Съ удовольствіемъ перехожу къ князьямъ и вельможамъ, которые чтутъ меня по-просту, безъ прикрасъ, съ откровенностью и прямотой, достойною благородныхъ людей. Что, если бы у этихъ людей была хоть капля здраваго смысла? Врядъ ли можно было бы представить себѣ что-либо грустнѣе и злополучнѣе ихъ участи! И врядъ ли пришло бы кому въ голову -- цѣною клятвопреступленій и убійствъ добиваться власти, если бы человѣкъ взвѣсилъ предварительно въ умѣ своемъ. какое тяжкое бремя ожидаетъ всякаго, кто претендуетъ на роль князя. Тотъ кто взялъ свои руки бразды правленія, долженъ оставить свои частныя дѣла ради общественныхъ, ни о чемъ другомъ не думать, какъ о государственныхъ интересахъ; не отступать ни на іоту отъ законовъ, которыхъ онъ является и авторомъ и исполнителемъ. Ему надо слѣдить за неподкупностью всѣхъ чиновниковъ и судей. Взоры всѣхъ устремлены на него одного. Онъ можетъ, либо какъ благодѣтельная звѣзда, чистотой своихъ нравовъ оказывать благотворное вліяніе на человѣчество, либо какъ зловѣщая комета, навлечь величайшія бѣды. Если пороки частныхъ людей проходятъ едва замѣченными и оказываютъ мало вліянія на другихъ, то положеніе князя таково, что и малѣйшее уклоненіе съ пути чести и долга отзывается гибельнымъ образомъ на множествѣ людей. Съ другой стороны, тѣ огромныя средства, которыми располагаетъ князь, являются сами по себѣ источникомъ постоянной опасности для него -- уклониться съ праваго пути, и чѣмъ болѣе вокругъ него блеска, роскоши, лести, избытка всякихъ наслажденій, тѣмъ болѣе приходится быть ему насторожѣ, бы не сдѣлать ложнаго шага и не уклониться съ пути долга. А сколько разныхъ интригъ, сколько затаенной ненависти окружаетъ князя, сколько различныхъ опасностей виситъ надъ его головой! Наконецъ, ему предстоитъ рано или поздно предстать передъ Царемъ царей, чтобы дать Ему отчетъ во всѣхъ своихъ поступкахъ, не исключая и самыхъ ничтожныхъ; и тѣмъ съ большею строгостью будетъ у него потребованъ такой отчетъ, чѣмъ обширнѣе была власть, которою онъ располагалъ. Если бы, говорю я, все это и прочее въ этомъ родѣ, взвѣсилъ въ своемъ умѣ князь -- а онъ не преминулъ бы это сдѣлать при наличности здраваго ума, -- то врядъ ли, полагаю, не лишился бы онъ и сна и пищи. Но теперь, по моей милости, князья предоставляютъ всѣ эти заботы богамъ, живутъ беззаботно и чтобы не портить себѣ хорошаго расположенія духа, допускаютъ къ себѣ лишь тѣхъ, кто умѣетъ говорить однѣ пріятныя вещи. Они увѣрены, что честно выполняютъ свой долгъ князя, если цѣлые дни проводятъ на охотѣ, разводятъ породистыхъ жеребцовъ, выгодно продаютъ чины и должности, изобрѣтаютъ ежедневно новые способы выколачивать изъ народа деньги для наполненія своей казны, -- послѣднее впрочемъ не иначе, какъ подъ разными благовидными предлогами, такъ чтобы дѣло -- будь оно по существу верхомъ несправедливости -- было, по крайней мѣрѣ по наружности, справедливымъ. Не забываютъ при этомъ сказать нѣсколько нѣжныхъ словъ по адресу "своего народа", чтобы возбудить въ немъ привязанность къ своей особѣ.
Портретъ германскаго князя.
Теперь вообразите себѣ -- такими, вѣдь, иногда они и оказываютъ въ дѣйствительности -- человѣка совершенно невѣжественнаго въ законахъ, къ общественнымъ интересамъ не только равнодушнаго, но чуть что не враждебнаго, -- поглощеннаго исключительно своими личными выгодами, цѣликомъ отдавшагося удовольствіямъ, ненавистника всякой науки, свободы и правды, -- всего менѣе думающаго о благѣ государства и все измѣряющаго своимъ произволомъ и личною выгодою. Надѣньте теперь на этого человѣка {Далѣе идетъ описаніе параднаго костюма германскихъ князей того времени.} золотую цѣпь -- символъ гармоническаго соединенія всѣхъ добродѣтелей, потомъ возложите на него усыпанную драгоцѣнными каменьями корону -- видимое напоминаніе о томъ, что ея носитель долженъ быть впереди всѣхъ своимъ геройствомъ и всякими доблестями. Дайте ему также скипетръ -- символъ справедливости и душевной прямоты. Одѣньте его, наконецъ, въ порфиру -- символъ особой любви къ государству. Если бы теперь князь этотъ вздумалъ сопоставить эти символическіе знаки своего достоинства со сисею жизнью, то, право же, думаю, ему бы стало стыдно своего собственнаго одѣянія; онъ не на шутку почувствовалъ бы въ душѣ тревогу, какъ бы какой насмѣшникъ не поднялъ на смѣхъ весь этотъ торжественный уборъ.
Придворные.
Нужно ли говорить о придворныхъ? Я не знаю ничего продажнѣе, подлѣе, безсовѣстнѣе и гнуснѣе этихъ тварей, которые, однако, хотятъ, чтобы на нихъ смотрѣли, какъ на первѣйшихъ среди людей. Въ одномъ лишь отношеніи они безусловно скромны: они довольствуются тѣмъ, что украшаютъ свою особу золотомъ, драгоцѣнными каменьями, пурпуромъ и прочими внѣшними знаками добродѣтелей и мудрости, попеченіе же о самихъ этихъ вещахъ великодушно предоставляютъ другимъ. Они съ избыткомъ счастливы тѣмъ, что могутъ запросто разговаривать съ государемъ, -- что умѣютъ сказать удачный комплиментъ и кстати ввернуть въ свою рѣчь почтительные титулы свѣтлости, высочества, превосходительства. Ктому же они такъ умѣютъ раздушиться и съ такимъ тактомъ говорить самую изысканную лесть. Вотъ тѣ качества, которыми слѣдуетъ обладать истинному аристократу и придворному. Но присмотритесь ближе къ этимъ господамъ: что это за феаки, что за женихи Пенелопы -- окончаніе цитируемаго мною гомеровскаго стиха вамъ лучше подскажетъ эхо. Спитъ нашъ вельможа до полудня. Наемный попъ ожидаетъ его пробужденія, чтобы тутъ же, пока тотъ еще потягивается въ постели, пробормотать утреннюю молитву. Съ постели -- къ столу: завтракать. Едва позавтракалъ -- обѣдать. Потомъ -- игра въ кости, въ шашки, пари, скоморохи, шлюхи, потѣхи, шутовство. Одна или двѣ закуски въ промежуткѣ. А затѣмъ -- опять за столъ: ужинъ, за которымъ слѣдуютъ обильныя возліянія. Въ такой беззаботной и безпечальной жизни проходятъ часы за часами, дни за днями, мѣсяцы за мѣсяцами, годы за годами, вѣка за вѣками. Для меня настоящее наслажденіе -- любоваться торжествующимъ самодовольствомъ этихъ людей. Вотъ щеголиха, воображающая себя чуть не богиней только потому, что волочитъ за собой болѣе длинный хвостъ, чѣмъ другія; недуренъ и вонъ тотъ фатъ, работающій обоими локтями, чтобы протискаться впередъ другихъ, поближе къ ІОпитеру. Каждый изъ нихъ тѣмъ самодовольнѣе, чѣмъ тяжелѣе у него цѣпь на шеѣ; каждому хочется порисоваться не только своимъ богатствомъ, но и своей тѣлесной силой.