительности она была и не выше. Это впечатлѣніе зависѣло отъ того, что она была очень тонка, а также отъ ея костюма -- чернаго шерстяного платья, падавшаго вокругъ ея стана прямыми, ровными складками. Увидѣвъ ее, какъ она шла и потомъ поднялась на повозку, путешественникъ былъ пораженъ,-- пораженъ не столько нѣжной женственностью всего ея существа, сколько полнымъ отсутствіемъ самоувѣренности въ ея манерѣ держаться. Онъ ожидалъ, что она будетъ выступать размѣреннымъ шагомъ, съ скромно-торжественнымъ видомъ; онъ былъ увѣренъ, что на лицѣ ея будетъ играть улыбка сознательной святости, или что оно будетъ пылать горькимъ обличеніемъ. Онъ зналъ только два типа методистовъ -- восторженный и желчный. Но Дина шла такъ просто, точно отправлялась на рынокъ, и такъ же мало, повидимому, думала о своей внѣшности, какъ какой-нибудь маленькій мальчикъ. Ни румянца смущенія, ни робкой нерѣшительности, которыя бы говорили: "Я знаю, вы находите меня хорошенькой и слишкомъ молодой для проповѣдницы"; ни воздѣтыхъ къ небу глазъ, ни стыдливо опущенныхъ рѣсницъ, ни крѣпко сжатыхъ губъ, ни неестественнаго положенія рукъ,-- ничего, что бы добавляло: "но знайте,-- я святая". Въ ея рукахъ (безъ перчатокъ) не было книги; слегка скрестивъ пальцы, она опустила ихъ прямо передъ собой, когда встала въ повозкѣ и обвела толпу своими сѣрыми глазами. Въ этихъ глазахъ не было острой пытливости; они не наблюдали, а скорѣе разливали любовь; это былъ тотъ ясный, влажный взглядъ, который говоритъ вамъ, что умъ человѣка поглощенъ тѣмъ, что ему предстоитъ высказать, и не замѣчаетъ внѣшнихъ предметовъ. Она стояла, повернувшись лѣвымъ бокомъ къ заходящему солнцу; густыя вѣтви клена защищали ее отъ его лучей, но въ этомъ тепломъ полусвѣтѣ нѣжный колоритъ ея лица, какъ цвѣты по вечерамъ, пріобрѣталъ, казалось, какую-то особенную живую и тихую прелесть. Это было маленькое продолговатое личико прозрачной, ровной бѣлизны, съ яйцеобразной линіей щеки и подбородка, съ довольно полнымъ, но твердо очерченнымъ ртомъ, съ тонкими ноздрями и прямымъ низкимъ лбомъ, выступавшимъ высокимъ мыскомъ между двумя гладкими прядями свѣтлыхъ, слегка рыжеватыхъ волосъ. Волосы были зачесаны за уши совершенно гладко, и кромѣ узенькой -- не больше двухъ дюймовъ -- полоски надо лбомъ, прикрывались простымъ квакерскимъ чепчикомъ. Брови, одного цвѣта съ волосами, были прямыя и рѣзко очерченныя; рѣсницы, не темнѣе бровей,-- длинныя и густыя. Въ этомъ лицѣ не было ничего незаконченнаго, ни одной скомканной или недодѣланной черты. Это было одно изъ тѣхъ лицъ, которыя невольно приводятъ на память бѣлые цвѣты съ чуть-чуть розоватыми краешками ихъ чистыхъ лепестковъ. Въ глазахъ не было никакой особенной красоты, кромѣ красоты выраженія: они глядѣли такъ просто, такъ открыто, такъ серьезно-любовно, что самое строгое осужденіе, самая легкомысленная насмѣшка не могли не смутиться передъ этимъ взглядомъ.

Джошуа Ганнъ закашлялся, какъ будто прочищая горло, но очевидно съ тѣмъ, что бы дать себѣ время придти къ новому соглашенію съ самимъ собой. Чедъ Крэнеджъ приподнялъ свою кожаную шапочку и почесалъ въ затылкѣ, а Бенъ Волчекъ съ недоумѣніемъ спросилъ себя, какъ хватаетъ смѣлости у Сета помышлять объ ухаживаніи за такой женщиной.

"Прелестная женщина", подумалъ незнакомецъ, "но ужъ, конечно, создавая ее, природа меньше всего предназначала ее въ проповѣдницы".

Быть можетъ онъ принадлежалъ къ числу людей, полагающихъ, что прибѣгаютъ къ пріемамъ драматурговъ и, заботливо приходя на помощь искусству и психологіи, создаютъ свои характеры такъ, чтобъ ужъ не могло выйти никакой ошибки на этотъ счетъ.... Но Дина заговорила.

-- Дорогіе друзья,-- начала она отчетливо, но не громко,-- помолимся.

Она закрыла глаза и, опустивъ немного голову, продолжала тѣмъ же ровнымъ тономъ, не возвышая голоса, какъ будто говорила съ кѣмъ-нибудь, стоявшимъ рядомъ съ ней.

-- Спаситель грѣшниковъ! Когда бѣдная женщина, отягченная грѣхами, пришла къ колодцу за водой, она застала Тебя сидящимъ у колодца. Она не знала Тебя, не искала Тебя. Въ душѣ ея была тьма, жизнь проходила въ грѣхѣ. Но Ты заговорилъ съ нею, Ты научилъ ее. Ты показалъ ей, что вся ея жизнь открыта Тебѣ,-- и все таки не отказалъ ей въ прощеніи, котораго она никогда не искала.... Іисусъ! Ты посреди насъ и Ты читаешь въ сердцахъ нашихъ. Если есть между нами такіе, какъ та бѣдная женщина,-- если въ душѣ ихъ тьма, и жизнь ихъ проходитъ въ грѣхѣ, и если не искать Тебя пришли они сюда и не поучаться,-- яви имъ милосердіе Свое, какъ Ты явилъ его той женщинѣ. Заговори съ ними, Господи, отверзи ихъ уши словамъ посланія моего, сдѣлай, чтобы грѣхи ихъ предстали передъ ними, и чтобъ они возжаждали спасенія, которое Ты хочешь имъ дать.

-- Господи! Ты всегда съ Твоими. Они видятъ Тебя среди ночного бдѣнія; и сердце въ нихъ горитъ, когда Ты говоришь съ ними у дороги. Ты близокъ и къ тѣмъ, кто никогда не зналъ Тебя: открой же глаза ихъ, чтобъ они могли Тебя видѣть,-- видѣть Тебя плачущимъ надъ ними и говорящимъ: "Всякій, кто оставитъ отца и мать, и братьевъ и сестеръ.... и земли ради имени Моего.... наслѣдуетъ жизнь вѣчную"; -- видѣть Тебя висящимъ на крестѣ и говорящимъ: "Отче, прости имъ, ибо не вѣдаютъ, что творятъ"; -- видѣть Тебя, когда Ты придешь со славой судить ихъ въ послѣдній день. Аминь.

Дина замолчала, открыла глаза и обвела взглядомъ группу крестьянъ, стоявшихъ у нея но лѣвую руку. Вся эта толпа подалась немного впередъ и была теперь ближе къ ней.

-- Дорогіе друзья!-- заговорила она опять, слегка возвышая голосъ.-- Вы всѣ бывали въ церкви и навѣрное слышали, какъ священникъ читалъ: "Духъ Господень на Мнѣ; ибо Онъ помазалъ Меня благовѣствовать нищимъ". Это сказалъ Христосъ. Онъ сказалъ, что пришелъ благовѣствовать пищимъ. Не знаю, случалось-ли вамъ когда вдуматься въ эти слова; я только хочу разсказать вамъ, какъ я въ первый разъ услышала и запомнила ихъ. Это было лѣтомъ; былъ вечеръ -- совершенно такой, какъ сегодня. Я была тогда маленькой дѣвочкой, и тетка, у которой я воспитывалась, взяла меня съ собой послушать проповѣдь одного хорошаго человѣка. Онъ говорилъ на открытомъ воздухѣ -- какъ я теперь съ вами. Я хорошо помню его лицо: онъ былъ совсѣмъ старикъ, съ длинными сѣдыми волосами; голосъ у него былъ мягкій и звучный: я никогда до тѣхъ поръ не слыхала такого прекраснаго голоса. Я была крошка и мало что смыслила, но этотъ старикъ показался мнѣ до того непохожимъ на всѣхъ, кого я видѣла раньше, что я подумала: "Не сошелъ-ли онъ съ неба", и сказала теткѣ: "Тетя, онъ вѣрно опять улетитъ на небо сегодня, какъ Тотъ -- на картинкѣ въ библіи".

-- Этотъ Божій человѣкъ былъ мистеръ Узсли. Всю жизнь зною онъ дѣлалъ то-же, что дѣлалъ нашъ Спаситель,-- проповѣдывалъ Евангеліе бѣднымъ. Восемь лѣтъ тому назадъ онъ скончался. Подробности о немъ и о его жизни я узнала гораздо позднѣй, спустя много лѣтъ; тогда-же я была глупенькой дѣвочкой и изъ всего, что онъ намъ говорилъ, помню только одно. Онъ сказалъ намъ, что Евангеліе значитъ "благая вѣсть". Евангеліе, какъ вамъ извѣстно, это то, что говорится въ Библіи о Богѣ.

-- Вдумайтесь въ эти слова. Христосъ дѣйствительно сошелъ къ намъ съ Неба, какъ это думала тогда я, неразумное дитя, о мистерѣ Узсли,-- сошелъ съ Неба, чтобъ принести намъ, бѣднякамъ, благую вѣсть о Богѣ. Дорогіе друзья! И вы, и я -- бѣдные люди. Мы родились въ бѣдныхъ хижинахъ, выросли на овсяномъ хлѣбѣ и всегда жили суровою жизнью. Мы мало учились, мало читали и мало что знаемъ изъ того, что происходитъ за предѣлами непосредственно насъ окружающаго. Намъ больше, чѣмъ кому-нибудь, нужны благія, добрыя вѣсти. Ибо когда человѣкъ живетъ въ довольствѣ, добрыя вѣсти изъ дальнихъ странъ мало его интересуютъ; но бѣдняку, вся жизнь котораго проходитъ въ заботѣ и тяжеломъ трудѣ изъ за хлѣба, радостно получить вѣсточку о томъ, что у него есть другъ, который поможетъ ему. Конечно, и мы кое-что знаемъ о Богѣ, если даже мы никогда не слыхали Евангелія -- этой благой вѣсти, которую принесъ намъ Спаситель. Мы знаемъ, что все отъ Бога. По говоримъ-ли мы чуть-ли не ежедневно: "Дастъ Богъ, то-то или то-то случится", или: "Скоро косить начнемъ, если Господь пошлетъ ведро". Мы очень хорошо знаемъ, что мы въ рукахъ Божіихъ: мы не своей волей явились на свѣтъ. Или еще: когда мы спимъ, кто бодрствуетъ надъ нами? И свѣтъ дневной, и вѣтеръ, и хлѣбъ, который мы ѣдимъ, и коровы, дающія намъ молоко,-- все, что мы имѣемъ,-- отъ Бога. Богъ далъ намъ душу, вложилъ въ насъ любовь къ родителямъ и дѣтямъ, къ мужу и женѣ. Но все-ли это, что намъ нужно знать о Богѣ?... Мы видимъ, что Онъ великъ и всемогущъ, что Онъ можетъ сдѣлать все, что захочетъ, но мы теряемся, изнемогаемъ, какъ пловецъ въ борьбѣ съ волнами океана, когда пытаемся думать о Немъ.

Не оттого-ли это происходитъ, что въ нашу душу закрадываются такія сомнѣнія: "Да полно, станетъ-ли Богъ удѣлять много вниманія намъ, бѣднымъ людямъ? Быть можетъ, Онъ создалъ міръ только для богатыхъ и мудрыхъ? Конечно, Ему ничего не стоитъ дать намъ нашу скромную долю нищи и одежды, но почемъ мы знаемъ, простирается-ли дальше этого Его забота о насъ? Можетъ быть, Ему до насъ столько-же дѣла, какъ бываетъ намъ до червей и разныхъ букашекъ въ огородѣ, когда мы садимъ нашъ лукъ и морковь? Вспомнитъ-ли Онъ о насъ, когда мы умремъ? Пошлетъ-ли намъ утѣшеніе, когда мы станемъ хромы, больны и безпомощны? Или, быть можетъ, Онъ гнѣвается на насъ, иначе зачѣмъ-бы быть засухѣ и неурожаю, и зачѣмъ приходятъ на насъ лихорадки и всякія другія болѣзни и невзгоды? Ибо жизнь наша полна невзгодъ, и если Господь дѣлаетъ намъ добро, то -- казалось-бы -- Онъ дѣлаетъ и зло. Какъ-же это такъ? Отчего?

-- Ахъ, дорогіе друзья! Вы видите теперь, какъ сильно мы нуждаемся въ благой вѣсти. И что намъ всѣ другія добрыя вѣсти, если нѣтъ у насъ этой? Все на свѣтѣ имѣетъ конецъ: когда мы умремъ, мы ничего съ собой не возьмемъ. По Господь вѣченъ и будетъ съ нами, когда у насъ ничего не останется.-- Что же станемъ мы дѣлать, если Онъ не будетъ намъ другомъ?

Тутъ Дина разсказала, какъ благая вѣсть была принесена на землю, какъ Господь, всею жизнью Христа, явилъ свое милосердіе къ бѣднякамъ, и долго говорила о смиреніи Спасителя и о дѣлахъ милосердія, которыя Онъ совершалъ.

-- Итакъ, вы видите, дорогіе друзья, продолжала она!-- всю жизнь Свою Христосъ дѣлалъ добро бѣднымъ людямъ. Онъ говорилъ съ ними на нолѣ и при дорогѣ, выбиралъ себѣ друзей изъ бѣдныхъ ремесленниковъ, училъ ихъ, трудился для нихъ. Конечно, онъ дѣлалъ добро и богатымъ, ибо Онъ любилъ всѣхъ людей; но Онъ понималъ, что бѣдняки больше нуждаются въ Его помощи. И Онъ исцѣлялъ больныхъ, хромыхъ и слѣпыхъ, творилъ чудеса кормилъ голодныхъ, потому-что жалѣлъ ихъ,-- такъ Онъ самъ говорилъ. Онъ былъ добръ къ маленькимъ дѣтямъ, утѣшалъ тѣхъ, кто потерялъ своихъ близкихъ, и ласково говорилъ съ бѣдными грѣшниками, сокрушавшимися о грѣхахъ своихъ.

-- Неужели вы не полюбили-бы такого человѣка, еслибъ увидѣли его, еслибъ онъ жилъ здѣсь, между вами? Какое счастье было-бы имѣть такого друга,-- друга, къ которому можно было-бы пойти со всякой бѣдой! Какъ радостно было-бы учиться у такого учителя!

-- Кто-же былъ этотъ человѣкъ? Былъ-ли Онъ просто хорошимъ человѣкомъ,-- очень хорошимъ и добрымъ,-- и только? Такимъ, напримѣръ, какъ нашъ дорогой мистеръ Уэсли, котораго Господь взялъ отъ насъ?-- Нѣтъ, Онъ былъ Сынъ Божій, рожденный "по образу Отца" -- говорится въ Библіи, т. е. во всемъ подобный Богу, Который есть начало и конецъ всего сущаго,-- тому Богу, Котораго мы такъ мало знаемъ, и о Которомъ намъ нужно знать. Итакъ, любовь, которую Іисусъ явилъ бѣднякамъ, есть та же любовь, которую питаетъ къ тамъ Богъ. ^ Мы понимаемъ, что чувствовалъ Христосъ, потому-что онъ пришелъ къ намъ въ человѣческомъ образѣ и говорилъ съ нами такъ, какъ мы говоримъ другъ съ другомъ., Раньше мы боялись думать о Богѣ, мы не могли себѣ представить, что такое Богъ,-- тотъ Богъ, Который сотворилъ небо и землю, и молнію, и громъ. Мы никогда не видѣли Его; мы могли видѣть только Его твореніе, а изъ сотвореннаго Имъ есть много такихъ страшныхъ вещей, что немудрено, если, думая о Творцѣ, мы содрогались отъ ужаса. Но нашъ Спаситель показалъ намъ, что такое Богъ, показалъ такъ, что мы -- бѣдные, темные люди,-- поняли Его. Онъ открылъ намъ всю неизмѣримую доброту Божьяго сердца, всю великую любовь Его къ намъ.

-- Но побесѣдуемъ еще немного о томъ, зачѣмъ пришелъ на землю Христосъ. Одинъ разъ онъ сказалъ: "Я посланъ только къ погибшимъ овцамъ дома Израилева", и въ другой разъ: "Я пришелъ призвать не праведниковъ, но грѣшниковъ къ покаянію". Погибшіе!... Грѣшники!... Кто-жъ эти грѣшники, дорогіе друзья? Не вы-ли? Не я-ли?

Путешественникъ былъ все еще тутъ; его противъ воли приковало къ мѣсту очарованіе нѣжнаго, вибрирующаго голоса Дины, отличавшагося удивительнымъ разнообразіемъ переходовъ, точно прекрасный инструментъ, когда его касается рука, которою двигаетъ безсознательное музыкальное чувство. Самыя простыя вещи казались въ ея устахъ откровеніемъ, поднимали въ душѣ новыя чувства и поражали, какъ поражаетъ знакомая мелодія, пропѣтая чистымъ голоскомъ мальчика-хориста. Спокойное, глубокое убѣжденіе, которымъ было проникнуто каждое ея слово, казалось само по себѣ доказательствомъ подлинности ея миссіи. Незнакомецъ видѣлъ, что она совсѣмъ завладѣла своими слушателями. Крестьяне окружили ее тѣснымъ кольцомъ, и на всѣхъ лицахъ читалось теперь одно лишь серьезное вниманіе. Говорила она медленно (хотя вполнѣ бѣгло и связно), часто пріостанавливаясь послѣ вопроса или передъ переходомъ къ новой мысли. Она не мѣняла позы, не дѣлала жестовъ. Сильное дѣйствіе ея рѣчи зависѣло исключительно отъ модуляцій голоса, и когда она дошла до вопроса: "Вспомнитъ-ли Онъ о насъ, когда мы умремъ?", онъ прозвучалъ у нея такою трогательной мольбой, что у самыхъ суровыхъ людей показались на глазахъ слезы. Незнакомецъ давно уже пересталъ сомнѣваться (какъ сомнѣвался было вначалѣ, когда только-что увидѣлъ ее), что она можетъ овладѣть вниманіемъ болѣе грубой части своихъ слушателей; но ему все еще не вѣрилось, чтобъ у нея хватило умѣнья возбудить въ нихъ сильное чувство,-- что должно было составлять необходимое условіе ея призванія, какъ проповѣдницы-методистки,-- пока она не дошла до словъ: "Погибшіе!... Грѣшники!" Тутъ голосъ ея и манера разомъ измѣнились. Передъ этимъ возгласомъ она сдѣлала длинную паузу, и пауза эта, казалось, была полна для нея волнующихъ мыслей. отразившихся въ ея чертахъ. Ея блѣдное лицо еще поблѣднѣло, темные круги подъ глазами обозначились рѣзче, какъ это бываетъ, когда накопившіяся слезы готовы хлынуть изъ глазъ. Любящіе, кроткіе глаза приняли выраженіе глубокой жалости и ужаса, какъ будто она увидѣла вдругъ ангела-истребителя, царящаго надъ головами собравшихся людей. Голосъ ея сталъ глубже и глуше, но жестикуляціи по прежнему не было. Нельзя было представить себѣ ничего, менѣе похожаго на обыкновенный типъ изступленнаго крикуна-проповѣдника. Дина не проповѣдывала, а просто говорила то, что ей подсказывало ея чувство, на что вдохновляла ее ея простая вѣра.

Но теперь потокъ воодушевлявшаго ея чувства вступилъ въ новое русло. Ея манера говорить сдѣлалась менѣе спокойна; рѣчь полилась быстрѣе, и въ голосѣ звучало волненіе. Теперь она старалась заставить этихъ людей понять всю ихъ преступность, упорство, съ которымъ они погрязали во мракѣ, неповиновеніе велѣніямъ Божіимъ. Она говорила имъ о гнусности грѣха, о благости Божіей и о страданіяхъ Спасителя, открывшихъ имъ путь къ спасенію. Въ своемъ страстномъ желаніи спасти заблудшихъ овецъ, она дошла, наконецъ, до того, что безличное обращеніе ко всѣмъ слушателямъ вообще уже не удовлетворяло ее. Она обращалась" то къ тому, то къ другому изъ толпы, со слезами умоляя этихъ людей вернуться къ Богу, пока еще не поздно, рисуя передъ ними безнадежную картину состоянія ихъ душъ, погрязшихъ въ грѣхѣ, питающихся отбросами нашего жалкаго міра и удалившихся отъ Бога, ихъ Отца; говорила имъ о любви Спасителя, терпѣливо ожидающаго, чтобъ они вернулись къ Нему.

Изъ кучки ея собратьевъ методистовъ въ отвѣтъ на ея рѣчь часто раздавались вздохи и стоны; но умъ крестьянина воспламеняется нелегко: смутное чувство тревоги слабая, едва тлѣющая искра, которая могла ежеминутно погаснуть,-- вотъ пока все, чего добилась отъ нихъ Дина своими рѣчами. Однако, никто не уходилъ съ лужайки, кромѣ дѣтей да "дѣдушки Тафта", который, по своей глухотѣ, могъ слышать только черезъ пятое на десятое и скоро поплелся домой курить свою трубочку. Бенъ Волчекъ чувствовалъ себя очень неловко и почти жалѣлъ, зачѣмъ онъ пришелъ слушать Дину: онъ зналъ, что такъ или иначе то, что она теперь говорила, будетъ преслѣдовать его. И все-таки ему было пріятно глядѣть на нее и слушать ее, хотя онъ ни на секунду не переставалъ бояться, что взглядъ ея вотъ-вотъ остановится на немъ, и она заговоритъ съ нимъ. Она уже обратилась такимъ образомъ къ Огненному Джиму (стоявшему теперь съ ребенкомъ на рукахъ, котораго онъ взялъ отъ жены, желая ее облегчить), и этотъ огромный мягкосердый дѣтина утиралъ кулакомъ слезы съ смутнымъ намѣреніемъ исправиться, не такъ часто навѣдываться въ "Остролистникъ" и усерднѣе соблюдать воскресные дни.

Насупротивъ Огненнаго Джима стояла Чедова Бессъ, проявлявшая совершенно несвойственныя ей спокойствіе въ манерахъ и вниманіе съ той минуты, какъ Дина начала говорить. Впрочемъ, вначалѣ ее поглощала не столько самая проповѣдь, сколько многосложныя соображенія насчетъ того, какъ можетъ удовлетворяться жизнью молодая женщина, когда она ходить въ такихъ чепцахъ, какъ у Дины. Отчаявшись разрѣшить этотъ вопросъ. Бессъ принялась изучать Дининъ носъ, глаза, ротъ и волосы, спрашивая себя, что лучше: такое блѣдное лицо съ тонкими чертами, или толстыя красныя щеки и круглые черные глаза, какъ у нея, Бессъ? Но мало по малу общее серьезное настроеніе передалось и ей, и она начала понимать, что говорила Дина. Нѣжныя интонаціи голоса и трогательныя увѣщанія не дѣйствовали на нее; но когда дѣло дошло до суровыхъ воззваній,-- она начала пугаться." Бѣдняжка Бесси всегда слыла вѣтреной дѣвченкой и знала это: если для того, чтобъ спастись, надо быть добродѣтельной, то ясно, что для нея нѣтъ надежды. Она никогда не умѣла сразу найти нужный текстъ въ своемъ молитвенникѣ, какъ Салли Раннъ; она зачастую хихикала втихомолку, подходя подъ благословеніе къ мистеру Ирвайну, и всѣ эти изъяны по части правилъ вѣры усугублялись соотвѣтственной распущенностью и въ правилахъ житейской морали, ибо Бесси безспорно принадлежала къ тому лѣнивому, неряшливому типу женщинъ, съ которыми можно позволить себѣ всякую вольность. Всѣ эти слабости она до извѣстной степени сама за собой сознавала и до сихъ поръ не особенно ихъ стыдилась. Но теперь у нея было такое чувство, точно ее пришли арестовать и сейчасъ поведутъ судить за какое-то, неизвѣстное ей, преступленіе. У нея явилась увѣренность, ужасавшая ее,-- увѣренность, что Богъ, на котораго она привыкла смотрѣть, какъ на нѣчто неизмѣримо далекое, былъ очень близко,-- что Христосъ стоялъ тутъ, подлѣ нея, и глядѣлъ на нее, хоть она и не могла Его видѣть. Чувство бѣдной Бессъ объясняется очень просто: Дина, какъ и всѣ вообще методисты, вѣрила въ видимыя проявленія присутствія Спасителя, и вѣра ея сообщалась ея слушателямъ, помимо ихъ воли; они заставляла ихъ чувствовать, что Онъ присутствуетъ между ними, облеченный плотью и кровью, и въ каждый данный моментъ можетъ явиться имъ въ такомъ видѣ, который поразитъ ихъ сердца смятеніемъ и раскаяніемъ.

-- Смотрите! воскликнула она,поворачиваясь влѣво и устремляя глаза въ одну точку поверхъ головъ, стоявшихъ передъ нею.-- Смотрите!-- вотъ нашъ Спаситель! Вотъ Онъ стоитъ и плачетъ и простираетъ къ вамъ руки. Слышите?-- Онъ говоритъ: "Сколько разъ хотѣлъ Я собрать чадъ своихъ, какъ птица птенцовъ своихъ подъ крылья, и вы не захотѣли"!..-- И вы не захотѣли! повторила она тономъ горькой укоризны, переводя взглядъ на толпу.-- Видите вы эти знаки отъ гвоздей на Его рукахъ и ногахъ?-- Ихъ сдѣлали ваши грѣхи... Ахъ, какъ Онъ блѣденъ, какъ измученъ! Онъ только-что вытерпѣлъ свою великую муку въ Геесиманскомъ саду, когда душа Его скорбѣла, и съ чела падали на землю крупныя капли кроваваго пота. Они плевали на Него, били Его по щекамъ, бичевали, издѣвались надъ Нимъ, положили тяжелый крестъ на Его израненныя плечи. Потомъ распяли Его на этомъ крестѣ.. О, какія страданія! Уста Его пересохли отъ жажды, а они продолжаютъ смѣяться надъ Нимъ, изнемогающимъ отъ муки, Онъ-же пересохшими своими устами молится за нихъ: "Отче, прости имъ, ибо не вѣдаютъ, что творятъ". Но тутъ Его охватилъ ужасъ наступающей тьмы; Онъ почувствовалъ то-же, что чувствуютъ грѣшники, когда узнаютъ, что они навѣки отринуты Богомъ. Это была послѣдняя капля, переполнившая чашу страданій. "Господи, Господи!" восклицаетъ Онъ, "почто Ты покинулъ Меня"?

-- Все это Онъ вытерпѣлъ ради васъ. Ради васъ,-- а вы никогда не думаете о Немъ! Ради васъ,-- а вы отворачиваетесь отъ Него! Вамъ нѣтъ дѣла до того, что Онъ вынесъ изъ-за васъ... А Онъ?-- Несмотря ни на что, Онъ продолжаетъ трудиться для васъ. Онъ воскресъ изъ мертвыхъ, Онъ молится за васъ одесную Отца Своего: "Отче, прости имъ, ибо не вѣдаютъ, что творятъ". Онъ опять на землѣ,-- здѣсь, между вами: я вижу Его израненное тѣло и Его любящій взоръ.

Тутъ Дина, повернулась къ Бесси Крэнеджъ: жизнерадостная юность и бросающееся въ глаза тщеславіе дѣвушки возбудили въ ней глубокую жалость.

-- Бѣдное дѣтя! Бѣдное дитя! Онъ говоритъ съ тобой, Онъ обращается къ тебѣ съ горячей любовью, но ты не слушаешь Его. Ты думаешь о серьгахъ, о нарядныхъ платьяхъ и чепчикахъ и никогда не вспомнишь о Спасителѣ, который умеръ, чтобы спасти твою душу. Придетъ день, когда твои румяныя щечки покроются морщинами, волосы твои посѣдѣютъ, тѣло высохнетъ, и станъ согнется. Тогда ты поймешь, что ты не спасла свою душу; тогда ты предстанешь передъ Господомъ въ грѣхѣ, съ злыми чувствами и суетными помыслами. И тогда Іисусъ, который жаждетъ помочь тебѣ теперь, уже не поможетъ тебѣ: ты не захотѣла, чтобы Онъ сдѣлался твоимъ Спасителемъ, и Онъ будетъ твоимъ судьей. Теперь Онъ глядитъ на тебя съ любовью и страданіемъ и говоритъ: "Приди ко мнѣ, и ты получишь жизнь вѣчную"; тогда Онъ отвернется отъ тебя и скажетъ: "Уйди отъ меня въ огонь вѣчный"

Широко раскрытые черные глаза бѣдной Бесси наполнились слезами, толстыя красныя щеки и губы сдѣлались бѣлѣй полотна, и все лицо исказилось гримасой, какъ у маленькаго ребенка, который собирается заревѣть.

-- Бѣдное, бѣдное, слѣпое дитя! продолжала Дина.-- Что, если съ тобой случится то, что случилось однажды съ одною слугой Господа во дни ея суетной молодости? И она тоже думала о кружевныхъ чепчикахъ, тратила всѣ свои деньги на наряды; и она тоже нисколько не заботилась о томъ, чтобъ имѣть чистую душу и незапятнанную совѣсть; ей хотѣлось только имѣть самыя лучшія кружева -- лучше, чѣмъ у другихъ дѣвушекъ. И вотъ однажды, когда она надѣла новый чепецъ и смотрѣлась въ зеркало, она увидѣла передъ собой окровавленный Ликъ въ терновомъ вѣнцѣ. Этотъ ликъ смотритъ теперь на тебя,-- и Дина указала на одну точку прямо противъ Бесси. Сорви, сорви эти глупыя украшенія! Брось ихъ подальше отъ себя, какъ ядовитыхъ змѣй! Онѣ жалятъ тебя, отравляютъ твою душу; онѣ тащатъ тебя въ темную, бездонную пропасть, которая поглотитъ тебя навсегда, гдѣ ты будешь погружаться все ниже и ниже, все дальше отъ свѣта и Бога.

Бесси наконецъ не выдержала: въ непобѣдимомъ ужасѣ вырвала она серьги изъ ушей и швырнула на землю, громко рыдая. Отецъ ея, Чедъ, испугавшись, какъ бы и его но "зацапали" (ибо поразительное усмиреніе непокорной Бессъ было на его взглядъ, по меньшей мѣрѣ, чудомъ), убрался поскорѣй восвояси и принялся колотить по своей наковальнѣ, въ видахъ успокоенія взволнованныхъ чувствъ. "Сколько ты тамъ ни проповѣдуй", бормоталъ онъ про себя, "а лошадямъ нужны подковы, и дьяволъ не можетъ взять мою душу только за то, что я буду ковать".

Но Дина говорила уже не о карѣ Божіей, уготованной для грѣшниковъ; съ отличавшей ее простотой она говорила теперь о радостяхъ, которыя ожидаютъ покаявшихся, о божественномъ мирѣ и любви, наполняющихъ душу вѣрующаго, о томъ, что любовь къ Богу превращаетъ для насъ бѣдность въ богатство, принося душѣ нашей такое полное удовлетвореніе, что ни мірскія вожделѣнія, ни страха, уже не смущаютъ ее, что даже самое искушеніе умираетъ въ зародышѣ, и на землѣ начинается рай, ибо никакое облачко не омрачаетъ болѣе нашу душу, не закрываетъ отъ нея Бога, который есть вѣчный ея свѣтъ.

-- Дорогіе друзья,-- такъ закончила она свою проповѣдь,-- братья и сестры -- всѣ вы, кого я люблю, потому-что Господь умеръ за васъ,-- повѣрьте мнѣ, я знаю это великое счастье, и потому, что я его знаю, я хочу, чтобъ и вы узнали его. Я бѣдна, какъ и вы; я должна своими руками зарабатывать хлѣбъ; но ни одинъ вельможа, ни одна знатная лэди не могутъ быть такъ счастливы, какъ я, если въ душѣ ихъ нѣтъ любви къ Богу. Подумайте, какое это великое благо -- никого не ненавидѣть,-- никого и ничего, кромѣ грѣха,-- любить всякое твореніе Божіе, ничего не бояться, вѣрить, что все идетъ къ добру, спокойно переносить страданія, ибо такова воля Отца нашего, знать, что ничто, ничто -- хотя-бы вся земля превратилась въ пепелъ, или воды вышли изъ береговъ и затопили насъ,-- не разлучитъ насъ съ Богомъ, Который любтъ насъ и наполняетъ нашу душу миромъ и радостью, ибо мы вѣримъ, что всякое велѣніе Его справедливо, благо и свято.

-- Возьмите же себѣ это счастье, дорогіе друзья! Оно вамъ дается. Счастье это -- благая вѣсть, которую Христосъ принесъ бѣднякамъ. Это счастье -- не то, что земныя богатства, изъ которыхъ чѣмъ больше мы беремъ, тѣмъ меньше остается другимъ. Богъ не имѣетъ конца, и любовь его безконечна:

"На весь Божій міръ, на каждое Божье творенье

Обильнымъ потокомъ она излилась

И никогда не изсякнетъ: на каждаго хватитъ, на всѣхъ,

Отнынѣ до вѣка на всѣ времена".

Дина говорила не менѣе часа, и догорающая алая заря уходящаго дня придала особенную торжественность ея заключительнымъ словамъ. Путешественникъ прослушалъ проповѣдь до самаго конца съ такимъ глубокимъ интересомъ, точно передъ нимъ развертывалась драма (искреннее краснорѣчіе импровизатора всегда дѣйствуетъ на насъ чарующимъ образомъ, ибо оно открываетъ намъ душевную драму оратора, волнующія его чувства); теперь онъ повернулъ коня и поѣхалъ своей дорогой. Онъ слышалъ, какъ Дина сказала: "Теперь попоемъ немного, братья", и когда онъ спускался по склону холма, до него донеслись голоса методистовъ. Равномѣрно повышаясь и понижаясь, торжественная мелодія гимна неслась ему вслѣдъ и въ ней звучала та странная смѣсь ликованія и скорби, которая всегда отличаетъ этотъ родъ мелодій.

ГЛАВА III.

ПОСЛѢ ПРОПОВѢДИ.

Менѣе чѣмъ черезъ часъ, послѣ того, какъ кончилась проповѣдь, Сетъ Бидъ шелъ рядомъ съ Диной вдоль изгороди, по тропинкѣ, огибавшей луга и зеленыя нивы, тянувшіяся между деревней и Большой Фермой. Чтобы свободнѣе наслаждаться прохладой лѣтняго вечера, Дина сняла свой маленькій квакерскій чепчикъ и несла его въ рукахъ, такъ-что Сетъ могъ ясно видѣть выраженіе ея лица, пока онъ шелъ подлѣ нея, перебирая въ умѣ то, что онъ хотѣлъ ей сказать. Это было выраженіе безсознательнаго, серьезнаго спокойствія, выраженіе человѣка, углубленнаго въ думы, не имѣющія никакой связи ни съ настоящей минутой, ни съ собственной личностью,-- выраженіе, самое обезкураживающее для влюбленнаго. Даже походка ея отнимала надежду: въ ней была какая-то спокойная упругость, которая не нуждается въ поддержкѣ. Сетъ смутно это чувствовалъ. Онъ говорилъ себѣ: "Она слишкомъ хороша и чиста для всякаго, не только для меня", и слова, которыя онъ приготовилъ, не сходили у него съ языка. Но другая, новая мысль придавала ему храбрости: "Никто не можетъ любить ее крѣпче меня, и ни съ кѣмъ она не будетъ такъ свободна отдаться дѣлу Божію". Они молчали уже довольно давно, съ тѣхъ поръ, какъ кончили говорить о Бесси Крэнеджъ. Дина какъ будто позабыла объ его присутствіи и замѣтно ускорила шагъ. До воротъ Большой Фермы оставалось какихъ-нибудь нѣсколько минутъ ходьбы; это сознаніе придало, наконецъ, мужества Сету, и онъ заговорилъ:

-- Вы окончательно рѣшили, Дина, возвратиться въ субботу въ Сноуфильдъ?

-- Да, отвѣчала Дина спокойно.-- Меня туда зовутъ. Въ воскресенье ночью мнѣ было видѣніе: я сидѣла, углубившись въ свои мысли, и тутъ-то Господь мнѣ открылъ, что сестра Алленъ нуждается во мнѣ (она вѣдь умираетъ). Я видѣла ее такъ-же ясно, какъ мы видимъ теперь вонъ тотъ прозрачный клочекъ бѣлаго облачка; она подняла свою бѣдную исхудалую руку и поманила меня. А нынче утромъ, когда я открыла Библію, ища указанія, первыя слова, которыя я прочла, были: "Послѣ сего видѣнія, тотчасъ мы положили отправиться въ Македонію". Еслибъ не это ясное указаніе воли Божіей, я уѣзжала-бы неохотно, потому-что меня тянетъ къ тетѣ и ея малюткамъ, и сердце болитъ но этой бѣдной заблудшей овечкѣ Гетти Соррель, Послѣднее время я много молилась о ней, и на свое видѣніе смотрю, какъ на благопріятное для нея знаменіе: должно быть, Господь сжалился надъ нею и спасетъ ея душу.

-- Дай Богъ, сказалъ Сетъ и прибавилъ: -- Адамъ, сдается мнѣ, такъ крѣпко къ ней привязанъ, что никогда но полюбитъ другую, а между тѣмъ мнѣ будетъ очень больно, если онъ на ней женится: не думаю, чтобъ она сдѣлала его счастливымъ.... Глубокая это тайна -- любовь! Какъ это такъ выходитъ, что сердце мужчины прилѣпляется къ одной женщинѣ изъ всѣхъ, какихъ онъ видѣлъ въ жизни, и отчего онъ скорѣе готовъ проработать семь лѣтъ за нее, какъ Іаковъ за Рахиль, чѣмъ взять другую женщину, хотя-бы ему стоило лишь слово сказать, чтобъ обладать ею? Я часто думаю объ этихъ словахъ: "И служилъ Іаковъ за Рахиль семь лѣтъ; и они показались ему за нѣсколько дней, потому-что онъ любилъ ее". Эти слова сбылись бы и надо мной. Дина,-- я знаю,-- если бъ вы дали мнѣ надежду, что черезъ семь лѣтъ я заслужу вашу любовь. Я знаю, вы боитесь, что мужъ слишкомъ наполнитъ собой ваши мысли, ибо апостолъ Павелъ говоритъ: "Замужняя женщина заботится о мірскомъ, какъ угодить мужу", и, можетъ быть, вы считаете меня черезчуръ смѣлымъ, что я рѣшился опять заговорить съ вами объ этомъ, несмотря на то, что вы сказали мнѣ свое рѣшеніе въ прошлую субботу. Но я думалъ и передумывалъ о немъ дни и ночи; я молился, чтобы Господь не далъ моимъ личнымъ желаніямъ ослѣпить мой разумъ, чтобъ Онъ не допустилъ меня до мысли, что что хорошо для меня, должно быть хорошо и для васъ. И мнѣ кажется, въ Священномъ Писаніи вы найдете больше текстовъ въ пользу брака, чѣмъ противъ него. Въ другомъ мѣстѣ апостолъ Павелъ говоритъ такъ ясно, какъ только можетъ быть: "я желаю, чтобы молодыя вдовы* вступали въ бракъ, рождали дѣтей, управляли домомъ, и не подавали противнику никакого повода къ злорѣчію", и дальше: "двое лучше одного"; а это можно примѣнить и къ браку такъ же точно, какъ ко всему другому. И мы съ вами, Дина, были бы одно сердце и одна душа. Мы служимъ одному Господину, трудимся ради одной и той же награды, и я, какъ мужъ, никогда не стану требовать отъ васъ того, что могло бы оторвать васъ отъ дѣла, на которое призвалъ васъ Господь. Я всѣми силами постараюсь давать вамъ какъ можно больше свободы и въ домѣ, и.внѣ дома;тогда вы будете даже свободнѣе, чѣмъ теперь, потому-что теперь вамъ приходите Работать, чтобы жить, а я достаточно силенъ, чтобъ заработать на двоихъ.

Разъ Сетъ рѣшился заговорить, онъ говорилъ съ жаромъ, почти стремительно, боясь, чтобы Дина не сказала свое послѣднее слово, прежде, чѣмъ выслушаетъ всѣ доводы, которые онъ приготовилъ. Щеки его пылали, глаза наполнились слезами, и голосъ дрогнулъ на послѣднихъ словахъ. Они дошли до одного изъ тѣхъ узенькихъ проходовъ между двухъ высокихъ камней, что исполняютъ въ Ломширѣ роль заставъ. Дина остановилась и, повернувшись къ Сету, проговорила своимъ нѣжнымъ вибрирующимъ голосомъ, ласково, но спокойно:

-- Сетъ Бидъ, спасибо вамъ за чашу любовь. Еслибъ я могла полюбить мужчину не только какъ брата во Христѣ, но иною любовью, я думаю, что полюбила-бы васъ. Но сердце мое не свободно для брака. Все это хорошо для другихъ женщинъ. Быть женою и матерью -- великая вещь, но "каждый поступай такъ, какъ Богъ ему опредѣлилъ, и каждый, какъ Господь призвалъ". Господь призвалъ меня служить другимъ; я не должна имѣть личныхъ радостей и печалей, а должна радоваться съ тѣми, кто радуется, и плакать съ тѣми, кто плачетъ. Онъ призвалъ меня проповѣдывать Его слово и постоянно поддерживалъ меня въ моемъ трудѣ. Ужъ если я могла покинуть моихъ братьевъ и сестеръ, которые такъ мало пользуются благами земными, которые живутъ въ Сноуфильдѣ, гдѣ деревьевъ такъ мало, что ребенокъ можетъ ихъ сосчитать, и гдѣ но зимамъ бѣдняку живется такъ трудно,-- ужъ одно это доказываетъ, что мнѣ было ясное указаніе свыше. Мое дѣло гамъ было -- помогать, утѣшать, ободрять мою маленькую паству, возвращать заблудшихъ на путь истины, и съ той минуты, какъ я встану поутру, пока не засну, душа моя полна этой мыслью. Моя жизнь слишкомъ коротка, и Божье дѣло -- слишкомъ велико для моихъ силъ, чтобъ я могла еще мечтать имѣть свою семью въ этомъ мірѣ. Къ вашимъ рѣчамъ, Сетъ, я не осталась глуха. Когда я увидѣла, что ваше сердце отдано мнѣ, я подумала, что, можетъ быть, это промыселъ Божій,-- что, можетъ быть, самъ Богъ повелѣваетъ мнѣ измѣнить мою жизнь и сдѣлаться вашей женой и товарищемъ, и я предоставила Ему рѣшить этотъ вопросъ за меня. Но всякій разъ, какъ я пыталась сосредоточить свои мысли на бракѣ, думать о нашей жизни вдвоемъ, другія мысли заслоняли ихъ; мнѣ приходило на память то время, когда я молилась у постели умирающихъ, и тѣ счастливые часы, когда я проповѣдывала, и сердце мое наполнялось любовью, и слова лились у меня сами собой. И когда я раскрывала Библію, въ надеждѣ найти указаніе, мнѣ всегда попадались слова, ясно говорившія, въ чемъ мое дѣло. Я вѣрю вамъ, Сетъ; вѣрю, что вы приложите всѣ старанія, чтобы не быть мнѣ помѣхой въ моемъ трудѣ, но я чувствую, что Богъ не хочетъ нашего брака. Онъ указываетъ мнѣ иной путь. Мое завѣтное желаніе -- жить и умереть безъ мужа и дѣтей. Мнѣ..кажется, въ моей душѣ нѣтъ мѣста для личныхъ нуждъ и заботъ,-- такъ полно мое сердце, по благости Божіей, страданіями и нуждами бѣдныхъ людей. Сетъ былъ не въ силахъ отвѣчать, и нѣсколько минутъ они шли молча. Наконецъ, когда они уже подходили къ воротамъ, онъ сказалъ:

-- Ну, что-же, Дина, я постараюся собраться съ силами и перенести это испытаніе такъ, какъ будто я вижу Того, Кто невидимъ. Но я чувствую теперь, какъ слаба моя вѣра. У меня такое чувство, что, когда вы уѣдете, для меня навсегда умретъ всякая радость. Мнѣ кажется -- то, что я испытываю къ намъ, выше обыкновенной любви мужчины къ женщинѣ. Я, напримѣръ, помирился-бы съ тѣмъ, что вы не будете моей женой, если бы могъ переѣхать въ Сноуфильдъ и быть всегда подлѣ васъ. Я вѣрилъ, что моя горячая любовь къ вамъ ниспослана мнѣ Богомъ, какъ знаменіе для обоихъ насъ, но, очевидно, она должна послужить мнѣ испытаніемъ. Быть можетъ, я люблю васъ больше, чѣмъ дозволено человѣку любить какое-бы то ни было живое существо, кромѣ Бога, ибо очень часто я невольно думаю о васъ словами гимна:

"Стоитъ лишь ей появиться во мракѣ --

И для меня займется заря.

Она души моей яркая звѣздочка,

Она-же и солнце мое".

Быть можетъ, это дурно съ моей стороны, и Господь хочетъ исправить меня... Но скажите, Дина, вы на меня не разсердитесь, если мои обстоятельства сложатся такъ, что я буду имѣть возможность уѣхать отсюда и поселиться въ Сноуфильдѣ?

-- Нѣтъ. Сетъ, но я совѣтую вамъ быть терпѣливымъ: не годится легкомысленно покидать свою родину и близкихъ людей. Не предпринимайте ничего, пока Господь не выразитъ вамъ своей воли. Сноуфильдъ -- пустынное, унылое мѣсто, ни капли не похожее на эту благодатную землю, къ которой вы привыкли. Никогда не слѣдуетъ спѣшить въ выборѣ своей судьбы: надо ждать указанія свыше.

-- А вы разрѣшите мнѣ, Дина, написать вамъ, еслибы случилось что-нибудь такое, чѣмъ бы мнѣ захотѣлось съ вами подѣлиться?

-- Конечно. Пишите, если у васъ будетъ горе. Я всегда буду молиться о васъ.

Теперь они дошли до воротъ, и Сетъ сказалъ:

-- Я не войду, Дина; прощайте.

Она подала ему руку. Онъ помолчалъ и послѣ минутнаго колебанія прибавилъ:

-- Какъ знать? Быть можетъ, со временемъ вы посмотрите на это дѣло иначе. Вы можете получить новое указаніе.

-- Оставимъ это, Сетъ. Слѣдуетъ переживать только одинъ мигъ заразъ, какъ я читала въ одной изъ книжекъ мистера Узсли. Не намъ съ вами загадывать впередъ; наше дѣло -- повиноваться и вѣрить. Прощайте.

Она пожала ему руку съ печальнымъ выраженіемъ въ своихъ любящихъ глазахъ и прошла въ калитку, а онъ повернулся и медленно побрелъ домой. Но вмѣсто того, чтобы взять напрямикъ, онъ повернулъ назадъ и пошелъ по полямъ, тою-же дорогой, которою они шли вмѣстѣ съ Диной, и я подозрѣваю, что его синій полотнянный платокъ насквозь вымокъ отъ слезъ задолго до того, какъ онъ сказалъ себѣ, наконецъ, что пора ему повернуть къ дому. Ему было всего двадцать три года, и онъ теперь только понялъ, что значитъ любить,-- любить съ тѣмъ обожаніемъ, какимъ окружаетъ юноша женщину,-- которую онъ считаетъ выше и лучше себя. Такого рода любовь граничитъ съ религіознымъ чувствомъ. Да и о какой глубокой и чистой любви нельзя сказать того-же, будь это любовь къ женщинѣ или ребенку, къ живописи или музыкѣ? Наши ласки, наши нѣжныя слова, нашъ нѣмой восторгъ передъ осеннимъ закатомъ, передъ изящной колоннадой, величественной статуей или симфоніей Бетховена, всѣ эти выраженія сильнаго чувства приносятъ съ собой сознаніе, что они -- не болѣе, какъ волны, мелкая рябь на бездонномъ океанѣ любви и красоты. Наше чувство въ сильнѣйшіе свои моменты можетъ выражаться только молчаніемъ; наша любовь, въ своемъ высшемъ приливѣ, выходитъ за предѣлы личнаго ощущенія и теряется въ сознаніи Божественной тайны. И съ тѣхъ поръ, какъ стоитъ міръ, этотъ благословенный даръ обоготворяющей любви доставался въ удѣлъ слишкомъ многимъ изъ числа смиренныхъ его тружениковъ, чтобы мы могли удивляться, что такая любовь жила въ сердцѣ плотника -- методиста полстолѣтія тому назадъ, въ эпоху, на которой лежалъ еще прощальный отблескъ тѣхъ временъ, когда Уэсли и его сотрудникъ, простой пахарь, питались ягодами шиповника и боярышника съ Корнваллійскихъ изгородей и не щадили ни ногъ своихъ, ни легкихъ, разнося слово Божіе между тамошними бѣдняками.

Отблескъ той эпохи давно погасъ, и картина методизма, которую мы можемъ нарисовать въ своемъ воображеніи, уже не будетъ картиной амфитеатра зеленыхъ холмовъ, гдѣ, въ густой тѣни широколиственныхъ сикоморъ, толпа простодушныхъ людей, истомившихся сердцемъ женщинъ и мужчинъ, пьетъ изъ источника вѣры,-- вѣры грубой, первобытной, обращающей мысли къ далекому прошлому, возвышающей фантазію надъ пошлой обстановкой узкаго, сѣренькаго существованія, и наполняющей душу сознаніемъ безконечнаго, любящаго, всепрощающаго присутствія Божества, сладкаго для бездомнаго горемыки, какъ дыханіе лѣта. Весьма возможно, что въ умѣ нѣкоторыхъ изъ моихъ читателей слово "методизмъ" не вызываетъ ничего, кромѣ представленія о сборищахъ всякого сброда въ грязныхъ переулкахъ, о пройдохахъ-краснобаяхъ, о проповѣдникахъ-паразитахъ и ихъ лицемѣрномъ жаргонѣ -- элементы, исчерпывающіе все содержаніе методизма, но мнѣнію очень многихъ людей высшаго круга.

Если такъ,-- я очень объ этомъ жалѣю, ибо я не могу не повторить, что Сетъ и Дина были методисты, и притомъ самой чистой воды,-- хотя, правда, не того современнаго типа, который читаетъ еженедѣльныя обозрѣнія и собирается въ часовняхъ съ колоннадами, а самаго старо дальняго, отставшаго отъ моды. Они вѣрили въ чудеса,-- въ то, что они совершаются и въ наше время, вѣрили въ мгновенныя обращенія, въ откровенія черезъ посредство сновъ и видѣній; они гадали, раскрывая Библію наугадъ и ища въ ней божественныхъ указаній. Святое Писаніе они понимали буквально, что совершенно не одобряется признанными авторитетами въ этой области, и при всемъ моемъ желаніи я не могу сказать, чтобъ они изъяснялись правильнымъ языкомъ или получили-бы либеральное воспитаніе. Но суть не въ этомъ. Если я хорошо поняла исторію церкви, то вѣра, надежда и милосердіе не всегда оказываются въ прямомъ отношеніи къ умѣнью обращаться съ грамматикой, и самыя ошибочныя теоріи могутъ -- благодареніе Богу -- уживаться съ самыми высокими чувствами. Кусокъ сырого сала, который неуклюжая Молли урѣзываетъ отъ своего скуднаго запаса, чтобы снести сосѣдскому сынишкѣ "отъ родимчика",-- быть можетъ и недѣйствительное, и весьма жалкое средство; но великодушное движеніе сердца, побудившее ее на этотъ поступокъ, сіяетъ благотворнымъ свѣтомъ, который никогда не умретъ.

Принимая во вниманіе вышесказанное, мы едвали сможемъ придти къ заключенію, что Дина и Сетъ не заслуживаютъ нашего сочувствія, какъ-бы мы ни привыкли проливать слезы надъ возвышенными горестями героинь въ атласныхъ сапожкахъ и кринолинахъ, и героевъ, скачущихъ во весь опоръ на бѣшеныхъ коняхъ и раздираемыхъ еще болѣе бѣшеными страстями.

Бѣдняга Сетъ!-- онъ ѣздилъ верхомъ только разъ въ жизни, маленькимъ мальчикомъ, когда мистеръ Джонатанъ Бурджъ посадилъ его на лошадь у себя за спиной, приказавъ ему "держаться покрѣпче". И теперь, вмѣсто того, чтобы разразиться неизвѣстными обличеніями по адресу Бога и рока, онъ тихонько плетется домой и, при торжественномъ сіяніи звѣздъ, даетъ себѣ слово побороть свое горе, поменьше поддаваться присущей человѣку наклонности творить свою волю и побольше жить для другихъ, какъ дѣлаетъ Дина.

ГЛАВА IV.

ДОМАШНІЯ ГОРЕСТИ.

Передъ нами зеленая долина съ пробѣгающимъ по ней ручейкомъ, раздувшимся отъ недавнихъ дождей и бурливымъ. Надъ ручьемъ низко свѣсились ивы. Черезъ ручей въ одномъ мѣстѣ перекинута доска; по доскѣ, своимъ увѣреннымъ шагомъ, идетъ Адамъ Бидъ, а за нимъ по пятамъ слѣдуетъ Джипъ съ корзиной. Оба видимо направляются къ тому домику съ соломенной крышей и съ грудой сваленнаго подлѣ него на землѣ теса, что виднѣется шагахъ въ тридцати за ручьемъ, на противуположномъ скатѣ долины.

Дверь домика пріотворена, и изъ нея выглядываетъ пожилая женщина; но вы ошибетесь, если подумаете, что она спокойно любуется вечернимъ ландшафтомъ. Своими слабыми глазами она давно уже внимательно слѣдитъ за постепенно разрастающимся темнымъ пятнышкомъ впереди. Въ послѣднія нѣсколько секундъ она окончательно убѣдилась, что это идетъ ея милый сынъ, Адамъ. Лизбета Бидъ любитъ сына тою страстной любовью, какою можетъ любить своего первенца только женщина, долго не имѣвшая дѣтей. Лизбета -- хлопотливая, безпокойнаго нрава, худая, но еще крѣпкая старуха, чистенькая, какъ снѣжинка. Ея сѣдые волосы зачесаны назадъ и аккуратно подвернуты подъ бѣлый полотнянный чепецъ, повязанный черной лентой, ея широкая грудь прикрыта желтымъ платочкомъ, подъ которымъ можно разсмотрѣть нѣчто въ родѣ коротенькаго халата изъ синей клѣтчатой холстины, притянутаго въ таліи и доходящаго до бедеръ; изъ подъ халата виднѣется большой кусокъ юбки изъ грубаго домотканаго сукна. Лизбета высока ростомъ, да и въ другихъ отношеніяхъ между нею и сыномъ ея Адамомъ замѣчается сильное сходство. Ея темные глаза уже немного потускнѣли -- быть можетъ отъ слезъ, но ея широкія, рѣзко очерченныя брови все еще черны, зубы крѣпки и бѣлы, и когда она стоитъ, какъ въ эту минуту, съ вязаньемъ въ своихъ загрубѣлыхъ отъ работы рукахъ, быстро и безсознательно перебирая спицами, она держится такъ-же твердо и прямо, какъ и тогда, когда несетъ на головѣ ведро съ водой изъ ручья. У матери и у сына одинъ и тотъ-же складъ фигуры, одинъ и тотъ-же дѣятельный, живой темпераментъ, но не отъ матери взялъ Адамъ свой высокій выпуклый лобъ и отличающее его выраженіе ума и благородства.

Семейное сходство нерѣдко заключаетъ въ себѣ нѣчто глубоко грустное. Природа -- этотъ великій трагикъ -- связываетъ насъ между собой узами крови, но, давъ намъ одинаковые кости и мускулы, проводитъ между нами рѣзкую черту въ болѣе тонкихъ вещахъ, надѣливъ насъ различною мозговою тканью. Природа перемѣшиваетъ въ насъ- влеченіе съ отвращеніемъ и привязываетъ насъ струнами сердца къ существамъ, каждое движеніе которыхъ насъ возмущаетъ. Мы слышимъ голосъ, звучащій интонаціями собственнаго нашего голоса и высказывающій мысли, которыя мы презираемъ. Мы видимъ глаза, какъ двѣ капли воды похожіе на глаза нашей матери,-- и они отворачиваются отъ насъ въ холодномъ отчужденіи. Нашъ младшій ребенокъ, нашъ дорогой Веніаминъ, поражаетъ насъ манерами и жестами давно забытой сестры, съ которой много лѣта тому назадъ мы разстались съ горечью, въ размолвкѣ. Отецъ, которому мы обязаны лучшимъ нашимъ наслѣдствомъ -- любовью къ механикѣ, живымъ чутьемъ къ музыкальной гармоніи, безсознательнымъ умѣньемъ владѣть карандашомъ или кистью.-- раздражаетъ насъ своими низкими слабостями и заставляетъ ежечасно краснѣть отъ стыда. Давно умершая мать, чье лицо мы начинаемъ видѣть въ зеркалѣ но мѣрѣ того, какъ собственное наше лицо покрывается морщинами, когда-то терзала нашу юную душу своими нелѣпыми требованіями и безпокойнымъ нравомъ.

Вы слышите голосъ такой именно безпокойной, любящей матери, когда Лизбета говоритъ сыну:

-- Ну, сынокъ, слишкомъ семь часовъ по часамъ. Какъ ты еще не остался дожидаться, пока родится на свѣтъ послѣдній человѣкъ! Ѣсть хочешь, я думаю? Будешь ужинать?.. А гдѣ-же Сетъ? Навѣрно потащился за кѣмъ-нибудь изъ этихъ ханжей.

-- Сетъ худого не сдѣлаетъ, матушка,-- будь покойна. А отецъ гдѣ? быстро спросилъ Адамъ, войдя въ домъ и заглянувъ въ комнату налѣво, служившую мастерской.-- Онъ такътаки и не сдѣлалъ гроба для Толера! Вонъ доски стоятъ у стѣны, какъ я ихъ оставилъ поутру.

-- Не сдѣлалъ гроба? повторила Лизбета, слѣдуя за сыномъ и не переставая вязать, хотя въ ея устремленномъ на него, взглядѣ сквозила тревога.-- Какой тамъ гробъ, сынокъ! Онъ съ самаго утра ушелъ въ Треддльстонъ и до сихъ поръ не возвращался. Боюсь, не завернулъ бы опять въ "Опрокинутую Телѣгу".

Густой румянецъ гнѣва вспыхнулъ на лицѣ Адама. Онъ ничего не сказалъ, но сбросилъ съ себя куртку и принялся засучивать рукава рубахи.

-- Что ты хочешь дѣлать, Адамъ? проговорила мать испуганнымъ голосомъ.-- Неужели ты будешь опять работать, даже не поѣвши!

Но Адамъ былъ такъ взбѣшенъ, что не могъ говорить. Онъ молча прошелъ въ мастерскую. Тогда Лизбета швырнула въ сторону свое вязанье, побѣжала за нимъ и, схвативъ его за руку, заговорила тономъ жалобной укоризны:

-- Сынокъ, сынокъ, нельзя-же безъ ужина! Есть картофель, жареный въ салѣ, какъ ты любишь; я нарочно приготовила для тебя. Пойдемъ, поужинай. Ну пойдемъ-же!

-- Оставь! проговорилъ съ сердцемъ Адамъ, вырываясь отъ нея, и взялся за одну изъ досокъ, стоявшихъ у стѣны.-- Что толковать объ ужинѣ, когда дѣло стоитъ! Ты сама знаешь: мы обѣщали, что гробъ будетъ готовъ завтра утромъ къ семи часамъ; теперь ему пора-бы быть уже въ Брокстонѣ, а за него еще и не принимались,-- ни одинъ гвоздикъ не вбитъ... Да мнѣ кусокъ въ горло не пойдетъ -- такъ я злюсь!

-- Но сдѣлать гробъ -- большая работа, сказала Лизбета:-- ты все равно не успѣешь. Вѣдь надъ нимъ надо всю ночь простоять,-- ты себя уморишь!

-- Дѣло не въ томъ, сколько времени мнѣ придется надъ нимъ простоять. Гробъ обѣщанъ. Какъ они похоронятъ человѣка безъ гроба. Пусть лучше у меня отсохнетъ рука отъ работы, чѣмъ обмѣнуть людей, которые мнѣ вѣрятъ. Можно съ ума сойти отъ одной этой мысли... Ну, да я скоро распрощаюсь съ такими порядками,-- довольно я терпѣлъ.

Бѣдная Лизбета не въ первый разъ слышала эту угрозу, и будь она благоразумнѣе, она ушла бы себѣ потихоньку и помолчала бы часокъ-другой. Но изъ всѣхъ уроковъ житейскаго опыта труднѣе всего дается женщинѣ правило -- никогда не заговаривать съ разсерженнымъ или пьянымъ человѣкомъ. Лизбета опустилась на лавку и заплакала. Доплакавшись до увѣренности, что голосъ ея выйдетъ достаточно жалобнымъ, она заговорила.

-- Нѣтъ, нѣтъ, сынокъ, ты не уйдешь! Ты не рѣшишься разбить материнское сердце и покинуть отца на погибель! Ты не захочешь допустить, чтобы меня снесли на кладбище безъ тебя,-- ты долженъ меня проводить! Я не найду покоя въ могилѣ, если не увижу тебя передъ концомъ. А какъ же дадутъ тебѣ знать, что я умираю, если ты забредешь Богъ вѣсть куда, и Сетъ уйдетъ за тобой, а у отца твоего -- ты самъ знаешь -- такъ дрожатъ руки, что ему и пера-то не удержать, не говоря уже о томъ, что онъ не будетъ знать, куда тебѣ писать. А ты прости ему: негоже имѣть зло на отца. Онъ былъ тебѣ добрымъ отцомъ, пока не свихнулся. Онъ хорошій работникъ. Іе забывай: онъ научилъ тебя твоему ремеслу. А меня онъ никогда пальцемъ не тронулъ, худого слова не сказалъ,-- никогда, даже пьяный.... Ты не допустишь, чтобъ родной твой отецъ попалъ въ богадѣльню. Вспомни, онъ былъ взрослый человѣкъ и ловокъ въ работѣ -- почти какъ ты теперь,-- двадцать пять лѣтъ тому назадъ, когда ты былъ груднымъ младенцемъ.

Голосъ Лизбеты прерывался отъ рыданій и повысился на цѣлую ноту. Это было нѣчто въ родѣ воя -- самаго раздражающаго изъ звуковъ, когда человѣку надо бороться съ настоящей невзгодой и дѣлать настоящее дѣло. Адамъ не выдержалъ.

-- Да перестань же плакать, мама, и не говори такъ! сказалъ онъ съ нетерпѣніемъ.-- У меня и безъ того довольно заботъ. Что толку говорить о томъ, о чемъ я и такъ ни на минуту не перестаю думать! Еслибъ я объ этомъ не думалъ, зачѣмъ бы мнѣ дѣлать то, что я дѣлаю? Ради чего сталъ бы 5і тогда стараться уладить наши дѣла здѣсь? Но я терпѣть но могу болтать зря; я предпочитаю тратить свои силы на дѣло.

-- Я знаю, сынокъ, что никого нѣтъ лучше тебя на работу. Но только зачѣмъ ты всегда такъ строго судишь отца? Для Сета ты готовъ распластаться; стоитъ мнѣ слово сказать противъ него,-- и ты непремѣнно меня оборвешь. А на отца все сердишься,-- ни на кого ты такъ не сердишься, какъ на него.

-- А лучше было бы, какъ ты думаешь, еслибъ я говорилъ сладкія рѣчи, а самъ махнулъ бы рукой на семью, и все пошло бы прахомъ? Не будь я рѣзокъ съ отцомъ, онъ бы давно пропилъ весь дворъ до послѣдняго полѣна. У меня есть обязанности по отношенію къ отцу -- я это знаю, но поощрять его летѣть стремглавъ въ пропасть -- не есть моя обязанность. И зачѣмъ ты приплела сюда Сета? Парень худого не дѣлаетъ, сколько мнѣ извѣстно.... Ну, будетъ. Оставь меня, мама, дай мнѣ поработать.

Лизбета не посмѣла продолжать и встала. Не она позвала съ собой Джина: Адамъ отказался отъ ужина, который она приготовила для него съ такою любовью, въ предвкушеніи удовольствія смотрѣть, какъ онъ будетъ ѣсть, и ей хотѣлось хоть чѣмъ-нибудь утѣшить себя, накормивъ съ особенной щедростью собаку Адама. Но Джипъ, съ наморщеннымъ лбомъ и приподнятыми ушами, наблюдалъ за хозяиномъ, недоумѣвая, какъ ему понимать такое отступленіе отъ обычнаго порядка вещей, и хотя онъ взглянулъ на Лизбету, когда та его окликнула, и даже пошевелилъ въ волненіи передними лапами (потому-что онъ отлично зналъ, что его зовутъ ужинать),-- онъ не рѣшился идти; онъ только перевелъ глаза опять на хозяина и остался сидѣть на заднихъ лапахъ, какъ былъ. Отъ вниманія Адама не ускользнула душевная борьба бѣднаго Джипа, и хотя раздраженіе ослабило его всегдашнюю нѣжность къ матери, оно не уменьшило его заботливости о собакѣ. Очень часто мы бываемъ добрѣе къ животнымъ, которыя привязаны къ намъ, чѣмъ къ женщинамъ, которыя насъ любятъ.-- Но потому-ли, что животныя нѣмы?

-- Иди, Джипъ! Иди, добрый песъ!-- приказалъ Адамъ ободряющимъ тономъ. И Джипъ, видимо довольный открытіемъ, что на этотъ разъ долгъ не идетъ въ разрѣзъ съ удовольствіемъ, отправился за Лизбетой на кухню.

Но не успѣлъ онъ вылакать свой ужинъ, какъ возвратился къ хозяину, и Лизбета осталась одна проливать слезы надъ своимъ вязаніемъ. Женщинѣ не надо быть ни жестокой, ни злопамятной, чтобы быть нестерпимой, и если Соломонъ дѣйствительно былъ мудрецомъ, какимъ онъ прослылъ, то, я увѣренъ, что когда онъ сравнивалъ сварливую женщину съ непрерывнымъ паденіемъ дождевыхъ капель въ дурную погоду, онъ имѣлъ въ виду отнюдь не вѣдьму, не фурію съ когтями, себялюбивую и злую. Нѣтъ,-- вѣрьте мнѣ,-- онъ разумѣлъ добрую женщину, такую, которая все свое счастье полагаете въ счастьѣ любимыхъ людей, хотя и портитъ имъ жизнь,-- которая откладываетъ для нихъ каждый лакомый кусочекъ, забывая себя,-- такую, напримѣръ, какъ Лизбета,-- терпѣливую и вмѣстѣ съ тѣмъ вѣчно ноющую, самоотверженную и требовательную, способную цѣлый Божій день копаться во вчерашнихъ дрязгахъ и воображать завтрашнія невзгоды, проливаюгцлю слезы одинаково легко, какъ отъ радости, такъ и отъ горя. Но граничащая съ идолопоклонствомъ любовь Лизбеты къ сыну была не безъ примѣси благоговѣйнаго страха, и разъ Адамъ говорилъ ей: "Оставь меня", она всегда умолкала.

Минуты шли за минутами подъ громкое тиканье старинныхъ стѣнныхъ часовъ и стукъ инструментовъ Адама. Наконецъ, онъ крикнулъ, чтобъ ему принесли свѣту и воды напиться (пиво полагалось только по праздникамъ), и Лизбета, подавая то и другое, осмѣлилась сказать: "Если вздумаешь поѣсть,-- твой ужинъ стоитъ на столѣ".

-- Ты бы легла, матушка,-- проговорилъ Адамъ мягко. Его гнѣвъ за работой совсѣмъ испарился, и въ голосѣ слышалась особенная нѣжность къ матери.-- Я присмотрю за отцомъ, когда онъ вернется, а можетъ онъ и не придетъ до утра. Мнѣ будетъ покойнѣе на душѣ, если ты ляжешь.

-- Я только дождусь Сета; теперь онъ, я думаю, скоро придетъ.

Было уже слишкомъ девять но часамъ, которые, къ слову казать, постоянно забѣгали впередъ, и прежде чѣмъ пробило десять, дверная щеколда щелкнула, и вошелъ Сетъ. Онъ слышалъ стукъ инструментовъ, когда подходилъ къ дому.

-- Что это значитъ, матушка? Отецъ до сихъ поръ работаетъ?-- спросилъ онъ.

-- Да какже, станетъ твой отецъ работать въ такой часъ? Ты бы и спрашивать не сталъ, кабы голова твоя не была набита методистскими бреднями. Это твой братъ работаетъ за всѣхъ, потому-что, когда нужно, тутъ-то и нѣтъ никого, чтобъ ему помочь.

И Лизбета продолжала все въ томъ же духѣ. Сета она не 5оялась и обыкновенно выливала ему на голову всѣ свои жалобы и обиды, которыми не смѣла мучить Адама. Ни одного раза за всю свою жизнь Сетъ не сказалъ матери рѣзкаго лова, а трусливые люди всегда срываютъ сердце на безотвѣтныхъ. Не слушая матери, Сетъ съ встревоженнымъ лицомъ вошелъ въ мастерскую и сказалъ:

-- Адди, что значитъ?... Какъ! отецъ забылъ сдѣлать гробъ?

-- А, что ужъ тамъ! Старая исторія, братецъ. Но я его таки кончу,-- проговорилъ Адамъ, поднимая глаза и окидывая брата однимъ изъ своихъ живыхъ, свѣтлыхъ взглядовъ.-- Что это! Что съ тобой? Ты чѣмъ-то огорченъ.

У Сета глаза были красны, и на его кроткомъ лицѣ лежало выраженіе глубокой печали.

-- Да, Адди, но помочь моему горю нельзя: надо терпѣть.-- Но постой: ты значитъ не былъ въ школѣ?

-- Въ школѣ?-- Нѣтъ. Школа подождетъ, отвѣчалъ Адамъ, принимаясь опять стучать молоткомъ.

-- Пусти-ка, я теперь поработаю, а ты иди ложись,-- сказалъ Сетъ.

-- Нѣтъ, Сетъ, не хочется бросать, теперь я разошелся. А когда я кончу, ты лучше помоги мнѣ снести его въ Брокстонъ. Я тебя разбужу на разсвѣтѣ. Иди ужинай, да притвори дверь, чтобы мнѣ не слышать маминой воркотни.

Сетъ зналъ, что Адамъ никогда не говоритъ на вѣтеръ, но разъ онъ что-нибудь рѣшилъ, то уже поставитъ на своемъ Поэтому онъ, молча, повернулся и съ тяжелымъ сердцемъ не шелъ прочь.

-- Адамъ ни куска не проглотилъ съ тѣхъ поръ, какъ пришелъ, сказала Сету мать.-- А ты вѣрно поужиналъ у кого-нибудь изъ твоихъ методистовъ?

-- Нѣтъ, матушка, я еще не ужиналъ, отвѣчалъ Сетъ.

-- Ну, такъ садись. Только картошки не ѣшь: можетъ быть, Адамъ поѣстъ,-- онъ любитъ картошку съ саломъ. Но сегодня онъ такъ разсердился, что не сталъ ѣсть, сколько я его не упрашивала. И онъ опять грозился уйти,-- причитала Лизбета,-- и я увѣрена, что онъ уйдетъ когда-нибудь на разсвѣтѣ, до солнца....и ничего мнѣ не скажетъ..., и больше не вернется. Ахъ, я несчастная! Ни у кого нѣтъ такого молодца сына,-- прямой и высокій, какъ тополь, и въ работѣ-то съ нимъ никто не сравнится, и господа его уважаютъ,-- а все -- таки лучше-бы мнѣ никогда не имѣть сына, чѣмъ потерять его теперь навсегда!

-- Ну, полно, матушка, не сокрушайся понапрасну, проговорилъ Сетъ успокоительнымъ тономъ.-- Съ чего ты взяла, что Адамъ непремѣнно уйдетъ? У него гораздо больше причинъ остаться. Мало-ли чего онъ не скажетъ въ сердцахъ,-- а если онъ и сердится иногда, такъ это вполнѣ извинительно,-- но онъ никогда не уйдетъ -- насъ пожалѣетъ. Вспомни, какъ онъ всѣхъ насъ поддерживалъ, когда намъ приходилось особенно трудно,-- какъ онъ отдалъ всѣ деньги, какія успѣлъ накопить, чтобъ избавить меня отъ солдатчины, какъ онъ покупалъ лѣсъ для отца на свой заработокъ. А мало-ли на что онъ могъ-бы тратить свои деньги! Другой такой парень на его мѣстѣ давно-бы женился и жилъ своимъ домомъ. Нѣтъ, такой человѣкъ не измѣнится, не разрушитъ дѣла собственныхъ рукъ и не покинетъ тѣхъ, на кого онъ положилъ всю свою жизнь.

-- Ахъ, не говори ты мнѣ про его женитьбу! сказала Лизбета, принимаясь опять плакать.-- Привязался онъ на мое горе къ этой Гетти Соррель -- къ дѣвушкѣ, у которой никогда не удержится копѣйки въ карманѣ, и которая всегда будетъ задирать носъ передъ его старухой матерью. Подумать только, что онъ могъ-бы взять за себя Мэри Бурджъ! Старикъ принялъ-бы его въ компаньоны, и былъ-бы онъ большой баринъ, какъ самъ мистеръ Бурджъ,-- приказывалъ-бы рабочимъ.... Все это могло-бы быть -- Долли мнѣ сколько разъ говорила,-- не привяжись онъ къ той вѣтреной дѣвченкѣ, отъ которой столько-же проку, какъ отъ левкоя, что росистъ у насъ на стѣнѣ. И вѣдь какая голова! На все дошлый -- и читать, и считать,-- а не сумѣлъ выбрать лучше!

-- Но, матушка, человѣкъ не можетъ любить по заказу -- ты сама знаешь. Одинъ Богъ воленъ надъ человѣческимъ сердцемъ. Я и самъ-бы хотѣлъ, чтобъ Адамъ сдѣлалъ другой выборъ, но я не могу корить его за то, въ чемъ онъ не властенъ. И потомъ, я подозрѣваю, что онъ старается побороть свое чувство. Но онъ не любитъ, когда съ нимъ объ этомъ говорятъ, и я могу только молиться Богу, чтобъ Онъ вразумилъ его и направилъ.

-- Молиться-то ты всегда готовъ -- я знаю; только я что-то не вижу толку отъ твоихъ молитвъ. Заработокъ твой отъ нихъ не прибавился. Со всѣмъ своимъ методизмомъ ты ни когда и въ половину не будешь такимъ человѣкомъ, какъ твой братъ, хоть эти ханжи и стараются сдѣлать изъ тебя проповѣдника.

-- Въ томъ, что ты сейчасъ сказала, матушка,-- много правды, отвѣчалъ Сетъ кротко.-- Адамъ гораздо лучше меня и сдѣлалъ для меня такъ много, какъ мнѣ никогда не удастся сдѣлать для него. Господь раздаетъ людямъ таланты. Но ты напрасно не вѣришь въ силу молитвы. Молитва, быть можетъ, не приноситъ намъ денегъ, но она даетъ то, чего не купишь ни за какія деньги.-- силу воздерживаться отъ грѣха и безропотно покоряться волѣ Божьей, какое-бы испытаніе Онъ намъ ни послалъ. Еслибы ты почаще молилась Богу и вѣрила въ Его благость, ты бы не задавала себѣ столько напрасныхъ заботъ.

-- Напрасныхъ? Слава Богу, мнѣ есть о чемъ заботиться! Но тебѣ видно, что значитъ не имѣть заботъ. Все, что ты заработаешь, ты раздаешь: тебѣ и горя мало, что у тебя ни гроша не отложено про черный день. Еслибъ Адамъ былъ такой-же беззаботный, какъ ты, у него не нашлось-бы денегъ внести за тебя. "Не думайте о завтрашнемъ днѣ, не думайте о завтрашнемъ днѣ",-- только отъ тебя и слишишь. А что изъ этого выходитъ?-- Только то, что Адаму приходится думать за тебя.

-- Это слова изъ Библіи, мама, сказалъ Сетъ,-- но они не значатъ, что человѣкъ долженъ лѣниться. Они означаютъ только, что не слѣдуетъ не въ мѣру безпокоиться и терзаться тѣмъ, что можетъ случиться завтра, а надо исполнять свои обязанности, остальное-же предоставить волѣ Божьей.

-- Ну да, ты всегда такъ: возьмешь текстъ изъ Библіи и объяснишь по своему. Рѣшительно не понимаю, какъ это у тебя выходитъ, что "не думать о завтрашнемъ днѣ" означаетъ все то, что ты тутъ наговорилъ. И еще я не могу понять вотъ чего: Библія такая толстая книга, и ты можешь прочесть ее всю отъ первой до послѣдней буквы и выбрать любой текстъ, какой хочешь,-- такъ отчего-же ты такъ плохо выбираешь? отчего по берешь текстовъ попроще, такихъ, которые не означали-бы больше, чѣмъ въ нихъ сказано? Адамъ никогда не приводитъ этого текста; онъ говоритъ другое, и его текста, мнѣ понятенъ: "Богъ помогаетъ тому, кто самъ себѣ помогаетъ".

-- Это не изъ Библіи, мама, сказалъ Сетъ.-- Это изъ одной книжки, которую Адамъ купилъ на лоткѣ въ Треддльстонѣ. Ее написалъ человѣкъ ученый, но, кажется, слишкомъ привязанный къ свѣту. Впрочемъ, изреченіе его до извѣстной степени вѣрно: и Библія тоже учитъ насъ трудиться вмѣстѣ съ Богомъ.

-- Ну, почемъ мнѣ тамъ знать, откуда какія слова! Я думала -- изъ Библіи, потому-что похоже на текстъ... Но что это такое съ тобой? Ты ничего почти не ѣшь. Не могъ-же ты наѣсться однимъ ломтикомъ овсянаго пирога. Да и блѣдный какой!-- точно кусокъ, свѣжаго сала.... Что съ тобой?

-- Ничего особеннаго, матушка,-- просто, не хочется ѣсть.... Я схожу теперь къ Адаму -- спрошу, не пуститъ-ли онъ меня поработать за него.

-- Выпей-ка теплаго бульону, сказала Лизбета, въ которой материнское чувство одержало таки верхъ надъ привычкой брюзжать.-- Я мигомъ разожгу щепокъ.

-- Нѣтъ, мама, спасибо, не надо. Какая ты добрая! проговорилъ съ искренней благодарностью Сетъ и, ободренный такимъ проявленіемъ ея нѣжности, продолжалъ: -- не помолишься-ли ты со мной за отца, за Адама и за всѣхъ насъ? Увидишь, какое это принесетъ тебѣ облегченіе.

-- Ну, что-жъ, помолимся,-- противъ этого я ничего не имѣю.

При всей своей страсти противорѣчить Сету въ своихъ разговорахъ съ нимъ, Лизбета въ фактѣ его набожности смутно усматривала нѣкоторую поддержку и безопасность, и это избавляло ее отъ лишняго труда отправлять духовныя обязанности за свой собственный счетъ.

Итакъ, мать и сынъ опустились на колѣни, и Сетъ началъ молиться о бѣдномъ заблудшемъ отцѣ и о тѣхъ, кто скорбѣлъ за него дома. И когда, помолившись за отца, онъ обратился къ Богу съ воззваніемъ, чтобъ Онъ но допустилъ Адама разбить свой шатеръ въ далекой странѣ, и чтобы мать ихъ, во всѣ дни своего земного странствія, имѣла утѣшеніе и поддержку присутствія своего первенца, у Лизбеты заново щ" лились всегда готовыя слезы, и она громко зарыдала.

Когда они поднялись съ колѣнъ, Сетъ опять пошелъ къ Адаму и сказалъ ему: "Прилягъ ты хоть часа на два, а я за тебя поработаю".

-- Нѣтъ, Сетъ. нѣтъ. Уложи матушку и ложись самъ.

Между тѣмъ Лизбета вытерла слезы и отправилась вслѣдъ за Сетомъ. Она пришла не съ пустыми руками: она несла буро-желтое глинянное блюдо съ поджаренной въ салѣ картошкой, перемѣшанной съ мелко нарѣзанными кусочками мяса. То были трудныя времена, когда пшеничный хлѣбъ и свѣжее мясо составляли роскошь для рабочаго человѣка. Лиз бета робко поставила блюдо на скамью подлѣ Адама и сказала: "Ты можешь поѣсть между дѣломъ. Я принесу тебѣ еще воды".

-- Да, мама, пожалуйста, попросилъ Адамъ ласковымъ голосомъ;-- мнѣ очень хочется пить.

Черезъ полчаса все смолкло; въ домѣ раздавалось лишь громкое тиканье старыхъ часовъ да стукъ инструментовъ Адама. Ночь была тихая. Когда Адамъ, ровно въ полночь, пріотворилъ дверь и выглянулъ во дворъ, единственнымъ движеніемъ въ природѣ, какое онъ могъ замѣтить, было слабое мерцаніе звѣздъ:-- каждая былинка спала.

Усиленный физическій трудъ оставляетъ свободными наши мысли, и онѣ блуждаютъ тогда по прихоти воображенія и чувства. Такъ было въ тотъ вечеръ и съ Адамомъ. Покуда его мускулы работали, умъ оставался пассивнымъ: картины печальнаго прошлаго и такого же печальнаго будущаго проносились передъ нимъ быстрой чередой, смѣняя другъ друга.

Какъ живая, вставала въ его воображеніи сцена завтрашняго утра, когда онъ отнесетъ гробъ въ Брокстонъ и возвратится къ завтраку. Отецъ придетъ переконфуженный; старый, дряхлый, весь дрожащій онъ будетъ сидѣть за столомъ, низко свѣсивъ свою сѣдую голову, уставившись въ полъ и не смѣя поднять глазъ на сына, а мать спроситъ его, какимъ образомъ онъ могъ разсчитывать, что гробъ поспѣетъ къ сроку, когда онъ улизнулъ изъ дому, даже не притронувшись къ работѣ,-- потому-что мать всегда скора на попреки, хоть она и возмущается его, Адама, суровостью къ отцу.

"И такъ пойдетъ изо дня въ день все хуже да хуже", думалъ Адамъ. "Разъ человѣкъ покатился подъ гору, ему ужъ никогда не подняться". И ему вспомнилось время, когда онъ маленькимъ мальчикомъ бѣжалъ бывало подлѣ отца, гордый сознаніемъ, что его берутъ съ собой на работу. А какъ ему пріятно было слышать, когда отецъ хвастался своимъ товарищамъ рабочимъ, какая "удивительная сметка у парнишки къ плотничному дѣлу". Что за чудесный работникъ былъ отецъ его въ то время! Когда его, Адама, спросятъ бывало, чей онъ мнѣ, съ какою гордостью онъ всегда отвѣчалъ: "Тіаса Бида". Онъ былъ увѣренъ, что всякій знаетъ Тіаса Бида: развѣ не Бидъ соорудилъ изумительную голубятню при Брокстонскомъ пасторскомъ домѣ? Да, счастливое было времячко, особенно, когда Сетъ, бывшій на три года моложе, тоже началъ ходить на работу, и Адамъ изъ ученика превратился въ учителя... А тамъ настали печальные дни. На глазахъ сына, уже почти юноши, Тіасъ сталъ шататься по кабакамъ, а мать дома плакала и жаловалась на свою судьбу, не стѣсняясь присутствіемъ сыновей. Адамъ хорошо помнилъ ту ночь стыда и горя, когда онъ впервые увидѣлъ отца пьянымъ. Тіасъ сидѣлъ съ пьяной компаніей въ трактирѣ "Опрокинутая Телѣга" и дико оралъ какую-то пѣсню. Адамъ помнилъ, какъ одинъ разъ (ему тогда только-что минуло восемнадцать лѣтъ) онъ убѣжалъ было изъ дому съ тѣмъ, чтобы никогда не возвращаться. Онъ вышелъ на разсвѣтѣ, съ узелкомъ на плечахъ, порѣшивъ, что онъ не въ силахъ больше выносить домашней неурядицы и пойдетъ искать счастья. Не зная, куда итти, онъ ставилъ свою палку на перекресткахъ и сворачивалъ въ ту сторону, куда она упадетъ. Но когда онъ добрался до Стонитона, мысль о матери и братѣ, которые остались одни мыкать горе, сдѣлалась нестерпимой, и его рѣшимость измѣнила ему. На другой день онъ возвратился домой, но мать его никогда не могла забыть того отчаянія и ужаса, которые она пережила въ эти два дня.

"Нѣтъ!" говорилъ себѣ Адамъ въ эту ночь, "больше этого никогда не случится. Плохой я получу расчетъ въ День Судный, если моя бѣдная старая мать будетъ свидѣтельствовать противъ меня. Моя спина можетъ многое выдержать, и я буду хуже послѣдняго труса, если уйду и свалю всѣ тягости на плечи тѣхъ, кто вдвое слабѣе меня. Сильные должны нести недуги слабыхъ, а не услаждать себя. Не надо свѣчи, чтобы прочесть этотъ текстъ: онъ свѣтитъ своимъ собственнымъ свѣтомъ. Тотъ человѣкъ на ложномъ пути, который бросается во всѣ стороны ради того только, чтобъ облегчить себѣ жизнь,-- кому же это не ясно? Свинья можетъ тыкаться рыломъ въ корыто и забывать обо всемъ остальномъ, но человѣку съ человѣческимъ сердцемъ не такъ-то просто устроить себѣ мягкую постель, когда его близкіе спятъ на голыхъ каменьяхъ. Нѣтъ, нѣтъ, я не сброшу ярма со своей шеи и не взвалю его на слабыхъ. Отецъ -- мой крестъ въ этой жизни и будетъ имъ, вѣроятно, еще долгіе годы.-- Ну, что же! У меня есть здоровье, есть силы и бодрость,-- я снесу этотъ крестъ".

Въ эту минуту раздался рѣзкій ударъ въ наружную дверь, какъ будто въ нее стукнули толстымъ сучкомъ или палкой, и Джипъ, вмѣсто того, чтобы залаять, какъ этого можно было ожидать,-- громко завылъ. Адамъ, очень удивленный, сейчасъ же подошелъ къ двери и отворилъ ее. За дверью никого не было. Все кругомъ было такъ же тихо, какъ и часъ тому назадъ; листья на вѣткахъ не шевелились, и звѣзды обливали своимъ свѣтомъ спящія нивы по обѣ стороны ручья. Адамъ обошелъ вокругъ дома и не увидѣлъ ничего живого, кромѣ вспугнутой имъ крысы, прошмыгнувшей въ сарай. Онъ вернулся въ домъ въ полномъ недоумѣніи: стукъ былъ такой своеобразный, что онъ не могъ ошибиться,-- ему тогда же представилось, что это кто-нибудь ударилъ въ дверь палкой.

Онъ вспомнилъ, какъ мать много разъ говорила, что такой точно стукъ слышится въ домѣ, когда кто-нибудь изъ семьи умираетъ. Аламъ не былъ особенно суевѣренъ, но въ жилахъ его текла крестьянская кровь, а крестьянинъ не можетъ не вѣрить въ традиціонныя примѣты, какъ не можетъ лошадь не дрожать, когда видитъ верблюда. Къ тому же, однимъ изъ свойствъ его натуры было сочетаніе глубокаго смиренія во всемъ, что недоступно уму человѣка, съ острой проницательностью въ области знанія: не одинъ только сильный здравый смыслъ, но и глубокое благоговѣніе къ Богу внушало ему такое отвращеніе къ доктринерству въ религіозныхъ вопросахъ, и онъ очень часто обрывалъ разсудочную аргументацію Сета, словами: "Э, братъ, это великая тайна. Много ли ты е ней знаешь!" Такъ вотъ какимъ образомъ выходило, что проницательный умъ уживался въ этомъ человѣкѣ съ легковѣріемъ. Еслибъ обрушилось новое зданіе и ему бы сказали, что это судъ Божій, онъ отвѣтилъ бы: "Можетъ быть. Но стѣны и крыша были неправильно выведены, иначе онѣ бы не могли обвалиться". И въ то же время онъ вѣрилъ въ сны и предчувствія, и до послѣдняго дня своей жизни задерживалъ дыханіе, разсказывая исторію таинственнаго стука въ дверь въ описанный вечеръ. Я разсказалъ ее, какъ разсказывалъ онъ самъ, не пытаясь объяснить явленіе естественными причинами: въ нашемъ стремленіи анализировать впечатлѣнія, проникающее ихъ чувство часто ускользаетъ отъ насъ.

Впрочемъ, Адамъ имѣлъ подъ рукой лучшее лѣкарство отъ воображаемыхъ страховъ: онъ долженъ былъ кончить заказъ, и въ слѣдующія десять минутъ стукъ молотка раздавался съ такою непрерывностью, что навѣрно покрывалъ собой всѣ другіе звуки, если они были. Но вотъ работнику понадобилась линейка; молотокъ замолчалъ, и тутъ ему опять послышался странный стукъ въ дверь, и Джинъ опять завылъ. Не теряя ни минуты, Адамъ бросился къ двери, но все было по прежнему тихо, и при свѣтѣ звѣздъ онъ ясно видѣлъ, что передъ домомъ не было ничего, кромѣ покрытой росою травы.

На одинъ мигъ Адамъ встревожился за отца, но въ послѣдніе годы старикъ никогда не возвращался домой въ темнотѣ, и были всѣ основанія предполагать, что въ эту минуту онъ вытрезвляется сномъ въ своемъ любимомъ трактирѣ. Притомъ въ умѣ Адама мысль о будущемъ была до такой степени неразлучна съ мучительнымъ образомъ пьянаго отца, что страхъ несчастныхъ случайностей, которыя грозили бы его жизни, не могъ овладѣть имъ надолго. Затѣмъ у него мелькнула новая мысль, заставившая его сбросить башмаки, осторожно подняться по лѣстницѣ и прислушаться у дверей спаленъ. Но и братъ и мать дышали спокойно и ровно.

Адамъ сошелъ внизъ и принялся опять за работу, говоря себѣ: "Не стану больше отворять. Безполезно пялить глаза, силясь увидѣть звукъ. Быть можетъ, существуетъ міръ, котораго мы не можемъ видѣть, но ухо острѣе глаза и иногда улавливаетъ звуки изъ этого міра. Есть люди, которые воображаютъ, что они видятъ его, но у такихъ людей въ большинствѣ случаевъ глаза ни на что другое не годны. Что до меня, то, по моему разумѣнію, лучше видѣть, вѣрно ли поставленъ отвѣсъ, чѣмъ видѣть духовъ".

Такого рода мысли легко забираютъ силу по мѣрѣ того, какъ дневной свѣтъ заставляетъ блѣднѣть свѣтъ свѣчи и когда начинаютъ пѣть птицы. Къ тому времени, какъ яркое солнце засверкало на мѣдныхъ шляпкахъ гвоздей, изъ которыхъ были выложены иниціалы на крышкѣ гроба, послѣдніе остатки тяжелаго предчувствія, вызваннаго въ душѣ Адама таинственнымъ стукомъ, потонули въ чувствѣ удовлетворенія сознаніемъ, что работа была кончена и обѣщаніе исполнено. Звать Сета не понадобилось, такъ какъ онъ уже ходилъ наверху и скоро сошелъ внизъ.

-- Ну, братецъ, гробъ готовъ, сказалъ ему Адамъ, когда онъ появился.-- Теперь мы понесемъ его въ Брокстонъ и къ половинѣ седьмого обернемся назадъ. Я только съѣмъ кусочекъ пирога, и пойдемъ.

Черезъ нѣсколько минутъ гробъ плотно стоялъ на широкихъ плечахъ двухъ братьевъ, и они, въ сопровожденіи Джипа, выходили со двора на дорожку, огибавшую домъ съ задней стороны. Брокстонъ стоялъ на противуположномъ скатѣ долины, миляхъ въ полутора онъ ихъ дома; дорожка весело вилась по полямъ между изгородей, гдѣ пахло козьей жимолостью и шиповникомъ и гдѣ птицы щебетали въ густой листвѣ дубовъ и вязовъ. Это была очень оригинальная -- смѣшанная картина: свѣжее лѣтнее утро съ его райской тишиной, сильныя, статныя фигуры двухъ братьевъ въ грубой рабочей одеждѣ и длинный гробъ на ихъ дюжихъ плечахъ. Они остановились у маленькой фермы на выѣздѣ изъ Брокстона. Къ шести часамъ все было окончено, гробъ заколоченъ, и Адамъ съ Сетомъ повернули домой. Теперь они пошли кратчайшей дорогой -- прямикомъ по полямъ; ручей имъ приходилось перейти у самаго дома. Адамъ ничего не говорилъ Сету о ночномъ приключеніи, но впечатлѣніе, которое оно на него сдѣлало, было еще на столько свѣжо, что онъ сказалъ теперь:

Сетъ, если къ тому времени, какъ мы позавтракаемъ, отецъ еще не вернется, сходи-ка ты въ Треддльстонъ справиться о немъ, а кстати купишь мнѣ мѣдной проволоки. Не бѣда, что ты потеряешь время:-- мы его наверстаемъ. Что ты на это скажешь?

-- Что-жъ, я схожу... А погляди-ка, какія собрались тучи съ тѣхъ поръ, какъ мы вышли изъ дому. Должно быть, опять будетъ дождь. Какъ-то уберутъ сѣно, если опять затопитъ луга! Ручей и теперь уже полонъ воды; еще день-два дождя, и мостки зальетъ: придется ходить кругомъ, по дорогѣ.

Въ эту минуту они спустились въ долину и подошли къ лугу, черезъ который протекалъ ручей.

-- Что это тамъ торчитъ около ивы? проговорилъ вдругъ Сетъ, ускоряя шаги.

У Адама екнуло сердце; его смутная тревога объ отцѣ перешла въ непобѣдимый ужасъ. Онъ не отвѣтилъ Сету, но пустился бѣжать къ ручью. Джипъ съ безпокойнымъ лаемъ бѣжалъ впереди. Въ двѣ секунды Адамъ былъ подлѣ мостковъ

Такъ вотъ что означало предзнаменованіе! Быть можетъ, въ тотъ самый самый мигъ его отецъ, о которомъ всего за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ онъ думалъ почти съ горечью, про котораго онъ говорилъ себѣ, что старикъ еще долго будетъ висѣть камнемъ на его шеѣ,-- быть можетъ въ тотъ мигъ онъ боролся со смертью! Такова была первая мысль, пронизавшая мозгъ Адама, прежде чѣмъ онъ успѣлъ схватить за платье и вытащить изъ воды большое тяжелое тѣло. Сетъ, подоспѣвшій въ этотъ моментъ, помогъ ему, и когда утопленникъ очутился на берегу, оба сына опустились на колѣни и съ нѣмымъ ужасомъ глядѣли въ его стеклянные глаза, позабывъ, что нужно дѣйствовать,-- позабывъ все на свѣтѣ, кромѣ того, что отецъ ихъ лежитъ передъ ними мертвый. Адамъ заговорилъ первый.

-- Я побѣгу къ матери, сказалъ онъ громкимъ шепотомъ.-- Я мигомъ сбѣгаю и вернусь къ тебѣ.

Бѣдная Лизбета суетилась, приготовляя сыновьямъ завтракъ, и похлебка для нихъ уже кипѣла на огнѣ. Ея кухня всегда блистала чистотой, но въ это утро она почему-то особенно старалась придать своему царству уютный и привлекательный видъ.

"Мальчики сильно проголодаются", бормотала она въ полголоса, помѣшивая похлебку. "До Брокстона путь не близокъ, да на гору подняться съ тяжелымъ гробомъ на плечахъ,-- какъ тутъ не проголодаться! Да, а теперь, когда въ немъ лежитъ бѣдняга Бобъ Толеръ, онъ сталъ еще тяжелѣй... Ну, ничего, похлебки, кажется, хватитъ; сегодня я наварила побольше. Можетъ быть, и отецъ подоспѣетъ. Ну, да онъ-то много не съѣстъ. Онъ проглотитъ на шесть пенсовъ пива и сбережетъ полпенса на похлебкѣ,-- вотъ его способъ копить деньги, какъ я ему много разъ говаривала, да вѣрно и еще не разъ скажу. Правда и то, что на него, горемычнаго слова не очень-то дѣйствуютъ,-- что подѣлаешь!.." Но тутъ Лизбета вдругъ услыхала тяжелый топотъ ногъ бѣгущаго по травѣ человѣка и, быстро повернувшись къ двери, увидѣла на порогѣ Адама. Онъ былъ такъ блѣденъ и взволнованъ, что она громко вскрикнула и кинулась къ нему, прежде чѣмъ онъ успѣлъ вымолвить слово.