В конце октября 1800 года Саша Рибопьер со своим "дядькой" Дитрихом подъезжали к Софии, последней остановке перед Петербургом.
Уже вечерело. Небо затянуло серой мглой. Моросил дождь. Только на западе в расселину туч прорывался свет незримого солнца и блестел на измятом жнивье, пожелтелой придорожной траве и на мокрых, почти голых, чахлых кустах и березах. Туман клубился над однообразной низиной, дышавшей унынием и скукой. Дорога от долгих дождей превратилась в бесконечное корыто, наполненное жидкой грязью. Четверка лошадей еле тащила поломанную простую повозку с верхом -- более утонченный экипаж совсем бы отказался служить. Путники, измученные ухабами и рытвинами, закиданные грязью, только и мечтали об остановке, дабы погреться, обсушиться, почиститься, поесть и попить, отдохнуть, переменить лошадей, кое-как починить и подвязать первобытный экипаж и затем, пусть к поздней ночи, достигнуть Петербурга.
Городок София чуть виднелся в стороне и тонул в тумане, сумерках, за пеленой моросящего дождя. На совершенно пустом месте стоял близ дороги длинный деревянный дом в три жилья, окрашенный полосами в три цвета, как и шлагбаум, перегораживавший дорогу, -- в желтый, белый и черный прусские цвета. К нему примыкал двор, совершенно утонувший в навозе и обставленный конюшнями.
У шлагбаума по другую сторону красовалась такая же полосатая жилая будка, у которой стоял офицер в штиблетах, зеленом мундире с отворотами и фалдами, в буклях, с косой, в трехрогой шляпе и с эспантоном в руке, на который он оперся весьма картинно. Около сидели на поленнице дров несколько инвалидов в подобном же одеянии. Все курили трубки.
С первого взгляда можно было заприметить, что почтовый дом полон проезжающими. Не только весь двор заставлен был всевозможными экипажами, каретами, бричками, таратайками и просто телегами, но еще и вне двора, вокруг постройки и у забора стояли повозки. Многие были нагружены кладью, ящиками, узлами, сундуками. Одни были отпряжены. К другим подводили лошадей. Кучера, ямщики, лакеи в ливреях и дворовая челядь самого разнообразного обличья, а также кузнецы с клещами и молотами шныряли между повозками, суетились, кричали, переругивались и пересмеивались.
Тут же возились собаки, хрюкали свиньи и поросята и бодался грязный козел. Все три жилья почтового дома были полны. Несмотря на довольно пронзительный холод, мокроту и ветер, окна были открыты. В них шел дым табачный, светились сальные свечи и доносился гам голосов. Все трубы тоже дымились, обличая тем усиленную стряпню к ужину столь многолюдного сборища.
-- Что это у вас за съезд такой? -- спросил Рибопьер офицера, подошедшего для просмотра подорожной.
Содержимое документа, очевидно, не только удовлетворило офицера, но и исполнило почтения к новоприбывшим.
-- У нас всегда так, последнее время, граф, -- ответил офицер. -- Одни покидают столицу, другие возвращаются в оную. По высочайшему повелению! Все по высочайшему повелению! С женами, с детьми, с больными стариками, в двадцать четыре часа -- марш! Иностранцы и россияне все оной судороге подвержены. Вот в том жилье, за перегородкой, жена неаполитанского банкира на голых досках вчера от бремени разрешилась. Муж едва ума не потерял. И что же? Дня не промедлили, далее двинулись!
-- По такой адской дороге! Может ли статься? -- сказал изумленный Саша.
-- Побыли бы на моем месте, так сказали бы, что под нынешним царем все может статься! -- сердито ответил офицер.
-- Однако я вижу, у нас в России ныне стали поговаривать весьма вольно! -- заметил удивленный Саша.
-- И стали говорить вольно. Потому что все равно нет спасенья. Молчи -- бьют, и говори -- бьют. Так лучше ж говорить. Коли не донесут, так оклевещут. Коли за неисправность не вышлют куда Макарка телят не гонял, так за исправность сто палок закатят, да и в Сибири сгноят. У нас, граф, народ в отчаяние впадает. А когда русский человек впал в отчаяние, ему море по колено. Пойдемте в почтовый дом, там наслушаетесь достаточно. На все бока честят, особенно бабы. Вот там карета госпожи Жеребцовой стоит. А сама она на чистой половине пребывает. Послушайте, что она говорит. А окна открыты и всякого народа полно.
-- Возможно ли, и Ольга Александровна Жеребцова выслана из Петербурга, -- вскричал Рибопьер.
-- Кажется, сами от греха выезжают из пределов Российской империи вслед за английским посланником Витвортом. Он уже неделю как нас миновал.
Саша велел подъехать к крыльцу почтового дома и, поспешно выскочив из повозки, вошел внутрь.
Сени были завалены пожитками.
Налево обширная комната набита была разнообразным народом обоего пола и всякого звания, смешавшимся в полном беспорядке, сидевшим даже на полу, на узлах и сундуках.
Направо была названная офицером "чистой половиной" другая комната. В ней Саша неожиданно застал целое общество хороших петербургских знакомых. На старых вольтеровских креслах, обитых простой рогожей, да и то порванной, сидела в собольей, крытой алым бархатом шубейке чернобровая, сероглазая, румяная, пышная и красивая Ольга Александровна. Против же, на стуле, помещался граф Шуазель.
Несколько дам со своими мужьями, высылаемыми по высочайшему повелению в их деревни, сидели у стола и играли в карты.
Несколько гвардейских офицеров, по собственной сообразительности торопившиеся скрыться из столицы, стояли кружком около красавицы Ольги Александровны и старались услужить ей. То несли ей под ножки скамеечку в виде полена, обернутого чьим-то кафтаном, то раскуривали для нее трубку высекая в русской печке огонь при помощи кремня и трута. Жеребцова любила в дороге курить. Каждый из них надеялся за услуги удостоиться чести быть приглашенным в спутники, в карету ее, хотя б до следующей станции. А кто знает? Если понравится, то, быть может, и в Англию с собой захватит Все это общество неумолчно стрекотало по-французски.
Неслыханные по вольности восклицания поразили уши Саши Рибопьера, едва он переступил порог комнаты.
-- Тиран! Вампир! Бесчеловечный изверг! Позор Европы! -- кричал один из гвардейцев.
-- Пора же, наконец, нам переменить свою constitution и ограничить зверообразное самовластие! -- воскликнул другой.
-- Нельзя же доверять судьбы целой страны и миллионы подданных умалишенному!
Саша остолбенел, слыша все это, публично провозглашаемое, при открытых окнах, когда кругом сновал всякий народ.
Вошедший вслед за ним "дядька" Дитрих безмолвно улыбался щучьим своим рылом.
-- Саша! Вас ли я вижу! -- вдруг воскликнула Жеребцова, вглядевшись во вновь прибывшего.
Все обернулись на это восклицание и, узнав Рибопьера, с живостью приветствовали юного камергера.
-- Откуда вы взялись, граф? Неужели возвращаетесь в Петербург? Кажется, вы были на побывке в Вене? Что влечет вас, новый Даниил, в ров львиный? -- такие и подобные вопросы и восклицания сыпались на Рибопьера.
-- Оставьте его, господа, -- сказала Жеребцова. -- Вы его совсем затормошили. После Европы ему чудно попасть в наш хаос. Он растерялся прямо Подите, Саша, ко мне! -- поманила красавица, по своему обыкновению выставляя для поцелуя полные, прелестные локотки свои и пряча пальцы, которые она не любила, находя слишком большими. И единственным признаваемым ею в себе недостатком. -- Садитесь вот тут, на этот бочонок. Он немного засалит вас, но вы и так залеплены дорожной грязью. Да и где тут думать об опрятности, когда Петербург превратился в истый свиной хлев!
-- Или в лабиринт, где живет Минотавр, пожиратель людей! -- крикнул один из гвардейцев.
-- И сторожащий прелестную Ариадну! -- прибавил другой.
-- Поджидающую нового Тезея! -- ввернул третий.
-- Думаю, что от древнего Минотавра было менее навоза, чем от всероссийской свиньи в ее хлеву! -- заключил четвертый.
-- Перестаньте, господа, прошу вас! -- приказала красавица. -- Вы окончательно оглушили нашего милого графа, который, сказать á parte, замечательно возмужал и похорошел за свое пребывание в Вене.
-- О, после такого вступления можно ожидать что графу предложено будет ради безопасности повернуть обратно в карете Ольги Александровны! -- проворчал толстый гвардейский полковник, сидевший на другом бочонке.
-- Молчите! -- крикнула ему красавица. -- Милый Саша, расскажите, как вышло, что вы покинули Вену и возвратились в отечество?