Хорошо, попробуемъ обосновать наши похвалы свидѣтельствами Священнаго Писанія, съ благосклоннаго позволенія гг. богослововъ. Трудную задачу беру я на себя.
Такъ какъ врядъ ли было бы удобно снова вызывать музъ съ Геликона, тѣмъ болѣе, что и дѣло на этотъ разъ не входитъ въ ихъ компетенцію, то, быть можетъ, приличнѣе будетъ начать мнѣ свое вступленіе на тернистый путь богословія обращеніемъ къ душѣ Скота {Средневѣковой богословъ Дунсъ Скотъ, уже неоднократно упомянутый.}, чтобы она хоть на минутку переселилась изъ своей Сорбонны въ мою грудь, а потомъ пусть переселяется, куда ей угодно, хоть въ ворону! Эхъ, если бы да еще подходящую физіономію, да богословское облаченіе въ придачу... Одного только боюсь: увидѣвъ во мнѣ столько богословской учености, не притянули бы меня по обвиненію въ кражѣ, какъ будто бы я обобрала докторовъ богословія... Но я должна замѣтить, что вовсе нѣтъ ничего удивительнаго въ моей богословской учености, если принять во вниманіе мою исконную и тѣсную дружбу съ богословами, благодаря чему я успѣла кое-что перенять у нихъ. Вѣдь, заучилъ же этотъ болванъ Пріапъ нѣсколько греческихъ словъ, которыя ому удалось подслушать и записать, когда господинъ читалъ вслухъ по-гречески? {Намекъ на одинъ миѳъ о Пріапѣ.} Сошлюсь также на примѣръ Лукіановскаго пѣтуха, который, живя постоянно съ людьми, научился подъ конецъ довольно бѣгло изъясняться по-человѣчески {Намекъ на одинъ изъ Разговоровъ Лукіана.}.
Но пора къ дѣлу. Пишетъ Экклезіастъ въ первой главѣ: "Неразумнымъ нѣтъ числа". Говоря о безчисленности неразумныхъ или глупцовъ, не хочетъ ли писатель сказать, что всѣ люди глупы, за единичными исключеніями, которыя врядъ ли стоитъ принимать во вниманіе? Еще опредѣленнѣе выражается Іеремія, говоря, въ 10 гл., что "глупымъ становится всякій человѣкъ отъ мудрости своей". Одному лишь Богу приписываетъ онъ мудрость, оставляя въ удѣлъ людямъ глупость. Тотъ же пророкъ немного выше пишетъ: "Да не похвалится человѣкъ мудростію своею". Почему не хочешь ты, превосходный Іеремія, чтобы человѣкъ гордился своею мудростью? Да потому -- отвѣтитъ онъ -- что нѣтъ у человѣка мудрости! Но возвращаюсь къ Экклезіасту. "Суета суетъ, и все суета!" -- восклицаетъ онъ. Что иное хотѣлъ онъ сказать этими словами, какъ не то, что вся человѣческая жизнь есть лишь нѣкоторая игра глупости? Не представляютъ ли эти слова Экклезіаста блестящее подтвержденіе приведеннаго выше изреченія Цицерона, что "міръ полонъ глупцовъ"? Далѣе, мудрый Экклезіастъ говоритъ: "Глупецъ измѣнчивъ, какъ луна, мудрецъ же неизмѣненъ, какъ солнце": не заключается ли въ этихъ словахъ намекъ на то, что родъ человѣческій глупъ поголовно, а эпитетъ мудраго приличествуетъ лишь Богу, предполагая, что подъ луной разумѣется человѣческая природа, а подъ солнцемъ, источникомъ свѣта, Богъ? Такое толкованіе какъ нельзя лучше гармонируетъ съ этимъ изреченіемъ Христа въ Евангеліи, что "никто не благъ, только -- одинъ Богъ". А такъ какъ всякій, кто не мудръ, глупъ, всякій же кто благъ, мудръ, какъ учатъ стоики, то отсюда съ логическою необходимостью вытекаетъ, что всѣ люди глупы. Далѣе, Соломонъ, въ 15 гл., говоритъ: "Глупость есть радость глупца". Этими словами премудрый царь хочетъ, очевидно, сказать, что безъ глупости нѣтъ никакой радости въ жизни. Ту же мысль находимъ и въ другомъ мѣстѣ, въ слѣдующихъ словахъ: "Кто умножаетъ знаніе, умножаетъ скорбь, и чѣмъ умнѣе человѣкъ, тѣмъ менѣе доволенъ онъ жизнью". Не ту же ли самую мысль находимъ мы у того же превосходнаго моралиста, когда онъ говоритъ въ 7 гл.: "Сердце мудрыхъ -- тамъ, гдѣ печаль, а сердце глупыхъ -- тамъ, гдѣ веселіе"? Послѣ всего этого понятно, почему этотъ мудрый Соломонъ не удовольствовался изученіемъ мудрости, но счелъ нужнымъ также и со мной познакомиться. Если мнѣ не вѣрите, вотъ вамъ его собственныя слова, глава 1: "И отдалъ я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и науку, заблужденія и глупость". Обратите здѣсь вниманіе на то обстоятельство, что глупость упомянута на послѣднимъ мѣстѣ: это для того, чтобы оттѣнить ея превосходство, такъ какъ вамъ хорошо извѣстно, что по церковному чину лицо, первое по своему достоинству, занимаетъ всегда послѣднее мѣсто, согласно евангельскому изреченію: "первые будутъ послѣдними, а послѣдніе первыми". Но что глупость имѣетъ превосходство передъ мудростью, совершенно ясное свидѣтельство тому находимъ въ сочиненіи извѣстнаго церковнаго писателя. Слова его я впрочемъ приведу не иначе, какъ подъ условіемъ, что вы поможете соотвѣтствующими отвѣтами на мои вопросы ввести васъ въ занимающую меня мысль, какъ это дѣлаютъ у Платона собесѣдники Сократа. Что надо болѣе скрывать по вашему: то ли, что рѣдко и цѣнно, или то, что общераспространенно и дешево? Вы молчите? Ну, чтожъ, если не хотите мнѣ отвѣтить, за васъ отвѣтитъ мнѣ эта греческая пословица: "кувшину и у порога неопасно". Чтобы предупредить всякую попытку возраженія, спѣшу заявить, что пословицу эту цитируетъ самъ Аристотель, котораго боготворятъ наши магистры. Не думаю, чтобы среди васъ нашелся такой дуракъ, чтобы драгоцѣнныя камни и золото оставить на улицѣ, "у порога". О, нѣтъ, такія вещи вы припрятываете какъ можно подальше и понадежнѣе -- въ самые потаенные уголки окованныхъ желѣзомъ съ секретными замками сундуковъ. Стало быть, то, что драгоцѣннѣе, то прячутъ, а то, что подешевле, оставляютъ на виду. Съ другой стороны, авторитетъ, на который я ссылаюсь, запрещаетъ скрывать мудрость и рекомендуетъ скрывать глупость. "Человѣкъ, скрывающій свою глупость, говоритъ онъ, лучше человѣка, скрывающаго свою мудрость". Стало быть, мудрость есть менѣе цѣнная вещь, чѣмъ глупость. И Священное Писаніе приписываетъ глупцу простодушіе и прямоту, между тѣмъ какъ мудрецъ всегда ставитъ себя выше другихъ. Такъ, по крайней мѣрѣ, понимаю я слова Экклезіаста, гл. 10: "Идя по улицѣ, глупецъ всѣхъ встрѣчныхъ принимаетъ за глупцовъ". Но приравнивать къ себѣ другихъ, это значить приписывать имъ свои собственныя достоинства (кто же, думая о себѣ, думаетъ о чемъ-либо иномъ, какъ не о достоинствахъ своихъ?), а не есть ли это признакъ необыкновеннаго простодушія? Неудивительно поэтому, что нисколько не стыдно было великому царю сказать о себѣ, 30 гл.: "Я -- глупѣйшій изъ людей". Точно также Ап. Павелъ, въ своемъ посланіи къ Коринѳянамъ, признается, не совсѣмъ правда охотно: "Какъ неразумный говорю я, и даже болѣе", -- онъ какъ бы считаетъ позорнымъ уступить кому-либо въ неразуміи.
Воображаю, какой крикъ поднимутъ сейчасъ противъ меня разные греки {Т. е. богословы-гуманисты, знатоки греческаго языка, въ родѣ Рейхлина или самого Эразма.}, которые, вѣдь, готовы, точно вороньё, выцарапать глаза совершеннымъ богословамъ, на которыхъ напускаютъ туманъ своими комментаріями. Сказать мимоходомъ, къ этой шайкѣ -- если не въ качествѣ альфы, то во всякомъ случаѣ въ качествѣ беты -- принадлежитъ и мой пріятель Эразмъ, которому я уже не разъ сдѣлала честь упоминаніемъ его имени. Вотъ, возопіютъ они, поистинѣ глупая и подлинно достойная Моріи цитата! Вовсе не то хотѣлъ сказать Апостолъ, что тебѣ померещилось! Апостолъ не хочетъ непремѣнно сказать, что его слѣдуетъ считать неразумнѣе прочихъ, но дѣло въ томъ, что сказавъ: "они -- служители Христа, и я -- тоже", -- онъ какъ будто спохватился, что, приравнивая себя въ этомъ отношеніи къ прочимъ, онъ нѣкоторымъ образомъ умалилъ свое достоинство, и чтобы исправить эту недоговорку, онъ прибавилъ: "я еще въ большей степени", -- давая тѣмъ понять, что онъ сознаетъ не только свое равенство съ остальными Апостолами въ евангельскомъ служеніи, но и нѣкоторое превосходство надъ ними. Но, съ другой стороны; чтобы не произвести дурного впечатлѣнія подобнымъ категорическимъ заявленіемъ, которое могло бы показаться нѣсколько хвастливымъ, Апостолъ предпочелъ прикрыть свою мысль ссылкой на глупость: дескать это -- привилегія глупцовъ -- высказывать всю истину, безъ риска кого-нибудь оскорбить.
Впрочемъ, я предоставляю самимъ моимъ оппонентамъ рѣшить вопросъ о томъ, что хотѣлъ сказать своими словами Аи. Павелъ. Что касается меня лично, то я предпочитаю слѣдовать великимъ, тучнымъ и дороднымъ богословамъ, пользующимся общепризнаннымъ авторитетомъ. Не даромъ же огромное большинство ученыхъ предпочитаютъ заблуждаться съ ними, чѣмъ раздѣлять хотя бы и здравыя идеи съ этими трехъязычными {Намекъ на Рейхлина, котораго, за его знаніе трехъ языковъ (кромѣ родного нѣмецкаго) -- латинскаго, греческаго и еврейскаго-называли "трехъязычнымъ чудомъ".} самозванцами, которыхъ наши богословы ни во что не ставятъ. Я могу сослаться на одного знаменитаго богослова -- имя его я благоразумно умалчиваю, чтобы не дать повода нашимъ супостатамъ лишній разъ сослаться на греческую пословицу объ "ослѣ съ аккомпанементомъ лиры". Приведенный мною текстъ: "Я говорю слишкомъ меразумно, даже болѣе того" -- богословъ этотъ толкуетъ по всѣмъ правиламъ богословской науки. Ему онъ посвящаетъ цѣлую главу. Приведу его собственныя слова, сохраняя не только содержаніе, но и самую форму. "Говорю слишкомъ неразумно: т. е. если я кажусь вамъ безумнымъ, приравнивая себя къ лже-апостоламъ, то я покажусь вамъ еще менѣе разумнымъ, ставя себя выше ихъ". Впрочемъ, вслѣдъ затѣмъ мой богословъ, точно забывъ о чемъ шла рѣчь, перебрасывается совсѣмъ на другой предметъ.
Впрочемъ, чего не сойдетъ съ рукъ этимъ господамъ, послѣ того, что этотъ великій богословъ -- чуть было не вымолвила его имя, но не скажу: боюсь греческой пословицы {Намекъ на средневѣковаго богослова Николая изъ Лиры и на греческую пословицу объ "ослѣ и лирѣ".}, -- извлекъ изъ словъ евангелиста Луки такую мысль, которая столько же гармонируетъ съ духомъ Христова ученія, сколько вода съ огнемъ. Передамъ сущность дѣла. Въ минуту угрожающей опасности -- въ тотъ моментъ, когда хорошіе кліенты имѣютъ возможность показать на дѣлѣ свою преданность патрону -- Христосъ, желая изгнать изъ души учениковъ своихъ всякую надежду на помощь подобнаго рода, спросилъ ихъ: "Когда я посылалъ васъ безъ мѣшка, безъ сумы, безъ обуви: имѣли ли вы въ чемъ недостатокъ?" Они отвѣчали: "Ни въ чемъ". Тогда онъ сказалъ: "Но теперь, кто имѣетъ мѣшокъ, тотъ возьми его, также и суму, а у кого нѣтъ, продай одежду свою и купи мечъ". Все ученіе Христа проникнуто призывомъ къ кротости, терпѣнію, презрѣнію къ жизни и совершенно ясно, что хотѣлъ сказать онъ въ данномъ случаѣ. Для полноты отреченія отъ міра, ученики Христа должны махнуть рукой не только на сумку и обувь, но и оставить свою одежду, чтобы вступая на стезю евангельскаго подвига, они ничѣмъ не снаряжались, кромѣ меча -- но какого меча? Не того, конечно, съ которымъ орудуютъ разбойники и убійцы, но меча духовнаго, который проникаетъ человѣка до самыхъ глубокихъ тайниковъ души и разомъ отсѣкаетъ всѣ плотокія вожделѣнія, такъ что благочестіе остается единственною страстью человѣка. Но посмотрите теперь, куда гнетъ этотъ текстъ нашъ знаменитый богословъ. Мечъ онъ толкуетъ какъ право защиты противъ преслѣдованія; мѣшокъ -- какъ достаточный запасъ провизіи. Будто Христосъ, спохватившись, что въ первый разъ недостаточно по-царски снарядилъ своихъ глашатаевъ, совершенно измѣнилъ своему первоначальному правилу: какъ будто забывъ свое изреченіе, что "блаженни есте, егда поносятъ вамъ и изженутъ и рекутъ всякъ золъ глаголъ на вы лжуще", и что Онъ запретилъ своимъ ученикамъ сопротивляться злому, потому что блаженны кроткіе, а не свирѣпые, -- какъ будто забывъ все это, Христосъ хочетъ теперь, чтобы Его ученики, отправляясь въ путь, вооружились мечемъ -- и это во что бы то ни стало, даже если бы пришлось, для пріобрѣтенія оружія, продать свою одежду: ступайте дескать лучше безъ одежды, чѣмъ безъ оружія. Если нашъ богословъ разумѣетъ подъ мечемъ все, что можетъ служить къ сопротивленію насилію, то сумка, по его мнѣнію, обозначаетъ все необходимое для жизни. И вотъ, такимъ-то путемъ толкователь божественной мысли выводитъ Апостоловъ на проповѣдь креста вооруженными пиками, луками, пращами, чуть что не пушками. Онъ снабжаетъ ихъ дорожными корзинами, чемоданами, сумками, чтобы они могли путешествовать съ полнымъ комфортомъ. Нашего богослова нисколько не смущаетъ то обстоятельство, что минуту спустя послѣ того, что Христосъ велѣлъ купить мечи, онъ повелѣваетъ вложить мечъ въ ножны, -- ни то, что, насколько извѣстно, Апостолы никогда не прибѣгали къ помощи меча для защиты противъ насилій со стороны язычниковъ, хотя, очевидно, они бы прибѣгли къ этому способу самозащиты, если бы такъ имъ заповѣдалъ Христосъ.