Переводъ съ англійскаго

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ВВЕДЕНІЕ.

Тридцать пять лѣтъ назадъ, старые почтовые тракты были еще хотъ куда: большія придорожныя гостинницы сверкали на славу вычищенными кружками, улыбками хорошенькихъ конторщицъ, остротами проворныхъ слугъ; дилижансъ возмѣщалъ о своемъ прибытіи веселыми звуками рожка, косари и жнецы узнавали часы по неизмѣнному, метеорическому появленію знакомой савраски или пегашки, и старосвѣтскихъ помѣщиковъ, ѣздившихъ обыкновенно въ таратайкахъ, запряженныхъ мелкими лошаденками, нервически передергивало всякій разъ, когда имъ приходилось сторониться передъ быстролетной почтовой каретой, причемъ они непремѣнно приговаривали съ душевнымъ прискорбіемъ, какъ измѣнились времена, съ тѣхъ поръ какъ по дорогамъ не видно было ничего, кромѣ ломовыхъ, позвякивавшихъ бубенчиками.

Въ тѣ времена было множество маленькихъ городковъ, Бирмингамъ не имѣлъ голоса въ парламентѣ и зато черезъ мѣру тараторилъ по сторонамъ, хлѣбные законы были еще въ полной силѣ, письма обходились въ три и шесть пенни, было нищихъ безъ конца и много другихъ незнакомыхъ намъ невзгодъ; но было и много хорошаго, теперь тоже исчезнувшаго. Non omnia grandior oetas quae fugiamus habet, говоритъ мудрая богиня: не все лучшее выпало вамъ на долго, о юноши! У стараго люда есть свои, завидныя воспоминанія, и не послѣднее мѣсто занимаетъ въ числѣ ихъ воспоминаніе о продолжительномъ странствованіи на козлахъ, весенней или осенней порой. Потомство будетъ мчаться изъ Винчестера въ Ньюкастль съ быстротою пушечнаго ядра. Это одна изъ нашихъ радужныхъ надеждъ; но неторопливое, старомодное передвиженіе съ одного ярая родины на другой -- одно изъ отраднѣйшихъ нашихъ воспоминаній. Путешествіе съ быстротою пушечнаго ядра не можетъ дать столько матеріала для картинъ и для разсказовъ; оно однообразно и безцвѣтно, какъ восклицательное о! Тогда какъ счастливцы, попадавшіе на козлы мальпоста, видѣли столько приключеній, столько городской и деревенской дѣйствительности, столько картинъ земли и неба, что могли бы пожалуй написать современную Одиссею. Представьте себѣ хоть напримѣръ поѣздку черезъ равнину, орошаемую съ одной стороны Авономъ, съ другой Трентомъ. Когда утро серебрило длинные ряды лѣсистыхъ холмовъ, обрамлявшихъ теченіе водъ, и золотило скирды хлѣба, сложенныя подъ деревенскими навѣсами, путешественникъ видѣлъ, какъ шли коровы съ пастбища на дойню. За ними брелъ пастухъ, главный работникъ Фермы, по его пятамъ плелась пастушья собака, съ небрежно-неофиціальнымъ видомъ городскаго стража на гулянкахъ. Пастухъ шелъ медленно и тяжело, въ шагъ съ пасущимися мимоходомъ коровами, лѣниво бросая имъ повременамъ односложныя внушенія; взглядъ его, привыкшій сосредоточиваться на предметахъ очень близкихъ къ землѣ, казалось, съ трудомъ поднимался до козелъ. Козлы мальпоста купно съ возницей, возсѣдавшимъ на нихъ, принадлежали въ его понятіяхъ къ таинственному строю предметовъ, окрещенныхъ общимъ названіемъ "Начальства", до котораго ему также не было дѣла, какъ до туманныхъ пятенъ южнаго полушарія: его солнечной системой былъ приходъ; капризъ помѣщика былъ его бурей. Онъ рѣзалъ хлѣбъ и ветчину карманнымъ, непремѣнно своимъ собственнымъ, ножемъ, огорчался только тогда, когда заходила рѣчь о раскладкѣ повинности въ пользу нищихъ или стояла непогода или не въ мѣру падала скотина. Онъ скоро остался назади со своими коровами; назади же остались и навѣсы со скирдами хлѣба, и прудъ съ нависшими ветлами, и помѣщичій домъ съ грязнымъ огородомъ и съ конусообразной бесѣдкой изъ тиса. Но всюду живыя изгороди истощали почву своей безалаберно-размашистой красотой, прокрадываясь кошкой-орѣшникомъ вдоль травянистыхъ окраинъ пастбищъ или помахивая долговязыми вѣтвями ежевики надъ нивами. Можетъ быть эти изгороди пестрѣли мѣстами бѣлымъ цвѣтомъ боярышника и блѣдно-краснымъ шиповникомъ; можетъ быть даже около нихъ виднѣлись ребятишки, собирая орѣхи и лѣсные яблоки. Стоило постранствовать хотя бы только для того, чтобы поглядѣть на эти живыя изгороди, вольные пріюты некупленныхъ красотъ -- багряной листвы, усѣянной яхонтовыми ягодами, дикихъ вьюнковъ, расползающихся и раскидывающихся во всѣ стороны, образуя пологи изъ блѣдно-зеленыхъ сердецъ и бѣлыхъ трубокъ,-- вѣтвистой жимолости, кроющей въ тонкомъ ароматѣ своемъ прелесть выше, изящнѣе внѣшней красоты. А зимой эти же самыя изгороди выставляли напоказъ кораллы -- пурпуровыя ягоды боярышника, темноыалиновыя ягоды шиповника на темнокоричневомъ фонѣ листвы, какъ бы желая перещеголять алмазы изморози. Изгороди эти были зачастую въ уровень съ крестьянскими избами, тянувшимися рядами вдоль дорогъ или кучившимися маленькими деревушками, низенькія оконца которыхъ, какъ подслѣповатые глаза, говорили о непроглядной тьмѣ, царившей внутри. Пассажиръ на козлахъ мальпоста, проѣзжая мимо такихъ деревушекъ, видѣлъ только однѣ крыши; по всей вѣроятности дома стояли тамъ спиной къ дорогѣ, чуждые всему на всѣтѣ, кромѣ своего клочка земли и неба, отлученные отъ приходской церкви широкими полями и зелеными тропинками Еслибъ можно было заглянуть имъ въ Фасадъ, онъ непремѣнно оказался бы грязнымъ; но то была протестантская грязь, и высокіе, смѣлые, отдающіе джиномъ пѣшеходы на тропинкахъ были протестантскими пѣшеходами. Нигдѣ ни образовъ, ни распятій, хотя жители деревушекъ вписывали себя въ цеизъ членами англійской церкви, выставляя большіе кресты по безграмотности.

Но тамъ были и хорошенькія, веселенькія деревни, съ чистымъ приходскимъ домкомъ и посѣдѣвшей отъ времени церковью; изъ кузницъ доносился веселый стукъ молота, у дверей стояли кроткія деревенскія клячи, понуривъ головы; корзинщикъ раскидывалъ на солнцѣ ивовыя прутья; колесникъ докрашивалъ синюю телѣгу съ красными колесами; мѣстами виднѣлись дачки съ цвѣтущей геранью или бальзаминомъ въ свѣтлыхъ, прозрачныхъ окнахъ и съ маленькими палисадничками, полными махровыхъ маргаритокъ и левкоевъ; у колодца стояла опрятная, благообразная женщина съ ведрами на коромыслѣ, а по дорожкѣ въ безплатную школу плелись маленькіе Бритты, побрякивая бабками въ карманахъ оборванныхъ тиковыхъ куртокъ, съ мѣдными пуговицами. Земля окрестъ стлалась мергельная, тучная, на задворкахъ громоздились огромныя скирды хлѣба; дачи принадлежали богатымъ фермерамъ, сохранявшимъ хлѣбъ дома до повышенія цѣнъ. Кто нибудь изъ нихъ непремѣнно обгонялъ дилижансъ по пути къ дальнему полю или къ ярморочному городу, тяжело сидя на отлично выѣзженной лошади или перевѣшивая на сторону оливково-зеленый кабріолетъ. Они вѣроятно смотрѣли на дилижансъ не безъ нѣкотораго презрѣнія, какъ на учрежденіе для люда, не имѣющаго собственныхъ кабріолетовъ или ѣздящаго въ Лондонъ и другія отдаленныя мѣста и, стало быть, принадлежащаго къ торгующей и менѣе стойкой, менѣе солидной^ части націи. Пассажиръ на козлахъ видѣлъ цѣлыя области, заселенныя отъявленными оптимистами, глубоко убѣжденными въ превосходствѣ старой Англіи надо всѣми возможными странами и въ томъ, что все не попавшее подъ личное ихъ наблюденіе,-- факты, не стоющіе никакого вниманія: области чистенькихъ ярморочныхъ городковъ безъ мануфактуръ, жирныхъ обывателей, аристократическаго духовенства и низкой таксы для бѣдныхъ. Но сцена постепенно измѣнялась: окрестность начинала чернѣть угольными копями, изъ селъ и деревень доносилось бренчанье инструментовъ. Тамъ рослые, мощные люди, сгорбленные постоянной работой въ копяхъ, шли домой, чтобы броситься на полъ, не раздѣваясь, въ грязной фланели, и проспать до разсвѣта, съ тѣмъ чтобы потомъ встать и пропить большую часть высокой задѣльной платы въ портерной; тамъ блѣдныя, озабоченныя лица ткачей, мужчинъ и женщинъ, истомленныхъ позднимъ сидѣньемъ за недѣльнымъ урокомъ, начатымъ только еще со среды. Тамъ всюду дома и дѣти были грязны, потому что матери отдавали все время, всѣ силы ткацкимъ станкамъ; можетъ быть всѣ онѣ были набожными диссидентками, полагавшими, что спасеніе зависитъ главнымъ образомъ отъ предопредѣленія, а не отъ опрятности. Внѣшность церквей утрачивала религіозный характеръ: сами церкви были только помѣщеніями для митинговъ, отчасти уровновѣшивавшими магнитную силу полпивныхъ. Дыханіе мануфактурнаго города, затуманивающее дни и образующее на горизонтѣ красное зарево по ночамъ, расползалось по окрестности и наполняло воздухъ неугомонной тревогой. Тамъ населеніе не думало, что старая Англія лучше всего на свѣтѣ; тамъ было множество мужчинъ и женщинъ, сознававшихъ, что ихъ воззрѣнія несовсѣмъ сходны съ воззрѣніями болѣе свѣтлыми и широкими правителей, которые потому могли бы быть лучше ихъ, и будучи лучше ихъ, могли бы измѣнить многое, теперь вносящее въ міръ Божій больше горя и заботъ, и ужъ во всякомъ случаѣ больше грѣха, чѣмъ слѣдовало бы. Были тамъ и старыя колокольни, и кладбища съ валомъ, густо поросшимъ травой и съ почтенными надгробными плитами, дремавшими на солнышкѣ; были тамъ и широкія поля, и старинныя рощи по холмамъ или вдоль дорогъ, непроглядно закрывающія господскіе дома и парки отъ рабочаго, будничнаго люда. Путешественникъ быстро переходилъ отъ одного фазиса англійской жизни къ другому: за деревней, почернѣвшей отъ угольной копоти, оглушающей стукомъ молотовъ, появлялся приходъ весь въ поляхъ, высокихъ изгородяхъ, съ глубокими бороздами вдоль проселковъ. Прогремѣвъ по мостовой мануфактурнаго города съ торговыми митингами, съ неугомоннымъ рабочимъ людомъ, дилижансъ черезъ десять минутъ оказывался въ совершенно сельской средѣ, гдѣ сосѣдство города чувствовалось только въ выгодѣ близкаго сбыта для хлѣба, сыра и сѣна, и гдѣ люди съ значительнымъ вкладомъ въ банкѣ обыкновенно говаривали, что они "не вмѣшиваются въ политику". Неугомонные центры колесъ и челноковъ, раскаленныхъ горнилъ, шахтъ и блоковъ составляли какъ бы шумныя, людныя гнѣзда посреди просторной, медленно ползущей жизни деревень, захолустныхъ дачъ и парковъ, осѣненныхъ столѣтними дубами. Глядя на дома, разбросанные по лѣсистымъ равнинамъ и вспаханнымъ нагорьямъ, подъ низенькимъ и серенькимъ небомъ, висѣвшимъ надъ ними съ томительно неизмѣннымъ безмолвіемъ, путешественнику становилось яснымъ, что между городомъ и деревней нѣтъ ничего общаго, кромѣ тѣхъ мѣстностей, гдѣ рабочій людъ стелется далеко захватывающей каймой вокругъ большихъ центровъ мануфактурной дѣятельности. Онъ убѣждался, что со временъ католическихъ смутъ въ 29, англійскіе сельчане столько же слышали о католикахъ, какъ о допотопныхъ ископаемыхъ, что ихъ понятіе о реформѣ -- какая-то туманная комбинація стачекъ, Нотингамскаго бунта и вообще всего, что вызываетъ противодѣйствіе полиціи, и наконецъ, что большинство изъ нихъ противъ плодоперемѣнной системы и за паровое поле.

Возница можетъ быть разсказалъ бы, какъ въ одномъ приходѣ фермера-прогрессиста, толковавшаго о сэрѣ Гумфри Деви {Знаменитый химикъ и агрономъ.}, выжили какъ гнуснаго радикала; какъ пасторъ сказалъ на воскресной проповѣди: "вспахивайте залежи сердецъ вашихъ", а народъ подумалъ, что онъ выдумалъ этотъ текстъ изъ своей головы, что иначе онъ не вышелъ бы такъ "кстати"; но когда нашли точно такой же текстъ въ библіи!; прійдя домой, то кто-то замѣтилъ, что это должно быть насчетъ паровыхъ полей. Случись на грѣхъ, что на слѣдующее же утро пастора разбилъ параличъ. Все это вмѣстѣ такъ возстановило приходъ противъ aермера-прогрессиста и плодоперемѣнной системы, что тому пришлось отказаться отъ аренды.

Возница былъ отличнымъ спутникомъ и коментаторомъ окрестностей: онъ называлъ поименно мѣстности и личности и объяснялъ ихъ значеніе не хуже тѣни Виргилія въ болѣе достопамятномъ путешествіи; у него было столько росказней о приходахъ и людяхъ, жившихъ въ нихъ, какъ у странниковъ Энеидѣ, только съ нѣкоторою разницею въ слогъ. Воззрѣнія его на жизнь были первоначально самаго веселаго свойства, какъ и подобало человѣку въ такомъ удобномъ и безспорно авторитетномъ положеніи, но распространеніе желѣзныхъ дорогъ отравило ему существованіе: ему стали мерещиться дороги, усѣянныя оторванными членами, и онъ видѣлъ въ смерти Гускиссона {Извѣстный государственный человѣкъ въ Англіи, умершій въ 1838 году вслѣдствіе несчастья на желѣзной дорогѣ.} доказательство Божьяго гнѣва на Стефенсона. "Какъ, всѣ гостинницы по дорогамъ закроются",! И при этомъ возница устремлялся тревожнымъ взоромъ впередъ, какъ будто кони примчали его на самый край вселенной и готовы были низвергнуться въ бездну. Но онъ скоро переходилъ отъ возвышеннаго, пророческаго тона къ обыденному, будничному тону разсказа. Называлъ земли, черезъ которыя приходилось ѣхать; зналъ, какіе именно помѣщики разорились на игрѣ; у кого шли дѣла хорошо, и кто былъ на ножахъ со старшимъ сыномъ. Онъ быть можетъ помнилъ отцовъ теперешнихъ баронетовъ и зналъ много разсказовъ о закулисной сторонѣ ихъ домашняго быта; на комъ они были женаты, кого хлестали плетью, какъ охотились и какъ прокладывали каналы. Онъ зналъ достовѣрно, былъ ли и теперешній землевладѣлецъ за реформу или противъ реформы. Въ послѣднее время вышла такая оказія, что и люди богатые, люди древнихъ родовъ стали подавать голосъ въ пользу билля... но онъ не останавливался долго на этомъ нападоксѣ, очень забавномъ, по его мнѣнію;-- онъ обходилъ его съ благоразуміемъ опытнаго богослова или ученаго схоластика, предпочитая указывать бичемъ на предметы, неспособные возбуждать вопросовъ или недоумѣній.

Никакой парадоксъ не смущалъ нашего возницу, когда, оставивъ за собою городъ Треби Магна, онъ проѣхалъ проселкомъ около мили, перекатилъ черезъ длинный мостъ на рѣкѣ Лаппѣ и пустилъ лошадей вскачь на гору, минуя низко-гнѣздящуюся деревушку Малыя Треби. Мы наконецъ очутились на отлично-выровненной дорогѣ, обставленной по одну сторону высокими лиственницами, дубами и развѣсистыми вязами, мѣстами разступавшимися до того, что путешественнику видѣнъ былъ паркъ позади ихъ.

Сколько разъ въ году, когда дилижансъ проѣзжалъ мимо заброшенныхъ хижинъ, раздвигавшихъ ширму деревъ, за которыми виднѣлись извивы рѣки по тѣнистому парку,-- возница отвѣчалъ на одинъ и тотъ же вопросъ, или говорилъ одно и тоже, не дожидаясь вопроса: Это?-- о, это Тренсомъ Кортъ, изъ-за котораго у насъ было не мало тяжбъ. Нѣсколько поколѣній назадъ, наслѣдникъ имени Тренсомъ сбылъ дѣдовское помѣстье, и оно попало въ руки къ Дурфи, очень дальней роднѣ, которые стали называться Тренсомъ Кортъ. Но права Дурфи не разъ оспаривали впослѣдствіи, и возница, еслибъ его спросили, сказалъ бы можетъ статься, что старый Кортъ не всегда попадалъ въ добрыя руки. Адвокаты, между тѣмъ, грѣли себѣ руки и набивали карманы, а людямъ, получавшимъ ихъ стараньями старое наслѣдье, приходилось сплошь и рядомъ жить не завиднѣе мыши въ пустомъ сырномъ кругѣ; такъ было дѣло и съ теперешними ДурФіі или Тренсомами, какъ они себя называли. "Самъ" -- бѣдный, полуумный старикъ; зато "сама" -- барыня, какъ быть должно, изъ знатнаго дома и, ухъ, какая умница!-- сейчасъ по глазамъ видно и по тому, какъ она сидитъ на лошади. Сорокъ лѣтъ назадъ, когда она только что пріѣхала сюда, говорятъ, что она была картинка; но родители у нея были бѣдные, и потому ей пришлось идти за несуразнаго Тренсома. И старшій сынъ былъ точь-въ-точь отецъ, только еще хуже -- якшался со всякой дрянью. Говорятъ, что мать ненавидѣла его и желала, чтобы онъ умеръ; потому что у нея былъ еще другой сынъ, совсѣмъ другаш склада, уѣхавшій въ молодыхъ годахъ куда-то далеко. Ей хотѣлось сдѣлать его наслѣдникомъ. Въ ожиданіи настоящаго наслѣдника, адвокатъ Джерминъ понажился около наслѣдства. Двери въ новомъ большомъ домѣ его были изъ отличнаго, полированнаго дуба, Тренсомскихъ лѣсовъ конечно. И конечно онъ увѣрялъ, что дорого заплатилъ за нихъ. Адвокатъ Джерминъ не разъ и не два сиживалъ на этихъ козлахъ. Онъ поставлялъ духовныя завѣщанія на весь околотокъ. Возница пожалуй былъ бы не прочь и свое завѣщаніе сдѣлать при помощи Джермина современемъ. Адвокату вѣдь не слѣдъ быть черезъ-чуръ честнымъ, онъ долженъ быть отчасти пройдохой, чтобы умѣть провести и вывести, въ случаѣ надобности, и самому никогда не попасться въ просакъ. Такимъ образомъ и въ дѣлахъ Тренсомовъ было стараньями адвокатовъ столько нагорожено разныхъ огородовъ, что вы ровно ничего не поняли бы, еслибъ вздумали заглянуть въ ихъ архивы... При этомъ Самсонъ (кто въ Ломшайрѣ не знаетъ ямщика Самсона?) корчилъ гримасу, выражавшую полный нейтралитетъ, и норовилъ хлеснуть лошадь непремѣнно въ правый бокъ. Если пассажиръ изъявлялъ желаніе узнать еще что нибудь насчетъ Тренсомовъ, Самсонъ покачивалъ головой, и говорилъ, что въ его время многонько-таки ходило разныхъ интересныхъ исторій; но какія именно были эти исторіи -- не сказывалъ. Одни приписывали это умалчиваніе благоразумной осторожности, другіе-безпамятсву, третьи-просто незнанію. Но Самсонъ былъ правъ, говоря, что было много интересныхъ исторій, подразумѣвая иронически исторіи, не дѣлавшія чести тѣмъ, кто въ нихъ участвовалъ.

А между тѣмъ многія изъ этихъ исторій были интересны и не въ ироническомъ смыслѣ; потому что рѣдко дурныя, темныя дѣла не влекутъ за собой разрушенія слѣпыхъ надеждъ, горькихъ страданій, неудовлетворенныхъ желаній, застарѣлыхъ, хроническихъ болѣзней, проклятій въ видѣ жалкаго, убогаго потомства,-- какой-нибудь трагической связи между кратковременной жизнью дѣтей и предшествовавшею долгою жизнью отцовъ -- связи, поражавшей состраданіемъ и ужасомъ людей съ тѣхъ поръ, какъ они стали различать произволъ отъ рока. Но все это часто остается неизвѣстнымъ міру; потому что большая часть страданій безмолвна, и вибрація человѣческихъ мукъ -- только шепотъ въ общемъ ревѣ и гулѣ жизни. Взгляды ненависти не вызываютъ криковъ помощи; грабежи, оставляющіе людей навсегда лишенными покоя и радости, не вызываютъ никакого протеста, кромѣ тихихъ стоновъ по ночамъ, не видны ни въ какихъ письменахъ, кромѣ тѣхъ іероглифовъ, которыми испещряютъ лицо долгіе мѣсяцы сдержанной тоски и тайныхъ слезъ.

Поэты разсказываютъ о заколдованномъ лѣсѣ въ подземномъ царствѣ. Кусты терновника и заплѣснѣвѣлые пни кроютъ въ себѣ человѣческія скорби и преступленія; въ безстрастныхъ на видъ вѣтвяхъ сдержаны крики и стоны, и алая, горячая кровь питаетъ трепетные нервы неотступнаго воспоминанія. Это -- притча.

ГЛАВА I.

Перваго сентября, въ достопамятный 1832-й годъ, въ Тренсомъ-Кортѣ ждали кого-то. Въ два часа пополудни старый привратникъ открылъ тяжелыя ворота, зеленѣвшія, какъ зеленѣютъ древесные пни подъ плѣсенью, осѣдающей годами. Въ деревушкѣ Малыя-Треби, лѣпившейся на скатѣ крутой горы неподалеку отъ барскихъ воротъ, сидѣли старушки, въ праздничныхъ платьяхъ, у дверей домиковъ, обрамлявшихъ дорогу, совсѣмъ готовыя встать и отвѣсить поклонъ, какъ только покажется дорожная карета; а за околицей стояло нѣсколько ребятишекъ насторожѣ, намѣреваясь пуститься безъ оглядки къ старой церкви, смахивавшей издали на ригу, гдѣ на колокольнѣ сидѣлъ уже пономарь, готовясь грянуть въ единственный колоколъ.

Старый привратникъ открылъ ворота и препоручилъ ихъ хромой женѣ. Ему самому нужно было сходить въ Кортъ, подместь листья и заглянуть въ конюшни; потому что хотя Тренсомъ-Кортъ былъ большимъ домомъ, во вкусѣ королевы Анны, съ паркомъ, чуть ли не самымъ красивымъ въ Ломшайрѣ,-- при немъ было весьма немного слугъ. Особенно страдалъ онъ, должно быть, отсутствіемъ садовниковъ; потому что кромѣ небольшой и довольно чистенькой клумбы передъ каменной террасой у фасада, цвѣтовъ не было рѣшительно нигдѣ, и дорожки поросли травой. Много оконъ было закрыто ставнями, и подъ большой шотландской пихтой, раскинувшейся около одного изъ угловъ, иглы, падавшія годами, образовали цѣлый холмъ, какъ-разъ противъ двухъ заколоченныхъ оконъ. Всюду вокругъ стояли величественныя деревья, недвижно въ солнечномъ сіяньи, и, какъ всѣ большіе неподвижные предметы, словно способствовали увеличенію безмолвія. Только и слышались иногда шелестъ падающаго листа, тихое трепетанье лепестковъ; пролетала тяжелая ночная бабочка и вдругъ падала какъ подстрѣленная; крошечныя птички безпечно прыгали по дорожкамъ; даже кролики грызли опавшіе листья по заросшимъ тропинкамъ съ несвойственной такимъ трусливымъ созданіямъ дерзостью. Только и слышно было, что сонное жужжанье и однообразный ропотъ рѣки, протекавшей черезъ порогъ. Стоя на южной или восточной сторонѣ дома, вы бы низачто не подумали, что кого нибудь ожидали.

Но съ восточной стороны ворота подъ каменной аркой были открыты настежъ; настежь же была открыта и двойная дверь сѣней съ мраморными колоннами, статуями и съ широкой каменной лѣстницей. И самымъ явнымъ признакомъ ожиданія служило то, что изъ одной изъ дверей, выходившихъ въ пріемную, время отъ времени показывалась женщина, неслышно проходила по гладкому каменному полу, пріостанавливалась на верху лѣстницы и прислушивалась. Она ходила неслышно потому, что вся она была стройная и изящная, хотя ей было между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Она была высока, величава; сѣдые волосы ея были густы, глаза и брови темны; что-то орлиное проглядывало въ лицѣ ея, все еще прекрасномъ и женственномъ. Сильно поношенное платье плотно облегало ей станъ; тонкое кружево воротничка и небольшой косыночки, падавшей съ высокой гребенки, было въ нѣсколькихъ мѣстахъ подштопано; но дорогіе каменья сверкали на рукахъ, казавшихся изящными камнями на темномъ фонѣ платья.

М-ссъ Тренсомъ нѣсколько разъ напрасно подходила къ лѣстницѣ. Всякій разъ она возвращалась въ ту же комнату: комната была уютная, средней величины. Низенькія книжныя полки чернаго дерева тянулись вокругъ стѣнъ. То была прихожая передъ большой библіотекой, выглядывавшей изъ-за открытой двери, наполовину завѣшенной тяжелой ковровой драпировкой. Въ этой небольшой комнатѣ было довольно много потускнѣвшей позолоты на стѣнахъ и мебели, но картины надъ книжными полками были все веселаго содержанія: пастельные портреты бѣлоснѣжныхъ дамъ съ напудренными волосами, голубыми бантами и открытыми корсажами; великолѣпный портретъ масляными красками одного изъ Тренсомовъ въ роскошномъ костюмѣ реставраціи; другой портретъ Тренсома въ дѣтствѣ, съ рукою на шеѣ маленькаго пони, и огромная фламандская картина, изображавшая какое-то сраженіе, на которой собственно война составляла только синекрасный аксессуаръ огромныхъ пространствъ земли и неба; озаренныхъ солнцемъ. Можетъ быть эти веселыя картины повѣшены были здѣсь потому, что въ этой комнатѣ обыкновенно сиживала м-ссъ Тренсомъ,-- и ужъ положительно поэтому возлѣ кресла, на которое она садилась всякій разъ по возвращеніи съ лѣстницы, висѣло изображеніе молодого лица, чрезвычайно похожаго на ея собственное: безбородое, но мужественное лицо съ густыми темными волосами, нависшими на лобъ и падавшими по обѣимъ сторонамъ лица до широкаго воротничка. Возлѣ кресла ея стоялъ письменный столъ; на столѣ виднѣлась расходная книга въ кожаномъ переплетѣ, шкатулка съ разными разностями, корзинка съ работой, фоліантъ архитектурныхъ гравюръ, съ которыхъ она снимала рисунки для своего рукодѣлья, нумеръ Ломшайрской газеты и подушка для жирной собаченки, слишкомъ старой и сонной, для того чтобы принимать участіе въ тревогѣ своей госпожи, М-ссъ Тренсомъ не могла на этотъ разъ сократить скучное однообразіе дня своими обычными домашними занятіями. Она вся сосредоточилась на воспоминаніяхъ и мечтахъ: время отъ времени вставала и подходила къ лѣстницѣ, опять возвращалась, сидѣла, недвижно сложивъ руки, безсознательно поглядывая на портретъ, висѣвшій возлѣ нея, и всякій разъ, встрѣтивъ его молодые темные глаза, отворачивалась въ твердою рѣшимости не глядѣть больше.

Наконецъ, какъ будто пораженная какою-нибудь внезапною мыслью или звукомъ, она встала и быстро прошла въ библіотеку. Тутъ она остановилась въ дверяхъ, не говоря ни слова: очевидно ей хотѣлось только посмотрѣть, что тамъ дѣлалось. Человѣкъ лѣтъ семидесяти перебиралъ на большомъ столѣ множество мелкихъ ящиковъ съ насѣкомыми и разными минералогическими образцами. Его блѣдные, кроткіе глаза, впалая нижняя челюсть и тонкія слабыя очертанія всей фигуры никогда не должны были выражать много энергіи физической или нравственной; теперь же къ этому присоединялась нѣкоторая кривизна и дрожаніе членовъ, изобличавшія недавно пережитый припадокъ паралича. Старенькое платье на немъ было тщательно вычищено; мягкіе сѣдые волосы расчесаны; то былъ опрятный старичекъ. Возлѣ него прекрасная охотничья собака, тоже старая, сидѣла на заднихъ лапахъ и внимательно слѣдила за его движеніями. Когда въ дверяхъ показалась м-ссъ Тренсомъ, мужъ ея бросилъ дѣло и съёжился какъ робкое животное въ клѣткѣ, откуда бѣгство невозможно. Онъ сознавалъ въ эту минуту, что дѣлалъ дѣло, за которое его уже не разъ журили прежде -- перебиралъ всѣ свои рѣдкости, съ тѣмъ чтобы уложить ихъ въ новомъ порядкѣ.

Послѣ промежутка, но время котораго жена его стояла совершенно молча, не сводя съ него глазъ, онъ принялся укладывать ящики на мѣста въ шкафъ, находившійся подъ книжными полками въ одномъ углу библіотеки. Когда все было уложено и заперто, м-ссъ Тренсомъ ушла, и перепугавшійся старичекъ усѣлся съ собакой Немвродомъ на диванъ. Заглянувъ въ комнату черезъ нѣсколько минутъ, она увидала, что онъ обвилъ рукою шею Немврода и нашептывалъ ему что-то, какъ маленькія дѣти разсказываютъ свои горести и заботы первому попавшемуся подъ руку предмету, когда думаютъ, что ихъ не видятъ и не слышатъ.

Наконецъ звукъ церковнаго колокола достигъ до слуха м-ссъ Тренсомъ. Она знала, что за дверями уже долженъ быть слышенъ и звукъ колесъ, но не встала и не вышла за дверь. Она сидѣла неподиняшо и слушала; губы у нея побѣлѣли, руки похолодѣли и дрогнули. Неужели это сынъ ѣдетъ? Она давно перешла за пятый десятокъ, и со времени первыхъ радостей объ этомъ любимомъ мальчикѣ, жатва жизни ея была очень скудна. Неужели теперь -- когда волосы ея сѣды, зрѣніе слабо, когда многое, прежде полное прелести, стало смѣшнымъ, какъ устарѣлые мотивы ея арфы, какъ слова романса, потемнѣвшаго отъ времени,-- ей предстоитъ обильная жатва радости? Грѣховные шаги ея оправдаются результатами, стало быть милосердное Провидѣніе благословило, освятило ихъ? Сосѣди не станутъ больше соболѣзновать о ея нуждахъ, о полу-умномъ мужѣ ея, о несчастномъ первенцѣ и ея одинокой жизни: у ней будетъ богатый, умный, можетъ быть нѣжный сынъ. Да; но между ними пятнадцать лѣтъ разлуки и все, что совершилось въ эти пятнадцать лѣтъ и отодвинуло ее на задній планъ въ воспоминаніи и сердцѣ сына. Впрочемъ вѣдь дѣти часто становятся родственнѣе, нѣжнѣе, почтительнѣе, когда ихъ смягчитъ опытъ или они сами сдѣлаются родителями. Можетъ быть, еслибы м-есъ Тренсомъ ждала только сына, она не дрожала бы такъ; но она ждала и внука: и были причины тому, что она не пришла въ восторгъ, когда сынъ написалъ ей только передъ самымъ возвращеніемъ, что у него уже есть наслѣдникъ.

Но надо было мириться съ дѣйствительностью,-- вѣдь въ сущности важнѣе всего то, что сынъ возвратился. Надежды, лелѣянныя г.ъ теченіи столькихъ лѣтъ, должны наконецъ осуществиться въ немъ -- или ни въ комъ и никогда. Она еще разъ взглянула на портретъ. Юношескіе, темные глаза смотрѣли на нее ласково; но, отвернувшись отъ него нетерпѣливо и сказавъ громко: "разумѣется онъ измѣнился"! она встала будто съ трудомъ и медленнѣе прежняго прошла черезъ залу на лѣстницу.

На песчаномъ дворѣ захрустѣли колеса. Мгновенное удивленіе при видѣ простой почтовой коляски, безъ слуги, безъ багажа, выѣхавшей изъ подъ сводчатыхъ воротъ къ каменной лѣстницѣ, также мгновенно и исчезло при видѣ смуглаго лица, выглянувшаго изъ-подъ красной дорожной шапки. Больше она ничего не видѣла: она даже не замѣтила, какъ на крыльцѣ собралась маленькая группа слугъ, какъ старый буфетчикъ сбѣжалъ отстегнуть фартукъ коляски. Она услышала слово "мать!" почувствовала на щекѣ легкій поцѣлуй; но сильнѣе всѣхъ этихъ ощущеній было совершенно неожиданное, непредвидѣнное сознаніе того, что возвратившійся сынъ -- совершенно чужой для нея. Еще минуты за три, она воображала, что, несмотря на всѣ перемѣны, внесенныя пятнадцатью годами разлуки, она обниметъ его, какъ на прощаньи; но когда ихъ глаза встрѣтились, ее такъ и обдало ужасомъ. Она даже отшатнулась, и сынъ, приписавъ это весьма понятному волненію, поддержалъ ее и провелъ черезъ залу въ гостиную, заперевъ за собой дверь. Тутъ онъ опять обратился къ ней и сказалъ, улыбаясь:

-- Вы бы не узнали меня, мамашечка?

И въ самомъ дѣлѣ быть можетъ не узнала бы, еслибъ увидѣла его въ толпѣ, хотя впрочемъ посмотрѣла бы на него не безъ удивленія: сходство съ нею почти изгладилось, но зато годы придали ему другое сходство, крайне ее поразившее. Она еще не собралась отвѣтить ему, какъ глаза его небрежно и разсѣянно поднялись на портретъ, потомъ быстро обѣжали всю комнату и снова остановились на ней, когда она сказала:

-- Все измѣнилось, Гарольдъ. Я стала старухой, какъ видишь.

-- Но бодрѣй и прямѣй многихъ молодыхъ! сказалъ Гарольдъ, въ душѣ думая впрочемъ, что лѣта сдѣлали лицо его матери очень тревожнымъ и печальнымъ. Старухи въ Смирнѣ точно мѣшки. А вы не растолстѣли и не сгорбились. Отчего же я такъ расположенъ къ толщинѣ? (при этомъ Гарольдъ выставилъ широкую, жирную руку). Вѣдь помнится и отецъ былъ всегда худъ какъ селедка. А, кстати, какъ онъ поживаетъ? Гдѣ онъ?

М-ссъ Тренсомъ указала на драпировку и дала сыну уйдти одному. Она была не плаксиваго десятка; но тутъ, совершенно неожиданно для себя самой, залилась слезами. Она старалась только, чтобы слезы были неслышныя, и когда Гарольдъ вышелъ изъ библіотеки, ихъ ужъ не было и слѣда. М-ссъ Тренсомъ не искала, подобно многимъ женщинамъ, вліянія путемъ чувствительности и паѳоса; она привыкла господствовать положительными достоинствами, нравственнымъ превосходствомъ. Сознаніе, что ей приходилось вновь знакомиться съ сыномъ и что въ тридцати-четырехъ-лѣтнемъ мужчинѣ не осталось ничего отъ девятнадцати-лѣтняго юноши, легло ей на душу свинцомъ; но съ этимъ новымъ знакомствомъ примиряло ее отчасти то, что сынъ, жившій совсѣмъ въ иномъ свѣтѣ, должно быть думаетъ, что пріѣхалъ къ матери, съ которою можно будетъ посовѣтоваться обо всемъ и которая можетъ пополнить недостатки личной его опытности, необходимой англійскому помѣщику. Ея доля въ жизни была доля умной, хотя невсегда безукоризненной женщины, и у нея сложились свои личные самостоятельные взгляды и привычки: жизнь утратила бы всякое значеніе для нея, еслибъ ее почтительно и нѣжно устранили отъ дѣла, какъ безполезную старуху. И кромѣ того были тайны, до которыхъ сыну я ене было никакого дѣла. Вотъ отчего, когда Гарольдъ возвратился изъ библіотеки, слезъ не было и слѣда. Онъ впрочемъ не обращалъ на мать особеннаго вниманія; взглядъ его только скользнулъ по ней, по дорогѣ къ Ломшайрской газетѣ, лежавшей на столѣ. Онъ взялъ ее лѣвой рукой и сказалъ:

-- Однако! Отецъ-то какая развалина! Параличъ, должно быть? Ужасно какъ осунулся и скрючился,-- а все возится съ книгами, съ букашками, попрежнему. Что жъ, впрочемъ,-- смерть медленная и спокойная, Вѣдь ему за шестдесятъ за пять?

-- Шестдесятъ семь, со дня рожденія; но отецъ вашъ, кажется, родился старикомъ, сказала ш-ссъ Тренсомъ, немного покраснѣвъ отъ усилій подавить непрошеное волненіе.

Сынъ ничего не замѣтилъ: онъ пробѣгалъ глазами столбцы газеты.

-- Но гдѣ же твой мальчикъ, Гарольдъ? Отчего его нѣтъ съ тобой?

-- Да я его оставилъ въ городѣ, сказалъ Гарольдъ, не отводя глазъ отъ газеты. Камердинеръ мой Доминикъ привезетъ его вмѣстѣ съ остальнымъ багажемъ. Ага, вотъ какъ, не старый мой пріятель сэръ Максимъ, а молодой Дебарри -- кандидатъ отъ Ломшайра!

-- Да. Ты мнѣ ничего не отвѣчалъ на письмо, въ которомъ я спрашивала твоего мнѣнія на счетъ этого. вѣдь у насъ нѣтъ другаго кандидата тори, и ты бы навѣрное перебилъ Дебарри, еслибъ захотѣлъ.

-- Ну, едва ли, сказалъ Гарольдъ многозначительно.

-- Это отчего?

-- Да оттого, что я никогда не буду кандидатомъ торя.

М-ссъ Тренсомъ вздрогнула.

-- Какъ такъ? сказала она съ живостью,-- вѣдь не вигомъ же ты будешь?

-- Боже избави! Я радикалъ.

М-ссъ Тренсомъ затряслась и упала на спинку кресла. Вотъ первое подтвержденіе смутнаго сознанія того, что сынъ сталъ для нея чужимъ. Вотъ повость, съ которою также не вязались ея понятія объ уваженіи и сочувствіи къ сыну, какъ еслибы онъ сказалъ ей, что перешелъ въ магометанство въ Смирнѣ и что у него четыре жены вмѣсто одного сына, оставленнаго на попеченіе Доминика. Ее охватило болѣзненное чувство безполезности, ненужности давно ожидаемаго счастія -- безполезности смерти нелюбимаго Дурфи, пріѣзда и богатства Гарольда. Она знала, что были богатые радикалы, какъ были богатые евреи и диссентеры, но она всегда смотрѣла на нихъ какъ на людей, не заслуживающихъ ничего кромѣ глубокаго презрѣнія. Сэра Френсиса Бурдета она считала просто сумасшедшимъ. Ужъ лучше не спрашивать, а молча приготовиться ко всему, что можетъ быть худшаго.

-- Не хочешь ли пройдти на свою половины, Гарольдъ, и посмотрѣть, не надо ли тамъ чего измѣнить?

-- Пойдемте пожалуй, сказалъ Гарольдъ, бросая газету, которую онъ успѣлъ всю пробѣжать, пока мать переживала тяжелую внутреннюю борьбу.-- Дядя Лингонъ все еще засѣдаетъ, какъ видно, продолжалъ онъ, идя за ней по залѣ; что онъ дома?-- пріѣдетъ сюда вечеромъ?

-- Тебѣ придется побывать у него первому, если хочешь видѣть его. Ты долженъ имѣть въ виду, что пріѣхалъ въ семью со старинными понятіями. Дядя твой счелъ необходимымъ предоставить тебя исключительно мнѣ въ первые два-три часа. Онъ знаетъ, что я не видѣла тебя пятнадцать лѣтъ.

-- А вѣдь и въ самомъ дѣлѣ, пятнадцать лѣтъ -- шутка сказать! началъ Гарольдъ, взявъ мать подъ руку; онъ замѣтилъ въ словахъ ея какой-то намекъ. А вы все еще стройны, какъ пальма; къ вамъ чудо какъ пойдутъ шали, которыя я вамъ привезъ.

Они взошли молча по широкой каменной лѣстницѣ. М-ссъ "Грейсомъ такъ поразило открытіе радикализма въ сынѣ, что у нея пропала всякая охота говорить. Гарольдъ съ своей стороны былъ всегда такъ углубленъ въ дѣловыя соображенія, что не привыкъ, не умѣлъ отгадывать женскихъ чувствъ; и еслибъ даже онъ могъ понять, что чувствовала мать въ эту минуту, то пріостановился бы можетъ быть только на одно мгновеніе и потомъ опять пустился бы по привычной дорогѣ.

-- Я приготовила для тебя южныя комнаты, Гарольдъ, сказала м-ссъ Треисомъ, когда они проходили по галлереѣ, освѣщенной сверху и увѣшанной старинными фамильными портретами. Я думала, что тебѣ будетъ тамъ лучше, такъ какъ между всѣми или есть сообщеніе, а средняя комната можетъ быть очень хорошенькой гостиной.

-- Н-да, мебель плоховата, сказалъ Гарольдъ, оглядывая среднюю комнату, въ которую они только-что вошли; коверъ и драпировки должно быть моль поѣла.

-- Что же дѣлать, сказала м-ссъ Тренсомъ, не на что было держать слугъ для нежилыхъ комнатъ.

-- Вотъ что! Такъ вы нуждались?

-- Какъ видишь: мы живемъ такъ уже двѣнадцать лѣтъ.

-- Ахъ, чертъ побери! вѣдь у васъ остались на шеѣ долги Дурой, да еще процессъ! Стало-быть мнѣ предстоитъ удовольствіе выкупать закладную: это составитъ брешь тысячъ въ шестдесятъ. Ну, впрочемъ, что его поминать лихомъ, бѣднягу; вѣдь пожалуй пришлось бы заплатить еще больше за новое помѣстье въ Англіи. Я ужъ давно подумывалъ о томъ, какъ бы сдѣлаться англійскимъ помѣщикомъ и въ свою очередь пустить пыль въ глаза господчикамъ, которые пускали мнѣ пыль въ глаза въ Итонѣ.

-- Я перестала объ этомъ думать, Гарольдъ, когда узнала, что ты женился на иностранкѣ!

-- Такъ неужели вы хотѣли меня женить на чахоточной и жеманной англійской барышнѣ, которая повѣсила бы мнѣ на шею всю свою родню? Я терпѣть не могу англійскихъ женъ; онѣ всюду суются съ своимъ мнѣніемъ. Онѣ вѣчно вмѣшиваются не въ свое дѣло. Я никогда больше не женюсь.

М-ссъ Тренсомъ прикусила губу и отвернулась открыть заслонку. Она не хотѣла возражать на слова, которыя показывали, какая страшная бездна была между ея понятіями и внутреннимъ міромъ сына. Немного погодя, она обернулась и сказала:

-- Ты вѣроятно привыкъ къ роскоши; эти комнаты кажутся тебѣ жалкими, но вѣдь ихъ можно передѣлать, меблировать.

-- Лѣтъ, мнѣ непремѣнно нужно отдѣльную гостиную внизу, а это должно быть спальней, продолжалъ онъ, отворяя боковую дверь. Н-ну, я пожалуй просплю здѣсь ночь-другую. Но кажется внизу есть другая спальня съ небольшой комнатой рядомъ, гдѣ бы могъ помѣститься Доминикъ съ мальчикомъ. Вотъ нельзя ли ее приготовить для меня.

-- Тамъ спитъ отецъ твой. Онъ, какъ насѣкомое, не будетъ знать, куда идти, если перевести его изъ комнаты, къ которой онъ привыкъ.

-- Жаль, я терпѣть не могу ходить наверхъ.

-- Тамъ внизу есть еще одна пустая комната, комната управляющаго, можно изъ нея сдѣлать спальню. Я не могу тебѣ предложить своей комнаты, къ сожалѣнію, потому что я сплю наверху. (М-ссъ Тренсомъ умѣла иногда колоть, но у Гарольда была очень нечувствительная кожа).

-- Ну, нѣтъ, ужъ я не пойду спать наверхъ. Посмотримъ завтра комнату управляющаго, а для Доминика найдется какой-нибудь чуланъ. Ужасно досадно, что ему пришлось остаться въ городѣ, потому что некому будетъ готовить для меня. Ага, вотъ рѣка, въ которой я бывало удилъ рыбу. Я часто думалъ въ Смирнѣ купить паркъ съ рѣкой, похожей на Лапъ. Что за великолѣпный дубнякъ! Только надо срубить нѣкоторыя деревья.

-- Я сохраняла всѣ деревья какъ святыню, Гарольдъ. Мнѣ все думалось, что ты рано или поздно пріѣдешь и выкупишь имѣніе; хотѣлось сдѣлать его достойнымъ выкупа. Имѣніе безъ лѣса все равно что красавица безъ зубовъ и волосъ.

-- Браво, мамаша! сказалъ Гарольдъ, хлопнувъ ее по плечу. Вамъ-таки пришлось заботиться о дѣлахъ вовсе не женскихъ -- вѣдь отецъ такъ слабъ,-- но, Богъ дастъ, все придетъ въ порядокъ. Вы у насъ ничего не будете дѣлать, только полеживать на шелковыхъ подушкахъ да баловать внука.

-- Пожалуйста уволь отъ шелковыхъ подушекъ. Я привыкла быть на сѣдлѣ по три часа въ день, вѣдь я здѣсь главный прикащикъ: у насъ на рукахъ двѣ фермы, кромѣ дома.

-- Фью -- фью! Стало-быть Джерминъ ничего не дѣлаетъ? Ну, ужъ я всему этому положу конецъ, сказалъ Гарольдъ, покачиваясь на каблукахъ и побрякивая ключами въ карманѣ.

-- Можетъ быть, когда ты проживешь въ Англіи подольше, сказала м-ссъ Тренсомъ, краснѣя какъ дѣвочка,-- ты лучше поймешь, какъ трудно здѣсь отдавать фермы въ наймы.

-- Я очень хорошо знаю, что трудно, мамашечка. Чтобы отдавать въ наймы фермы, нужно умѣть сдѣлать ихъ привлекательными для фермеровъ. А я очень хорошо знаю, какъ трудно удовлетворять требованіямъ. Что, если я позвоню,-- придетъ кто нибудь въ родѣ лакея и съумѣетъ подать мнѣ гука?

-- Да, Гайксъ буфетчикъ и Джепсъ конюхъ, больше никого и нѣтъ въ домѣ. Вѣдь они еще при тебѣ были у насъ.

-- Какъ же, я помню Джепса -- только онъ всегда былъ олухомъ. Ужъ лучше дайте мнѣ стараго Гайкса. Это, помнится, очень аккуратная машинка; онъ всегда какъ то особенно отчеканивалъ слова. А теперь онъ долженъ быть очень старъ.

-- Ты удивительно хорошо помнишь многое изъ прежняго, Гарольдъ.

-- Я никогда не забываю мѣстностей и людей -- на что они похожи и что изъ нихъ можно сдѣлать. Весь здѣшній край лежитъ у меня въ головѣ какъ карта, и край славный, нечего сказать, только народъ-то все какой-то нелѣпый, помѣшанный на вигахъ и торіяхъ. Вѣроятно онъ такимъ жe и остался.

-- Да я первая осталась такою же, какою всегда была, Гарольдъ. До тебя въ семьѣ нашей не было ни одного радикала. Не думала я, что берегу наши старые дубы для этого. Я какъ-то не могу себѣ представить домовъ радикаловъ безъ тощихъ березокъ и чугунныхъ оградъ.

-- Да, но тощія березки радикаловъ растутъ, мамашечка, а дубы торіевъ гніютъ, сказалъ Гарольдъ весело. Вы приказали Джермину пріѣхать завтра утромъ?

-- Онъ будетъ здѣсь въ девять часовъ, къ чаю. Но я оставлю тебя съ Гайксомъ; мы будемъ обѣдать черезъ часъ.

М-ссъ Тренсомъ ушла и заперлась у себя въ уборной. Наступила пора оглянуться и дать себѣ отчетъ. Такъ вотъ оно -- свиданіе съ сыномъ, съ предметомъ такихъ долгихъ, страстныхъ ожиданій; съ сыномъ, ради котораго она рѣшилась взять на душу тяжкій грѣхъ, съ которымъ разсталась съ такой горестью, и возвращеніе котораго было лучшей надеждою ея послѣднихъ лѣтъ. Моментъ свиданія наступилъ и прошелъ; и не было ни восторга, ни даже радости; не прошло и получаса, высказано было такъ мало;-- но съ проницательной чуткостью женщины, привыкшей давать себѣ строгій отчетъ въ своихъ дѣйствіяхъ и впечатлѣніяхъ, м-ссъ Тренсомъ сразу увидѣла, что возвращеніе сына ничего не внесетъ свѣтлаго и отраднаго въ ея жизнь., Она остановилась передъ большимъ зеркаломъ и посмотрѣла на лицо свое съ суровымъ вниманіемъ, какъ будто бы оно было для нея совсѣмъ чужимъ, незнакомымъ. Трудно было бы придумать болѣе благообразное, даже болѣе красивое старое лицо: всѣ мелкія подробности, всѣ черты были поразительно изящны, но общій эфектъ исчезъ безвозвратно. Она видѣла впалое, изсохшее лицо и глубокія борозды скорби около рта.

-- Точно баба-яга! сказала она себѣ (она часто выражалась очень рѣзко),-- безобразная старуха я больше ничего. И онъ только это и увидѣлъ во мнѣ, какъ я увидѣла въ немъ чужаго, чуждаго мнѣ человѣка. Глупо было и ждать чего-нибудь другаго.

Она отвернулась отъ зеркала и прошлась по комнатѣ.

-- А какое сходство! сказала она чуть слышно; можетъ быть однако никто кромѣ меня не замѣтитъ этого.

Она бросилась въ кресло и задумалась. Все настоящее, дѣйствительное исчезло, отодвинулось передъ воспоминаніемъ прошлаго, возставшимъ со страшною, мучительною жизненностью. Немножко больше тридцати лѣтъ назадъ, на ея колѣняхъ лежало маленькое, кругленькое созданьице, болтая крошечными ноженками и смотря на нее со звонкимъ смѣхомъ. Она думала, что этотъ ребенокъ придастъ жизни ея новый смыслъ. Но вышло не такъ, какъ ей хотѣлось. Восторги матери продолжались не долго, и даже во время ихъ въ ней проснулось томительное, страстное желаніе, какъ ядовитое зелье, вырастающее на солнечномъ свѣтѣ,-- желаніе, чтобы ея первый безобразный, тупоумный, больной сынъ умеръ и уступилъ мѣсто любимцу, которымъ она могла бы гордиться. Такія желанія дѣлаютъ изъ жизни гнусную лотерею, въ которой всякій день можетъ вынуть пустой билетъ, въ которой мужчины и женщины, спящіе на мягчайшихъ постеляхъ, наслаждающіеся огромной долей неба и земли,-- впадаютъ въ тревогу, въ лихорадку, въ тоску, какъ всѣ пристрастившіеся къ лотереямъ. День за день, годъ за годомъ приносятъ пустые билеты, приходятъ новыя заботы, вызываютъ новыя желанія, и желанія, достижимыя только развѣ путемъ лотереи. Между тѣмъ кругленькое дитя выросло въ сильнаго юношу, любившаго многое, гораздо больше материнскихъ ласкъ, и ставившаго свою независимость выше привязанности къ ней, выше всякихъ отношеній къ ней: яйцо ящерицы: бѣлое, кругловатое, пассивное, сдѣлалось темной, смѣлой, рѣшительной ящерицей. Любовь матери сперва -- всепоглощающее наслажденіе, притупляющее всѣ другія чувства; это высшая степень развитія животной жизни, она расширяетъ область личной жизни и дѣятельности. Но въ послѣдующіе годы она можетъ существовать только на условіяхъ всякой другой старой привязанности -- то-есть на условіяхъ полнаго самоуничиженія одной стороны, умѣнья жить умомъ и опытомъ другаго. М-ссъ Тренсомъ смутно предчувствовала гнетъ этого неизмѣннаго факта. Между тѣмъ, она крѣпко держалась за вѣру въ то, что обладаніе этимъ сыномъ есть самая лучшая цѣль ея жизни; безъ этой цѣли, съ однимъ воспоминаніемъ вмѣсто спутника, жизнь была бы слишкомъ безотрадна, слишкомъ страшна для нея. Раньше или позже, какимъ бы то ни было путемъ, она вырветъ дѣдовское наслѣдіе изъ когтей закона и передастъ Гарольду. Такъ или иначе, ненавистный Дурфи, идіотъ, пристрастившійся къ недостойной жизни, сойдетъ съ дороги; развратъ убьетъ его. Между тѣмъ имѣніе обременилось долгами: перспектива наслѣдниковъ стала весьма незавидной. Гарольдъ долженъ уѣхать и сдѣлать себѣ карьеру; и этого ему самому страстно хотѣлось. Подобно всѣмъ энергическимъ натурамъ, онъ твердо вѣрилъ въ свое счастье; онъ весело простился съ нею и обѣщалъ разбогатѣть. Несмотря на всѣ прошлыя разочарованія, возможное обогащеніе Гарольда послужило почвой для воздушныхъ замковъ его матери. Счастье ему не измѣнило; но ея ожиданія не сбылись. Жизнь ея сложилась точно неудавшійся праздникъ: музыканты обманули и не пришли, гости не пріѣхали, или пріѣхали тѣ, которыхъ не ждали, и къ концу вечера не осталось ничего, кромѣ тоскливой усталости -- результата безплодныхъ усилій. Гарольдъ отправился съ посольствомъ въ Константинополь, подъ покровительствомъ знатнаго родственника, кузена матери; ему предстояло сдѣлаться дипломатомъ и проложить себѣ путь на самыя верхнія ступени общественной жизни. Но счастье его приняло другой оборотъ: онъ спасъ жизнь одному армянскому банкиру, который изъ благодарности сдѣлалъ ему предложеніе, плѣнившее его практическій умъ больше проблематическихъ надеждъ дипломатіи и знатнаго родства. Гарольдъ сдѣлался купцомъ и банкиромъ въ Смирнѣ. Бремя шло, а онъ не старался найдти возможность посѣтить родину и прежній домъ и не выказывалъ ни малѣйшаго желанія ввести мать въ свою интимную жизнь, просилъ подробныхъ писемъ объ Англіи и отвѣчалъ очень коротенькими, сухими записочками. М-ссъ Тренсомъ привыкла писать постоянно сыну, но мало-по малу безплодные годы подорвали ея надежды и стремленія; возрастающая забота о деньгахъ изнурила ее, и она больше готовилась услышать что нибудь дурное о своемъ распутномъ первенцѣ, чѣмъ отрадное и утѣшительное о Гарольдѣ. Она стала жить исключительно мелкими, непосредственными заботами и занятіями, и, какъ всѣ женщины страстныя и сильныя, которымъ жизнь не даетъ ни широкой дѣятельности, ни глубокихъ симпатій, у ней сложилось множество мелочныхъ, но упорныхъ привычекъ, множестію своеобразныхъ воззрѣній, въ которыхъ она не терпѣла противорѣчія. Она привыкла наполнять пустоту жизни приказаніями фермерамъ, раздаваніемъ лекарствъ бѣднымъ больнымъ, мелкими тріумфами въ торговыхъ сдѣлкахъ и личной экономіи и отпарированіемъ ѣдкихъ замѣчаній леди Дебарри колкими эпиграммами. Такимъ образомъ, жизнь ея проходила годами, и наконецъ желаніе, томившее ее еще въ цвѣтущую пору молодости, исполнилось -- но когда уже волоса у ней посѣдѣли, лицо стало тревожнымъ и безотраднымъ, какъ и самая жизнь ея. Между тѣмъ пришла съ Джерсея вѣсть о смерти Дурфи-идіота. Гарольдъ сталъ законнымъ наслѣдникомъ; богатство пріобрѣтенное имъ въ чужихъ краяхъ, дастъ ему возможность освободить землю изъ-подъ тяжелаго долга; теперь стоитъ вернуться домой. Жизнь ея наконецъ перемѣнится: солнце, проглядывающее изъ-за тучъ, пріятно, хотя бы ему предстояло скоро совсѣмъ закатиться. Надежды, привязанности, лучшая, сладчайшая доля ея воспоминаній -- воспрянули изъ-подъ гнета зимней спячки, и опять ей показалось великимъ благомъ имѣть втораго сына, стоившаго ей во многихъ отношеніяхъ такъ дорого. Но тутъ представились обстоятельства, на которыя она не расчитывала. Когда хорошія вѣсти дошли до Гарольда, и онъ объявилъ, что возвратится, какъ только устроитъ дѣла, онъ въ первый разъ сообщилъ матери, что женился на чужбинѣ, что гречанка жена его умерла, но что онъ привезетъ домой маленькаго мальчика -- прелестнаго внука ей и наслѣдника себѣ. Гарольдъ, сидя у себя въ Смирнѣ, воображалъ себѣ мать доброй старушкою, живущею безъ всякихъ претензій въ захолустьѣ, и думалъ, что она придетъ въ восторгъ, когда узнаетъ, что у ней есть здоровенькій, хорошенькій внукъ, и не станетъ справляться о подробностяхъ долго-скрываемаго брака.

М-ссъ Тренсомъ скомкала это письмо въ первомъ порывѣ негодованія. Но въ теченіи мѣсяцевъ, истекшихъ до возвращенія Гарольда, она приготовилась подавлять всѣ упреки и вопросы, которые могли бы огорчить или раздражить сына, приготовилась не идти противъ его желаній, каковы бы они ни были. Она все еще ждала его возвращенія съ нетерпѣніемъ; нѣжность и удовлетворенная гордость согрѣютъ ея послѣдніе годы. Она не знала, какимъ сталъ теперь Гарольдъ. Онъ конечно долженъ былъ излѣниться во многихъ отношеніяхъ; и хотя она говорила себѣ это, образъ знакомый, образъ дорогой и милый, неизмѣнно преобладалъ надъ новыми образами, вызываемыми разсудкомъ.

И такимъ образомъ, идя къ нему навстрѣчу, она думала, надѣялась обнять въ немъ прежняго сына, найдти въ немъ маленькаго оболгавшаго кумира своей страстной, бурной молодости. Не прошло и часа, какъ всѣ эти мечты и надежды безслѣдно разсѣялись. Женскія надежды -- солнечные лучи: тѣнь уничтожаетъ, убиваетъ ихъ. Тѣнь, упавшая на мечты и надежды м-ссъ Тренсомъ во время перваго свиданія съ сыномъ, была -- предчувствіе безполезности, безсилія. Если Гарольдъ выкажетъ расположеніе уклониться отъ пути, о которомъ она для него мечтала, если онъ приметъ ненавистное для нея направленіе,-- она предвидѣла, что ея слова, ея увѣщанія ни къ чему не послужатъ. Равнодушіе Гарольда ко всему, что не входило въ личные его виды, что не соотвѣтствовало личнымъ его цѣлямъ и стремленіямъ, отозвалось на ней такъ, какъ будто бы она почувствовала, что возлѣ нея опустилась огромная птица и позволила ей погладить себя по головѣ на минуту, потому только, что рядомъ съ нею лежалъ кусокъ мяса,

М-ссъ Тренсомъ вздрогнула подъ холоднымъ гнетомъ этихъ мыслей. Эта физическая реакція пробудила ее изъ разсѣянности, и она услышала наконецъ уже нѣсколько разъ возобновлявшійся легкій ударъ въ дверь. Несмотря на бодрость и подвижность и на малочисленность прислуги, она никогда не одѣвалась безъ чужой помощи, да и маленькая, чистенькая, чопорная старушка, представшая теперь передъ нею, не потерпѣла бы такого посягательства на свои исконныя права. Маленькая старушка была м-ссъ Гайксъ, жена буфетчика, исправлявшая обязанности экономки, горничной и главной стряпухи. Она поступила на службу къ м-ссъ Тренсомъ сорокъ лѣтъ тому назадъ, когда та была прелестной м-ссъ Лингонъ, и госпожа звала ее до сихъ поръ Деннеръ, какъ и въ былое время.

-- Колоколъ прозвонилъ, стало-быть, а я и не слыхала? сказала м-ссъ Тренсомъ, вставая,

-- Да, мэмъ, отвѣчала Деннеръ, вынимая изъ платянаго шкафа старое, черное бархатное платье, отдѣланное исштопанными кружевами, въ которое м-ссъ Тренсомъ всегда облачалась къ обѣду.

Деннеръ обладала проницательной зоркостью, способною видѣть сквозь самую узенькую щелочку между рѣсницами. Физическій контрастъ между высокой, надменной, темноглазой госпожей и маленькой, быстроглазенькой, дрябленькой горничной -- положительно имѣлъ сильное вліяніе на чувства Деннеръ къ м-ссъ Тренсомъ. Чувства эти сложились и развились въ нѣчто подобное поклоненію богамъ встарину, поклоненію, или правильнѣе обожанію, не нуждавшемуся въ высокой нравственности богини. По мнѣнію Деннеръ, люди бываютъ разнаго рода, и она принадлежала совсѣмъ не къ той категоріи, къ которой принадлежала ея госпожа. Умъ у нея былъ востренькій какъ иголка, и она вполнѣ сознавала всю смѣшную сторону претензій служанки, не подчиняющейся безусловно участи, поставившей надъ ней барскую власть. Она назвала бы такія претензіи стараніями червяка ходить стоймя на хвостѣ. Само собой разумѣется, что Деннеръ знала всѣ тайны госпожи своей и высказывалась передъ нею прямо и безъ всякой лести; но съ удивительной утонченностью инстинкта, никогда не говорила ничего, что могло бы м-ссъ Тренсомъ показаться неприличной фамильярностью служанки, черезъ-чуръ много знающей. Деннеръ отождествляла личное свое достоинство съ достоинствомъ госпожи своей. Она была во многомъ страшнымъ скептикомъ и преупрямая, но на нее можно было положиться, какъ на каменную гору.

Заглянувъ въ лицо м-ссъ Тренсомъ, она сразу смекнула, что встрѣча съ сыномъ была разочарованіемъ въ нѣкоторомъ отношеніи. И начала негромкимъ, проворнымъ, однообразнымъ голосомъ:

-- М-ръ Гарольдъ уже одѣлся; онъ подалъ мнѣ руку въ корридорѣ и былъ очень любезенъ.

-- Какъ онъ измѣнился, ДеннеръО Ни малѣйшаго сходства со мною.

-- Все-таки хорошъ, только загорѣлъ и возмужалъ. Удивительное, право, у него лицо. Помнится, выговорили, мэмъ, что иныхъ людей вы сразу замѣчаете, входя въ комнату, хотя бы они стояли въ углу, другихъ же напротивъ не замѣчаете, пока не наткнетесь на нихъ. Это сущая правда. А что касается до сходства, то тридцатипяти-лѣтній можетъ быть похожъ на шестидесяти лѣтняго только въ памяти людской,

М-ссъ Тренсомъ очень хорошо знала, что Деннеръ угадывала ея мысли.

-- Не знаю, право, какъ теперь пойдутъ дѣла; кажется, нельзя ожидать ничего хорошаго.

-- Напрасно, мэмъ. Во всемъ есть шансы хорошіе и шансы дурные, и наше счастье не на одной только ниткѣ держится.

-- Какая ты, право, Деннеръ! Точно французская еретичка! Для тебя, кажется, нѣтъ ничего страшнаго. А я всю свою жизнь боялась -- постоянно видѣла надъ собою что-нибудь, чего не могла допустить, не могла вынести.

-- Полноте, мэмъ, не унывайте, не показывайте тревоги, чтобы не перетревожитъ и другихъ. Къ вамъ вернулся богатый сынъ, всѣ долги будутъ уплачены, вы здоровы и сильны, у васъ такое лицо и такая фигура, что передъ вами всѣ ломятъ шапки, еще не зная, кто вы... позвольте поднять косыночку повыше... вамъ предстоитъ еще не мало радостей въ жизни.

-- Вздоръ! Какія радости можетъ дать жизнь старухѣ. У старухъ одна только радость, одно удовольствіе: мучить, надоѣдать, быть въ тягость. Какія напримѣръ у тебя радости, Деннеръ? Развѣ только то, что ты сознаешь себя моей рабой?

-- А не пріятно развѣ сознавать себя умнѣе, лучше окружающихъ? Не пріятно развѣ ухаживать за больнымъ мужемъ -- не пріятно дѣлать все хорошо? Да еслибы мнѣ дали сварить померанцовое варенье, я не умерла бы спокойно, пока не сварила бы его какъ слѣдуетъ. Вѣдь не все будни и тѣнь, бываютъ и праздники и солнышко; а я люблю солнышко, какъ кошка. По-моему, жизнь точно нашъ вистъ по вечерамъ, когда приходитъ Бенксъ съ женою къ намъ въ людскую. Я не особенно люблю эту игру, но разъ начавъ играть, люблю играть хорошо, люблю, чтобы и карты у меня были хорошія. Мнѣ пріятно знать, что будетъ дальше. Мнѣ хочется, чтобы и вы играли до конца, какъ слѣдуетъ, мэмъ, потому что ваше счастье было вѣдь и моимъ счастьемъ въ эти сорокъ лѣтъ. Но мнѣ пора идти, надобно взглянуть, какъ Китти накрываетъ на столъ. Я вамъ больше не нужна?

-- Нѣтъ, Деннеръ; я сейчасъ сойду внизъ.

И когда м-ссъ Тренсомъ спускалась по каменной лѣстницѣ, въ старомъ бархатномъ платьѣ и старинныхъ кружевахъ, ея наружность вполнѣ оправдывала комплиментъ Деннеръ. У нея былъ тотъ повелительно-царственный видъ, который возбуждаетъ особенное негодованіе и ненависть демократической, революціонной толпы. Она была такъ типична, танъ породиста, что никто не могъ бы пройдти мимо нея равнодушно: такая осанка пристала бы королевѣ, которой нужно было бы вступить на престолъ вопреки сильной оппозиціи, дерзнуть на нарушеніе трактатовъ, предпринимать смѣлые походы, захватывать новыя территоріи, стоять посреди самыхъ тяжелыхъ, безвыходныхъ обстоятельствъ и томиться тоской вѣчно жаждущаго и никогда не удовлетвореннаго сердца. А между тѣмъ заботы и занятія м-ссъ Тренсомъ невсегда были царственно-величественны. Въ послѣдніе тридцать лѣтъ она вела однообразно-узенькую жизнь -- удѣлъ всѣхъ бѣдныхъ дворянъ, никогда не ѣздящихъ въ городъ и непремѣнно неладящихъ съ двумя изъ пяти семей ближайшихъ помѣщиковъ. Въ молодости она слыла удивительно умной и даровитой, ей хотѣлось умственнаго превосходства -- она тайкомъ выхватывала лучшія страницы изъ опасныхъ французскихъ авторовъ и могла говорить въ обществѣ о слогѣ Борка, о краснорѣчіи Шатобріана, подтрунивала надъ лирическими балладами и удивлялась Thalaba Соусея. Она думала, что опасные французскіе писатели -- нечестивцы, и что читать ихъ сочиненія грѣшно; но многія изъ грѣховныхъ вещей были ей чрезвычайно пріятны, и многое несомнѣнно хорошее и добродѣтельное казалось ей пустымъ и безсмысленнымъ. Многіе изъ библейскихъ характеровъ казались ей странными и смѣшными; ее чрезвычайно интересовали разсказы о преступныхъ страстяхъ: но она тѣмъ не менѣе думала, что благо и спасеніе заключались въ молитвахъ и проповѣдяхъ, въ ученіи и обрядахъ Англійской церкви, одинаково далекой отъ пуританства и папизма,-- въ такихъ воззрѣніяхъ на этотъ и на грядущій міръ, которыя обезпечили бы, сохранили существующее устройство англійскаго общества неизмѣннымъ, ненарушимымъ, сдерживая, подавляя назойливость и недовольство бѣдныхъ. Она знала, что исторія евреевъ должна стоять выше всякой другой исторіи, что язычники разумѣется безбожники, и что ихъ религія совершенная нелѣпость, если смотрѣть на нее, какъ на религію,-- но классическое ученіе происходитъ отъ язычниковъ; греки славились скульптурой; итальянцы живописью; средніе вѣка были подъ гнетомъ мрака и папства; но теперь христіанство идетъ рука объ руку съ цивилизаціей, и земныя правительства, хотя немного запутанныя и шатающіяся въ чужихъ краяхъ, въ нашей благословенной странѣ прочно стали на принципахъ торіевъ и англійской церкви, поддерживаемыхъ преемственностью Брауншвейгскаго дома и умнымъ англійскимъ духовенствомъ. У миссъ Лингонъ была, разумѣется высшаго образованія, гувернантка, которая находила, что женщинѣ необходимо только умѣть написать складную записку и высказывать приличныя мнѣнія о предметахъ общихъ. И удивительно, какъ такое воспитаніе шло къ хорошенькой дѣвушкѣ, отлично сидѣвшей въ сѣдлѣ, умѣвшей немножко пѣть и играть, рисовать маленькія фигурки акварелью, лукаво сверкавшей глазами при какомъ-нибудь смѣломъ вопросѣ и принимавшей солидно-достойный видъ всякій разъ, когда ей случалось выкапывать что-нибудь изъ своей кладовой дѣльныхъ свѣдѣній. Но блестки остроумія и многообразныя свѣдѣнія, очень пріятныя и умѣстныя въ элегантномъ обществѣ во время нѣсколькихъ сезоновъ въ городѣ, не составляютъ еще положительнаго достоинства дѣвушки, какъ бы при этомъ она ни была хороша и свѣжа. Отрицаніе вообще всего хорошаго и честнаго, признаваемаго человѣчествомъ хорошимъ и честнымъ, далеко не надежный якорь въ морѣ житейскихъ искушеній и затрудненій. М-ссъ Тренсомъ была цвѣтущею до начала этого столѣтія, и въ теченіе долгихъ тяжелыхъ лѣтъ, минувшихъ съ тѣхъ поръ, все, на что она когда-то смотрѣла какъ ни, высшую степень образованности и талантливости, стало такимъ же безполезнымъ, безцвѣтнымъ, устарѣвшимъ, какъ какая-нибудь старомодная рѣзьба, матеріалъ которой никогда ничего не етоилъ, а форма давно стала не по вкусу живущимъ смертнымъ. Огорченія, оскорбленія, денежныя заботы, угрызенія преступной совѣсти измѣнили для нея видъ свѣта; въ утреннемъ сіяньи солнца отражалась тревога, во взглядахъ сосѣдей недоброе торжество или презрительное состраданье, а между тѣмъ годы шли, и она старѣлась. И что могло усладить дни такой ненасытной, требовательной души, какая была у м-ссъ Тренсомъ? Человѣкъ подъ гнетомъ продолжительнаго несчастія всегда найдетъ что-нибудь, что доставитъ ему нѣкоторое облегченіе. Когда жизнь кажется сотканною изъ тяжкихъ страданій, онъ съумѣетъ превратить сравнительно меньшее страданіе въ утѣху, если не въ наслажденіе. Желѣзная воля м-ссъ Тренсомъ не дала ей возможности преодолѣть или устранить тяжкія испытанія жизни и вся сосредоточилась на мелочныхъ проявленіяхъ. Она не была жестокой и невидѣла ничего привлекательнаго въ томъ, что называла удовольствіемъ старухъ,-- въ терзаніи окружающихъ; но она любила и дорожила всѣми, даже самыми ничтожными проявленіями власти, выпавшей ей на долю. Она любила, чтобы фермеръ стоялъ передъ ней съ обнаженной годовой, требовала, чтобы работа, начатая безъ ея приказанія, была передѣлана съ начала до конца; любила, чтобы ей всѣ прихожане низко кланялись, когда она по праздникамъ ходила въ церковь. Любила перемѣнять лекарства, выданныя крестьянамъ докторомъ, и замѣнять ихъ другими по своему рецепту, Еслибъ она не была такъ изящна и величественна, люди, знавшіе ея предшествовавшую жизнь, непремѣнно назвали бы ее злою, самоуправной старой вѣдьмой, съ бритвой вмѣсто языка. Но теперь этого никто не говорилъ; хотя никто не говорилъ и всей правды объ ней, никто не видѣлъ и не понималъ, что подъ этой внѣшней жизнью крылась женская болѣзненная чувствительность и боязливость, свернувшись подъ всѣми мелочными привычками и узенькими воззрѣніями, какъ какое нибудь трепещущее созданіе съ глазами, полными слезъ, и съ сердцемъ, полнымъ муки подъ кучей негоднаго мусора. Чувствительность и боязливость заговорили, затрепетали въ ней еще сильнѣе, еще громче при вѣсти о скоромъ возвращеніи сына; а теперь, когда она увидѣла его, она сказала себѣ съ горечью: "Счастливъ угорь, если его сварятъ, не сдирая шкуры. Самое величайшее счастіе, выпавшее мнѣ на долю,-- только возможность избѣгнуть величайшаго несчастія"!

ГЛАВА II.

Гарольдъ Тренсомъ не намѣревался провести цѣлый вечеръ съ матерью. Онъ привыкъ сосредоточивать большое количество дѣльныхъ фактовъ и свѣдѣній въ короткое пространство времени: онъ высыпалъ всѣ вопросы, на которые ему хотѣлось получить отвѣты, и не разводилъ дѣла ненужными парафразами или повтореніями. Онъ не вдавался въ подробности о себѣ самомъ и о своей прошлой жизни въ Смирнѣ, но отвѣчалъ довольно вѣжливо, хотя и кратко, на всѣ вопросы матери. Онъ очевидно былъ недоволенъ обѣдомъ, всюду подбавлялъ краснаго перца, спрашивалъ, нѣтъ ли консервовъ или соусовъ, а когда Гайксъ принесъ нѣсколько бутылокъ домашняго издѣлія, онъ перепробовалъ ихъ, нашелъ никуда негодными и наконецъ отодвинулъ свою тарелку съ рѣшимостью отчаянія. Однако онъ не утратилъ веселаго расположенія духа, нѣсколько разъ обращался къ отцу съ ласковыми вопросами и пожималъ съ сожалѣніемъ плечами, глядя, какъ Гайксъ нарѣзывалъ ему кушанья и кормилъ его съ ложки. М-ссъ Тренсомъ подумала не безъ горечи, что Гарольдъ выказывалъ больше чувства къ ея разслабленному мужу, который никогда ни на волосъ ничего для него не дѣлалъ, чѣмъ къ ней, отдавшей ему больше обычной доли материнской любви. Черезъ часъ послѣ обѣда Гарольдъ, перелистовавъ счетныя книги матери, сказалъ:

-- Я пройду къ дядѣ Лингону.

-- Хорошо. Онъ можетъ сообщить тебѣ больше свѣдѣній.

-- Да, разумѣется, сказалъ Гарольдъ, совершенно не понявъ намека и увидѣвъ въ словахъ матери простое подтвержденіе факта.-- Мнѣ хочется узнать подробности насчетъ дичи и вообще насчетъ охоты въ Ломшайрѣ. Я ужасно люблю охотиться, и въ Смирнѣ охотился очень часто: только это и спасало меня отъ излишней тучности.

Достопочтенный Джонъ Лингонъ разговорился за второй бутылкой портера, откупоренной по случаю пріѣзда племянника. Его ни мало не интересовали смирнскіе обычаи или приключенія Гарольда, но онъ распространился очень подробно обо всѣмъ, что ему самому нравится или не нравится; разсказалъ, котораго изъ фермеровъ онъ подозрѣваетъ въ истребленіи лисицъ, какою именно дичью онъ набилъ сегодня утромъ свой ягташъ, какое именно мѣсто онъ находилъ удобнымъ для облавы, вздохнулъ о сравнительной безцвѣтности всѣхъ существующихъ спортовъ передъ пѣтушьимъ боемъ, которымъ славилась старая Англія, теперь, какъ ему кажется, очень мало выигравшая вслѣдствіе уничтоженія обычая, изощрявшаго человѣческія способности, удовлетворявшаго инстинктамъ куринаго отродья и установленнаго самимъ Промысломъ Божіимъ, потому что иначе на что-же пѣтуху шпоры? Высказавъ объ этихъ главныхъ предметахъ все, что только можно было высказать, онъ принялся толковать о всѣхъ новостяхъ края, такъ что Гарольдъ отправился поздно вечеромъ домой съ большимъ запасомъ практическихъ и очень интересныхъ свѣдѣній, почерпнутыхъ изъ многословно-торжественныхъ тривіальностей дяди. Въ числѣ антипатій ректора былъ повидимому и Матью Джерминъ,

-- Жирнорукая, сладкоязычная бестія, съ раздушеннымъ батистовымъ платкомъ, образчикъ современнаго ученаго выскочки, найденышъ, новострившійся въ латыни въ безплатной школѣ, проходимецъ, желающій стать наряду съ кровными джентльменами и воображающій, что для этого стоитъ только разодѣться по послѣдней модѣ и напялить лайковыя перчатки.

Но когда Гарольдъ заявилъ о своемъ намѣреніи сдѣлаться представителемъ графства, Линтонъ сталъ настаивать на необходимости не ссориться съ Джерминомъ, пока не окончатся выборы. Джерминъ долженъ быть его агентомъ; Гарольдъ долженъ потворствовать ему, пока не вытянетъ изъ него всего, что нужно для успѣха дѣда; и даже послѣ слѣдуетъ его спустить осторожно, не вызывая скандала. Онъ самъ никогда съ нимъ не ссорился; духовное лицо никогда ни съ кѣмъ не должно ссориться, и онъ считаетъ своей непремѣнной обязанностью пить вино со всякимъ, кого судьба подсадитъ къ нему за столъ. Что же касается до имѣнья и до чрезмѣрнаго довѣрія сестры къ Джермину, то онъ въ это никогда не вмѣшивался: это не входило въ программу его духовной дѣятельности. Это, по его мнѣнію, было нѣчто въ родѣ исторіи о Мельхиседекѣ и десятинѣ,-- предметъ, о которомъ онъ распространялся лѣтъ тридцать типу назадъ на одной изъ великопостныхъ проповѣдей.

Извѣстіе о томъ, что Гарольдъ намѣренъ примкнуть къ либеральной партіи -- мало того, что онъ смѣло объявилъ себя радикаломъ, поразило его; но добродушному дядѣ, ублаженному значительной дозой портвейна, все что не относилось непосредственно къ этой операціи -- казалось отчасти трынъ-травой. Черезъ полчаса онъ самъ сталъ признавать, что все, дѣйствительно достойное названія британскаго торизма, совершенно исчезло съ тѣхъ поръ, какъ герцогъ Веллингтонгскій и Робертъ Пиль издали билль объ эмансипаціи католицизма. Что виги, ограничивающіе человѣческія права десяти-фунтовыми домовладѣльцами и воображающіе усмирять дикихъ звѣрей кускомъ мяса,-- смѣшная нелѣпость; что стало-быть, такъ какъ честному человѣку нельзя назвать себя тори, также какъ нельзя стоять за стараго претендента, и опять-таки нельзя сдѣлаться гнуснымъ вигомъ,-- ему остается только одинъ исходъ.

-- Что, братъ! если свѣтъ превратится въ болото, вѣдь придется же намъ снять сапоги и носки и пуститься черезъ него журавлями?... Изъ этого разумѣется выведено было, что въ эти безнадежныя времена людямъ хорошаго рода и со смысломъ ничего не остается, какъ пріостановить гибель отечества, объявивъ себя радикалами, и стараться вырвать кормило правленія изъ рукъ нищихъ демагоговъ и черезъ мѣру разжившихся купцовъ. Правда, что ректора наводили на нить этихъ разсужденій замѣчанія Гарольда; но онъ скоро увлекся до того, что сталъ отстаивать его внушенія, какъ свои личныя и самыя завѣтныя убѣжденія.

-- Если нельзя повернуть назадъ толпу, нужно кровнымъ аристократамъ стать во главѣ этой толпы, удержать отечество отъ окончательной погибели, поставить край на ноги, открыть ему глаза и научить смотрѣть на вещи, какъ слѣдуетъ. А вѣдь ты, братъ, кровный! Ты Лингонъ, и я отъ тебя не отстану. Я что -- ничтожеству; бѣдный пасторъ, я даже не могу охотиться, какъ слѣдуетъ, я могу себѣ позволить только изрѣдка порыскать за дичью съ понтеромъ, да выпить стаканъ хорошаго вина;-- но у меня все-таки есть кой-какой вѣсъ, и я буду стоять за тебя, какъ за своего племянника. Въ сущности мнѣ не придется принимать никакихъ рѣзкихъ мѣръ: я родился торіемъ и никогда не буду епископомъ.

-- Но если кто скажетъ, продолжалъ пасторъ, что ты неправъ, я отвѣчу, что ты правъ, скажу, что ты сдѣлался радикаломъ только въ видахъ спасенія нашего округа. Еслибъ Питтъ былъ живъ, онъ сдѣлалъ бы то же самое, потому что, умирая, онъ не сказалъ: Боже, спаси мое отечество! а сказалъ именно: Боже, спаси мой округъ! Они же сами кололи намъ глаза холодностью къ интересамъ округа, по поводу Пиля и Герцога, а я поверну баттарею задомъ напередъ и подстрѣлю ихъ -- ихъ же зарядомъ. Да, да, я тебя не оставлю.

Гарольдъ не былъ увѣренъ въ томъ, что дядя останется при такихъ же воззрѣніяхъ въ болѣе хладнокровные часы утра, но важно было и то, что старикъ смотрѣлъ на его дезертирство изъ лагеря предковъ довольно снисходительно, и что стало-быть съ этой стороны нечего бояться холодности или вражды. Гарольдъ былъ этому радъ. Онъ низачто не свернулъ бы съ пути, однажды избраннаго, но онъ не любилъ споровъ и ссоръ, какъ лишней и непріятной затраты энергіи, безъ всякаго практическаго результата. Онъ былъ человѣкъ энергическій, любилъ властвовать, но былъ настолько добръ, что желалъ, чтобы его властью не тяготились окружающіе. Онъ не придавалъ особеннаго значенія общественному мнѣнію и положительно презиралъ всѣхъ не соглашавшихся съ его воззрѣніями, но онъ старался, чтобы окружающіе не имѣли повода или права относиться къ нему презрительно. Всѣ должны его уважать. Предвидя, что равные ему по общественному положенію станутъ негодовать на него за его политическія воззрѣнія, онъ хотѣлъ выставить себя передъ ними въ самомъ выгодномъ свѣтѣ во всѣхъ другихъ отношеніяхъ. Онъ будетъ примѣрно-справедливымъ помѣщикомъ, будетъ платить щедрою рукою за трудъ, будетъ обращаться съ идіотомъ-отцомъ ласково и почтительно, заставитъ забыть скандалы, запятнавшіе его семью. Онъ зналъ, что у нихъ въ семьѣ не все было ладно, что имъ угрожало нѣсколько весьма неблаговидныхъ процессовъ, что его негодный братъ Дурфи окончательно разстроилъ дѣла родителей. Все это слѣдовало исправить, загладить теперь, когда Гарольдъ сталъ главнымъ представителемъ имени Тренсомовъ.

Джерминъ долженъ поддержать его на выборахъ, а потомъ нужно будетъ сбыть его осторожно съ рукъ: въ этомъ отношеніи дяди правъ. Но намѣреніе Тренсома избавиться отъ Джермина основывалось на другихъ причинахъ, а не надушенномъ платкѣ и дарованой латыни.

Если адвокатъ расчитывалъ на незнаніе м-ссъ Тренсомъ, какъ женщины, и на безсмысленное распутство старшаго наслѣдника,-- новый наслѣдникъ докажетъ ему, что онъ ошибся въ расчетѣ. Въ дѣтствѣ и первой молодости онъ видѣлъ Джермина очень часто въ Тренсомъ-Кортѣ, но смотрѣлъ на него съ полнымъ равнодушіемъ, какъ вообще смотрятъ дѣти на всѣхъ, кто не доставляетъ имъ лично удовольствія. Джерминъ улыбался ему, говорилъ съ нимъ привѣтливо; но Гарольдъ изъ гордости и изъ застѣнчивости вышелъ изъ-подъ его покровительства при первой возможности. Онъ зналъ Джермина за человѣка дѣловаго; но отецъ его и дядя и Максимъ Дебарри не смотрѣли на него, какъ на равнаго и какъ на джентльмена. Онъ не зналъ за нимъ ничего особенно дурнаго; но считалъ его выскочкой, себѣ на умѣ, и отчасти подозрѣвалъ его въ безвыходномъ разстройствѣ дѣдъ Тренсомовъ.

Когда на слѣдующее утро ДжермИнъ вошелъ въ столовую, Гарольдъ нашелъ его поразительно мало измѣнившимся. Онъ былъ сѣдъ, но все еще замѣчательно хорошъ собою, толстъ, но довольно высокъ, для того чтобы казаться не толстымъ, а только величественно - виднымъ мужчиной. Туалетъ его былъ такъ изященъ и отчетистъ, какъ будто бы ему было не шестьдесятъ, а только двадцать пять лѣтъ. Онъ всегда одѣвался во все черное и питалъ особенную склонность къ чернымъ атласнымъ жилетамъ, что придавало еще больше лоску его гладенькой, прилизанной наружности; и это, вмѣстѣ съ бѣлыми, жирными, но изящно-скроенными руками, которыми онъ обыкновенію потиралъ при входѣ въ комнату, дѣлало его чрезвычайно похожимъ на дамскаго доктора. Гарольдъ вспомнилъ объ отвращеніи дяди къ этимъ бросающимся въ глаза рукамъ; но такъ какъ и у него самаго руки были нѣжныя, пухлыя и съ ямочками, и онъ тоже былъ не прочь отъ невиннаго удовольствія потерѣть ихъ одна о другую,-- онъ отнесся къ этой мелочной подробности крайне снисходительно.

-- Поздравляю васъ, м-ссъ Тренсомъ, сказалъ Джерминъ съ мягкой и почтительной улыбкой, и тѣмъ болѣе теперь, прибавилъ онъ, обращаясь къ Гарольду, теперь, когда я имѣю удовольствіе лично видѣть вашего сына. Кажется, что восточный климатъ не былъ ему вреденъ?

-- Нѣтъ, сказалъ Гарольдъ, небрежно пожавъ руку Джермина и говоря рѣзче обыкновеннаго: вопросъ въ томъ, будетъ ли мнѣ полезенъ англійскій климатъ. Здѣсь чертъ знаетъ какъ сыро и скверно; что касается до пищи, нельзя не пожелать, чтобы южные повара сдѣлались ренегатами, подверглись бы преслѣдованію и убѣжали въ Англію.

-- Кажется здѣсь не мало иностранныхъ поваровъ для тѣхъ, кто довольно богатъ, чтобы платить имъ, сказала м-ссъ Тренсомъ, по съ ними очень непріятно имѣть дѣло.

-- Ну, не думаю, сказалъ Гарольдъ.

-- Старые слуги навѣрное не ужились бы съ нимъ.

-- Ну, до этого мнѣ нѣтъ дѣда. Старые слуги должны будутъ поладить съ моимъ Доминикомъ, который научитъ ихъ стряпать и вообще дѣлать все, какъ слѣдуетъ.

-- Старые люди не легко мѣняютъ привычки и обычаи, Гарольдъ.

-- Такъ пусть не суются въ дѣло и только смотрятъ, какъ дѣлаютъ молодые, сказалъ Гарольдъ, думая въ эту минуту только о старой м-ссъ Гайксъ и о Доминикѣ. Но мать его думала нетолько о нихъ однихъ.

-- У васъ долженъ быть отличный слуга? сказалъ Джерминъ, понимавшій м-ссъ Тренсомъ лучше, чѣмъ понималъ ее сынъ, и желавшій смягчить тонъ разговора.

-- О! одинъ изъ тѣхъ удивительныхъ южныхъ слугъ, которые умѣютъ дѣлать жизнь невыразимо пріятной и легкой. Онъ въ сущности не принадлежитъ ни къ какой національности. Я даже не знаю хорошенько, кто онъ: жидъ, грекъ, итальянецъ или испанецъ. Онъ говоритъ на четырехъ или на пяти языкахъ и на всѣхъ одинаково хорошо. Озъ и поваръ, и лакей, и дворецкій, и секретарь, и что всего дороже -- онъ преданъ мнѣ всей душой -- я смѣло могу положиться на его привязанность. У насъ въ Англіи такихъ людей нѣтъ, сколько мнѣ извѣстно. Я право не знаю, что бы со мной было, еслибъ Доминикъ не захотѣлъ сюда ѣхать.

Они завтракали и болтали о пустякахъ. Обѣ стороны были недовольны и озабочены; Гарольдъ думалъ, на чемъ бы ему поймать плутоватаго Джермина и какъ вмѣстѣ съ тѣмъ сохранить съ нимъ дружескія отношенія, пока не минуетъ въ немъ надобность. Джерминъ внимательно наблюдалъ Гарольда и съ неудовольствіемъ подмѣчалъ въ немъ что-то особенно отрицательное и рѣзкое, что могло бы сдѣлать изъ него очень опаснаго врага. Онъ въ эту минуту искренно желалъ, чтобы этотъ второй преемникъ имени Тренсомовъ никогда не возвращался съ Востока. М-ссъ Тренсомъ не наблюдала ни за сыномъ, ни за адвокатомъ; руки ея были холодны, все ея существо потрясено ихъ присутствіемъ; она какъ будто видѣла и слышала все, что они говорили и дѣлали съ какою-то сверхъестественной чуткостью, и въ то же время она видѣла и слышала все, что было сказано и сдѣлано много лѣтъ тому назадъ, и чувствовала смутный ужасъ при мысли о будущемъ. Горькая тоска снѣдала эту старую женщину, которая тридцать четыре года тому назадъ, во всемъ блескѣ молодости и красоты, обращалась съ однимъ изъ этихъ двухъ людей высокомѣрно и повелительно, а другаго ребенкомъ страстно прижимала къ груди,-- тоска сознанія совершенной своей ничтожности въ глазахъ того и другаго въ настоящее время.

-- Ну-съ, что слышно о выборахъ? сказалъ Гарольдъ, когда завтракъ приближался къ концу. Кандидатами, говорятъ, явились два вига и одинъ консерваторъ,-- кто-по вашему возьметъ верхъ?

Джерминъ располагалъ обильнымъ запасомъ словъ, сплошь и рядомъ вводившимъ его въ перифразы, но любилъ тянуть и даже немножко заикаться, находя это полезнымъ во многихъ отношеніяхъ, особенно же въ дѣловомъ. Заиканье какъ нельзя больше шло къ невозмутимо-безстрастному выраженію его красиваго лица, оживлявшагося только тогда, когда онъ улыбался женщинѣ или когда, затрогивали затаенную свирѣпость его натуры. Слушая его неторопливую, спокойную рѣчь, никому и въ голову не приходило, чтобы ему было не по себѣ.

-- Мое мнѣніе, отвѣчалъ онъ, еще колеблется, еще не установилось въ настоящемъ случаѣ. Округъ нашъ, какъ вамъ извѣстно, дѣлится на мануфактурный городъ первой величины и на нѣсколько городовъ меньшихъ размѣровъ. Мануфактурный элементъ у насъ широко разбросанъ. Въ настоящее время -- а -- кажется -- а -- онъ склоняется на сторону двухъ либеральныхъ кандидатовъ. Но ему можно было бы противопоставить вліяніе земледѣльческихъ общинъ, хотя бы напримѣръ Треби-Магна. Въ такомъ случаѣ -- а -- перевѣсъ -- а -- остался бы на сторонѣ консервативной. Четвертый кандидатъ хорошей фамиліи, наряду съ Дебарри -- а...

Тутъ Джерминъ опять запнулся и Гарольдъ прервалъ его.

-- Этого никогда не будетъ. Стало-быть и толковать нечего. Если я стану баллотироваться, то неиначе, какъ радикаломъ, а едва ли въ графствѣ, тянущемъ на сторону виговъ, найдется много голосовъ въ пользу радикала.

Лицо у Джермина чуть-чуть дрогнуло. Впрочемъ -омъ не двинулся съ мѣста, попрежнему уставивъ глаза въ баранью котлету, лежавшую передъ нимъ на тарелкѣ, и разсѣянно поигрывая вилкой. Онъ не скоро собрался отвѣтить и, прежде чѣмъ начать говорить, пристально посмотрѣлъ на Гарольда.

-- Какъ вы хорошо знакомы съ англійской политикой!

-- Еще бы, сказалъ нетерпѣливо Гарольдъ. Еще бы не знать, что дѣлается въ Англіи. Я всегда имѣлъ въ виду современемъ возвратиться сюда. Я знаю положеніе дѣдъ въ Европѣ также хорошо, какъ еслибъ я прожилъ въ Малыхъ-Треби послѣдніе пятнадцать лѣтъ. Когда человѣкъ ѣдетъ на Востокъ, всѣ воображаютъ, что онъ вернется чѣмъ-нибудь въ родѣ одноглазаго календера "Арабскихъ ночей".

-- Однако есть вещи, которымъ тебя могли бы поучить люди, живущіе безвыѣздно въ Малыхъ-Треби, замѣтила м-ссъ Тренсомъ. Въ Смирнѣ твой радикализмъ не имѣлъ никакого значенія; но ты, кажется, не подозрѣваешь, какъ здѣсь онъ можетъ повредить и тебѣ самому и всей твоей семьѣ. Къ тебѣ никто не поѣдетъ. И что за людъ станетъ поддерживать тебя! Всѣ равные намъ по общественному положенію найдутъ, что ты себя унизилъ, обезчестилъ.

-- Пфф! сказалъ Гарольдъ, вставая и расхаживая по комнатѣ.

М-ссъ Тренсомъ продолжала съ возрастающимъ негодованіемъ въ голосѣ:

-- Мнѣ кажется, что всякій изъ насъ обязанъ чѣмъ-нибудь своему роду и положенію и не имѣетъ права переходить отъ одного убѣжденія къ другому, какъ ему вздумается, если только онъ не задумалъ совершенной погибели своего сословія. Это говорили всѣ, въ одинъ голосъ, по поводу лорда Грея, а наша семья не хуже, если не лучше Греевской. Ты богатъ теперь, а еслибъ остался вѣренъ знамени предковъ, могъ бы первенствовать въ графствѣ, могъ бы отличиться и пріобрѣсти извѣстность, особенно теперь, когда наступили такія трудныя времена. Дебарри и лордъ Вайвернъ не были бы въ силахъ тягаться съ тобою. Я право не понимаю, что ты имѣешь въ виду, что у тебя за. цѣль? Я могу только умолять тебя подумать, прежде чѣмъ рѣшишься на какой бы ни было окончательный шагъ.

-- Мамаша, сказалъ Гарольдъ, не сердито и не повышая голоса, но проворно и нетерпѣливо, какъ бы желая покончить все какъ можно скорѣе,-- очень естественно, что вы такъ думаете, а не иначе. Женщины очень трудно мѣняютъ убѣжденія. Онѣ по большей части остаются на всю жизнь при понятіяхъ, въ которыхъ родились и выросли. Но зато вѣдь и не ихъ дѣло разсуждать и дѣйствовать. Онѣ могутъ думать рѣшительно все, что хотятъ. Я васъ покорнѣйше прошу предоставить мнѣ дѣйствовать по своему усмотрѣнію въ дѣлахъ чисто мужскихъ. Во всемъ же остальномъ я буду исполнять и даже предупреждать всѣ ваши желанія. У васъ будетъ карета и пара рысаковъ; у васъ будетъ домъ, отдѣланный на славу, и я никогда не женюсь. Нельзя ли только устроить, чтобы между нами не было впередъ столкновеній но вопросамъ, въ которыхъ я долженъ быть полнымъ хозяиномъ своихъ дѣйствій.

-- Вотъ достойный вѣнецъ жизни, полной униженій и оскорбленій! Не знаю, согласился ли бы кто быть матерью, еслибъ можно было предвидѣть, какимъ ничтожествомъ въ глазахъ дѣтей становится мать подъ старость!

Тутъ м-ссъ Тренсомъ вышла изъ комнаты самымъ краткимъ путемъ -- черезъ стеклянную дверь на террасу. Джерминъ тоже всталъ и положилъ руки на спинку стула. Онъ казался совершенно спокойнымъ: ему не впервые доводилось видѣть м-ссъ Тренсомъ сердитою; но теперь впервые онъ подумалъ, что взрывъ ея негодованія можетъ быть ему полезенъ. Она, бѣдняжка, очень хорошо понимала, что поступила неразумно, что сдѣлала Гарольду непріятность безъ всякой пользы для себя. Но половина женскихъ огорченій происходитъ оттого, что женщины не умѣютъ сдержать рѣчи, которую часто сами сознаютъ безполезною, лишнею. Гарольдъ продолжалъ ходить по комнатѣ. Потомъ сказалъ Джермину:

-- Вы курите?

-- Нѣтъ, собственно изъ угожденія дамамъ. М-ссъ Джерминъ не любитъ табаку.

Въ Гарольдѣ подъ крайне либеральными тенденціями была бездна личной гордости.-- Чертъ бы его дралъ и съм-ссъ Джерминъ! подумалъ онъ. Очень нужно мнѣ знать, что нибудь объ его женѣ!-- Ну-съ, а я такъ курю гука, прибавилъ онъ громко, и потому пойдемте въ библіотеку. Отецъ не выходитъ раньше полудня, кажется.

-- Садитесь, садитесь! сказалъ Гарольдъ, когда они вошли въ красивую, просторную библіотеку. Но самъ онъ остановился надъ картой графства, которую вытащилъ изъ груды свертковъ, занимавшихъ цѣлое отдѣленіе въ книжныхъ шкафахъ.-- Во-первыхъ, любезный мой Джерминъ, такъ какъ вамъ теперь извѣстны мои намѣренія,-- скажите откровенно, согласны ли вы быть моимъ агентомъ на выборахъ? Времени тратить нечего, и я не желаю упускать случая, котораго потомъ пришлось бы ждать семь лѣтъ. Разумѣется, продолжалъ онъ, глядя прямо въ лицо Джермину, если вы не противъ моихъ политическихъ возрѣній? Лебронъ взялся быть агентомъ Дебарри.

-- О... э... у всякаго конечно есть свои политическія воззрѣнія, но къ чему человѣку извѣстной профессіи -- э -- человѣку образованному высказывать ихъ въ маленькомъ провинціальномъ городкѣ? У насъ вовсе не способны понимать вопросовъ общественныхъ. Духъ партій здѣсь совсѣмъ спалъ до волненій по-поводу билля о правахъ католиковъ. Я, правда, поддерживалъ нашихъ землевладѣльцевъ въ протестѣ противъ билля о реформѣ, но причинъ своихъ не выставлялъ. Слабыя стороны этого билля такъ -- э -- очевидны, что едва ли мы съ вами разойдемся въ главныхъ основаніяхъ. Дѣло въ томъ, что когда я узналъ о вашемъ возвращеніи, я остался въ резервѣ, хотя друзья сэра Джемса Клемента, министерскаго кандидата, очень просили меня...

-- Стало-быть вы будете за меня,-- рѣшено и покончено? сказалъ Гарольдъ.

-- Конечно, сказалъ Джерминъ, въ душѣ недовольный поспѣшнымъ перерывомъ Гарольда.

-- У котораго изъ либеральныхъ кандидатовъ, какъ они себя называютъ, лучше шансы? а?

-- Я только-что хотѣлъ замѣтить, что у сэра Джемса Клемента шансы не такъ хороши, какъ у м-ра Гарстина. Вѣдь либералъ либералу рознь -- тутъ Джерминъ улыбнулся:-- сэръ Джемсъ Клементъ, бѣдный баронетъ, расчитываетъ на жалованье и не можетъ быть либераломъ въ широкомъ смыслѣ -- двигающимъ массы.

Жаль, что онъ такой болтунъ, думалъ Гарольдъ; онъ надоѣлъ мнѣ.-- Надо намъ потолковать о томъ, какъ повести дѣло. Я зайду къ вамъ въ контору послѣ часа, если такъ для васъ удобно?

-- Я къ вашимъ услугамъ.

-- Приготовьте всѣ бумаги и необходимыя справки. Надобно устроить обѣдъ для фермеровъ. Я сейчасъ иду на одну изъ фермъ. Кстати, скверно, что у насъ три фермы пустыя -- отчего бы это могло быть?

-- Я только что собирался сказать вамъ нѣсколько словъ насчетъ этого. Вотъ вы сейчасъ сами видѣли, какъ м-ссъ Тренсонъ сильно принимаетъ къ сердцу нѣкоторыя вещи. Вы легко можете себѣ представить, что она перешла черезъ множество тяжкихъ испытаній. Болѣзненность м-ра Тренсома, привычки м-ра Дурфи -- э...

-- Ну-да, да.

-- Это женщина, которую я глубоко уважаю; она давно уже не знала никакого утѣшенія въ жизни, кромѣ сознанія своего дѣятельнаго и необходимаго участія въ дѣлахъ. Она была всегда противъ перемѣнъ; она слышать не хочетъ о новыхъ фермерахъ; она любитъ старинныхъ фермеровъ, которые сами доятъ коровъ и отдаютъ дочерей въ услуженіе: все это лишаетъ возможности вводить какія бы то ни было улучшенія или нововведенія. Я вполнѣ сознаю, что дѣда идутъ далеко не такъ, какъ бы имъ слѣдовало идти. Я вполнѣ сочувствую раціональному хозяйству, и собственная моя ферма доведена до высокой степени совершенства, какъ вы увидите. Но м-ссъ Тренсомъ особа крайне настойчивая, и я прошу васъ сдѣлать перемѣны, на которыхъ вы имѣете полное право настаивать,-- какъ можно менѣе тягостными для ея самолюбія.

-- Не безпокойтесь. Ужъ я съумѣю устроить все, какъ слѣдуетъ, сказалъ Гарольдъ, сильно обидясь.

-- Вы извините, надѣюсь, можетъ быть излишнюю свободу мыслей и выраженій въ человѣкѣ моихъ лѣтъ, такъ долго и такъ тѣсно связанномъ съ интересами вашего семейства -- э -- я никогда не ограничивалъ своихъ отношеній только одной дѣловой сферой -- и -- э....

-- Чертъ тебя побери! я тебѣ покажу скоро, что я не намѣренъ выходить съ тобой изъ с╝еры дѣловой ни на шагъ, подумалъ Гарольдъ. Но по мѣрѣ того какъ Джерминъ начиналъ ему надоѣдать все больше и больше,-- онъ всесильнѣе и сильнѣе чувствовалъ необходимость сдерживаться. Онъ глубоко презиралъ людей, разстроивающихъ минутными увлеченіями собственные свои виды.

-- Понимаю, понимаю, сказалъ онъ вслухъ. Вамъ на долю выпало больше непріятностей, чѣмъ обыкновенно выпадаетъ на долю домашнимъ адвокатамъ. Но все придетъ въ надлежащій порядокъ постепенно. Теперь мы займемся исключительно собираніемъ голосовъ. Я заключилъ условіе съ однимъ человѣчкомъ въ Лондонѣ, знающимъ дѣло какъ свои пять пальцевъ,-- онъ ходатай по разнымъ дѣламъ, онъ посадилъ въ парламентъ несчетное множество людей. Я хочу назначить ему свиданіе въ Дуффильдѣ,-- когда, вы думаете?

Разговоръ обошелся безъ всякихъ зацѣпокъ и кончился крайне миролюбиво. Часа черезъ два Гарольдъ выѣхалъ изъ дому верхомъ и встрѣтилъ дядю съ ружьемъ на плечѣ, съ двумя понтерами, чернымъ и пестрымъ, въ бархатной курткѣ и въ охотничьихъ сапогахъ. Первымъ вопросомъ Лингона было:

-- Ну, какъ ты устроился съ Джерминомъ?

-- Онъ въ самомъ дѣлѣ кажется дрянь-человѣкъ. Корчитъ джентльмена. Но теперь онъ мнѣ необходимъ. То, чего я отъ него ожидаю, будетъ самой ничтожной отплатой за все, чѣмъ онъ отъ насъ попользовался. Но посмотримъ, что дальше будетъ.

-- Совѣтую перестрѣлять дичь его ружьемъ, а потомъ отдуть вора прикладомъ. Такимъ образомъ ты соединишь мудрость со справедливостью и удовольствіемъ. Только знаешь, Гарольдъ, я вотъ что хотѣлъ сказать тебѣ: напрасно ты называешь себя радикаломъ. Я-было согласился съ тобою вчера вечеромъ, но это совсѣмъ не подходящее дѣло,-- много надо латыни, чтобы проглотить его и не подавиться. Я знаю, что мнѣ проходу не дадутъ на сессіяхъ, и право не могу придумать, что я имъ буду отвѣчать.

-- Пустяки, дядя; я помню, какъ вы отлично разглагольствовали: вы вѣдь за словомъ въ карманъ не станете лазить. Надо только подумать объ этомъ побольше по вечерамъ.

-- Но послушай, братъ, вѣдь ты не станешь же нападать на церковь и на учрежденія края -- не станешь забираться въ самую суть?-- ты такъ только съ краешка, а?

-- Нѣтъ, на церковь нападать не буду, но затрону слегка доходные статьи епископа, чтобы увеличить доходы бѣднаго духовенства.

-- Это дѣло, противъ этого я ни слова. Нашего епископа никто не любитъ. Непомѣрно жаденъ и гордъ. Отца роднаго не посадитъ съ собою за столъ. Ему не грѣхъ немножко поддать феферу. Но ты будешь чтить установленную конституцію -- будешь твердымъ оплотомъ престолу и королю, да благословитъ его Господь! и будешь пить обычные тосты, а?

-- Разумѣется, разумѣется. Я радикалъ только для искорененія злоупотребленій.

-- Вотъ все, что мнѣ было нужно, братъ! крикнулъ викарій, хлопнувъ Гарольда но плечу.-- Злоупотребленіе -- самое настоящее слово; и если кто вздумаетъ обижаться, тотъ докажетъ только, что на ворѣ шапка горитъ.

-- Я только выброшу сгнившія сваи, сказалъ Гарольдъ, внутренно потѣшаясь надъ старикомъ, и замѣню ихъ новыми дубами, вотъ и все.

-- Славно сказано! Ей, ей, быть тебѣ ораторомъ. Но послушай, Гарольдъ, надѣюсь, что ты несовсѣмъ перезабылъ латынь. Молодой Дебарри собаку съѣлъ на латыни. Какія угодно подставь ему ходули -- не споткнется. Онъ изъ новыхъ консерваторовъ. Старый сэръ Максимъ его вовсе не понимаетъ.

-- Ничего этого не надо на выборахъ, сказалъ Гарольдъ. Вотъ увидите, что онъ какъ-разъ свалится съ ходулъ.

-- Господи! Какъ ты славно знаешь дѣло, братецъ! Все-таки не вредитъ задолбить нѣсколько сентенцій -- Quod turpe bonis decebafc Crispinnm -- и еще что-нибудь въ этомъ родѣ, только для того, чтобы доказать Дебарри, что знаешь, да пренебрегаешь. Ты куда-нибудь ѣдешь?

-- Да; у меня есть свиданіе въ Треби. Прощайте.

Умная голова, подумалъ викарій, когда Гарольдъ уѣхалъ. Свыкнется съ нашими обычаями, подастся крошечку и будетъ Лшігонъ хоть куда. Однако надобно сходить провѣдать Арабеллу. Какъ-то она приняла его радикализмъ. Нельзя сказать, чтобы это было особенно пріятно, но духовному лицу надлежитъ блюсти миръ въ семьѣ. Ахъ, да чертъ побери!-- вѣдь не обязанъ же я любить торизмъ больше собственной своей плоти и крови, больше земли, которую я исходилъ вдоль и поперегъ съ ружьемъ. Вѣдь не язычникъ же я, не Брутъ какой-нибудь! Какъ будто отечество не можетъ быть спасено безъ того, чтобы мнѣ ссориться съ сыномъ родной сестры!...

ГЛАВА III.

Треби Магна, возведенная биллемъ о реформѣ въ почетное званіе избирательнаго пункта, въ началѣ этого столѣтія была типичнымъ, стариннымъ ярмарочнымъ городомъ, лежавшимъ въ блаженной дремотѣ посреди зеленыхъ пастбищъ, на берегу извилистой рѣчки, поросшей тростникомъ. На главной улицѣ ея стояло много красивыхъ каменныхъ домовъ съ высокими окнами и съ садами, обнесенными стѣною; конецъ улицы раскидывался площадью, на которой виднѣлся привѣтливый не оштукатуренный фасадъ достославной гостинницы "Маркизъ Гренби ", гдѣ фермеры останавливались нетолько по праздничнымъ и ярмарочнымъ днямъ, но и въ тѣ исключительныя воскресенья, когда они ѣзжали въ церковь. И церковь -- одно изъ тихъ прекрасныхъ стариныхъ англійскихъ зданій, на которыя стоитъ хоть нарочно заѣхать и поглядѣть,-- стояла посреди большаго кладбища, обнесеннаго строемъ величественныхъ тисовъ, и поднималась изящной колокольней высоко надъ красными и пурпуровыми крышами города. Она не была велика настолько, чтобы вмѣщать всѣхъ прихожанъ прихода, разбросаннаго по отдаленнымъ деревнямъ; но прихожане были такъ благоразумны, что и не претендовали входить въ нее всѣ разомъ и никогда не жаловались на то, что большая боковая капелла была отведена подъ могилы семейства Дебарри и заперта красивой чугунной рѣшеткой. Когда черные бенедиктинцы перестали молиться и пѣть въ этой церкви, когда въ ней не было ни Пресвятой Богородицы ни св. Георгія, Дебарри, какъ самые крупные землевладѣльцы, заняли мѣста святыхъ. Задолго передъ этимъ временемъ былъ дѣйствительно нѣкто сэръ Максимъ Дебарри, построившій старинный укрѣпленный замокъ, теперь стоявшій въ развалинахъ посреди зеленыхъ пастбищъ. Полуразрушенныя стѣны его составляли теперь отличный загонъ для свиней Веса и Ко, производителей знаменитаго Требіевскаго пива. Весъ и Ко были не единственными представителями богатаго купечества въ городѣ, не говоря уже о тузахъ, удалившихся отъ дѣлъ; ни въ какомъ другомъ провинціальномъ городѣ размѣровъ Треби не было такой значительной пропорціи семей, владѣющихъ прекрасными фарфорами безъ ручекъ, наслѣдственными бокалами и большими серебряными ложками съ гинеей королевы Анны посрединѣ. Всѣ они, разумѣется, часто пили чай и ужинали вмѣстѣ, такъ какъ въ Треби богатые купцы и ремесленники были въ связи по дѣламъ, если не по крови, съ окрестными фермерами, съ которыми вслѣдствіе этого они часто обмѣнивались приглашеніями. Они играли въ вистъ, ѣли и пили всласть, восхваляли Питта и войну, поддерживающую цѣну и религіозное рвеніе, и очень остроумно подтрунивали другъ надъ другомъ, съ такимъ же тайнымъ удовольствіемъ намекая на свои коммерческія способности, какъ иногда краснѣющія дѣвушки намекаютъ на свои тайныя страстишки. Ректоръ былъ всегда изъ семейства Дебарри и пользовался большимъ уваженіемъ въ провинціальной средѣ, хотя держалъ себя съ нѣкоторымъ достоинствомъ: чаепитіе духовнаго лица съ горожанами подѣйствовало бы чрезвычайно опасно наприхожанъ.

Такъ жили въ старину въ Треби-Магна, разводя стада, варя пиво, набивая тюки шерстью и навьючивая возы сырами, пока не стряслись надъ нею событія, усложнившія ея отношенія съ остальнымъ міромъ и постепенно пробудившія въ ней высшее сознаніе, нераздѣльное съ высшими страданіями. Сперва каналъ, потомъ разработка каменнаго угля въ Спрокстонѣ, въ двухъ миляхъ отъ города, и наконецъ открытіе соленаго ключа, возбудившаго въ предпріимчивыхъ умахъ мысль о возможности превратить Треби-Магна въ модныя воды. Такая смѣлая мысль была изобрѣтена не природнымъ требіанцемъ, но молодымъ адвокатомъ, пріѣхавшимъ издалека и по всей вѣроятности чьимъ-нибудь незаконнорожденнымъ сыномъ. Идея хотя и обѣщала увеличить богатства города, но не встрѣтила сочувствія; дамъ испугала перспектива калѣкъ въ ручныхъ колясочкахъ, докторъ предвидѣлъ наплывъ шарлатановъ, а мелочные торговцы сошлись съ нимъ въ предположеніи, что новыя затѣи послужатъ на выгоду новыхъ людей. Даже самые безотвѣтные высказывали, что Треби процвѣтала безъ водъ, и что Богъ вѣсть, будетъ ли она процвѣтать съ водами. Слухъ же о томъ, что источникъ предполагается назвать Виѳездой-Спа, угрожалъ придать всему дѣлу богохульный оттѣнокъ. Даже сэръ Максимъ Дебарри, которому предстояли неслыханные барыши съ тысячей, необходимыхъ для постройки курзала, смотрѣлъ на это предпріятіе, какъ на нѣчто черезъ-чуръ новое, и долго не рѣшался. Но увлекательное краснорѣчіе молодаго адвоката, Матью Джермина, вмѣстѣ съ открытіемъ каменоломни, восторжествовало наконецъ; построили красивое зданіе, напечатали отличный путеводитель и описательныя карты съ виньетками, и Треби-Магна ознакомилась съ нѣкоторыми фактами собственной своей исторіи, пребывавшими до тѣхъ поръ во мракѣ неизвѣстности.

Но все это было тщетно. Спа, по какимъ-то таинственнымъ причинамъ, не возымѣлъ успѣха. Многіе объясняли это каменноугольными копями и каналомъ, другіе миромъ, пагубно отозвавшимся на всемъ краѣ, и нѣкоторые наконецъ, не долюбливавшіе Джермина,-- несостоятельностью самаго плана. Къ послѣдней партіи примкнулъ и сэръ Максимъ, который никакъ не могъ простить сладкорѣчіе атторнея. Джерминъ былъ виноватъ нетолько въ постройкѣ безполезнаго отеля, но и въ томъ, что онъ, сэръ Максимъ, очень скупой на деньги, отдалъ зданіе съ окрестной землей по берегу въ продолжительную аренду, думая, что его превратятъ въ какое-нибудь благотворительное заведеніе, и вмѣсто того съ глубокимъ душевнымъ прискорбіемъ увидѣлъ, какъ его превратили въ тесемочную мануфактуру -- горькое испытаніе для всякаго джентльмена и особенно для представителя одной изъ древнѣйшихъ англійскихъ фамилій.

Такимъ образомъ Треби-Магна постепенно перестала быть почтеннымъ ярмарочнымъ городомъ -- сердцемъ большаго сельскаго округа, гдѣ торговля тѣсно вязалась съ мѣстными земскими интересами,-- и вступила въ болѣе сложную жизнь, вызванную разработкой копей и мануфактурной дѣятельностью, жизнь, стоявшую въ болѣе непосредственной связи съ интересами всей націи, чѣмъ съ мѣстными интересами и мѣстнымъ строемъ жизни; такимъ образомъ и требіянское диссентеретво постепенно измѣняло характеръ. Первоначально оно было очень мирныхъ, добродушныхъ свойствъ, и проявлялось въ архитектурномъ отношеніи въ маленькой почтенной капеллѣ съ темными лавками, построенной первоначально пресвитеріанами. Въ этой капеллѣ сходилась маленькая община индепендентовъ, также не отличавшихся религіознымъ усердіемъ, какъ и сосѣди ихъ, также безъ всякаго зазрѣнія совѣсти дремавшихъ на церковныхъ лавкахъ и весьма неакуратно посѣщавшихъ еженедѣльные религіозные митинги. Но когда каменоломни и угольныя копи составили новое селеніе, грозившее раскинуться до самаго города, когда нахлынули тесемочники съ своими надзирателями, читающими газеты, и индепендентская церковь стала наполняться мужчинами и женщинами, для которыхъ религіозныя истины были единственнымъ условіемъ примиренія съ трудной, бѣдной жизнью, которыхъ въ тяжелой долѣ ихъ поддерживало только сознаніе связи между незримымъ верховнымъ закономъ міра и собственной ихъ ничтожной участью въ немъ. Въ Треби завелись диссентеры, на которыхъ обычные прихожане не могли смотрѣть, какъ на старыхъ сосѣдей, видѣвшихъ въ посѣщеніи церкви неизбѣжное и незавидное наслѣдіе купно съ собственнымъ домомъ и садомъ, съ кожевеннымъ заводомъ или бакалейной лавочкой. Диссентеры съ своей стороны безъ всякаго злаго умысла говорили о высокородномъ ректорѣ, какъ вожатый слѣпаго говоритъ о слѣпцѣ. И диссентерство было не единственной перемѣной, внесенной временемъ; цѣны упали, такса бѣдныхъ повысилась, рента оказалась но довольно эластичной, и жирные фермеры повѣсили носы; они начали разсуждать о причинахъ, наслѣдывать таинственное, необъяснимое исчезновеніе однофунтовыхъ билетовъ. Такимъ образомъ, когда политическая агитація ринулась широкимъ потокомъ черезъ весь край, Треби-Магна была готова отозваться на нее. Билль объ эмансипаціи католиковъ открылъ всѣмъ глаза и далъ почувствовать, какъ они были несправедливы въ отношеніи другъ друга и всего человѣчества вообще. Виноторговецъ Тильо узналъ, что бакалейщикъ Нутвудъ былъ однимъ изъ диссентеровъ, деистовъ, социніанъ, папистовъ и радикаловъ, затѣвавшихъ лигу противъ конституціи. Старый лондонскій негоціантъ въ отставкѣ, слывшій за весьма свѣдущаго политика, говорилъ, что мыслящимъ людямъ нельзя не пожелать, чтобы Георгъ III ожилъ въ первоначальной своей энергіи, и даже фермеры сдѣлались менѣе матеріалистами въ своихъ воззрѣніяхъ и стали многое объяснять вліяніемъ дьявола и ирландскихъ католиковъ. Ректоръ, достопочтенный Августъ Дебарри, къ самомъ дѣлѣ изящный образецъ старомоднаго аристократическаго духовенства, отличался коротенькими проповѣдями, отлично зналъ дѣла и избѣгалъ всякихъ столкновеній съ диссентерами; но тутъ онъ началъ чувствовать, что этотъ людъ -- язва прихода, что его братъ сэръ Максимъ долженъ смотрѣть въ оба, чтобы не дать имъ понастроить много церквей, и что недурно было бы, еслибы законъ далъ ему власть пресѣчь политическія проповѣди индепендентовъ, которыя на свой ладъ такіе же зловредные источники опьяненія, какъ и портерныя. Диссентеры, съ своей стороны, не хотѣли жертвовать дѣломъ правды и свободы податливой мягкости языка, но вмѣстѣ съ тѣмъ защищались отъ обвиненія въ религіозномъ индифферентизмѣ и торжественно отрицали возможность спасенія католиковъ, хотя въ то же время не отчаявались насчетъ протестантовъ, состоявшихъ въ вѣдѣніи пухлаго и свѣтскаго прелата. Такимъ образомъ Треби-Магна, пережившая спокойно великія потрясенія французской революціи и Наполеоновыхъ войнъ, не затронутая нравами человѣка и не видѣвшая въ Коббетовомъ "Weekly Register" {Коббетъ, извѣстный англійскій публицистъ 1766--1835, основатель еженедѣльной газеты Weekly Register принадлежалъ къ крайнимъ радикаламъ.} ничего кромѣ странныхъ воззрѣній на картофель,-- начала познавать высшія томленія и страданія пробуждающагося политическаго сознанія; окончательному ея пробужденію много способствовала недавняя агитація по поводу билля о реформѣ. Тори, виги и радикалы быть можетъ не стали яснѣе въ взаимныхъ опредѣленіяхъ другъ друга; но имена ихъ пріобрѣли такую рельефную печать чести или безчестія, что опредѣленія только пожалуй ослабили бы впечатлѣніе. Треби вовсе не признавала легкаго и удобнаго способа судить объ убѣжденіяхъ человѣка на основаніи личныхъ его свойствъ, такъ что сплошь и рядомъ реформисты въ этомъ благословенномъ градѣ не были ни пламенными патріотами, ни страстными поклонниками правды; одинъ изъ нихъ, въ самомъ разгарѣ агитаціи, былъ изобличенъ въ употребленіи невѣрныхъ вѣсовъ -- фактъ, на который многіе тори указывали съ отвращеніемъ, какъ на очевидное доказательство того, что требованія измѣненій представительной системы суть не что иное, какъ недобросовѣстная стачка. Съ другой стороны, тори далеко не были все тиранами, готовыми подавить рабочіе классы рабствомъ; надзиратель на тесемочной фабрикѣ, краснорѣчиво отстаивавшій необходимость распространенія подачи голосовъ, былъ несравненно деспотичнѣе добродушнаго Веса, политическія убѣжденія котораго сводились къ тому, что не слѣдъ давать голоса людямъ безъ кола и двора. Были тамъ и такіе тори, которые полагали большую часть досуговъ на изобличеніе лицемѣровъ, радикаловъ, диссентеровъ и вообще атеизма, но ихъ пылающія лица, страшныя проклятія и откровенныя заявленія желанія занять у васъ хоть малую-толику -- ужъ конечно не рекомендовали ихъ столпами, способными поддержать и спасти отечество.

Реформисты восторжествовали: ясно, что колеса бѣжали туда, куда ихъ толкали, а толкали ихъ съ большимъ рвеніемъ. Но такъ какъ одни толкали ихъ на край бездны, тѣмъ болѣе нужно было другимъ удерживать ихъ хотя бы тяжестью собственнаго своего тѣла. Въ Треби, какъ и вездѣ, много толковали о необходимости сомкнуться тѣснѣе предъ предстоящими выборами; но было тамъ множество людей колебавшихся, людей практическихъ и податливыхъ, которые находили нелѣпымъ продолжать стоять за какое-нибудь убѣжденіе, когда имъ представятъ уважительную причину противъ него; были тамъ еще и такіе люди, которые находили болѣе удобнымъ придерживаться обѣихъ сторонъ и не были даже увѣрены въ томъ, хватитъ ли у нихъ духа въ случаѣ надобности рѣшительно подать голосъ въ чью-нибудь пользу. Имъ казалось даже гнуснымъ стоять именно за одного джентльмена, а не за другаго.

Эти соціальныя перемѣны въ приходѣ Треби -- одна изъ капель въ морѣ общественной дѣятельности. Частная жизнь небольшихъ кружковъ неизбѣжно обусловливается широкой общественной жизнью, съ тѣхъ поръ какъ первобытной коровницѣ нужно было присоединиться къ странствованіямъ клана, потому что ея корова паслась на общемъ полѣ. Даже въ теплицѣ, гдѣ прелестная камелія томится по душистому ананасу, гдѣ никому изъ нихъ нѣтъ дѣла до того, идетъ ли за стѣнами оранжереи дождь, или дуетъ холодный вѣтеръ,-- есть подземный аппаратъ изъ трубокъ съ горячей водой, остывающей отъ небрежности садовника или отъ недостатка угли. А жизни, о которыхъ мы теперь толкуемъ, не тепличной породы; онѣ выросли на простой сырой землѣ, выносили всѣ случайности погоды. Что же касается до погоды 1835 года, то какой-то пророкъ того времени предсказалъ, что электрическое состояніе облаковъ политической атмосферы произведетъ необычайные безпорядки въ органической жизни, и онъ нашелъ бы подтвержденіе своему замѣчательному предсказанію во взаимномъ вліяніи различныхъ участей, которымъ предстоитъ слиться въ теченіи нашего разсказа. Еслибы разнородныя политическія условія Треби-Мата не были приведены въ броженіе биллемъ о реформѣ, Гарольдъ Тренсомъ не явился бы кандидатомъ отъ Ломшайра, Треби не была бы избирательнымъ пунктомъ, Матью Джерминъ не сталъ бы искать дружбы диссентерскаго проповѣдника и его паствы, и почтенный городъ не наводнили бы прокламаціи болѣе или менѣе льстивыя и съ оглядкой,-- условія, въ подобныхъ случаяхъ совершенно необходимыя, чтобы не попасть въ просакъ и сдѣлать дѣло.

Такимъ образомъ, вслѣдствіе этихъ условій, одинъ молодой человѣкъ, по имени Феликсъ Гольтъ, возымѣлъ громадное вліяніе на жизнь Гарольда Тренсома, хотя природа и фортуна сдѣлали все, что только можно было, чтобы поставить участь этихъ двухъ людей какъ можно дальше одну отъ другой. Феликсъ былъ наслѣдникомъ ни болѣе ни менѣе какъ площаднаго лекаря; мать его жила въ одномъ изъ закоулковъ Треби-Магна, и чистая комната ея украшалась нѣсколькими рамками, въ которыхъ подъ стеклами виднѣлись свидѣтельства о высокихъ достоинствахъ слабительныхъ лепешекъ Гольта. Трудно было бы придумать что-нибудь менѣе сходное съ долей Гарольда Тренсома -- доли этого сына площаднаго лекаря, за исключеніемъ чисто внѣшнихъ фактовъ; напримѣръ того, что онъ тоже называлъ себя радикаломъ, что онъ былъ единственнымъ сыномъ матери, и что онъ недавно возвратился домой съ идеями и намѣреніями весьма не по сердцу матери.

Но м-ссъ Гольтъ не любила скрывать своихъ тревогъ и заботъ, какъ м-ссъ Тренсомъ, и не была лишена отрады изливать свою душу передъ снисходительнымъ другомъ. 2-го сентября, когда Гарольдъ Тренсомъ въ первой разъ бесѣдовалъ съ Джерминомъ, и когда адвокатъ возвратился домой съ новыми планами насчетъ собиранія голосовъ, м-ссъ Гольтъ надѣла чепецъ въ девять часовъ утра и отправилась къ достопочтенному Руфусу Лайону, священнику индепендентской капеллы, называемой въ просторѣчіи "Мальтусовымъ Подворьемъ".

ГЛАВА IV.

Р. Лайонъ жилъ въ маленькомъ домѣ значительно похуже дома приходскаго причетника, возлѣ самаго входа на подворье. Распространеніе и процвѣтаніе диссентерства въ Треби дало возможность расширить самую капеллу, на что и ушли всѣ вклады новыхъ членовъ, такъ что ничего не осталось для увеличенія доходовъ священника. Въ это утро онъ, какъ и всегда, сидѣлъ въ низенькой комнаткѣ верхняго этажа, называемой кабинетомъ, отъ которой отгораживался перегородкой чуланъ, служившій ему спальней. Книжныхъ полокъ было недостаточно для его старинныхъ книгъ, и онѣ лежали вокругъ него грудами. Между каждой такой грудой оставлено было узенькое пространство, потому что священникъ любилъ ходить въ часы размышленій, а для его худенькихъ ногъ въ черныхъ шелковыхъ чулкахъ, подвязанныхъ подъ колѣнами черными лентами, было нужно очень мало пространства. Онъ и теперь ходилъ взадъ и впередъ, сложивъ руки на спинѣ. Лицо его казалось старымъ и истощеннымъ, хотя пряди волосъ, падавшихъ съ его плѣшивой головы до плечъ, сохранили первобытный каштановый оттѣнокъ, а большіе темные близорукіе глаза были все еще ясны и свѣтлы. Съ перваго взгляда онъ казался чрезвычайно страннымъ старичкомъ, какой-то заплесневѣлой древностью; вольнодумные школяры часто бѣгали за нимъ, крича ему вслѣдъ разныя прозвища, и во мнѣніи многихъ почтенныхъ прихожанъ тоненькія ножки и широкая голова стараго Лайона способствовали увеличенію смѣшныхъ и нелѣпыхъ сторонъ диссентерства. Но онъ былъ слишкомъ близорукъ для того чтобы замѣчать, что надъ нимъ подтрунивали,-- слишкомъ далекъ отъ міра мелочныхъ фактовъ и побужденій, въ которомъ жили люди, подтрунивавшіе надъ нимъ. Размышленія о великихъ текстахъ, которые какъ будто уходили глубже, чѣмъ больше онъ старался проникнуть въ нихъ, уразумѣть ихъ,-- такъ сосредоточивали все его вниманіе, что ему никогда не приходило на умъ подумать, какой образъ воспроизводитъ его маленькая фигурка на сѣтчатой оболочкѣ легкомысленныхъ созерцателей. Добрый Руфусъ былъ не безъ гнѣва, и не безъ эгоизма; но они были въ немъ только пыломъ, придававшимъ силу его вѣрованіямъ и его ученію. Слабою стрункой его было истинное значеніе дьяконовъ въ первобытной церкви, и его маленькая, нервическая фигурка трепетала съ головы до ногъ при столкновеніи съ доводомъ, на который у него не находилось отвѣта. Въ дѣйствительности, единственными моментами всецѣлаго сознанія тѣла были въ немъ тѣ моменты, когда онъ дрожалъ подъ наплывомъ какихъ нибудь тревожныхъ мыслей.

Онъ обдумывалъ текстъ къ предстоящей воскресной проповѣди: И народа изрекъ Аминь,-- текстъ, казавшійся чрезвычайно скуднымъ и распавшійся сперва только на два предложенія: "Что было сказано? и кто сказалъ"? Но эти два предложенія разрослись въ вѣтвистую рѣчь. Глаза проповѣдника расширились, улыбка заиграла на губахъ его, и, какъ всегда въ порывѣ пдохновенія, онъ началъ высказывать мысли свои громко, переходя отъ быстраго, но внятнаго полутона до громкаго энергическаго rallentando.

"Братія, вы думаете, что великій возгласъ этотъ подняли въ Израилѣ люди медлившіе высказать "аминь", пока сосѣди ихъ не скажутъ аминь? Вы думаете, что можетъ возникнуть громкій единодушный крикъ за правду -- крикъ всего народа, какъ одного человѣка, подобный гласу архангела, поразившему всѣхъ на небесахъ и на землѣ,-- если каждый изъ васъ станетъ оглядываться и смотрѣть, что скажетъ, да сдѣлаетъ сосѣдъ, или надвинетъ шапку на лицо, такъ что и не слышно будетъ ничего, если онъ даже крикнетъ? Какъ поступаете вы: когда слуга Господень возстаетъ передъ вами, чтобы возвѣстить вамъ Его велѣнія, разверзаете ли вы души ваши передъ Словомъ, какъ разверзаете окна, чтобы оросить дождемъ растенія, на нихъ стоящія? Нѣтъ; одинъ блуждаетъ глазами по сторонамъ, подавляя душу мелочными вопросами, въ родѣ: что подумаетъ братъ X? не слишкомъ ли возвышенно это ученіе для брата Z? что скажутъ на это члены церкви? Другой..."

Тутъ отворилась дверь, и старая Лидди, служанка священника, выставила голову, чтобы сказать плаксивымъ голосомъ, перешедшимъ подъ конецъ рѣчи въ нѣчто подобное стопу:-- М-ссъ Гольтъ желаетъ переговорить съ за.мы: она говоритъ, что пришла не во время, но она въ такомъ горѣ...

-- Лидди, сказалъ Лайонъ, быстро переходя къ обыкновенному разговорному тону, если тебя одолѣваетъ врагъ, обратись къ Езекіилю, 13 и 22, а стонать не слѣдуетъ. Ты только вводишь дочь мою въ искушеніе; она вчера не хотѣла ѣсть хлѣба, потому что видѣла, какъ ты его обливала слезами. Такимъ образомъ ты подаешь поводъ отзываться объ истинѣ слегка и доставляешь врагу торжество. Если ты поддаешься ему вслѣдствіе боли въ лицѣ, пей понемногу теплый эль за обѣдомъ,-- мнѣ денегъ не жаль.

-- Теплый эль не отучитъ миссиньку Эсѳирь говоритъ слегка обо всемъ -- она терпѣть не можетъ, когда пахнетъ элемъ.

-- Не возражай мнѣ, Лидди. Пошли сюда м-ссъ Гольтъ.

Лидди немедленно заперла дверь.

-- Бѣда право съ этими плаксами, сказалъ священникъ, опять принимаясь расхаживать по комнатамъ и говорить громко. Нужды ихъ такъ далеки отъ стези моихъ размышленій, что совсѣмъ сбиваютъ меня съ толку. М-ссъ Гольтъ выведетъ изъ терпѣнія хоть кого. Боже, помоги мнѣ! Грѣхи мои были тяжеле безумствованій этой женщины.-- Войдите, м-ссъ Гольтъ, войдите.

Онъ поспѣшилъ высвободить стулъ изъ-подъ комментарій Матью Генри и пригласилъ посѣтительницу присѣсть. Она была высокая пожилая женщина, одѣтая въ черное, съ свѣтло-коричневымъ лицомъ и черной лентой надо лбомъ. Она пододвинула стулъ и тяжело на него опустилась, глядя пристально на противоположную стѣну, съ очевидной обидчивостью и претензіей въ лицѣ. Лайонъ сѣлъ на стулъ съ рѣшимостью паціента передъ операціей. Но посѣтительница упорно молчала.

-- У васъ есть что нибудь на сердцѣ, м-ссъ Гольтъ? сказалъ онъ наконецъ.

-- Конечно есть, иначе не пришла бы сюда.

-- Говорите откровенно.

-- Вамъ не безъизвѣстно, мистеръ Лайонъ, что супругъ мой, мистеръ Гольтъ, пріѣхалъ съ сѣвера и былъ членомъ Мальтусова подворья задолго передъ тѣмъ, какъ вы сдѣлались у насъ пасторомъ, чему минуло семь лѣтъ въ Михайловъ день. Это сущая правда, мистеръ Лайонъ, и не такая я женщина, чтобы сидѣть здѣсь и говорить неправду.

-- Конечно это правда.

-- И еслибъ супругъ мой былъ живъ, когда вы пріѣхали проповѣдывать объ Испытаніи, онъ могъ бы судить о вашихъ дарованіяхъ ничуть не хуже м-ра Нуттвуда или м-ра Муската, хотя можетъ быть онъ нашелъ бы, какъ находятъ многіе, что ваше ученіе не довольно возвышенно. Что до меня касается, то у меня совсѣмъ особыя понятія о возвышенномъ ученіи...

-- Вы пришли поговорить о моихъ проповѣдяхъ? сказалъ священникъ, прерывая ее.

-- Нѣтъ, мистеръ Лайонъ, я не изъ такихъ. Но что правда, то правда. Супругъ мой скончался до васъ, а у него былъ удивительный даръ слова и молитвы, какъ извѣстно всѣмъ старымъ членамъ, если кому вздумается спросить у нихъ, если кто не вѣритъ мнѣ на слово; и онъ твердо вѣрилъ, что рецептъ состава отъ рака, который я разсылала повсюду въ бутылкахъ до прошлаго апрѣля -- у меня осталось еще, нѣсколько бутылокъ,-- что этотъ рецептъ былъ ему ниспосланъ за его молитвы; и этого никто не можетъ отрицать, потому что онъ молился очень усердно и отлично зналъ Библію.

М-ссъ Гольтъ умолкла, думая, что Лайонъ достаточно разбитъ и долженъ быть вполнѣ убѣжденъ.

-- Развѣ кто-нибудь клеветалъ на вашего мужа, сказалъ Лайонъ съ легкимъ поползновеніемъ къ стону, за что только-что сдѣлалъ выговоръ Лидди.

-- Не смѣютъ, сэръ; потому что хотя онъ былъ человѣкъ молитвы, у него не было недостатка въ искуствахъ и познаніяхъ, и онъ умѣлъ стоять за себя; я это всегда говорила друзьямъ моимъ, когда они принимались удивляться моему замужству съ Ломшайрцемъ безъ всякаго состоянія, безъ всего кромѣ собственной его головы. Но одинъ языкъ мужа моего могъ бы составить ему состояніе; многіе говорили, что слушать его рѣчи все равно что принять лекарство. Что ему Ломшайръ; онъ всегда говорилъ, что еслибы на то пошло, онъ отправился бы проповѣдывать къ неграмъ. Но онъ сдѣлалъ лучше, м-ръ Лайонъ, онъ женился на мнѣ; и ужъ могу сказать, что по лѣтамъ, поведенію и обходительности...

-- М-ссъ Гольтъ, прервалъ священникъ, все это вещи, о которыхъ намъ съ вами не слѣдъ говорить. Позвольте попросить васъ быть какъ можно кратче. Я не считаю время своей собственностью.

-- Позвольте, м-ръ Лайонъ,-- кажется, я имѣю право говорить о себѣ; я вашей конгрегаціи, хотя я не членъ церкви, потому что родилась баптисткой; а что касается до спасенія безъ дѣдъ, то многіе спасались, я думаю, и безъ этого. Я исполняла свой долгъ, больше даже, ужъ если на то пошло, потому что я лишала себя куска мяса "ради больнаго сосѣда; а если кто-нибудь изъ членовъ церкви скажетъ, что и они то же дѣлали,-- я желала бы спросить у нихъ, страдали ли они такъ желудкомъ, какъ я; потому что я всегда старалась дѣлать все хорошее, все по-божьему; я всегда такая была добрая, простая; всѣ меня уважали, и ужъ не думала я, что придется слышать упреки отъ собственнаго сына. Мужъ, умирая, сказалъ мнѣ: Мери, эликсиръ и пилюли и средства отъ рака поддержатъ васъ, потому что ихъ всѣ знаютъ въ окрестности, а вы молите Господа, чтобы онъ благословилъ ихъ. Я такъ и дѣлала, м-ръ Лайонъ, и говорить, что это дрянь, а не лекармтва, послѣ того какъ ими пользовались на пятьдесятъ миль въ окружности знатные и простые, богатые и бѣдные, и никто, кромѣ д-ра Лукина не говорилъ противъ нихъ ни слова,-- по-моему просто богохульство; вѣдь еслибъ они были нехорошія лекарства, неужели бы Господь попустилъ ими излечиваться?

М-ссъ Гольтъ была не слезливаго десятка; ее всегда поддерживало сознаніе безупречности и стремленіе къ аргументаціи, парализующее черезъ-чуръ большую дѣятельность слезныхъ желѣзъ; но тутъ глаза ея увлажились, пальцы забарабанили по колѣну въ волненіи, и она наконецъ приподняла край своего подола и, держа его деликатно между большимъ и указательнымъ пальцами, поднесла къ лицу. Лайонъ, вслушиваясь внимательно, начиналъ отчасти угадывать причину ея волненія.

-- Какъ видно изъ вашихъ словъ, м-ссъ Гольтъ, вашъ сынъ противится продажѣ лекарствъ вашего покойнаго мужа.

-- М-ръ Лайонъ, онъ до этого не касается, онъ только говоритъ больше, чѣмъ говорилъ его отецъ. Вѣдь не безъ мозгу же я, м-ръ Лайонъ, и если кто говоритъ дѣло, я всегда все сразу понимаю; но Феликсъ городитъ чепуху и противорѣчитъ матери. Какъ бы вы думали, что онъ говоритъ, вышедши изъ ученья, на которое ушло все, что успѣлъ отецъ его скопить трудами,-- что онъ изъ этого ученья вынесъ? Онъ говоритъ, лучше бы мнѣ было вовсе никогда не открывать Библію, потому что она для меня такой же ядъ, какъ пилюли отца его для половины людей, глотающихъ ихъ. Не перескажите этого, ради Бога, м-ръ Лайонъ,-- ужъ я надѣюсь что вы никому не перескажете. По-моему, христіанинъ можетъ понимать слова Божіи, не бывши въ Глаяговѣ; вѣдь гамъ текстъ на текстѣ о лекарствахъ и о мазяхъ, нѣкоторые какъ точно нарочно написаны для рецептовъ моего мужа,-- точно какая нибудь загадка, а Гольтовъ элексиръ былъ разгадкой.

-- Сынъ вашъ скоръ на слово, м-ссъ Гольтъ, сказалъ священникъ, но и то правда, что мы можемъ ошибаться, давая частное истолкованіе Писанію. Слово Божіе предназначено удовлетворять широкимъ потребностямъ Его народа, какъ напримѣръ призывать дождь и солнце, которыхъ никто изъ насъ не имѣетъ права относить только насчетъ своихъ посѣвовъ. Не хотите ли, чтобы я повидался съ вашимъ сыномъ и поговорилъ съ нимъ объ этомъ? Онъ уже былъ въ капеллѣ, какъ мнѣ кажется, и мнѣ предстоитъ быть его пастыремъ.

-- Я объ этомъ-то и хотѣла просить васъ, м-ръ Лайонъ; можетъ быть онъ послушается васъ и не станетъ отвѣчать вамъ, какъ бѣдной матери своей. Потому что когда мы пришли изъ капеллы, онъ говорилъ о васъ лучше, чѣмъ говорилъ о всѣхъ другихъ: онъ говорилъ, что вы славный старикъ, хотя старомодный пуританинъ,-- онъ употребляетъ ужасныя выраженія, м-ръ Лайонъ; но я все-таки замѣтила, что онъ очень хорошо о васъ думаетъ. Онъ называетъ большую часть изъ нашихъ церковной гнилью; а потомъ вдругъ начнетъ говорить, что я должна считать себя грѣшницей и дѣлать по-Божьему, а не по-своему. Мнѣ право кажется, что онъ говоритъ сперва одно, а потомъ другое только для того, чтобы морочить мать. Или онъ съ ума спятилъ, и его надо отправить въ больницу. Что если онъ напишетъ въ Ломшайрскую газету, что лекарства мужа моего никуда негодны, чѣмъ мнѣ тогда содержать его и себя?

-- Скажите ему, что я буду очень радъ, если онъ придетъ ко мнѣ сегодня вечеромъ, сказалъ Лайонъ не безъ нѣкотораго предубѣжденія въ пользу молодаго человѣка, потому что онъ не нашелъ особенно ужаснымъ его сужденіе о проповѣдникѣ Мальтусова подворья. А между тѣмъ, другъ мой, совѣтую вамъ вознести молитву, что и я тоже не замедлю сдѣлать, о ниспосланіи вамъ духа смиренномудрія и кротости, такъ чтобы вы могли видѣть и слѣдовать Божію указанію въ этомъ дѣлѣ, не увлекаясь ложными свѣточами гордости и упрямства. Мы поговоримъ объ этомъ еще разъ, послѣ того какъ я повидаюсь съ вашимъ сыномъ.

-- Я не горда и не упряма, м-ръ Лайонъ. Я никогда не говорила, чтобы я была дурная женщина, и никогда не скажу, и отчего такая напасть на меня, а не на кого другаго?-- вѣдь я еще не все вамъ сказала. Вѣдь онъ поступилъ въ подмастерье къ Проуду часовщику -- послѣ всего-то ученья!-- и говоритъ, что будетъ ходить съ заплатами на колѣняхъ, и что такъ лучше. А мальчишки, что ходятъ къ нему учиться, бѣгаютъ во всякую погоду въ дырявыхъ башмакахъ. Сумасбродъ, м-ръ Лайонъ, сами видите.

-- Ну, посмотримъ, можетъ быть въ немъ кроется подъ всѣмъ этимъ благодать. Не слѣдуетъ судить скоро. Многіе достойные слуги Господа шли къ своему призванію такими же странными путями.

-- Въ такомъ случаѣ очень жалѣю объ ихъ матеряхъ, м-ръ Лайонъ, вотъ и все. Самый злой врагъ мой, кто бы онъ ни былъ, еслибъ у него спросить, положа руку на сердце низачто не сказалъ бы, что я заслужила такую напасть. А когда всѣмъ будетъ воздано по дѣяніямъ ихъ и о дѣлахъ людскихъ будетъ возвѣщено съ кровель, какъ сказано въ Библіи, тогда узнаютъ, черезъ что я прошла ради этихъ лекарствъ: -- вскипяти, да процѣди, да настой, да взвѣсь -- встань рано да лигъ поздно... никто этого не знаетъ кромѣ Того, Кому все вѣдомо; а еіи.е наклеить печатные ярлыки какъ слѣдуетъ, лицевой стороной. Не знаю, нашлось ли бы много женщинъ, которыя могли бы пройдти черезъ все это, и если можно только обрести милосердіе Божіе трудами своими, то надѣюсь что я за него довольно дорого заплатила. Если сына моего Феликса не посадятъ въ смирительный домъ, онъ настоитъ на своемъ. Но я больше ничего ни скажу. Прощайте, м-ръ Лайонъ, и благодарю васъ, хотя я очень хорошо знаю, что вы обязаны поступать именно такъ какъ вы поступали. О собственной своей душѣ я бы не стала васъ безпокоить, какъ тѣ, которые смотрятъ на меня съ презрѣніемъ, потому что я не членъ церкви.

-- Прощайте, м-ссъ Гольтъ, прощайте. Желаю вамъ найдти пастыря лучше меня.

Дверь затворилась, и многострадальный Руфусъ принялся снова ходить по комнатѣ, громко вздыхая и говоря:

-- Женщина эта сидѣла надъ Евангеліемъ всю свою жизнь, а слѣпа какъ язычникъ, и горда и упряма какъ фарисей; а между тѣмъ ея душа на моей отвѣтственности. Впрочемъ и Сарра, избранная матерь народа Господня, выказывала невѣріе и можетъ быть эгоизмъ, ожесточеніе; и въ Писаніи сказано; "щадите женъ и женщинъ, ибо они сосудъ скудельный". И это крѣпчайшая узда человѣческому гнѣву.

ГЛАВА V.

Вечеромъ, въ ожиданіи Феликса Гольта, Лайонъ сидѣлъ на жесткомъ креслѣ въ пріемной комнатѣ внизу и быстро пробѣгалъ близорукими глазами, при свѣтѣ одной свѣчи, страницы миссіонерскаго отчета, произнося время отъ времени гм--мъ, звучавшее скорѣе осужденіемъ, чѣмъ одобреніемъ. Комната была меблирована очень скудно, единственными предметами, намекавшими на украшеніе, были книжный шкафъ, карта Святой земли, гравированный портретъ Додриджа и черный бюстъ съ раскрашеннымъ лицомъ, почему-то покрытый зеленой кисеей. Между тѣмъ наблюдательнаго человѣка, входившаго въ эту комнату, поражали въ ней нѣкоторыя вещи, несовмѣстныя съ общимъ видомъ бѣдности и мрачности. Въ ней пахло сушеными розами; свѣчка, передъ который читалъ священникъ, была восковая, въ бѣломъ глиняномъ подсвѣчникѣ, а на столѣ, на противоположной сторонѣ очага, стояла изящная рабочая корзинка, выложенная голубымъ атласомъ.

Феликсъ Гольтъ, входя въ комнату, былъ не въ наблюдательномъ настроеніи, и сѣвъ по приглашенію священника возлѣ маленькаго стола съ рабочей корзинкою, посмотрѣлъ на восковую свѣчку, стоявшую противъ, безъ всякаго удивленія и даже не замѣчая, что она не была сальной. Но щепетильный священникъ придалъ другое толкованіе взгляду, который онъ скорѣе угадалъ, чѣмъ увидѣлъ, и боясь, чтобы эта несовмѣстная роскошь не уронила его кредита, поспѣшилъ сказать:

-- Васъ вѣроятно удивляетъ, что у меня горитъ восковая свѣча, молодой другъ мой; но эта неподходящая роскошь оплачивается трудами дочери моей, которая такъ нѣжна, что запахъ сала невыносимъ для нея.

-- " Я и не замѣтилъ свѣчки, сэръ. Благодаря Бога, я не мышь, и мнѣ рѣшительно все равно, что сало, что воскъ.

Старика передернуло отъ громкаго, рѣзкаго тона. Онъ началъ-было гладить себя по подбородку, думая, что съ такимъ эксцентричнымъ молодымъ человѣкомъ нужно быть крайне осторожнымъ; и тутъ почти безсознательно вытащилъ очки, которыми онъ обыкновенно вооружался, когда хотѣлъ наблюдать собесѣдника внимательнѣе обыкновеннаго.

-- Да и мнѣ все равно, въ сущности, сказалъ онъ, только было бы хорошо видно. Тутъ большіе глаза его глянули пристально сквозь стекла очковъ.

-- Вы думаете больше о достоинствѣ книги, чѣмъ о свѣчкѣ, сказалъ Феликсъ, снисходительно улыбаясь. Вы думаете, что теперь передъ вами страница, написанная очень грубымъ и неразборчивымъ почеркомъ.

То была правда. Священникъ, привыкшій къ почтительному виду провинціальныхъ горожанъ и особенно къ гладенькой подстриженной степенности собственной его конгрегаціи, даже вздрогнулъ, когда увидѣлъ сквозь стекла очковъ косматаго, большеглазаго, широкоплечаго молодаго человѣка безъ галстука и безъ жилета. Но мысль, вызванная нѣкоторыми словами м-ссъ Гольтъ, что въ сынѣ, на котораго она такъ горько жаловалась, можетъ быть, кроется тайная благодать, остановила его отъ поспѣшнаго и рѣзкаго сужденія.

-- Я воздерживаюсь отъ сужденій на основаніи одной только внѣшности, отвѣчалъ онъ съ обычнымъ своимъ простодушіемъ. Я по опыту знаю, что, когда душа въ тревогѣ и смятеніи, трудно помнить о галстукахъ и подтяжкахъ и тому подобныхъ подробностяхъ одежды, хотя все это совершенно необходимо для насъ, пока мы живемъ во плоти. И вы, молодой другъ мой, сколько я понялъ изъ сбивчивыхъ и тревожныхъ словъ матери ватей, переживаете теперь такую пору душевной борьбы. Я надѣюсь, что вы не откажетесь высказаться откровенно передо мною, передъ престарѣлымъ пастыремъ, который самъ въ былое время пережилъ много душевныхъ передрягъ и особенно много былъ испытуемъ духомъ сомнѣнія.

-- Что касается до сомнѣнія, сказалъ Феликсъ громко и рѣзко, попрежнему, то если вамъ мать моя говорила о дурацкихъ лекарствахъ и мазурническихъ объявленіяхъ -- а должно быть она объ этомъ говорила,-- то я на нихъ смотрю ни болѣе ни менѣе какъ на карманную кражу. Я знаю, что съ извѣстной точки зрѣнія и карманная кража можетъ быть извинительной и даже похвальной, но я не принадлежу къ той хитроумной братіи, которая смотритъ на свѣтъ сквозь собственные свои пальцы. Еслибъ я позволилъ себѣ продолжать продажу этими снадобьями и мать мою содержать на эту выручку, тогда какъ я могу содержать себя честнымъ трудомъ рукъ моихъ,-- я безъ всякаго сомнѣнія былъ бы бездѣльникомъ.

-- Мнѣ очень хотѣлось бы понять настоящую причину вашего отвращенія къ этимъ снадобьямъ, сказалъ Лайонъ серіозно. Несмотря на врожденную добросовѣстность и нѣкоторую личную свою оригинальность, онъ такъ мало привыкъ къ высокимъ правиламъ, совершенно чуждымъ сектаторской фразеологіи, что не умѣлъ, не могъ сочувствовать имъ непосредственно.-- Я знаю, что о нихъ шла добрая молва и что многіе умные люди испытывали на себѣ средства, случайно открытыя неучеными докторами, и обрѣтали исцѣленіе. Я могу, напримѣръ, упомянуть о Веслеѣ, который былъ несомнѣнно человѣкомъ праведнымъ и благочестивымъ, хотя я не раздѣляю ни его воззрѣній, ни обычаевъ, введенныхъ его ученіемъ; въ этомъ же смыслѣ могутъ быть упомянуты и жизнеописанія многихъ христіанъ прежняго времени, оставившихъ по себѣ незабвенную память. Кромѣ того, отецъ вашъ, собственнымъ умомъ дошедшій до этихъ лекарствъ и завѣщавшій ихъ матери вашей, какъ доходную статью, былъ извѣстенъ за человѣка добросовѣстнаго и честнаго.

-- Отецъ мой былъ неучъ, сказалъ Феликсъ отрывисто. Онъ ничего не смыслилъ въ сложной, человѣческой системѣ, ни въ томъ, какимъ образомъ различныя снадобья противодѣйствуютъ другъ другу. Невѣжество не такъ гнусно, какъ шарлатанство и обманъ; но когда невѣжество прописываетъ пилюли, оно можетъ быть опаснѣе всякаго обмана. Я знаи" кой-что объ этомъ. Я цѣлыхъ пять лѣтъ былъ у одной глупой скотины, деревенскаго аптекаря,-- бѣдняга отецъ платилъ за меня -- онъ не могъ ничего умнѣе придумать. Но нужды нѣтъ: я теперь знаю, что пилюли изъ шпанскихъ мухъ такое лошадиное средство, что можетъ быть хуже яда для тѣхъ, кто вздумаетъ проглотить ихъ; что эликсиръ -- нелѣпая смѣсь дюжины самыхъ несовмѣстныхъ вещей; и что пресловутое средство отъ рака -- ни что иное какъ засмоленая колодезная вода.

Лайонъ всталъ и прошелся по комнатѣ. Къ простодушію его примѣшивалась значительная доля здраваго смысла и сенаторскихъ предразсудковъ: онъ не сразу поддался громко высказанной честности,-- сатана, быть можетъ, приправилъ ее самонадѣянностью и тщеславіемъ. Онъ только спросилъ быстро и негромко:

-- Давно ли вы все это знаете, молодой человѣкъ?

-- Мѣтко сказано, замѣтилъ Феликсъ. Я зналъ все это задолго передъ тѣмъ, какъ мнѣ пришлось участвовать въ этомъ самому, какъ и многое другое. Но вѣрите въ обращеніе?

-- Воистинну вѣрю.

-- Ну и я также. Меня обратили шесть недѣль разврата.

Священникъ вздрогнулъ.-- Молодой человѣкъ, сказалъ

онъ торжественно, подходя къ Феликсу и кладя ему руку на плечо,-- не говорите такъ слегка о божественномъ промыслѣ и воздерживайтесь отъ неподобающихъ словъ.

-- Я говорю не слегка, сказалъ Феликсъ. Еслибъ я не замѣтилъ, что я становлюсь очень быстро свиньей, и что свинячьи помои, хотя въ нихъ недостатка не было, въ сущности порядочная мерзость, я никогда не взглянулъ бы жизни прямо въ лицо и не подумалъ бы, что изъ нея можно сдѣлать. Мнѣ смѣшно стало наконецъ при мысли, что такой круглый бѣднякъ, какъ я, на холодномъ чердакѣ, въ дырявыхъ чулкахъ, съ шилингомъ въ карманѣ, мечталъ превратить жизнь свою къ легкое удовольствіе. Тутъ я принялся обдумывать средства переиначить жизнь. Ихъ оказалось не много. Міръ этотъ очень непривлекателенъ для большинства людей. Но я задался непремѣннымъ намѣреніемъ сдѣлать его какъ можно болѣе сноснымъ. Мнѣ скажутъ можетъ быть, что я не могу измѣнить свѣтъ, что въ немъ непремѣнно должно быть извѣстное число мазуриковъ и подлецовъ, и что если я не буду лгать и подличать, то будутъ во всякомъ случаѣ лгать и подличать другіе. Ну, пусть лгутъ и подличаютъ, кто хочетъ, только я не хочу. Вотъ результатъ моего обращенія, м-ръ Лайонъ, если вамъ угодно знать его.

Лайонъ снялъ руку съ плеча Феликса и снова сталъ ходить по комнатѣ.

-- Вы посѣщали какого-нибудь проповѣдника въ Глазговѣ, молодой человѣкъ?

-- Нѣтъ: я слышалъ многихъ проповѣдниковъ по разу, но никогда не ощущалъ желанія слушать ихъ по два раза.

Добрый Руфусъ не могъ удержаться отъ легкой вспышки досады, при такой непочтительной выходкѣ молодаго человѣка. Можетъ быть онъ не захотѣлъ слышать два раза и проповѣди на Мальтусовомъ подворьѣ. Но злое чувство было немедленно подавлено: душа въ такихъ исключительныхъ условіяхъ требуетъ крайне деликатнаго обхожденія.

-- А позвольте спросить, сказалъ онъ, что вы намѣрены предпринять, лишивъ мать возможности дѣлать и продавать эти снадобья? Я ничего не говорю въ ихъ защиту, послѣ того что вы сказали. Сохрани меня Богъ препятствовать вамъ стремиться ко всему хорошему и честному. Но мать ваша старѣетъ; ей необходимъ покой и комфортъ; вы вѣроятно обдумали средства помогать ей и обезпечивать ее. "Не пекущійся о кровныхъ своихъ"... надѣюсь, что вы признаете авторитетъ высказавшаго это. Я ни въ какомъ случаѣ не могу допустить безпечности и равнодушія къ матери при такой щепетильной добросовѣстности въ отношеніи къ чужимъ. Бываютъ случаи конечно, когда люди, взявъ на плечи тяжелую ношу, поневолѣ должны оставить домъ свой на попеченіе Провидѣнія и меньшей братіи, но въ такомъ случаѣ призваніе должно быть очевидно.

-- Я буду содержать мать также хорошо -- даже лучше -- чѣмъ она теперь живетъ. У нея никогда не было большихъ претензій. Будетъ съ нея того, что я заработаю чисткой часовъ и обученіемъ ребятишекъ, которыхъ я къ себѣ залучилъ. А я проживу и отрубяной похлебкой. У меня воловій желудокъ.

-- Но молодой человѣкъ съ такимъ образованіемъ, безъ сомнѣнія умѣющій четко писать и вести книги, могъ бы искать болѣе выгоднаго занятія -- мѣста писаря или ассистента. Я берусь переговорить съ братомъ Мускатомъ, который хорошо знаетъ всѣ подобные пути. Боюсь только, что въ Лендрелльскій банкъ не примутъ не принадлежащаго къ церкви. Въ прошломъ году они отказали брату Бодкину, хотя онъ былъ имъ очень полезенъ. Но если поискать, непремѣнно найдется что-нибудь. Ни что же и разряды и ступени въ жизни:-- кто можетъ стать выше, не долженъ легкомысленно лишать себя того, что кажется назначеніемъ свыше. Ваша бѣдная мать...

-- Позвольте, м-ръ Лайонъ; я уже обо всемъ этомъ переговорилъ съ матерью, и для сокращенія нашей бесѣды могу сказать вамъ, что я пришелъ къ рѣшенію, отъ котораго не отступлю ни на шагъ. Я не возмусь за дѣло, которое заставило бы меня подпирать затылокъ высокимъ воротникомъ и носить штрипки, проводить цѣлые дни съ балбесами, тратящими запасные деньги на запонки и булавки. По-моему такая работа хуже, ниже всякаго ремесла; и странно, что за нее платятъ не пропорціонально. Вотъ отчего я принялся изучать часовое мастерство. Отецъ мой былъ ткачемъ. И лучше было бы, еслибы онъ остался ткачемъ. Я шелъ домой черезъ Ломкшайръ и видѣлъ дядю своего, который до сихъ поръ еще ткачъ. Зачѣмъ мнѣ отставать отъ своихъ -- отъ людей, не слѣдящихъ за модами.

Лайонъ помолчалъ нѣсколько минутъ. Разговоръ этотъ былъ далекъ отъ его обычнаго мирнаго плаванія, былъ далекъ отъ его широтъ и долготъ. Еслибъ врагъ глазговскихъ проповѣдей говорилъ въ пользу джина и нарушенія субботы, дѣло Лайона было точнѣе и опредѣлительнѣе.

-- Хорошо, хорошо, сказалъ онъ, послѣ раздумья; вѣдь и св. Павелъ торговалъ палатками, хотя онъ изучилъ всю премудрость раввинизма.

-- Св. Павелъ былъ мудрымъ мужемъ, сказалъ Феликсъ. Зачѣмъ мнѣ тянуться за среднимъ классомъ только потому, что я учился кой-чему? Большая часть средняго класса также невѣжественна, какъ рабочій людъ, во всемъ, что не относится непосредственно къ ихъ пошлой жизни. Такимъ-то образомъ рабочій людъ пускается на безумныя затѣи и портится мало-по-малу: лучшія головы изъ нихъ забываютъ своихъ кровныхъ товарищей и мѣняютъ ихъ на дома съ широкими лѣстницами и мѣдными молотками у дверей.

Лайонъ провелъ рукой по подбородку, можетъ быть потому, что ему хотѣлось усмѣхнуться, а не слѣдъ было бы смѣяться надъ тѣмъ, въ чемъ проглядывало нѣчто въ родѣ намека на христіанское отреченіе отъ мірскихъ благъ.

-- Однако, замѣтилъ онъ серіозно, движеніе впередъ дало многимъ возможность дѣятельно содѣйствовать распространенію свободы и общественнаго благосостоянія. Перстень и облаченіе Іосифа не были для него предметами стремленій и желаній, но они были видимыми знаками той власти, которую онъ пріобрѣлъ своимъ свыше вдохновеннымъ искусствомъ и которая дала ему возможность спасти братьевъ.

-- О, не дай Богъ мнѣ никогда носить колецъ и разить духами! Только надѣньте на человѣка атласный галстукъ, и у него сейчасъ же явятся новыя потребности и новыя побужденія. Метаморфоза начнется съ затылочнаго сустава и пойдетъ неудержимо дальше, пока не измѣнитъ сперва его вкусовъ, симпатій, а потомъ и его взглядовъ и разсужденій, которые послѣдуютъ за симпатіями, какъ ноги голодной собаки слѣдуютъ за носомъ. Не хочу я писарскаго благородства. Я могу кончить вымогательствомъ грязныхъ грошей отъ бѣдныхъ на пріобрѣтеніе тонкаго платья или сытнаго обѣда, подъ предлогомъ службы на ихъ же пользу. По-моему ужъ лучше быть круглымъ болваномъ, чѣмъ демагогомъ, состоящимъ исключительно изъ языка и желудка, хотя -- тутъ голосъ Феликса дрогнулъ слегка -- я былъ бы не прочь сдѣлаться демагогомъ другаго рода, еслибъ только могъ.

-- Вы стало-быть сильно заинтересованы современнымъ политическимъ движеніемъ? сказалъ Лайонъ, замѣтно оживляясь.

-- Надѣюсь. Я презираю всѣхъ, кто въ немъ не принимаетъ участія -- или, участвуя самъ, не старается расшевелить, разбудить его въ другихъ людяхъ.

-- Дѣло, другъ мой, дѣло, сказалъ священникъ съ полнымъ радушіемъ. И тутъ же уклонился отъ непосредственнаго созерцанія духовныхъ интересовъ Феликса, увлекшись перспективой политической симпатіи. Въ тѣ времена многіе бойцы за религіозную и политическую свободу высказывали убѣжденія совершенно несовмѣстныя со спасеніемъ!-- И я также думаю и отстаиваю свой взглядъ передъ оппозиціей братьевъ, которые воображаютъ, что участіе въ общественномъ движеніи можетъ препятствовать дѣлу спасенія, и что съ каѳедры не подобаетъ говорить объ обязанностяхъ гражданскихъ. Мало ли обо мнѣ судили-рядили за то что я произносилъ съ каѳедры такія имена, какъ Брумъ и Белингтонъ! Отчего не Велингтонъ, а Рабшаке, и не Брумъ, а Валаамъ? Развѣ Богъ сталъ меньше любить и пещись о людяхъ, чѣмъ во времена Іезекіиля и Моисея?-- Развѣ длань Его укоротилась, или міръ сталъ слишкомъ широкъ для Его промысла? Но они говорятъ, въ Новомъ Завѣтѣ нѣтъ ни слова о политикѣ.

-- Что жъ, вѣдь они правы, сказалъ Феликсъ съ обычной своей безцеремонностью.

-- Какъ! Вы тоже находите, что христіанскій священникъ не долженъ говорить съ каѳедры объ общественныхъ дѣлахъ? вскричалъ Лайонъ, вспыхивая.

-- Сохрани меня Богъ, сказалъ Феликсъ; я напротивъ говорю: проповѣдуйте какъ можно больше истинъ, хотя бы онѣ были заимствованы и не изъ Писанія. И во всѣхъ-то въ насъ мало правды, а ужъ въ мозгахъ люда, считающаго гроши, да отвѣшивающаго фунты и наполняющаго по большей части ваши капеллы, ее и вовсе нѣтъ.

-- Молодой человѣкъ! сказалъ Лайонъ, останавливаясь прямо противъ Феликса: онъ говорилъ быстро, какъ всегда, когда словъ его не сдерживало, не ^угнетало волненіе: мысли приходили къ нему цѣлыми роями и тотчасъ же организовались въ слова.-- Я говорю не о себѣ, потому что я нетолько не желаю, чтобы кто-нибудь думалъ обо мнѣ больше, чѣмъ слѣдуетъ, но я сознаю за собой много такого, что могло бы заставить меня подчиниться терпѣливо даже презрѣнію. Я не требую уваженія къ своимъ лѣтамъ и къ своему сану,-- хочу не корить васъ, но только остановить, предостеречь. Хорошо, что вы говорите прямо, и я не принадлежу къ числу людей, требующихъ отъ молодежи покорнаго молчанія, для того чтобы имъ, старшимъ, можно было разглагольствовать вволю....

-- Младшій изъ друзей Іова,-- продолжалъ священникъ -- оказался мудрѣе всѣхъ, и престарѣлый Илія внималъ откровеніямъ ребенка Самуила. Я особенно долженъ блюсти за собою въ этомъ отношеніи, потому что я чувствую иногда такую потребность высказываться, что мысль бьетъ ко мнѣ клюнемъ, пока не выйдетъ наружу какъ бы то ни было, зачастую иглами и стрѣлами, попадающими въ цѣль. Ботъ почему я усердно молю о терпѣніи, объ умѣньи слушать и молчать, въ чемъ сказывается высшая благодать. Несмотря на то, молодой другъ мой, я считаю своею обязанностью остановить васъ. Искушеніе людей даровитыхъ и воздержныхъ -- гордость и неукротимость нрава, особенно въ тѣхъ мелочахъ жизни, которыя какъ будто нарочно созданы для того чтобы смущать великихъ и сильныхъ людей. Гнѣвныя ноздри и вскинутая голова не могутъ ощущать благоуханій, стелющихся по стезѣ истины. Умъ слишкомъ скорый на презрѣніе и осужденіе

Тутъ дверь отворилась, и Лайонъ пріостановился, но, увидѣвъ только Лидди съ подносомъ, продолжалъ:

-- Точно сжатый кулакъ, способный наносить удары, по неспособный ни принимать, ни раздавать какую бы ни было благодать, хотя бы манну небесную.

-- Я понимаю васъ, вставилъ Феликсъ, добродушно протягивая руку маленькому человѣчку, который во время послѣдней сентенціи подошелъ къ нему совсѣмъ близко.-- Но я не намѣренъ сжимать кулака передъ вами.

-- Хорошо, хорошо, сказалъ Лайонъ, тряся протянутую руку: мы съ вами будемъ видѣться и, надѣюсь, будемъ бесѣдовать съ большей пользой, съ большимъ удовольствіемъ. Останьтесь и напейтесь съ нами чаю: мы по четвергамъ пьемъ чай поздно, потому что дочь моя поздно возвращается съ уроковъ. Теперь она вѣроятно уже возвратилась и сейчасъ сойдетъ къ намъ.

-- Благодарю, я останусь, сказалъ Феликсъ, не изъ любопытства увидѣть дочь священника, по потому, что ему понравился самъ священникъ -- понравился самобытными взглядами и пріемами и ясной прямотою рѣчи, придававшей особенную прелесть даже его слабостямъ. Дочка вѣроятна какая-нибудь жеманная барышня, набожная, чувствительная все на свой, узенькій женскій ладъ, которымъ Феликсъ также мало интересовался, какъ Доркасовыми митингами, житіями благочестивыхъ женъ и всей канителью, нераздѣльной съ конформистскою чопорностью.

-- А можетъ быть черезъ-чуръ люблю ломать и рубить, продолжалъ онъ. Одинъ френологъ въ Глазговѣ сказалъ, что у меня очень развита шишка благоговѣнія; другой, знавшій меня лучше, расхохотался и объявилъ, что напротивъ -- я самый отъявленный атеистъ. Это потому, возразилъ на это френологъ, что онъ крайній идеалистъ и не можетъ найдти ничего достойнаго поклоненія. Разумѣется, я при этомъ легъ на землю и повилялъ хвостомъ отъ удовольстія.

-- Такъ, такъ; и мою голову когда-то изслѣдовали и нашли тоже что-то въ этомъ родѣ. Только, по-моему, это -- сущіе пустяки, тщетныя старанія выполнить языческое правило: "Познавай себя", часто ведущія къ самообольщенію, къ самонадѣянности, несмотря на отсутствіе плода, посредствомъ котораго познается достоинство дерева. А между тѣмъ... Эсѳирь, это м-ръ Гольтъ, съ которымъ я только-что познакомился и бесѣдовалъ съ большимъ удовольствіемъ. Онъ будетъ пить съ нами чай.

Эсѳирь слегка поклонилась, проходя черезъ комнату за свѣчей. Феликсъ всталъ и поклонился, тоже небрежно, хотя подъ этой небрежностью спряталось глубокое изумленіе. Онъ не ожидалъ видѣть въ священнической дочери то, что увидѣлъ. Она какъ-то не вязалась съ его понятіемъ о священническихъ дочеряхъ вообще. Когда она проходила мимо, на него пахнуло тонкимъ ароматомъ сада. Онъ услышалъ легкую походку, переступанье маленькихъ ногъ, увидѣлъ длинную шею и пышный вѣнецъ изъ блестящихъ русыхъ косъ, изъ-подъ которыхъ сбѣгали на затылокъ мелкія кудри,-- во всемъ этомъ сказывалась красавица, и онъ рѣшился взглянуть на нее попристальнѣе. Красавица всегда неестественна, красива только искуственной красотой; но красавица въ видѣ дочери стараго пуританина была ужъ окончательной нелѣпостью.

-- А между тѣмъ, продолжалъ Лайонъ, рѣдко терявшій нить разговора, френологія основывается на естественномъ распредѣленіи способностей и дарованій. Несомнѣнно, что въ каждомъ изъ насъ есть врожденныя склонности и влеченія, надъ которыми безсильна даже благодать. Я самъ смолоду былъ очень склоненъ къ пытливости -- любилъ больше изслѣдовать, изучать медицину души, чѣмъ примѣнять ее къ себѣ, къ своимъ немощамъ.

-- Если медицина души похожа на Гольтовы пилюли и эликсиръ, то чѣмъ меньше вьц съ ней будете имѣть дѣла, тѣмъ лучше, сказалъ Феликсъ. Но торгаши истинами, какъ и торгаши лекарственными снадобьями, обыкновенно совѣтуютъ глотать безъ разсужденій. Когда пропитаніе человѣка, зависитъ отъ пилюли или отъ фразы,-- онъ заботится только о дозахъ, а отъ пытливости избави Богъ.

Слова эти звучали грубостью, но были высказаны съ такой рѣзкой откровенностью, которая устраняла всякую возможность личнаго намека. Дочь священника тутъ впервые подняла глаза на Феликса. Но осмотръ новаго знакомаго продолжался недолго, и она избавила отца отъ необходимости отвѣчать, сказавъ: -- Чай налитъ, папа.

Лайонъ подошелъ къ столу, протянулъ правую руку и сталъ благословлять такъ медленно, что Эсѳирь успѣла между тѣмъ еще разъ взглянуть на гостя. Онъ этого не могъ замѣтить: онъ смотрѣлъ на отца. Она увидѣла странную, но не пошлую, не ничтожную личность. Онъ былъ массивно сплоченъ. Броскими особенностями лица его были большіе, ясные сѣрые глаза и выпуклыя губы.

-- Не пододвинетесь ли вы къ столу, м. Гольтъ? сказалъ священникъ.

Вставая, Феликсъ отодвинулъ стулъ свой такъ сильно, что задѣлъ за столикъ, стоявшій возлѣ, и покачнулъ рабочую корзинку съ голубыми бантами. Корзинка разсыпала по полу катушки, наперстокъ и т. п., и еще что-то тяжелое -- книгу въ двѣнадцатую долю листа, которая упала совсѣмъ возлѣ него, между столомъ и каминной рѣшеткой.

-- Боже мой! сказалъ Феликсъ, извините.

Эсѳирь уже встала и необыкновенно проворно собрала половину мелкихъ, катящихся бездѣлушекъ, пока Феликсъ поднималъ корзинку и книгу. Книга, падая, раскрылась и помялась. Съ инстинктомъ человѣка, знающаго цѣну книгамъ, онъ поспѣшилъ распрямить согнувшіеся листы.

-- Поэмы Байрона! сказалъ онъ съ отвращеніемъ. "Мечты и грезы" -- ужъ лучше бы онъ просто заснулъ и похрапѣлъ. Неужели вы, миссъ Лайонъ, набиваете голову Байрономъ?

Феликсъ съ своей стороны долженъ былъ взглянуть прямо на Эсѳирь, но то былъ взглядъ педагога и судьи. Разумѣется онъ увидѣлъ яснѣе прежняго, что она была красавица.

Она вспыхнула, вскинула голову и сказала, возвращаясь на свое мѣсто: -- Я глубоко уважаю Байрона.

Лайонъ между тѣмъ пододвигалъ себѣ стулъ къ чайному столу и смотрѣлъ на сцену, помаргивая глазами и сконфуженно улыбаясь. Есейри не хотѣлось, чтобы онъ зналъ что-нибудь о книгѣ Байронѣ, но она была слишкомъ горда, чтобы пускаться на какую-нибудь уловку.

-- Онъ -- писатель свѣтскій и суетный, кажется, замѣтилъ Лайонъ. Онъ самъ зналъ только по имени поэта, созданія котораго были тогда религіей для многихъ молодыхъ людей.

-- Мизантропъ, развратникъ, сказалъ Феликсъ, поднимая одной рукой стулъ и державъ другой раскрытую книгу:-- по его мнѣнію герой долженъ разстроить себѣ желудокъ и презирать человѣчество. Его морскіе разбойники и ренегаты, его Манфреды -- нелѣпѣйшіе паяцы, которые когда-либо прыгали на веревочкахъ гордости и распутства.

-- Дайте мнѣ книгу, сказалъ Лайонъ.

-- Позволь мнѣ отложить ее въ сторону до послѣ-чая, папа, сказала Эсѳирь. Какъ ни отвратительны эти страницы въ глазахъ м-ра Гольта, онѣ сдѣлаются еще хуже, если ихъ выпачкать буттербродами.

-- Правда, милая, пробормоталъ Лайонъ, кладя книгу на маленькій столикъ позади себя. Онъ видѣлъ, что дочь разсердилась.

Ого! подумалъ Феликсъ, отецъ ея побаивается. Откуда у него такая долговязая, чванная пава -- дочка? Но она увидитъ, что я ея не боюсь. Потомъ онъ прибавилъ громко:-- Мнѣ бы хотѣлось знать, миссъ Лайонъ, чѣмъ вы оправдываете уваженіе и удивленіе къ такому писателю?

-- Я никогда не рѣшусь оправдывать или объяснять что-либо вамъ, м-ръ Гольтъ, сказала Эсѳирь. Вы употребляете такія сильныя слова, что они дѣлаютъ грозными самые ничтожные доводы. Еслибъ мнѣ когда-нибудь случилось встрѣтиться съ великаномъ Кармораномъ, я непремѣнно напередъ согласилась бы со всѣми его литературными воззрѣніями.

Эсѳирь обладала завидной способностью, выпадающей только на долю женщинамъ: мягкимъ, нѣжнымъ голосомъ, при выразительной, плавной рѣчи. Споръ у нея выходилъ всегда какъ-то особенно привлекательнымъ, потому что въ немъ не было злобы, жесткости, и онъ сопровождался очень граціозными движеніями головы.

Феликсъ разсмѣялся на это съ юношеской задушевностью.

-- Дочь моя очень разборчива на слова, м-ръ Гольтъ, сказалъ священникъ, весело улыбаясь,-- и часто упрекаетъ меня въ отступленіяхъ отъ правилъ, также для меня непонятныхъ, какъ будто бы они были впечатлѣніями шестого чувства, котораго у меня нѣтъ. Я самъ чрезвычайно люблю точность и всегда стараюсь подбирать слова, какъ можно ближе передающія всѣ извивы тропинокъ души, но и рѣшительно не понимаю, какимъ образомъ слово, точно и близко передающее какую-нибудь мысль, слово, созданное и благословленное Создателемъ, можно клеймить и преслѣдовать, какъ злодѣя.

-- О, я очень хорошо понимаю всѣ эти тонкости, сказалъ Феликсъ обычнымъ своимъ fortissimo. Все это недомолвки ради приличій. Слово "гниль" можетъ напомнить о чемъ-нибудь крайне непріятномъ, и потому*вы лучше говорите "сахарныя конфекты" или что-нибудь такое далекое отъ самаго факта, что никому и въ голову не придетъ, о чемъ вы именно говорите. Вы своими околичностями такъ оплетете подлую ложь, что она будетъ казаться честной правдой. Это называется стрѣльбой моченымъ горохомъ вмѣсто пуль. Терпѣть не могу такихъ мягко стелющихъ, щепетильныхъ ораторовъ.

-- Въ такомъ случаѣ вамъ не поправится Джерминъ, сказала Эсѳирь. Кстати, папа, знаешь, что сегодня, когда я давала урокъ Луизѣ Джерминъ, пошелъ м-ръ Джерминъ и заговорилъ со мной съ величайшей вѣжливостью. Онъ спросилъ у меня, въ какое время ты свободнѣе, потому что ему хочется побывать у тебя посовѣтоваться съ тобою насчетъ очень важнаго дѣла. А прежде онъ никогда не обращалъ на меня ни малѣйшаго вниманія. Чѣмъ ты объяснишь такую небывалую внимательность?

-- Не знаю, дитя мое, сказалъ священникъ въ раздумьи.

-- Политикой, разумѣется, сказалъ Феликсъ. Онъ вѣроятно участвуетъ въ какой-нибудь стачкѣ. Вѣдь выборы на носу. Лисицамъ бываетъ иногда не безвыгодно заискивать въ курятникѣ. Не правда ли, м. Лайонъ?

-- Нѣтъ, это все не то. Онъ въ тѣсной связи съ семействомъ Тренсомовъ, наслѣдственныхъ торговъ, также какъ и Деберри. Они погонятъ своихъ фермеровъ къ подачѣ голосовъ, какъ стадо овецъ. Говорятъ даже, что сынъ, котораго ждутъ съ востока, будетъ вторымъ кандидатомъ тори, на одной доскѣ съ молодымъ Дебарри. Говорятъ, что онъ страшно богатъ и можетъ закупить всѣ продажные голоса въ нашемъ краѣ.

-- Онъ ужъ пріѣхалъ, сказала Эсѳирь. Я слышала, какъ миссъ Джерминъ говорила сестрѣ, что онъ только, что вышелъ изъ комнаты отца.

-- Странно, сказалъ Лайонъ.

-- Должно быть случилось что-нибудь особенное, сказала Эсѳирь, потому что Джерминъ стали за нами ухаживать. Миссъ Джерминъ сказала маѣ недавно, что она удивляется, отчего я такъ образована и такъ похожа на порядочную барышню. Она прежде думала, что диссентеры все необразованный, грубый народъ. Я на это сказала, что они такіе и есть, также какъ и церковный людъ въ маленькихъ городахъ. Она берется судить о порядочности, а сама олицетворенная пошлость и вульгарность -- съ огромными ногами, разитъ духами, и вѣчно въ шляпкѣ, какъ двѣ капли воды похожей на модную вывѣску.