Однажды подъ вечеръ, когда уже цвѣли каштаны, Магги сидѣла у крыльца съ книжкою на колѣняхъ, но глаза ея смотрѣли не въ книгу. Сегодняшній день былъ особенно злополучный: отецъ, разсерженый посѣщеніемъ Уэкема, пришелъ въ такое бѣшенство, что избилъ мальчишку, служившаго на мельницѣ. Со времени болѣзни съ нимъ былъ уже разъ такой припадокъ: онъ избилъ тогда свою лошадь, и это зрѣлище оставило ужасное впечатлѣніе въ душѣ Магги. Въ умѣ дѣвочки зародилась мысль, что онъ когда-нибудь способенъ побить ея мать, если та не вовремя возразитъ ему. Страшнѣе всего для нея было опасеніе, чтобы отецъ не прибавилъ къ своему несчастью какого-нибудь непоправимо-позорнаго поступка. Истрепанный учебникъ Тома, лежавшій у нея на колѣняхъ, не могъ разогнать ея страха или дать утѣшеніе; глаза ея, неопредѣленно устремленные вдаль, безпрестанно наполнялись слезами. Она не замѣчала ни деревьевъ, окружавшихъ ее, ни отдаленнаго горизонта, а мысленно видѣла только рядъ тяжелыхъ домашнихъ невзгодъ.
Вдругъ она встрепенулась отъ звука хлопнувшей калитки и шаговъ. Вошелъ не Томъ, а кто-то въ клеенчатой фуражкѣ и синей курткѣ, съ узломъ на спинѣ и въ сопровожденіи собаки задорнаго вида.
-- Ахъ, Бобъ, это ты!-- сказала Магги, узнавъ его и улыбаясь пріятному воспоминанію о его щедрости.-- Я такъ рада тебя видѣть.
-- Благодарю васъ, барышня,-- отвѣтилъ Бобъ, приподнимая фуражку и выражая на лицѣ своемъ восторгъ; но чтобы отдѣлаться отъ одновременно обуявшаго его смущенія, онъ прикрикнулъ на собаку:
-- Да не вертись ты тутъ, скверный песъ!
-- Моего брата нѣтъ дома, Бобъ!-- сказала Магги.-- Онъ всегда въ городѣ въ это время.
-- Конечно, барышня,-- сказалъ Бобъ,-- я радъ бы былъ видѣть господина Тома; но я, собственно пришелъ не за этимъ.
Бобъ сложилъ на порогъ свой узелъ и связку книгъ. Впрочемъ, онъ желалъ очевидно обратить вниманіе Магги не на нихъ, а на нѣчто, принесенное подъ мышкою и завернутое въ красный платокъ.
-- Вотъ взгляните,-- продолжалъ онъ, положивъ красный узелъ на остальныя вещи и развязывая его.-- Пожалуйста барышня, вы меня извините, только мнѣ попались вотъ эти книги, и я подумалъ, не пригодятся ли онѣ вамъ вмѣсто вашихъ прежнихъ. Я слышалъ, вы поминали о картинкахъ; такъ ужъ это ли не картинки!-- Въ красномъ узлѣ оказалось старинное изданіе гравюръ и шесть или семь номеровъ "Портретной Галлереи" съ изображеніемъ короля Георга IV на первомъ листѣ.
-- Здѣсь много разныхъ господъ,-- продолжалъ Бобъ, съ воодушевленіемъ переворачивая листы -- со всякими носами, кто съ лысиной, кто въ парикѣ; полагаю, изъ парламента господа. А вотъ,-- прибавилъ онъ, раскрывая книгу съ гравюрами, -- здѣсь барышни для васъ: и кудрявыя, и гладенькія, и съ улыбкой, и съ головкой на бокъ, точно сейчасъ заплачутъ. Взгляните-ка! Я сидѣлъ до полуночи, все смотрѣлъ на нихъ. Тотъ, кто мнѣ ихъ продалъ, сказалъ, что онѣ -- первый сортъ!
-- И ты купилъ ихъ для меня, Бобъ!-- вскричала Магги, глубоко тронутая этой наивною добротой.-- Ахъ, какой-же ты право добрый! Но я боюсь, что ты много далъ за нихъ?
-- Ничуть! Я радъ бы дать втрое, лишь бы онѣ могли сойти за тѣ, которыхъ у васъ больше нѣтъ, барышня. Я забыть не могу, какъ вы горевали по тѣмъ книжкамъ. И когда я увидѣлъ на прилавкѣ вотъ эту картинку съ такими глазками, почти какъ ваши, когда вы горевали, барышня -- вы ужъ меня извините!-- я рѣшилъ купить эту книжку для васъ, а потомъ и книжку съ господами кстати, и еще,-- тутъ Бобъ взялъ связку съ книгами,-- я подумалъ, что кромѣ картинокъ нужно и печатное; такъ захватилъ на придачу и эти книжки, въ нихъ много, много напечатано. Надѣюсь, что вы не откажитесь, какъ отказался господинъ Томъ отъ моихъ золотыхъ.
-- Нѣтъ, Бобъ, не откажусь,-- отвѣтила Магги.-- Я тебѣ очень благодарна за память. Никто еще не дѣлалъ мнѣ такихъ подарковъ. Друзей у меня не много.
-- Заведите, барышня, собаку: она -- лучшій другъ, чѣмъ человѣкъ,-- сказалъ Бобъ, опять спуская съ плечъ узелъ, который было поднялъ, чтобы уйти.-- Я не могу отдать вамъ Мумиса, потому что онъ околѣетъ отъ разлуки со мной,-- эй! Мумисъ, что скажешь, пріятель?-- (Мумисъ вильнулъ хвостомъ).-- Но я достану вамъ щенка, барышня.
-- Нѣтъ, спасибо, Бобъ! Дворовая собака у насъ есть, а держать еще другую неудобно.
-- Жалко, жалко, а то есть щеночекъ, правда, не чистой породы, но мать его играетъ въ собачьемъ театрѣ: такая умная собаченка, умнѣе иного человѣка! Затѣмъ желаю вамъ добраго вечера, барышня!-- закончилъ Бобъ, внезапно подхватывая узелъ и смутно сознавая, что его болтливость можетъ зайти слишкомъ далеко.
-- Заходи какъ-нибудь вечеркомъ: повидаешь брата, Бобъ,-- сказала Магги.
-- Да, да, барышня, благодарю васъ. Въ другой разъ. Поклонитесь ему, пожалуйста.
Узелъ опять очутился на землѣ: въ немъ что-то развязалось.
-- Можно мнѣ погладитъ Мумиса?-- спросила Магги, желая сдѣлать пріятное его хозяину.
-- Да, сдѣлайте ваше одолженіе. Мумисъ понимаетъ людей до тонкости! Воръ его и пряникомъ не приманитъ. Я съ нимъ по цѣлымъ часамъ разговариваю, когда иду съ нимъ вдвоемъ, и что ни сдѣлаю, все ему сказываю. Ничего-то я отъ него не утаиваю! Мумисъ знаетъ все. И про мой большой палецъ знаетъ.
-- Про большой палецъ? Что это такое, Бобъ?-- спросила Магги.
-- Вотъ что, барышня,-- сказалъ Бобъ, быстро подставляя ей замѣчательно широкій большой палецъ.-- Видите: когда я мѣряю фланель, то оно выгодно. Я торгую фланелью, потому что она легкая и дорогая. Я подставляю палецъ, когда мѣряю, и отрѣзаю по сю сторону пальца, а бабы-то и не догадываются.
-- Но Бобъ,-- сказала Магги серьезнымъ тономъ -- вѣдь это -- плутовство! М-нѣ даже непріятно слышать отъ тебя такія вещи.
-- Непріятно, барышня?-- повторилъ Бобъ съ сожалѣніемъ.-- Тогда мнѣ жалко, что я сказалъ. Но я такъ привыкъ говорить съ Мумисомъ, а онъ понимаетъ, что коль я плутую, то съ этими бабами иначе и не возможно: торгуются, да торгуются, рады даромъ взять, а нѣтъ чтобы подумать, что и мнѣ ѣсть надо! Я никогда никого не обманываю, кто не хочетъ обмануть меня, барышня. Я честный парень, право! Только нужно же позабавиться! Теперь не травлю ни хорьковъ, ни крысъ и ни съ какой дрянью не вожусь, кромѣ какъ съ этими бабами... Счастливо оставаться, барышня!
-- Прощай, Бобъ! Спасибо тебѣ за книги. Приходи повидаться съ Томомъ!
-- Спасибо, барышня,-- сказалъ Бобъ и отошелъ на нѣсколько шаговъ; затѣмъ, полуобернувшись, прибавилъ:-- я не буду больше подкладывать палецъ, если это, по вашему, дурно. Только это право очень жаль: врядъ ли скоро придумаю другую такую же хорошую штуку! И къ чему тогда такой толстый палецъ?
Магги не могла удержаться отъ смѣха. Глаза Боба тоже весело блеснули въ отвѣтъ на это. Онъ приподнялъ фуражку и удалился.
Лучъ веселья скоро исчезъ съ личика Магги и смѣнился обычной печалью. Ей даже не захотѣлось отвѣчать на разспросы относительно подаренныхъ Бобомъ книгъ; она унесла ихъ къ себѣ въ спальню и не стала даже пересматривать, а сѣвши на единственную свою табуретку, прислонилась щекой къ оконной рамѣ и погрузилась въ думы о томъ, что легкомысленный Бобъ много счастливѣе ея.
Душевное одиночество и отсутствіе всякой радости еще сильнѣе стали угнетать Магги съ наступленіемъ весны. Всѣ обычныя лѣтнія удовольствія были для нея отравлены; всѣ любимые уголки въ лѣсу и рощѣ утратили свою прелесть. Она попыталась развлечься чтеніемъ; но старые школьные учебники представились ей лишенными всякаго интереса. Они не давали отвѣта на то, что ее мучило и угнетало. Иногда ей представлялось, что ее удовлетворилъ бы міръ фантазіи. Ахъ, если бы у нея были всѣ романы Вальтера Скотта! Всѣ поэмы Байрона! Они унесли бы ее въ міръ грезъ, который притупилъ бы ея чувствительность къ уколамъ будничной жизни. Но, въ сущности, она нуждалась не въ этомъ. Ей нужно было объясненіе суровой дѣйствительности. Несчастный видъ отца, сидящаго за скуднымъ обѣденнымъ столомъ среди грустной семьи; впавшая въ дѣтство, растерянная мать; скучныя и мелкія работы, наполнявшія весь день, или еще болѣе несчастная праздность безрадостнаго досуга; потребность въ нѣжной любви; жестокое сознаніе, что Томъ не интересуется ея мыслями и чувствами и болѣе ей не товарищъ; отсутствіе всего сколько-нибудь пріятнаго,-- все это требовало разъясненія, чтобы она могла понять, какъ и зачѣмъ все это вышло, и, понявши,-- легче переносить. Она полагала, что если-бы ей была преподана "истинная мудрость, какою обладали великіе люди", то она поняла бы загадку жизни. Ахъ, если-бы у нея были книги, заключающія въ себѣ эту мудрость!
Однажды, среди такого раздумья, ей припомнились книги Тома, и она тотчасъ разыскала ихъ. Изъ латинской грамматики, логики и Эвклида она вознамѣрилась почерпуть тѣ познанія, которыя дѣлаютъ людей довольными и даже счастливыми въ жизни. Къ жаждѣ знанія у нея примѣшивалась еще смутная надежда современемъ прославиться своею ученостью. И вотъ, бѣдный, мучимый душевнымъ голодомъ ребенокъ усердно взялся за дѣло. Недѣли двѣ трудилась Магги, беря съ собою книжки даже на прогулки; но часто, поднявши взоры къ небу, гдѣ вился жаворонокъ, или глядя на тростники у рѣчки, она съ огорченіемъ сознавала, что связь между ея учебниками и жизнью дѣйствительною очень, очень слаба. Тогда она приходила въ уныніе, глаза ея наполнялись слезами и занятія нерѣдко кончались рыданіями. Она возмущалась своею участью, роптала на ея безотрадность и даже озлоблялась на отца, мать и брата за то, что они -- совсѣмъ иные, чѣмъ ей нужно. Такія вспышки злобы пугали ее самое, заставляли ее считать себя не доброю. Затѣмъ въ умѣ ея возникали фантастическіе планы бѣгства изъ дома: она уйдетъ къ какому-нибудь великому человѣку, пожалуй, къ Вальтеру Скотту, разскажетъ ему, какъ она несчастна и какъ умна, и онъ, конечно, поможетъ ей. Но посреди этихъ мечтаній случалось, что входилъ въ комнату отецъ и, удивляясь, почему она сидитъ тихо, не обращая на него вниманія, говорилъ, какъ бы жалуясь:-- что-жь, мнѣ самому итти за туфлями?-- Голосъ его пронзалъ Магги точно ножомъ: кромѣ ея печали, существовало еще горе, а она отворачивалась отъ него и забывала его!
Видъ веселаго, веснушчатаго лица Боба далъ ея мыслямъ другое направленіе. Она рѣшила, что, вѣроятно, потребности ея обширнѣе, чѣмъ у другихъ людей. Она рада была бы уподобиться Бобу, самодовольному въ своемъ невѣжествѣ, или Тому, который имѣлъ опредѣленную цѣль въ жизни и ради нея пренебрегалъ всѣмъ остальнымъ! Бѣдная дѣвочка! Упершись лбомъ въ оконную раму и все крѣпче и крѣпче сжимая руки, она чувствовала себя такъ, какъ будто въ ней сосредоточились всѣ скорби міра.
Наконецъ, взглядъ ея упалъ на книги, сложенныя на подоконникѣ, и она стала перелистывать "Портретную Галлерею", но вскорѣ оставила ее и принялась за остальныя книжки. Одна особенно привлекла ея вниманіе; на корешкѣ ея значилось: "Сочиненія Ѳомы Кемпійскаго". Она смутно припоминала, что гдѣ-то слышала это имя и потому съ любопытствомъ раскрыла книженку, старую, потертую, съ листами загнутыми во многихъ мѣстахъ, и, кое-гдѣ, съ подчеркнутыми фразами. Магги стала читать отмѣченные отрывки: "Познай, что любовь къ самому себѣ вредитъ тебѣ болѣе всего въ мірѣ... Будешь ли ты искать того или иного, или стремиться туда и сюда ради собственнаго удовольствія, никогда ты не будешь спокоенъ и свободенъ отъ скорби: ибо во всемъ окажется какой-либо недостатокъ и повсюду что-нибудь прогнѣвитъ тебя... И вверху, и внизу, куда ни обратишь ты взоры, повсюду узришь крестъ: повсюду узришь необходимость имѣть терпѣніе, если стремишься ко внутреннему миру и къ вѣнцу въ будущей жизни... Если ты желаешь подняться на высоту, то долженъ мужественно взяться за дѣло и приложить сѣкиру къ корню дерева, чтобы истребить скрытыя въ тебѣ безмѣрное себялюбіе и привязанность ко благамъ міра сего. На этомъ грѣхѣ безпредѣльнаго себялюбія держится все злое, которое слѣдуетъ преодолѣть; какъ скоро побѣдишь ты этотъ грѣхъ, то въ душѣ твоей водворятся великій миръ и покой... Страданія твои незначительны по сравненію со скорбями тѣхъ, кто страдалъ такъ много, терпѣлъ такія искушенія, скорби и испытанія... Тебѣ слѣдуетъ припоминать тяжкія горести другихъ, чтобы легче сносить собственныя неудовольствія. И ежели твои бѣды не покажутся тебѣ малыми, берегись, не собственное ли нетерпѣніе причиною тому... Благословенны уши, внимающія Божественному голосу, а не нашептыванію міра сего. Благословенны уши, слышащія не тѣ голоса, что раздаются извнѣ, а голосъ истины, живущей въ душѣ человѣка и поучающей"...
Странное, неиспытанное чувство благоговѣнія овладѣвало Магги, по мѣрѣ того какъ она читала. Ей представилось будто среди ночи ее разбудила торжественная музыка, напомнившая ей, что другіе бодрствовали, пока она спала. Она читала фразы, отмѣченныя невѣдомою рукою, и ей представлялось, будто она слышитъ голосъ, тихо говорящій ей.
"Что ты смотришь на землю, которая не есть мѣсто твоего успокоенія? На небесахъ твое вѣчное жилище, и все земное нужно тебѣ лишь за тѣмъ, чтобы приближать тебя къ небесному. Все земное преходяще, и ты самъ -- въ томъ числѣ. Берегись, чтобы не прилѣпиться тебѣ къ земному и тѣмъ не погубить себя... Если человѣкъ отдаетъ все свое имущество, то это все равно, что ничто. И если онъ наложитъ на себя тяжелое испытаніе, то этого еще мало. И если онъ усвоитъ всякую премудрость, то далекъ отъ цѣли. И если велика будетъ его добродѣтель, и усердіе и благочестіе, то не будетъ онъ совершеннымъ. Одно есть важнѣйшее. Что же это? Чтобы, отрекшись отъ всего, онъ отрекся и отъ себя, отрѣшился отъ своего я и истребилъ любовь къ себѣ... Часто повторялъ я тебѣ и скажу снова то же: отвергни себя, пренебреги собою и насладишься миромъ душевнымъ... Тогда отступятъ отъ тебя всѣ суетныя желанія, скорбныя треволненія, излишнія заботы".
Магги глубоко вздохнула и отбросила волосы со лба. Такъ вотъ тайна жизни, вотъ высота, которой можно достигнуть безъ всякой внѣшней помощи! Ей показалось, что она разрѣшила задачу, что всѣ ея горести происходятъ отъ сосредоточенія мыслей на собственномъ счастьѣ, точно оно составляетъ главную цѣль жизни всего міра. Въ первый разъ она поняла возможность посмотрѣть на дѣло иначе и взглянуть на свою жизнь какъ на незначительную часть управляемаго Богомъ цѣлаго.
Она съ увлеченіемъ продолжала читать старую книжку и читала, пока не зашло солнце.
Затѣмъ, когда наступили сумерки, ея живое воображеніе стало рисовать ей картины ея будущаго смиренія и самоотверженія. Въ увлеченіи своимъ открытіемъ она представляла себѣ, что самоотреченіе дастъ ей то удовлетвореніе, къ которому она стремилась. Ей и въ голову не пришла та истина, что отреченіе всегда остается скорбью, хотя бы эта скорбь и переносилась добровольно. Магги продолжала жаждать счастья и была въ восторгѣ, полагая, что нашла ключъ къ нему. Она не имѣла понятія о томъ или другомъ направленіи въ богословіи; но голосъ монаха изъ дали среднихъ вѣковъ глубоко проникъ въ ея юную душу: это былъ голосъ брата, который, много вѣковъ назадъ, страдалъ, боролся и покорялся подъ тѣмъ же молчаливымъ, далекимъ небомъ и съ тѣми-же страстными желаніями, надеждами и скорбями въ сердцѣ.
Руководясь этою книжкою, Магги создала себѣ правила жизни, которыя поддержали ее въ ту тяжелую пору отрочества, когда она была вполнѣ предоставлена самой себѣ. Зная ее, мы не удивимся тому, что даже въ самоотреченіе она вкладывала нѣкоторое преувеличеніе, своеволіе и гордость. Случалось, что поступки, которыми она хотѣла выразить смиреніе, приводили къ совсѣмъ инымъ послѣдствіямъ. Напримѣръ, она не только рѣшилась шить бѣлье за плату, чтобы прибавить нѣчто къ семейнымъ сбереженіямъ, но отправилась сама, ради самоуничиженія, просить работы въ Сентъ Оггсъ, въ магазинъ бѣлья, вмѣсто того, чтобы постараться достать заказы инымъ путемъ. А упрекъ Тома за такую ненужную выходку она сочла несправедливымъ и даже жестокимъ.
-- Я не желаю, чтобы моя сестра дѣлала подобныя вещи!-- сказалъ Томъ. -- Я самъ позабочусь объ уплатѣ долговъ, безъ того, чтобы тебѣ надо было такъ унижаться.
Эта рѣчь была внушена не только самоувѣренностью, но также любовью и мужествомъ; однако, Магги увидѣла въ ней только мусоръ, не разсмотрѣвши крупинокъ золота, и приняла выговоръ Тома какъ гоненіе за истину. Въ безсонные часы по ночамъ она размышляла о томъ, что братъ чрезвычайно жестокъ съ нею, хотя она его такъ любитъ; при этомъ, она старалась быть довольной его суровостью и не требовать ничего болѣе. Всѣ мы, когда отрѣшаемся отъ эгоизма, любимъ увѣнчивать себя пальмами мученичества, вмѣсто того, чтобы итти по крутой тропинкѣ терпимости, справедливости и безпристрастнаго отношенія къ себѣ.
Виргилій, Эвклидъ и прочіе учебники были отложены въ сторону: Магги отказалась отъ пустой мечты усвоить человѣческую премудрость. Она стала читать только три книги: Библію, Ѳому Кемпійскаго и "Годъ христіанина". Она такъ жаждала смотрѣть на жизнь и природу глазами свое новой вѣры, что не нуждалась въ иной умственной пищѣ, а швейная работа, которой она занималась, давала ей возможность на свободѣ предаваться своимъ думамъ.
Прилежно работающая Магги представляла собою картину, пріятную для взора. Несмотря на случайныя вспышки подавляемой страстности, новая внутренняя жизнь просвѣчивала въ особенно нѣжномъ и мягкомъ выраженіи лица ея, сіявшаго прелестью цвѣтущей юности. Ея мать не могла придти въ себя отъ удивленія, что Магги выросла "такою доброю", что эта когда-то упрямая дѣвочка стала такъ покорна, такъ уступчива во всемъ. Отрывая глаза отъ работы, дѣвочка встрѣчала взглядъ матери, устремленный на нее. Матери начинала нравиться ея высокая, смуглая дочка, какъ единственная вещь въ домѣ, которую она могла беречь и выставлять на показъ; и Магги, несмотря на свое монашеское отвращеніе къ наружнымъ украшеніямъ, была принуждена позволить матери заплетать свои тяжелыя, черныя косы и располагать ихъ вѣнцомъ на головѣ, по модѣ того времени. Впрочемъ, она это дѣлала единственно ради удовольствія г-жи Тулливеръ, упорно отказываясь взглянуть на себя въ зеркало. Г-жа Тулливеръ любила обращать вниманіе мужа на волосы Магги и на ея другія неожиданно открывшіяся достоинства, но онъ всегда рѣзко отвѣчалъ:
-- Я давно зналъ, какою она будетъ. Это для меня не новость! Но жаль, что она такъ хороша: все равно, выйдетъ Богъ знаетъ за кого.
Тѣлесныя и душевныя преимущества дочери повергали его въ уныніе. Онъ довольно терпѣливо слушалъ когда она читала ему отрывки изъ священнаго Писанія или, оставшись съ нимъ вдвоемъ, робко намекала, что иногда изъ горести вытекаетъ благо. Онъ принималъ все это за новое доказательство ея доброты и острѣе чувствовалъ свое несчастіе, испортившее ея будущность. Въ его душѣ, полной напряженнаго стремленія къ цѣли и неудовлетворенной мстительности, не было мѣста для новыхъ чувствъ; Тулливеръ не нуждался въ духовныхъ утѣшеніяхъ: ему нужно было избавиться отъ унизительнаго долга и отомстить врагу.