Французы и русские в Крыму

Письма французского офицера к своей семье во время Восточной войны 1853–1855 гг.

От переводчика

Сам я, как участник в достопамятной для всякого русского Восточной войне, позволяю себе надеяться, что настоящий перевод писем генерала Эрбе, писанных им с места военных действий в Крыму в 1854–1856 годах к своим родителям, в качестве субалтерн-офицера, принадлежавшего к штабу, а следовательно и имевшего возможность во многих случаях изучить все перипетии борьбы на полуострове, а также осведомиться о планах и предположениях своего высшего начальства, игравшего главную руководящую роль в союзных войсках, — может иметь интерес для читателей русской публики и особенно для военного класса, не в качестве летописного или систематического описания событий, о чём написаны многие тома на разных языках, а как памятник чувств, существовавших в ту эпоху между двумя нациями, несмотря на соперничество и враждебные действия одна против другой. Эта сторона, кажется в первый еще раз, вырисовывается в подобной живой форме, подтверждая генезис той симпатии, которая в недавнее время высказалась и продолжает высказываться и в настоящую минуту при всяком удобном случае во взаимных сношениях России и Франции, составляя залог их совместных действий на дело умиротворения политического мира, в целях обеспечения спокойного преуспеяния развития образования, торговли, промышленности и вообще прогресса всего того, что служит к улучшению положения человеческой расы.

В настоящую минуту, когда Россия и Франция подают одна другой руки и с энтузиазмом, пред которым должны смолкнуть всякие личные интересы прочих наций, продолжают чествовать друг друга, любопытно вернуться к тому времени, когда в силу лишь одних только политических комбинаций и вопреки природному взаимному влечению этих главенствующих в Европе держав, они должны были бороться и сделаться временными врагами, но без всякой ненависти и недоброжелательства. Интересно пробежать те строки, которые, не назначали, в печать, писаны патриотом к своим родителям со специальною целью утешения их в тяжелой разлуке со своим любимым сыном, может быть единственной их надеждою и гордостью, и приятно удостовериться, что письма эти, отличающиеся простотою и юношескою откровенностью, не заключая в себе никаких предвзятых целей, ни политических ни личных, ни выдумок и преувеличений, которые составляют большой недостаток всех писем того времени, отправленных с поля битв к частным лицам и для газет, являются откликом юной, еще неиспорченной жизнью натуры, которая, рыцарски оценивая действия своего соперника, не стесняется отдавать должную дань справедливости всем хорошим сторонам своего противника. Конечно, и в этих письмах чувствуется присутствие известной дозы увлечения успехом действий союзной армии, но в своих рассказах автор нигде не доходит до отсутствия беспристрастия, а напротив, в некоторых местах представляет справедливо-восторженный отзыв о геройских действиях русской армии и самоотвержении отдельных её лиц. Помимо этого, весьма поучительны суждения автора о характере действий своих союзников, которые доводили французов до ненависти к англичанам и до презрения турок.

Несмотря на обещания не критиковать действий администрации и интендантства своей армии, автор невольно является ухом среды, в которой жил и действовал. Описывая все затруднения, недостатки и лишения, испытанные корпусом войск, осаждавшим Севастополь, он во многих случаях и совершенно правильно, относит все эти бедствия к несовершенству административной организации, нераспорядительности и неумелости своего интендантства, что было так близко и русскому лучшему обществу, сердцем болевшему за своих воинов-страдальцев, испытавших в ту же кампанию все злоключения административного неустройства внутренних порядков в нашей армии и результаты полнейшего отсутствия патриотического чувства в представителях нашего интендантства, которое могло облегчить трудные задачи удовлетворения нужд войска бескорыстием и своевременностью исполнения операций, устранение чего послужило, может быть, косвенною причиною большинства неудач наших стратегических действий в Крымскую войну. В этих письмах есть также критика и наших военных распоряжений и исполнительных действий, но она всегда сдержана, и не имея злобного оттенка суждений соперника, во многом представляет совершенно хладнокровное и серьезное мнение, на которое иногда не имеется данных для возражений, при чём автор не забывает указывать на преимущество русских, относительно устройства и обеспечения боевым снаряжением их армии.

Ужасная убыль в союзных войсках от частых и энергических вылазок отважного Севастопольского гарнизона, и действия нашей могучей артиллерии, полнейший недостаток во французских госпиталях, лазаретах и на перевязочных пунктах врачей и медицинской помощи, губительно влиявшего на увеличение смертности в армии, беспечность аванпостной службы, усугублявшая потери, — рисуют организацию служебной и продовольственной частей союзной армии, не в том ореоле совершенства, который известен был современникам из официальных донесений главнокомандующих союзными войсками, позднейших сочинений о Крымской кампании, и сложившихся об этом преданий.

Сравнение нашего военного положения того времени, обрисовываемого письмами с настоящим, весьма назидательно и конечно приводить к гордому сознанию, что повторения административных и стратегических ошибок, являвшихся нередко последствием беспечной неподготовленности к войне и самомнения о своей непреоборимой силе, — теперь быть не может, так как военная организация России, стоя в настоящее время на высоте своего призвания и современных требований, может смело служить, возможным в существующих условиях, образцом совершенства такой организации, а существовавшая издавна и усилившаяся особенно в последнее время взаимная симпатия России и Франции, заставляет еще более ценить такие отношения, так как они могут быть причиною знаменательных событий в будущем, во славу и процветание, дружественно сплотившихся для общего дела двух наций, — сдерживающих в границах благоразумия воинственные порывы завистников и недоброжелателей такого сердечного согласия.

Сходясь с мнением автора писем, считающего Крымскую кампанию «может быть самой ужасной из всех предпринятых до сего времени», у меня является желание посильным переводом этих писем на русский язык, лишний раз и с благодарностью освежить заслуги военных распорядителей, деятелей и исполнителей того времени, в памяти читателей современной России, которая во многом за настоящий свой прогресс, обязана беззаветному исполнению долга, героическому самоотвержению и искуплению жизнью и кровью интересов своего любимого Верховного Вождя и Отечества, — её сынами, посвятившими себя святому делу защиты с оружием в руках, чести и достояния своей страны, в сознании, что пример такого геройского отношения к своей высокой задаче, глубоко сокрыт пока в сердцах воинов-деятелей настоящего времени и не замедлит вспыхнуть и расцвесть во всей своей могущественной красоте, при первой к тому потребности, на вящую славу своего Державного Руководителя и родины.

С.X.

Вместо предисловия

Мой возлюбленный сын!

В детстве часто ты просил меня рассказать о некоторых эпизодах войны, но тогда я редко уступал твоим желаниям, находя тебя слишком юным для того чтоб в памяти твоей, могли остаться кроме забавной стороны и серьезная часть рассказа.

Теперь же, когда ты сделался взрослым и поступаешь в Политехническую школу, я сдаюсь на твои требования, вручая тебе письма, которые писал к своим родителям во время памятной Крымской кампании.

Если в них и нет многих технических объяснений событий, то всё-таки они тебе дадут понятие о возможности смягчать суровые нужды войны в пользу человеческих прав, когда две армии, вчера хотя и соперничавшие, но вероятно завтра уже союзные, могут бороться, не переставая взаимно уважать друг друга, и надеюсь, что ты почерпнешь из этих писем пример для неотступного исполнения твоих обязанностей, с беспристрастием и самопожертвованием.

Генерал Эрбе

Монт д'Арра, близ Треву (Эн)

24 марта 1891 г.

1

Лагерь под Булаиром. 28/16 мая 1854 г.

Любезные родители!

Вместе с 2-м батальоном 20-го легкого полка я был посажен в Марселе 16 мая на транспорт «Ганг», и прибыл на Галлиполийский рейд 23 мая в 3 часа пополудни, после счастливейшего из переходов.

«Ганг» заходил в Мессину и Пирей, и мне удалось получить разрешение сойти на берег на каждой из этих станций.

Не останавливаясь на рассказе о Мессинских громадных дворцах, беломраморных улицах, остатках её прежней пышности, ни об Афинах с его Акрополисом, столь богатых воспоминаниями, ни о всех классических островах, в виду которых мы проходили, я жажду начать рассказ о моей боевой карьере и сообщить вам подробности первых дней совершенно новой для меня жизни.

Было 4 часа, когда батальон сошел с транспорта.

Поставив ружья в козлы, люди отпущенные до 7 1 / 2 часов, разбрелись по городу, в который отправился и я.

Галлиполи произвел на меня впечатление большего базара. Здесь дома построены плохо, улицы узки и дурно мощены и в них с трудом проникают лучи солнца, чему мешают этажи, выступающие вперед один над другим.

В 6 часов офицеры возвратились на судно для последнего ужина и затем окончательно покинули «Ганг». Я нашел свою роту в ружье, согласно отданного приказания.

Офицер генерального штаба повел нас на место нашего бивуака, где были уже поставлены палатки, а наряженные люди отправлены на поиски за дровами, для поддержки огня костров на всю ночь.

В первый раз мне пришлось спать в палатке, которую я имел в своем распоряжении вместе с походным плащом: вся же остальная офицерская принадлежность, прибывшая с нами из Франции, находилась в сундуках, которые не могли быть разгружены с судна одновременно с нашей высадкой.

Несмотря на дневной зной, ночь была очень свежа, и около 2-х часов утра я проснулся совершенно окоченелый от холода. Поспешив к костру, я нашел здесь большую часть людей роты, которых также выгнал холод из палаток, и стал ожидать утра, попросту болтая с ними, причём заметил, что со времени отплытия из Франции, они ничего не потеряли ни в хорошем расположении духа, ни в веселии.

В 7 часов утра весь 2-й батальон по приказанию майора Тиге оставил бивуак, чтоб догнать 1-ый батальон, высаженный за несколько дней до нас, и поставленный лагерем в 15 километрах к востоку от Галлиполи, близ деревни Булаир; мы пришли туда в 11 часов, и встретили нашего полкового командира и всех товарищей, оказавших нам наилучший прием.

Зной был очень велик, и наши люди, проведя бессонную ночь, действительно устали.

По прибытии в лагерь, оказалось, что ничего не было приготовлено, и надо было отправить людей за дровами, водой, хлебом, мясом, солью и проч. затем приготовить суп, что не было обычным делом для рекрутов. Наконец, в три часа люди в первый раз поели и не могу сказать, чтобы мясо было хорошо сварено… но надобно привыкать ко всему.

Что касается офицеров, то им было сравнительно лучше; товарищи 1-го батальона пригласили нас к завтраку, и скажу, что я ел превосходный бифштекс и что мой аппетит не был единственной к нему приправой.

Вся 3-я дивизия, под начальством принца Наполеона была сосредоточена в этом Булаирском лагере, и я с удовольствием ходил по всем направлениям, наблюдая за подготовлениями; наши солдаты имели вид довольства и счастья, отправляясь на фуражировку с песнями.

После ужина, все почувствовали необходимость отдыха и разошлись по палаткам, а в 9 часов уже повсюду царствовала тишина.

На следующий день нас разбудила музыка всех полков; выпили утренний кофе, а около 9 часов весело позавтракали.

Я посетил окрестности лагеря вместе с некоторыми приятелями и набрал в песке на берегу ручья черепашьих яиц, а на возвратном пути нашел сундуки в своей палатке, и с этого времени мог спать уже в своем бараньем меховом мешке, вполне гарантированный от ночного холода.

Если б не мысль, что я так далеко нахожусь от вас, то охотно признался, что никогда не был так счастлив как теперь. При пробуждении я был поражен неприятною неожиданностью, почувствовав в моем мешке чьи то движения, заставившие меня вспрыгнуть… Боже мой, что это такое?.. Угадайте…

Уж 90 сантиметров длины! Бедняга заплатил жизнью за причиненный мне страх.

Туземцы в большом количестве ходили совершению свободно по нашему лагерю, продавая табак, яйца, кур, лошадей и проч. по умеренным ценам.

Наши ротные мулы не могли быть погружены в Марселе на судно вместе с нами и мы были должны раздобыть себе лошадей на месте, чтоб перевезти вещи, палатки и жизненные припасы, и эти лошади оказались недорогими, — от 150 до 200 франков с вьюком и недоуздком.

Третьего дня вся дивизия была на смотру маршала Сент-Арно, после чего ей предстояло сесть на суда для отплытия в Константинополь, где по рассказам, присутствие её крайне необходимо.

Маршал произвел хорошее впечатление на всех нас своим орлиным взглядом, крупной фигурой и представительностью, внушавшими доверие.

По его распоряжению, вся дивизия должна сняться из лагеря послезавтра 30 мая и отправиться в поход в Константинополь под начальством принца Наполеона.

Я видел его только один раз в продолжении 4-х дней, проведенных в лагере, что недостаточно для суждения о моем начальнике, а потому я этого не позволю себе сделать. Он высок ростом, поразительно похож с портретами Наполеона I-го, но у него усталый вид и грустный взгляд, и если верить разговорам, он совершенно не знаком с военным искусством. Его считают весьма развитым и мы надеемся, что при помощи своих двух бригадных генералов и способных лиц, составляющих его главный штаб, всё пойдет хорошо.

Расстояние от Галлиполи до Константинополя 200–250 километров мы должны пройти в 13 этапов, хорошими переходами.

Я предполагаю писать вам так часто, как будет возможно, и постараюсь точно описывать свои деяния и всё то, что увижу и услышу, не позволяя себе никакой оценки и критики, в сознании своей военной неопытности. Буду заносить только лишь факты, касающиеся большею частью лично меня, как интересные для вас.

Очень прошу дорогого батюшку сохранить все эти письма и надеюсь, что он будет добр возвратить их мне после кампании, так как они помогут мне позднее восстановить всё прошедшее в своих воспоминаниях.

2

Лагерь под Дауд-Паша, 14/2 июня 1854 г.

Письмо мое от 28 мая уведомляло вас о выходе нашем из лагеря под Булаиром; 2-я бригада, к которой я принадлежу, выступила в поход 30/18 мая, 1-я же под командою генерала де Моне оставила лагерь только 31/19 следуя за нами позже на один дневной переход.

11/29 июня мы заняли лагерь под Дауд-Паша, расположенном на плоскости, господствующей над Золотым Рогом в получасе ходьбы от ворот Константинополя. Нам не понадобилось разбивать малые походные палатки, так как мы нашли здесь большие, поставленные для нашей дивизии, благодаря заботливости маршала Сент-Арно. В этих конических турецких палатках из толстого полотна, довольно удобно помещаются 14 человек. Нам было здесь очень хорошо, сравнительно с двумя батальонами дивизии, которым пришлось поместиться в казармах Дауд-Паша, несмотря на то, что они были заняты уже бесчисленным множеством прыгающих насекомых.

Наш поход в Константинополь совершился при хороших условиях. Мы встали в 3 часа утра, а колонна тронулась в 4 ч., и так как расстояние не превышало 20 километров, то успели прийти к лагерь очень рано, избегнув таким образом дневного зноя. Перед выступлением офицеры и солдаты напились кофе и около 9 часов отряд прибыл в лагерь. Как только были разбиты палатки, приступили к холодному завтраку, приготовленному накануне и второму кофе.

Любопытно наблюдать с какой быстротой люди привыкли находить всё необходимое для приготовления кофе. Как скоро ружья поставлены в козлы, ряды расстраиваются; одни бегут за водой, другие за тонкими сучьями, третьи приспособляют печь. В тоже время ротные кашевары исполняют свое дело, и менее чем через 10 минут все огни пылают.

Вечером повторяется тоже для приготовления супа, с той разницей, что одновременно производится раздача дров, мяса и хлеба. Эти запасы сделаны по распоряжению начальства, и до сегодня не было ни запоздания, ни перерыва в получении пайка.

Служба в лагерях не сложна, и для всех остается много свободного времени. Обязательные работы состоят в чистке оружия, гарнизонной службе по содержанию постов полицейского и у гауптвахты, снабжающих часовыми к палаткам генералов. Для тушения огней в 8 1 / 2 часов вечера трубят сигнал, после чего всякий должен находиться в палатке.

Бригада в походе была всё время под командой генерала Тома, который следовал вместе с нею. Принц Наполеон совершал поход попеременно с двумя своими бригадами, таким образом, что делал один день двойные переходы, а на следующие сутки отдыхал, но его никогда не было видно в лагерях, хотя для него и была поставлена там палатка.

После сбора его дивизии в Дауд-Паша, принц поместился в отдельных комнатах от казарм, со всеми офицерами своего главного штаба, и ему был предоставлен почетный караул из 50 человек под командой офицера, который приглашается им всегда к обеду. Сегодня я командую караулом и буду иметь честь обедать у него вечером.

Мы могли бы идти в Константинополь, но состояние сообщений оставляло желать многого. В Турции мало настоящих дорог, но имеется много троп намеченных караванами верблюдов, перевозящих товары, вследствие чего некоторые горные проходы пришлось уширять для удобного движения нашей артиллерии и обоза, что и исполнено было стрелками 19-го батальона.

Можете судить о веселом расположении духа наших солдат-остряков, по надписям оставленным на боках этих проходов: «По приказу Великого Визиря школа путей сообщения упраздняется и Магомету одному предоставляется содержание дорог». — «По случаю смерти от родов турецкой деятельности, 19-ый батальон стрелков остается неутешным». — «Един Бог и Магомет инженер его» и т. д.

Если дороги плохо содержатся, то и пахотные поля одинаково дурно возделываются, между тем они настолько плодородны, что им позавидовали бы все наши сельские жители; мне не приходилось никогда видеть лучших хлебов, чем здешние, а некоторые, изредка попадавшиеся по пути виноградники, имеют необыкновенно хороший вид. Благодаря ли равнодушию жителей или потому, что здесь неизвестна нужда, пять шестых земли годной к обработке остаются в залежи, что производит тяжелое впечатление.

Нам пришлось проходить мимо деревень, которые все похожи между собой. Дома деревянные и достаточно искры для их воспламенения; они неизящны, дурно содержимы и представляют нищенский вид, который не возбудил бы зависти в наших крестьянах; особенность их составляет балкон над входною дверью, откуда можно смотреть во все стороны, самому не показываясь.

При нашем приближении к деревне, все жители прятались и мы только видели тех немногих, кто продавал нашим солдатам провизию. Торговля весьма затрудняется отсутствием мелкой монеты.

Народонаселение разделяется на две главных национальности — турок и греков. Хотя турки господствуют, но работают мало, исполняя все общественные обязанности. Они глубоко ненавидят греков. Один турецкий мальчик, с которым я заговорил, сказал мне на ломанном французском языке (они в большинстве говорят кое как на многих языках) «Турок стоит сорока греков» а на вопрос: что стоит француз, он отвечал: «Один француз стоит только одного грека, но и тот и другой собаки».

Я крепко надрал ему уши за такой дерзкий ответ. Греки, находясь в полном подчинении у турок, возделывают свои земли и обыкновенно занимаются мелкой торговлей. И те и другие, впрочем, имеют одинаково нищенский вид.

Мы прибыли в Родосто 5 июня и отдохнули там сутки. Этот город с 12–15 тысячами жителей, кажется довольно промышленным, но улицы и дома содержатся не лучше, как и в деревнях. Город не имеет ничего особенного, если не считать большого базара, снабженного всем необходимым для мужского и женского одеяния.

По случаю нашего прохода, окрестные хозяева привезли некоторые съестные припасы и привели довольно большое количество лошадей; товарищ мой капитан Бенуа купил прелестную, небольшую и лучшую на рынке лошадь с живыми глазами и крепкими мускулами за 300 франков.

Письмо мое оказалось довольно длинным, да кстати наступает время отправляться к принцу.

3

Лагерь под Дауд-Паша 16/4 июня 1854 г.

Приятное известие!

Приказом 27/15 мая я произведен в капитаны по линии.

Дурная новость.

Имеются вакансии капитана только в резерве.

Я ни за что не хочу возвращаться во Францию ранее окончания кампании… и поеду туда разве только насильно, по принуждению.

Отправился искать полкового командира, который с сердечною добротою обещал поддержать ходатайство о замене меня, если я найду здесь капитана, который согласится уступить свое место.

Сейчас же я побежал в палатку капитана М. здоровье которого было более чем плохо, и он имел полное право даже на отставку. Не без труда удалось мне получить от него согласие на такой обмен.

Вполне счастливый успехом, я отправился к полковнику, чтоб сообщить ему об этом, и представил, охотно им принятое, прошение о замене.

Теперь, когда я сделался более спокойным, расскажу вам о моем обеде у принца. В 6 часов вечера вестовой провел меня в весьма скупо меблированную комнату, и сейчас же оттуда меня направили в столовую, куда через несколько секунд вошел сам принц в сопровождении начальника его главного штаба и 4 или 5, состоящих при нём или при штабе дивизии, офицеров. Каждый сел за стол без приглашения, что сделал и я, увидя незанятое место. Обед был весьма простой: суп, три блюда, десерт и кофе.

Принц говорил много, и не всегда был интересен; отвечал ему только капитан Фери-Пизани, специально состоявший при нём в качестве офицера по поручениям. Полковник главного штаба казался сосредоточенным и говорил не много. Что касается меня, то я дал себе слово только отвечать на вопросы, а потому мне не пришлось ни разу открыть рот.

После кофе все удалились, а я, мало удовлетворенный, пошел на свой пост.

На следующий день 15 июня, разбуженный вестовым в 8 1 / 2 часов утра, я возвратился в лагерь и тогда же узнал о своем назначении.

После завтрака отправился в Константинополь. Не буду подробно описывать этот большой город, так как, по моему мнению, это уже сделано всеми путешественниками. Деревянные дома за исключением общественных памятников и некоторых зданий высшего круга, извилистые улицы и если мощеные, то весьма плохо, минареты, похожие на фабричные трубы, бесчисленное количество бродячих собак и проч.

У моста Золотого Рога, с которого вид действительно великолепен, я был осажден молодым греком 18–20 лет, весьма прилично одетым, в феске, в тонких сапогах, который на хорошем французском языке, испросил позволение сопровождать меня, предлагая себя в чичероне.

«Я учился в коллегии в Пере, — сказал он, — и ознакомился с французским языком, а потому желаю усовершенствоваться в нём, пользуясь беседой с настоящим французом; с этой целью я позволяю себе просить дозволения сопровождать вас».

Я был очень доволен этой случайной встречей и мы вместе отправились по мосту далее.

Спустя немного пришли в еврейский квартал довольно бедного вида и у порога домов заметили очень красивых евреек, с тюрбанками на голове по старинной моде их предков, что очень оригинально, и я сохраню об этом приятное воспоминание.

Через четверть часа, мой провожатый и я сделались лучшими друзьями в мире и он рассказал, что отец его был адвокатом в Пере, что у него две сестры 19 и 20 лет, из которых старшая должна выйти замуж и что он предполагает подобно отцу, быть адвокатом. Затем предложив представить меня своей семье, он пригласил туда меня вечером, чтоб послушать музыку. Обязанный в тот же вечер возвратиться в лагерь, я высказал сожаление о невозможности воспользоваться его любезным приглашением сейчас, но обещал прийти днем.

Покидая еврейский квартал, мы прошли в часть города, где обыкновенно живут иностранцы всех государств. Мой провожатый предложил повести меня к одной пожилой даме, живущей в прелестной квартире с двумя дочерьми и к которым он должен был сделать визит. «Одна из дочерей 13-ти лет, а другая 11-ти», сказал он, но это черкешенки, которые выходят замуж и делаются матерями в 9 лет и во всякое время им можно дать вдвое более лет против действительности. Они не стягиваются корсетами, как европейские женщины, не носят также открытых платьев, обнажающих грудь, как турчанки, но надевают род шелкового совершенно закрытого корсажа и, не считая непристойным показывать лице, не закрывают его вуалью. Исповедуя христианскую религию, они имеют лишь самое слабое понятие о догматах её. Так например, они воспитываются в убеждении, что созданы для того, чтобы быть рабынями мужчин.

Все эти подробности заинтересовали меня, и я согласился пойти туда вместе с ним.

Мы вошли в прекрасный старый каменный дом, с большим крыльцом и широкой лестницей с балюстрадой, весьма благообразного вида. В первом этаже мой проводник, не постучавшись, отворил обе половинки дверей и без всякой церемонии мы вошли в большой зал о трех окнах, прекрасного стиля, с шелковыми обоями, позолоченною мебелью, диванами и креслами, покрытыми коврами и зеркалами между окон, — но всё это было старо, бедно и завядшего вида… хотя опрятно и заботливо содержано.

Неужели в этом состоит восточная роскошь?.

Вскоре затем я очутился в сообществе двух прелестнейших девиц, блистающих свежестью и совершеннейшей грацией. Судя по их уверенности в себе и физическому развитию, им можно было дать на вид 18–20 лет. Но лицо матери их, которой не более 30 лет, уже покрыто морщинами, а волоса начали седеть.

Так как эта семья не понимала ни слова по-французски, а мое любопытство было удовлетворено, то визит не был продолжителен, и я скоро удалился.

Затем мой проводник направил нашу прогулку к европейскому кварталу Пера.

Мы встретили в одной кофейне, обыкновенно посещаемой турками, многих офицеров моего полка и между ними товарища моего, капитана Трусень, который вышел мне на встречу и представил меня своему брату, уже три года живущему в Пере, где он состоит представителем одного процветавшего здесь французского коммерческого дома.

Теперь мой грек мне был бесполезен и, вежливо поблагодарив за его обязательность, я откланялся ему, но он не ушел, желая по словам своим, быть всегда в моем распоряжении.

Так как решимость его в нежелании меня оставить делалась надоедливой, то я обратился за советом к брату моего товарища, который сказал: «Дайте ему монету в 20 су, и он уйдет удовлетворенный». Как! сыну адвоката, юноше который приглашал меня пронести вечер в его семье? Возможно ли это? — «Он не обманул вас, я знаю, его отца, как одного из выдающихся адвокатов Перы; одна из его сестер имеет очень хороший голос, и вечера, проводимые в этом доме, не лишены прелести, но при уходе гостей, у двери ставят блюдо и каждый должен класть свою жертву. Молодой человек со своей стороны ищет возможности воспользоваться платой, представляясь иностранцам как переводчик, так как говорит на шести языках, подобно большинству всех этих маленьких греков, копошащихся в портах. Он же лучше других говорит, так как хорошо учился в коллегии в Пере».

Я был поражен и почти с трепетом вручил будущему адвокату монету в 5 франков, за что он меня очень благодарил; таким способом я от него освободился.

Тем временем вошел в кафе капитан Морено и у этого весьма приличного человека, которого вы знаете, был странный, взволнованный вид, и он находился под впечатлением живого возбуждения.

«В соседней улице, — рассказал он нам, — мимо меня проезжала золоченая карета, в которой чинно сидели четыре дамы, закрытые чадрою и одетые в прекрасные шелковые платья. Карету сопровождали два всадника с саблями наголо, держась позади её. Предположив, что эти дамы принадлежат к высшему кругу, я почтительно им поклонился, но судите о моем удивлении, когда увидел, что они посылали мне горячие воздушные поцелуи. Думая, что мне повезло, я подошел к карете и передал свою карточку красивейшей из незнакомок, но вместо ответа со своим адресом, она и её спутницы сняли с себя украшения и ближайшая подала их мне своими крошечными ручками. Жестами отказавшись от этого, я старался внушить им, что могу удовольствоваться только предложением их сердца, но вдруг заметил сверкнувшую над моею головою саблю, и инстинктивно отскочил в сторону, избегнув удара. Женщины повстававшие в карете, кричали, жестикулировали… видимо они радовались, что сабля не наделала беды. Карета удалилась со своей охраной, но я не последовал за ней, и поэтому остался в живых». Г-н Трусень объяснил нам, что золотая карета принадлежала Султану, что четыре женщины были из его сераля, а два всадника — евнухи и что если б это случилось с жителем Константинополя, то он наверно бы был убит на месте. Женщины посылали не поцелуи красивому капитану, а просто делали ему приветствие, которое по турецкому обычаю выражается попеременным прикладыванием правой руки к сердцу и к губам. Если же они так великодушно предложили свои украшения, то предполагали, что карточка капитана была способом испрашивания у них милостыни. Мы оставили кофейню около семи часов, а в 8 1 / 2 были уже в лагерях. Завтра в полдень Султан делает смотр дивизии.

4

Лагерь под Дауд-Паша. 19/7 июня 1854 г.

17/5 числа при рапорте я узнал, что мой диплом на капитана находится у полковника, и ни минуты не потерял для устройства своего положения. Употребив все необходимые для сего старания, я в 11 часов получил от начальника штаба дозволение принца, ожидать при своем полку решения маршала. Хотя я и не завтракал, но, исполняя устав, присоединился к своей роте, выступавшей на смотр.

В полдень, поставленная перед казармами Рами-Чифтлик в боевом порядке дивизия, к северу от Золотого Рога, ожидала под ружьем прибытия Султана. Если точность есть вежливость королей, то, кажется, она не составляет принадлежности Султанов. Только в час пополудни Абдул-Меджид появился перед фронтом войск, в сопровождении маршала Сент-Арно в полной парадной форме. Костюм Султана был проще: феска, белые панталоны и темное застегнутое платье без вышивок, с одним только орденом. Он был верхом на великолепной вороной лошади, с богатым чепраком. Принц поскакал к нему навстречу и в продолжении всего смотра держался возле него. Потом войска проходили церемониальным маршем.

Вслед за тем, принц, явно оставшийся недовольным, так как Султан не обращался к нему вовсе, не откланявшись пришпорил лошадь и отправился догонять свою дивизию.

Хотя об этом смотре накануне писалось в константинопольских газетах, и мы ожидали большего количества любопытных и народа, тем более, что такие торжества здесь бывают весьма редко, но в числе присутствовавших в качестве зрителей оказалось лишь очень немного турок и несколько европейцев.

Нравственное впечатление на наших людей оказалось незавидным, и после смотра под палатками не было недостатка в злых, насмешливых разговорах по этому поводу.

Г-н Трусень, присутствовавший на смотру, догнал нас в лагерях и пригласил меня к своему брату обедать и ночевать, для того, чтоб на следующий день предпринять продолжительную прогулку в каике по Босфору, на что я и согласился с большим удовольствием.

На следующий день, мы отправились на набережную и наняли два каика, из которых один заняли г-жа Трусень с двумя дочерьми, а другой капитан, его брат и я. Такие прогулки по воде действительно прелестны; лодки из прекрасного воскового дерева, отделаны медными украшениями, но в них неудобно помещаться, так как они очень длинны и узки, и, чтоб не опрокинуться, необходимо садиться посередине с протянутыми ногами и остерегаться делать какое-либо движение. Перевозчик, настоящий турок, был бесподобен со своими мускулистыми руками в белой шелковой полупрозрачной рубахе, волнующейся на его широкой груди. Мы удивлялись ловкости, с которой он беспрепятственно лавировал между множеством катеров, бороздящих по всем направлениям Босфор.

Эти каики весьма быстры на ходу, и через два часа после отъезда мы добрались до противоположного материка в месте, называемом Замок Азии и затем проехали 16–18 километров по Черному морю.

Было 11 часов, когда мы поместились в тени гигантского дерева, ствол которого на высоте одного метра от почвы мог служить столом для 12 персон и восхитительно позавтракали самой изысканной провизией, взятой семьей Трусень.

Затем сделали продолжительную прогулку в поля, весьма интересную по встречавшимся явлениям и особенно поразившим меня могуществом растительности, вне всякого описания.

Посетили дворец, весь из белого и розового мрамора, построенный Султаном на этом берегу Азии, о богатстве которого могут дать идею только разве сказки «Тысяча и одной ночи».

В 6 1 / 2 часов мы возвратились к каикам, чтоб отплыть обратно в Константинополь.

Как только солнце скрылось за горизонтом, наши перевозчики оставили весла и после нескольких молитвенных обращений по направлению к Леванту, вынули из ящика кое-какую провизию и пообедали с замечательным аппетитом. Это потому, что в то время был Рамадан, а в этот период времени, соответствующий нашему посту, магометанам запрещается принимать пищу между восходом и закатом солнца и наши каикчи решительно ничего не ели и не пили в продолжении 16-ти часов.

Мы вышли на свой берег в 9 час. вечера, когда было уже поздно отправляться в лагерь, да по случаю не освещения улиц, мы бы и не нашли дороги. Кроме того, бесчисленное количество бродячих собак, днем безвредных, ужасны в ночное время, и мы рисковали быть растерзанными. Всё это заставило нас остаться ночевать у г-на Трусеня, всегда особенно ко мне любезного.

На следующий день 19/7 числа, после завтрака, я с товарищами посетил все более известные редкости Константинополя: различные мечети, Св. Софию, большой базар и проч. Так как входить в мечеть в обуви запрещено, то мы должны были оставить свои сапоги у наружных дверей, не подвергаясь впрочем никакой опасности лишиться их, так как количество снятой обуви было большое.

Св. София!.. Не могу отделаться от некоторых печальных размышлений, видя представителей мусульманского духовенства, отправляющих свои моления под теми же сводами, где наши христианские священники молились четыреста лет тому назад… но мимо…

Большой базар довольно интересен, и вы можете себе его представить, посетив Тампль в Париже. Только улицы его шире и более многолюдны, с невообразимой толкотней на каждом шагу. Здесь встречаете более женщин, чем мужчин, но и тех и других всегда отдельно, так как они не имеют права, не преступая обычаев и законов, обмениваться в публике знаками знакомства или обращаться с разговором, даже если они муж и жена или брат и сестра.

Бесчисленное множество лавочек снабжены всем, чем желается, (имейте в виду, что других почти нет в турецком городе). Хозяин турок или грек иногда с приказчиком стоят посреди своих товаров, в порядке разложенных на полках. Спрашиваете, что вам нужно и вам показывают только желаемый предмет, и если продающий турок, то с ним нельзя торговаться; на предложение ему меньше против назначенного на один сантим, он берет назад предмет, ни слова не говоря, и кладет его на место. Если же он грек, то бывает совершенно иначе; он наблюдает за вами, и если предполагает, что вы не знаете цены, то не замедлит спросить за требуемую вещь 20 франков, которую затем уступит за 2 или 3 франка.

Около пяти часов мы направились в лагерь обедать.

5

Лагерь под Дауд-Паша. 20/8 июня 1854 г.

Приказ о посадке дивизии на суда для отправления в Варну пришел вчера после полудня. 1-ый батальон садится 20/8, а второй 21/9 в 5 часов утра.

Теперь, когда почти уверен, что буду делать кампанию, я не стесняясь купил вьючную лошадь, с целью пользоваться ею в походе для перевозки вещей, а на остановках для осмотра верхом окрестностей лагеря.

За небольшую сумму в 300 франков, я мог добыть себе прекрасное небольшое животное 6–7 лет, и довольно плохие, впрочем, узду, седло, недоуздок и вьюк.

Кошелек мой отощал, пришло время воспользоваться кредитивом, который вы с родственною предупредительностью передали мне при отъезде из Франции, для чего и отправился в полдень в город в квартал Перы. Пройдя Золотой Рог, я пошел по набережной и обратившись к одной личности, которую по заботливому его виду, принял за француза, просил указать мне банкирский дом Пер… и К°. «Г-н Пер… банкир, — отвечал он, — сам я перед вами».

В эту минуту взгляд мой перенесся на группу лиц, остановившихся в 50 метрах от меня. Шесть полициантов, называемые кавасами, сопровождали несколько мужчин одетых по-европейски со связанными за спиной руками, и веревка в палец толщиной болталась у каждого на груди. Затем я увидел двух кавасов, которые, схватив под руки одного из сопровождаемых ими лиц, подняли его возможно высоко, между тем как третий кавас, взявши веревку, повесил осужденного на гвоздь, выступающий над дверью одного городского дома. Окончив эту операцию, кавасы продолжали свой путь, чтоб снова сделать тоже самое немного далее… а в это время с ними спорил мой бедный г. Пер… На улице же не происходило ничего особенного, никого не было из любопытных, и никакого сборища! Я отвернулся, сильно взволнованный таким зрелищем, и поспешил удалиться.

Г-н Трусень объяснил мне, что виновные были приговорены к повешению за открытый заговор в пользу русских и что мне пришлось присутствовать при казни, которая практикуется всегда в подобных случаях. «В три часа, — прибавил он, — те же кавасы пойдут снимать тела и отвезут их, куда следует, найдя их на тех же местах и такими, как оставили. Никто не попытается спасти их, если же кто-либо прямо или косвенно помешает юстиции султана, то немедленно будет повешен также, как и те, которые издали или вблизи захотели бы оказать участие несчастным; и всё это, как видите, очень быстро».

Я затем сообщил ему о задержке, которую причинил мне этот печальный эпизод. «Явитесь в банк, он постоянно в действии, несмотря даже на то, что как передают по секрету, сотоварищ г. Пер… донес об этом заговоре».

Действительно, я представил кредитив кассиру банка, где все служащие оказались на местах, получил свои деньги французскими кредитками и возвратился в лагерь в 6 1 / 2 часов вечера, еще сильно возбужденный.

Я должен сесть на корабль завтра утром в 5 часов утра для отъезда в Варну.

6

Варна. Лагерь под Йени-Кей. 27/15 июня 1854 г.

21/9 числа я вступил на французское судно «Дофин», на котором поместились только три роты 2-го батальона: все были довольны, судя по погоде, совершить этот переход при удачных условиях и действительно, спустя тридцать часов, 22/10 в полдень мы благополучно входили в порт Варны.

Город имеет не более 12–14 тысяч жителей и окружен крепостной стеной, не имеющей особого оборонительного значения, так как над городом господствуют высоты, с которых легко бомбардировать его. Мы почти ничего не нашли здесь из съестного, исключая некоторого количества провизии, привезенной французскими или английскими маркитантами, продававшими их по баснословным ценам.

Небольшую нашу колонну, усиленную пятью ротами батальона, высадившегося часом позднее, офицер генерального штаба проводил на место, предполагаемой лагерной стоянки, около 8–10 километров к северо-западу от города, где мы быстро устроились. В одно мгновение ока были поставлены палатки, разведены огни для варки пищи и собраны фуражиры для немедленной раздачи припасов.

Я воспользовался приглашением на обед к товарищам 1-го батальона, прибывшего сюда накануне. Если батальон одного полка вступает на место, последовательно через один или несколько дней после другого, то обычаем установлено, что ранее прибывшие офицеры приглашают к себе на обед офицеров рот одного номера, вновь пришедшего батальона.

На следующий день утром я покинул лагерь, чтоб осмотреть окрестности. Прикомандированный к свите, в ожидании министерского решения о моем перемещении, я остался без всякой службы.

Первая дивизия стала лагерем на высотах, командовавших и прикрывавших город. Прибывающая на днях из Адрианополя 2-я дивизия должна поместиться на оставленном для неё месте на правом фланге 1-ой дивизии. 3-я дивизия в полном составе поставлена правее 2-ой, а на нашем правом фланге уже стоит 4-я дивизия, высадившаяся несколькими днями ранее. Весь английский корпус размещается между городом и французскими войсками. Англо-французская армия доставлена в обратном боевом порядке. Она почти в полном составе и только недостает части артиллерии и кавалерии, которая вскоре ожидается, и тогда отряд будет в состоянии начать военные действия.

Повсюду встречаю хорошее расположение духа, веселье, довольство и горжусь и счастлив, что принадлежу к такой армии!

После полудня я отправился в английский лагерь. Несмотря на самолюбие француза, должен сознаться, что был восхищен прекрасным видом английских солдат и удивлялся их большому росту, изящным, новым мундирам, сильному сложению, точности и правильности их перестроений и красоте их лошадей. Привычка к излишнему комфорту составляет большой недостаток, и им будет весьма трудно удовлетворять свои многочисленные потребности, когда пойдем вперед.

В самом близком расстоянии от англичан, под теми же стенами Варны стоит лагерем в довольно большом количестве турецкая кавалерия, но между ними существует чувствительная разница и главным образом в том, что у турок нет ничего, чему можно бы было позавидовать, и судя по приемам, на них нельзя сильно рассчитывать. Их называют башибузуками, род иррегулярной кавалерии, которая, по моему мнению, более расположена к краже и грабежу на больших дорогах, чем к поведению хорошего солдата. Она состоит под начальством генерала Юсуфа и слывет официально под названием восточных спагов.

Близ наших лагерей находится густой, высокоствольный лес, куда я уже отваживался проникать, найдя здесь следы животных. Но, к сожалению, они оказались принадлежащими лишь собакам или волкам. Правда, я не ходил в чащу из боязни заблудиться. В ночное время эти собаки или волки подходили почти вплоть к нашему лагерю и очищали его от костей и других отбросов, которые не были зарыты. В этом то лесу наши солдаты добывали себе топливо для приготовления пищи и поддержания во всю ночь огня больших костров на передней линии лагеря, причем каждая рота запасалась необходимым количеством дров без всякого контроля. Впрочем, эти материалы здесь не имеют никакой стоимости, так как жители соседних деревень не стеснялись рубить вековые дубы, с единственною целью получить необходимый им отрубок, остальное же бросалось на месте, уничтожаясь от времени и ветхости. Я наступал на срубленные деревья более двух метров в обхвате и они вследствие гнилости, подавались от моей тяжести.

В этот лес наши люди отправлялись еще для сбора ветвей с целью устройства шалашей, прекрасного убежища от солнца; эту привычку они переняли от войск, прибывших из Африки и умевших хорошо устраивать такой сорт навесов из ветвей с зеленой листвой. По моему приказанию люди моей прежней роты устроили такой шалаш и для меня, в котором я с гордостью заседаю во всё время сильной дневной жары.

В следующие дни, я посетил окружные местности. Болгарские деревни содержатся чище чем те, которые я проезжал по дороге из Галлиполи к Константинополю. Жители со спокойным темпераментом, равнодушно занимаются возделыванием своих участков, которые по закону они могут брать только в аренду.

Упряжь их рабочего скота украшена приспособлением, на котором висят два или три лошадиных хвоста, смотря по рангу, к которому принадлежит землевладелец. Несмотря на их спокойствие сразу чувствуется, что народонаселение симпатизирует русским, так как они не высказывали никакого желания помогать нам и прятали всё то, что могло быть для нас полезно. Это доказывалось нахождением нами во многих местах большего количества зерна в бочках, нарытых в землю.

Мы щадили засеянные поля, не причиняя им порчи, уважали обычаи, платили за всё наличными и не оспаривали даже часто преувеличенные цены припасов. Может быть такими поступками достигнём, что болгарское народонаселение будет к нам менее враждебно.

Тем временем я выезжаю свою лошадь и в этом скромном занятии нахожу развлечение, соответствующее моим вкусам.

Благодарю горячо любимую матушку за её добрые советы и даю слово быть всегда достойным ее, чтобы ни случилось.

7

Лагерь под Йени-Кей. 3 июля/22 июня 1854 г.

28/16 июня генерал Тома пригласил офицеров своей бригады к себе на пунш, где присутствовал и принц. Вечер был прелестный и офицеры небольшими группами прохаживались перед палаткой генерала, который переходил от одного к другому и умел сказать каждому несколько любезных и ободряющих слов.

Первый раз принц не погнушался вступить в разговор с офицерами низшего ранга, и не знаю какой счастливой случайности я обязан, что он обратился ко мне и гулял со мною более десяти минут. Он сообщил мне последние известия, полученные из Силистрии, что русские произвели важное движение около этого города, что предполагают, будто это было отступление в видах ожидания в удобной позиции за Дунаем прибытия союзной армии. Принц очень хвалил турок энергично и с замечательным мужеством, защищавших Силистрию, несмотря на ежедневные серьезные потери.

Затем, подойдя к одной из групп, он продолжал разговор о том же предмете, высказывая весьма живо желание свое идти вперед. Он желал бы напасть на русских возможно раньше. «Война, — сказал он, — как и игра, являет счастливые и несчастные ставки, и когда шансы благоприятствуют ими надо пользоваться не раздумывая. Теперь шансы на нашей стороне, потому что русские деморализованы и стали отступать, а потому будет важной ошибкой с нашей стороны, не воспользоваться этим, горячо преследуя неприятеля».

Такой язык нам нравился и мы просили принца исходатайствовать для его дивизии честь первой атаки.

В 10 часов, мы откланялись с генералом Тома и каждый отправился в свою палатку.

Час утра… раздаются крики: «в ружье!», повторяясь по всей линии! Солдаты и офицеры в просолках выбегают из палаток полуодетые!.. «В ружье! в ружье!»… вырываются крики из взволнованной груди, но вскоре спокойствие сменяет возбуждение, и угрюмая тишина следует за сумятицей криков и движений. Люди оделись, спешно бросились к козлам, разобрали и даже зарядили ружья, не имея на это приказания от офицеров.

Чу! ружейный выстрел. Нет сомнения неприятель близко… Какое средоточие в рядах! Быстро ободряются. Вся дивизия в боевом порядке готова к отражению атаки… Идут русские!

Генерал Тома проезжает верхом по фронту своей бригады, но он ничего не знает и не может дать никаких разъяснений, сам ожидая приказаний.

Полковник посылает меня к принцу и я узнаю, что он находится верхом перед своей дивизией… и поэтому не могу к нему обратиться. Спрашиваю генерала де Моне; оказывается, что первым закричал «к оружию» часовой его бригады и выстрелил из ружья.

«Фальшивая тревога, — сказал он мне, — действие кошмара на часового, который, услышав шум в небольшом соседнем лесу, закричал: «Кто идет!» и так как не получил ответа, то затем воображение представило ему, что шум увеличивается и он крикнул «к оружию!»… а потом сделал выстрел».

Прихожу к полковнику, которого принц только что оставил. Козлы вновь составлены, люди возвращаются в палатки и снова ложатся спать.

Не одно сердце тревожно забилось при первом призыве «к оружию!», конечно не из боязни, но потому, что среди ночи, в минуту внезапного пробуждения, никто сразу не находит необходимого спокойствия для разумного рассуждения.

Теперь, когда у меня есть лошадь для перевозки вещей, я приказал поставить небольшую палатку лично для себя, найдя людей знающих эту работу в полку зуавов моей дивизии, а необходимую для сего парусину у торговца в городе. Указал размеры её с тем расчетом, чтоб можно было стоять под этой палаткой и протянуться лёжа во всю ширину её. В минуту, когда я пишу вам, уже три зуава работают, не теряя времени. Я очень доволен этим первым удобством, позволяющим мне уединяться, когда почувствую потребность писать вам; без помехи от разговоров поручика и подпоручика, которые по уставу должны находиться в одной палатке с капитаном: я им всецело уступаю большую палатку и надеюсь, что и им и мне будет лучше. Приказал также солдатам моей роты устроить для меня пару небольших вьюков, что предоставит мне двойное преимущество: перевозить исключительно лишь мое имущество и служить для перевозки двух деревянных стоек, на которых велю прибить полотно, чтоб можно было прикрывать его своей овчиной и, следовательно, не буду ложиться на земле, что особенно неприятно, когда она промочена дождем. Пусть дорогая матушка успокоится, буду принимать все гигиенические предосторожности, совместные с моей службой.

8

Лагерь под Йени-Кей. 15/3 июля 1854 г.

Союзная армия не изменила своего положения со времени моего письма от 3/22, а состав её понемногу пополняется.

2-я дивизия прибыла 5 числа, но не заняла приготовленного для неё места на нашем левом фланге, а поместилась лагерем близ Варны против спасов. Артиллерия и кавалерия прибывают частями и имеется уже почти полный состав полевой артиллерии, которая в состоянии принять участие в экспедиции.

Худо ли, хорошо ли, но генерал Юсуф дал нечто вроде правильной организации отрядам башибузуков, которыми он будет командовать, в надежде, что в состоянии ими воспользоваться, но я сомневаюсь, чтоб эти орды могли когда-либо отказаться от их привычки к независимости и грабежу. Их дурные инстинкты вероятно возьмут верх, если сверх чаяния союзная армия когда-либо потерпит поражение.

Наше санитарное состояние прекрасно, и у нас менее больных в околодках, чем обыкновенно бывает во Франции в то же время года.

Маршал Сент-Арно принимает все меры, подсказываемые его опытностью и здравыми советами, чтоб поддержать у всех свежесть и здоровье. Так например, со времени нашего прибытия в Варну, он предписал произвести уже два раза санитарные осмотры, с целью отсылки в Константинополь хилых и слабых. Этим путем в армии остаются только люди сильные и крепкие, которые не заполняют амбюлансов, вслед за длинными или трудными переходами. Наличность действительно уменьшается, но сила армии увеличивается на деле, от отсутствия необходимости перевозки на мулах многого числа больных, всегда составляющих главное затруднение.

Кроме того маршал, чтоб занять войска и не оставлять их в бездействии, предписал начать строевые занятия гарнизона во всех полках и таким образом целую неделю, мы ежедневно производим, как во Франции, взводные, батальонные и линейные учения.

Принц Наполеон присутствует при всех маневрах и почти каждый день лично распоряжается переменами перестроений линии. Нетрудно убедиться, что у него нет практики, но он нас удивляет быстротой соображения местности, и действительной находчивостью; каждый должен сознаться, что ему пришлось серьезно поработать, чтоб достичь в такое короткое время прекрасного результата в знании военного дела, искусстве, в котором немалое число офицеров являются профанами.

Кажется, он отказался от своих привычек и не держится далеко от войск, но время от времени является в наши лагеря покурить свою сигару. Каждый раз в беседах с офицерами своей дивизии, он жалуется на бездеятельность армии: «Не пользуются счастливым случаем, и мы окончим потерей. Не желают слушать моих мнений, время идет, и мы не найдем более лучшего случая» и проч.

Такой язык сродни нашему нетерпению, и находят, что он прав, вследствие чего принц мало-помалу теряет свою непопулярность, приобретенную отдалением себя от армии.

Если наши начальники примут меры для избежания болезней и поддержат моральное состояние людей, офицеры отряда придут к ним на помощь своим хорошим расположением духа и веселостью и мало-помалу, привлекут к себе этим всех солдат.

Почти в каждом полку организованы театральные представления и между ними большим успехом пользуется театр зуавов, где играются водевили и даже комедии, и поют, начиная с чувствительных романсов до комических арий, а зрителями состоят офицеры, сидящие в местах для оркестра на своих складных стульях, солдаты же в партере, стоя или сидя на связках дров, и в таком количестве как позволяет место, оставляя ограниченное пространство для действия актеров.

Принц с другими генералами весьма часто присутствует на этих представлениях, и не скупится на аплодисменты, а также и на денежный взнос актеру-солдату, для покупки костюмов или расходов на освещение; я сам видел, как он положил на блюдо 40 франков.

Заготовление припасов также было предметом внимания маршала. Эта операция производится весьма правильно и провизия очень хорошего качества; хлеб и чистая мука лучшие нежели паек, отпускаемый во Франции, а также и мясо лучшего качества.

Сейчас же около нашего лагеря, пасется в прекрасных лугах запасный скот, и в настоящее время стадо состоит из 500–600 быков; убыль убиваемых для пищи, каждый день пополняется.

Жалованье платится очень аккуратно и в установленные сроки золотой или серебряной французской монетой. Благодаря заботам ротных командиров об улучшении пищи солдат, расходы на продовольствие увеличены. Все эти распоряжения, доказывающие людям попечение об их здоровья и хорошем положении, поддерживают в них нравственный дух и довольство, войско же хорошей нравственности, нелегко поддается расстройству болезнями или нападениям неприятеля.

Что касается меня, то я провожу время очень приятно, выезжаю свою лошадь, хожу по лагерю и посещаю чистенькие деревни, откуда приношу всегда что-нибудь к нашему столу: дичь, яйца, салат и проч., что найду для покупки. Мы живем по дивизиям, и стол устраивается для шести офицеров, для чего имеется особый повар и кроме того один или два офицерских вестовых; конечно эти люди идут в строй, когда дело касается ученья, похода или сражения.

Долина изобилует дичью, и я каждый день сожалею, что не взял с собою ружья; третьего дня я пользовался ружьем капитана Бенуа, в то время, как он был на учении, и через час возвратился отягченный добычей, убив трех зайцев, молодую куропатку и двух перепелов. Не надобно быть искусным стрелком, чтоб избежать неудачи в здешней охоте. Дичь, которая никогда не спугивается, не смотрит поэтому на человека как на врага, и по приближении его не трогается с места; куропатки поднимаются, когда ходят по их хвостам, а зайцы оставляют свое логовище, когда на них наступают. Наш досточтимый Св. Губерт (патрон охотников) должно быть никогда не посещал Болгарии, во всяком случае он не приобрел бы здесь последователей, Это обстоятельство является не вследствие законов, запрещающих охоту, по крайней мере по моему мнению, но ввиду того, что нравы обитателей восточных стран не сходствуют с нашими; когда какое-либо животное их беспокоит, — жалит или кусает, они не обращаются с ним грубо, не убивают, но лишь отстраняют или удаляют его. Так например, я был свидетелем, как мать, одевая своего ребенка, спокойно обирала и бросала на землю насекомых, поселившихся в её волосах.

5 июля/24 июня маршал представил французскую армию генералам: Омер-Паше, главнокомандующему турецких войск, лорду Раглану, главноначальствующему английских сил и адмиралам Дундасу и Гамелину. Он гордился своею армией и был прав! Никогда мне не приходилось присутствовать на смотру, где бы выправка людей была лучше, или передвижения производились с большею точностью. Действительно, Франция являлась здесь во всей своей силе.

9

Лагерь под Йени-Кей. 21/9 июля 1854 г.

Только что получили приказание идти вперед. 1-я дивизия начала движение утром и направилась на Мангалию. 2-я пойдет в поход завтра 22/10 по направлению к Базарджику. Наша дивизия оставит лагерь 23/11 и направится на Козлуджу. Впереди в качестве разъездов идут башибузуки.

Маршал отдал приказ взять с собой в мешки пищевых запасов на четыре дня и нам известно, кроме того, что довольно значительный обоз должен сопровождать нас с запасами на шесть дней.

Так как страна, по которой придется следовать, представляет весьма мало средств для пропитания, то мы предполагаем, что экспедиция наша будет не продолжительна, и эта гипотеза нам кажется возможной особенно потому, что мы оставляем свои палатки не снятыми, и везем с собой сравнительно не особо большой запас припасов.

Ходят разные слухи о причинах нашего движения вперед. Одни говорят, что русская, армия, отступив на правый берег Дуная, после снятии осады Силистрии; оставила здесь отряд, чтоб облегчить себе отступление, и что желают воспользоваться: отделением этого отряда для его уничтожения. Другие передают, что маршал имеет целью оздоровление нашего лагеря, долгое занятие которого может послужить к заболеваниям; наконец, третьи предполагают, что всё это делается просто для успокоения общественного мнения во Франции, беспокоящегося нашею медлительностью.

Говорят также, что генерал Канробер сел на суда, чтоб ознакомиться с прибрежными провинциями Черного моря, вероятно с устьями Думая и что наши последующие действия подчинятся результатам этого осмотра.

Чему верить из всех этих россказней?.. Да впрочем, не всё ли равно… Вперед!

Позиция под Варной будет охраняема англичанами, которые еще не вполне готовы для движения, и 4-й французской дивизией.

Солдаты наши весело готовятся в поход; можно подумать, что они уже дерутся с русскими. Однако, я сомневаюсь, чтобы по прибытии на бивуак, они остались в таком же расположении духа. Чрезмерный зной их успокоит.

10

Лагерь под Костиджей. 30/18 июля 1854 г.

Мы прибыли в Костиджу 25/13, после двухдневного похода, и несмотря на зной, люди были не очень утомлены. Дивизия отдохнула 26/14 и 27/15 вновь пошла вперед.

28/19 мы достигли Базарджика, откуда 2-я дивизия ушла за два дня, чтоб подвинуться более на Север.

Генерал Тома, убедившись в довольно ровной местности между городом и кладбищем, предписал разбить там палатки для двух полков своей бригады, но едва они были поставлены, началась сильная гроза. Дождь, падающий в изобилии на соседние обнаженные холмы, залил наш лагерь. Успели только вынести оружие, мешки, патронташи… Кашевары побросали котлы, находившиеся уже на огне, и все люди бросились поскорее спасаться на кладбище, самое ближайшее убежище от наводнения.

Произошла трудно описываемая сумятица. Всё, впрочем, окончилось шутками по адресу генерала Тома, не угадавшего в этой прекрасной, ровной местности, недавно высохшего болота.

Кашевары, по колено в воде, отправились искать свои котлы и вновь развели огни; только нетерпеливые желудки испытали мучение ожидания пищи, приготовленной позднее на два часа против обычного времени.

Небольшой факт:

На другой день по прибытии, солдаты открыли на кладбище могильную насыпь, на одной стороне которой видна была свежевзрытая земля и предполагая, что это было место, в котором жители города закопали свои сокровища, стали раскапывать насыпь заступом. После двух ударов лопатой… оказалась темная яма, куда работник быстро просунул голову, в желании быть первым открывателем клада, но сейчас же отскочил назад… бледный, испуганный, пораженный ужасом… Затем решается на исследование другой, более храбрый солдат… и совсем просовывает голову в яму, еще более поражен ужасом чем первый: очередь третьего… и то же действие… «Это уже слишком», говорит капрал, взявши заступ. Раскопав более широкое отверстие, он внезапно бросается в сторону… из ямы выскочила собака громадных размеров и убежала!

Любопытные исследователи ямы были испуганы блеском глаз животного, искрившихся в темноте. Но каким же образом эта собака попала в заключение в яму, которая оказалась ничем иным, как походной печью, устроенной русскими, вторгнувшимися в Болгарию в 1828 г.?

Начисто очистили вход в яму и нашли труп каваса, убитого вероятно накануне или недавно. Собака его или убийцы была зарыта по оплошности вместе с телом бедняги жандарма.

Немного спустя после этого случая, я отправился в Базарджик и при въезде в город с 12 тыс. населения, сердце мое сжалось от грустного чувства. Повсюду тишина и запущение!. Я шел по разным большим улицам, пролагая себе путь через высокую траву… и встречал только в большом числе горлиц, встревоженных моим присутствием. Входил во многие дома, построенные из камня… лишенные всех дверей, взбирался на лестницы, ступеньки, которых от ветхости подавались под моими ногами, видел некоторые предметы, наполовину сгнившие… и нашел там также связки веревок, распадавшихся в пыль при малейшем прикосновении. Обежав город по всем направлениям… всюду встречал одни недавно сгоревшие кварталы; в этом большом городе можно, было теперь сосчитать разве только 2 тыс. жителей.

Оказалось, что в 1828 году, как мне сообщили, русские осаждали Базарджик и огонь неприятеля вместе с холерой и тифом унесли много жертв между осажденными. Пережившие, изнуренные или больные, не в состоянии были хоронить умерших на кладбище, расположенном вне линии обложения крепости, а потому кидали их в колодцы, вследствие чего последние были отравлены, и вот причина, почему большое число кварталов сделались необитаемыми.

Некоторые наружные колодцы, расположенные вокруг города, также были отравлены трупами лошадей, которыми русские заваливали эти колодцы.

Наконец, кроме того башибузуки через несколько дней по приходе сюда подожгли город в нескольких местах, под предлогом, что христианское его население было расположено к русским.

Удаляясь из Базарджика, я направился с поникшею головой, отягченный тяжелыми мыслями к помещению принца, чтоб посетить караул из двадцати четырех стрелков моего полка.

Новый предмет для грустного чувства… Люди не зная, что вода была положительно вредна для здоровья, воспользовались одним соседним колодцем, причем 21 человек солдат опасно заболели, но поспешно призванный врач особенно позаботился о них, и не теряет надежды на благополучный исход их болезни.

Сегодня утром 30 июля я получил официальное извещение, что военный министр утвердил перемещение мое и капитана М. и побежал вприпрыжку искать моего заместителя, с тем, чтоб принять от него сейчас же командование ротой, которую тотчас же собрал и осмотрел, а затем отправился в свою палатку, не чувствуя под собой земли.

Имею теперь в действительности под командой 135 человек сильных, мужественных, здоровых и славных солдат, за исключением разве только двоих, которые оставляют желать лучшего. Образ моего поведения хорошо обдуман, сдержан и я убежден, что в самое короткое время, успею вдохнуть всем моим людям священный огонь долга.

Не буду управлять ротой свысока, но и не стану искать популярности, убежденный, что заслужу более преданности уважением и боязнью себя, нежели фамильярностью.

Кроме того, буду строг к ошибкам, даже пустым, сделанным заведомо с заранее обдуманным намерением.

Займусь заботами о здоровье своих людей и их житьем, не подавая виду, что они составляют предмет моего особенного внимания.

Буду всегда звать их по имени для того, чтоб они были убеждены, что я могу узнать каждого и во всех случаях.

Постараюсь стоять на страже их прав и заставлю ценить хорошие их поступки, твердой рукой настаивая о вознаграждении моих солдат.

Я окажу им доверие, чтоб заслужить такое же и с их стороны… А затем, если мне будет трудно, обращусь за советами к моему товарищу Моран, этому опытному офицеру, рабу долга и справедливому судье. Он не откажет мне в своих наставлениях.

У меня прекрасный поручик, который поможет мне, что же касается до подпоручика… я охотно переменил бы его на другого.

Но довольно о моей роте…

Тот, кого я замещаю, уезжает завтра и сядет на судно в Варне с небольшой партией в 11 человек больных, из которых пять принадлежат к отравленному караулу. Счастливого пути!

11

Лагерь под Йени-Кеем. 8 августа/28 июля 1854 г.

Наша экспедиция окончена, и все французские войска возвратились в лагерь, занимавшийся ими до выхода; боевой порядок остался прежний, только были переставлены палатки на другое место, в интересах здоровья людей.

Если мы и не знаем причин похода к Базарджику, более определенно чем до нашего выхода, то, по крайней мере, нам известны последствия его, которые оказываются нерадостными для двух дивизий предшествовавшим нам и проникшим в Добруджу.

1-я дивизия, за отсутствием генерала Канробера, под командою генерала Эспинаса была начальною жертвою, увы! не встречи с русскими, но более опасного неприятеля, холеры.

Не хочу повторять всего того, что рассказывают о затруднениях при отступлении этой дивизии, по случаю быстрого наполнения её лазаретов. Средства перевозки для больных оказались недостаточными. Эпидемия производила такое быстрое действие, что большое количество, людей падало на дороге, заболевая на ходу и не имея сил подняться!.. 2-я дивизия была менее подвержена болезни, хотя и она понесла значительные потери.

Маршал приказал устроить громадный лазарет на высотах Франка, господствующих над Варной, чтоб сосредоточить там специально холерных больных и иметь возможность локализировать этот бич.

Сент-Арно поражает всех! Приезжая каждый день в лазарет, разговаривает с больными, ободряет, поднимая их нравственный дух… он не щадит себя! Его видно всюду, и каждый недоумевает откуда у него берутся необходимые силы быть всегда там, где его присутствие может быть полезно…

О! мужественный маршал, каким примером он служит для всех нас?

Из всей армии в одной только 3-й дивизии санитарное состояние не оставляет желать лучшего. К счастью, мы не занесли с собою холеры из Базарджика, и принц сделал очень удачное распоряжение для сохранения здоровья его людей, предписав ограниченное количество учений, но зато он поддерживает деятельность людей при помощи более подходящих к ним условий, отдав приказ штаб-офицерам об устройстве в ротах просторных землянок для того, чтоб все солдаты могли иметь убежище от солнечного зноя. Он приказал также каждый вечер разводить перед лагерем большие костры, которые должны гореть по крайней мере до 10 часов. Из соревнования роты стараются иметь лучшие костры, для чего люди отправляются в лес, таща за собой целые деревья, тогда как другие приносят дрова вязанками и вечером поддерживают пламя в 8–10 метров высотою.

После вечерней зари, все солдаты сходятся у этих огней, смеются, поют, шутят, рассказывают сказки, обогреваются и сушат одежду, прежде чем отправиться на покой в палатки. Два или три раза в неделю полковые оркестры играют на передней линейке лагеря не из опер и не отрывки серьезной музыки, а исключительно популярные песни, которым часто вторит хор солдат.

Принц Наполеон, сначала не внушавший большего доверия, теперь, должно отдать ему справедливость, прекрасно ведет свою часть.

Мой полк размещён ближе всех к лесу возле деревни Джефферлик, и так как наши солдаты по природе великодушны, то они оказывают жителям возможные услуги, а те в свою очередь снабжают их всякими необходимыми инструментами для рубки леса и устройства землянок.

Я познакомился с семьей фермера, жена которого отдала в мое распоряжение очень опрятную, большую, но плохо меблированную комнату, в которой я сижу и пишу вам или днем отдыхаю. Эта семья, вероятно, из богатых людей в стране и не испытывает нужды; кроме половины дохода, которую необходимо отдать землевладельцу, у них остается еще для уплаты налога, прокормления проходящих турок и для содержания правительственных чиновников, живущих в деревне; короче сказать, им остается лишь столько, что они могут прожить бедно; однако эти люди вовсе не ленивы, они поднимаются с восходом солнца и работают без отдыха до вечера. На женщин, как и во Франции, здесь возложены различные домашние обязанности и они редко выходят на полевые работы.

Некогда в стране воспитывались для охоты соколы, и эти птицы с высоким полетом еще имеются и теперь, составляя предмет внимания многих. Постепенно они привыкли к человеческому обществу и свивают свои гнезда внутри домов, как наши ласточки; так одна пара устроилась в самой кухне моего фермера, свив гнездо над шкафом, куда они приносят своим птенцам добычу, кладя ее иногда на стол и собирая остатки мяса, даже и в то время, когда фермерша приготовляет на нём обед.

Но соседство этой птицы имеет важные неудобства, которые особенно чувствительны по утрам.

Против фермы находится фонтан, снабжающий в изобилии хозяев свежей и превосходной водой, куда ходят все наши люди с манерками.

Уверен, что качество этой воды способствует также поддержанию нашего здоровья. Жители весьма заботливо содержат этот фонтан, а также и доступы к нему.

Я не желаю, чтоб матушка думала, что мы живем в лагерях, как басурманы; церковная служба с духовником установлена в каждой дивизии и по воскресеньям месса отправляется в часовне, устроенной из зеленых ветвей, перед лагерями.

Принц, генералы с их штабами, офицеры и очень много солдат охотно присутствуют при богослужении. Необходимо быть в лагерях, далеко от своей семьи и отечества, чтоб оценить силу религиозных чувств нашего войска, особенно у тех, которые были новобранцами. Мне кажется, что настоящее приближение опасности, хотя еще и неизвестной, но уже предчувствуемой, развивает у человека особую потребность исключительного поручения себя покровительству Божьего Промысла.

Я видел духовника только во время мессы, в остальное же время он не бывает в лагерях, так как все дни проводит в лазарете, где, по рассказам, удивляет своим самопожертвованием. В виду этого было бы удобнее, если б каждый священник имел бы в помощь себе викария; положение первого поэтому было бы менее тяжело.

12

Лагерь под Джеферликом 16/4 августа 1854 г.

Газеты вероятно известили вас о большом несчастии, повергшим в уныние всю союзную армию.

10 августа/30 июля происходило в лагерях представление в театре зуавов; около десяти часов вечера, заметили зловещее зарево по направлению к Варне и в то же время послышались рожки 2-ой дивизии, дававшие сигнал тревоги.

В одну секунду актеры разделись, а зрители бросились по своим ротам; все были в сильнейшем волнении и ждали приказаний… Была наряжена в качестве рабочих команда из тысячи человек от каждого полка, которые направились бегом под начальством своих офицеров в пылающую Варну.

Так как город был уже заполнен рабочими из ближе расположенных дивизий, то наши люди были задержаны и получили приказание находиться в распоряжении старшего, на случай необходимой смены своих товарищей 1-ой, 2-ой и 4-ой дивизии.

Сам маршал распоряжался помощью, показываясь в опасных местах и увлекая всех своей неустрашимостью, свойством его армии.

Варна заключает в своих стенах воинские запасы, материалы и жизненные припасы, назначенные для большой армии, находящейся в походе! Французские, английские и турецкие пороховые погреба находятся в центре пожара и один уже взорвало, всё потеряно… всё… Целый город исчез и с ним народонаселение и 25 тысяч человек, прибежавших из лагеря для спасения!

Благодаря геройской защите, можно было овладеть огнем только около 2 часов утра!

С рассветом представилось грустное зрелище!.. Более половины города и часть наших интендантских магазинов сделались жертвою пламени!

Чему приписать причину сего пожара?.. никто не может объяснить… впрочем, всегда легко поджечь деревянные постройки, даже и без намерения!

Маршал не удерживал рыданий на развалинах Варны. Днем моряки подвезли необходимые припасы и раздача их пошла привычным, правильным порядком.

В то время, как мы под стенами Варны, ждали приказа о начатии действий, генерал Тома сообщил мне достаточно интересные известия.

Прежде всего, что цель нашей экспедиции в Добруджу состояла в захвате русского корпуса, оставленного при отступлении на правой стороне Дуная. Для достижения сего результата 4500 башибузуков были отправлены за Кюстенджи и должны были перейти на правый берег Дуная. 1-я дивизия прикрывала движение их своим полком зуавов и должна была послать 6–8 батальонов по направлению к Рассове.

1-я дивизия, оставаясь в арьергарде в Мангалии, должна была атаковать русских во фланг, а 2-я дивизия, стоявшая лагерем близ Базарджика, должна быть готова к выступлению туда, где её присутствие будет полезно.

Башибузуки встретили достаточное количество казаков у Кайгарлыка и заставили их отступить, но сами не могли продолжать наступления по предположенному плану, остановленные молниеносной холерой, которая истребила у них более 400 человек в один день, и вскоре перешла затем в две ближайшие французские дивизии.

Вследствие сего маршал был поставлен в необходимость отступить с армиею к Варне.

Во время этого движения 1-я дивизия потеряла более 800 человек, от 20–25 офицеров и из них 4–5 главного штаба, а со времени вступления в лагеря, вообще около 3 тысяч лиц, отправленных в госпитали. 2-я дивизия понесла более важные потери, а именно: около 400–500 человек умершими и 1200–1500 отправленными в лазареты.

Что касается нашей дивизии, то она сохранила самое цветущее санитарное положение. Только наш командир, принц Наполеон подвергся эпидемии и должен был отправиться в Константинополь 8 или 9-го, передав начальство генералу де Моне.

Другая новость, переданная генералом Тома и возбудившая во мне радость, как решенное дело, состоит в предстоящей важной экспедиции либо под Одессу, или в Крым, к Анапе или в страну черкесов. Генерал не мог точно определить, имеется-ли окончательное намерение произвести осаду Севастополя… Я предпочел бы встретиться с неприятелем лицом к лицу, но что делать! пойдем осаждать и Севастополь!

Затем, смотря на карту, мне кажется, что до осады Севастополя необходимо завладеть Перекопским перешейком, с целью помешать русским присылать извне армию и подкрепления городу, и чтоб дозволить осаждающим с уверенностью производить свои работы; мы бы могли иметь тогда надежду на несколько сражений в открытом поле.

Вчера тезоименитство Императора было отпраздновано в наших лагерях очень весело и оригинально. Были устроены все возможные игры, мачта с призами, стрельба в цель и проч., и лагеря представляли большую ярмарочную площадь, оживленную представлениями клоунов, силачей, паяцев, фокусников, жонглеров и прочих артистов из полков.

Ужин был обильный и против обыкновения лучший, в сопровождении экстренного театрального предъявления, а затем праздник продолжался далеко за полночь.

Я аккуратно получил все ваши письма; почтовая и казначейская части устроены у нас прекрасно. Объявление на деньги получено мною так же легко, как на почте во Франции.

13

Лагерь под Джеферликом 25/13 августа 1854 г.

Холера, унесшая из армии столько жертв, заметно уменьшается, больные оставляют лазареты и возвращаются в свои части. Умирает весьма мало. Через несколько дней армия будет готова исполнить все приказания маршала.

Говорят, что генерал Эспинас в немилости, за то, что преступив полученные распоряжения, проник слишком далеко в Добруджу, и что его неблагоразумию необходимо приписать опустошительность эпидемии! Но кто может утвердительно сказать это? Когда приходит несчастье, человеческая слабость заключается именно в способности делать легко ответственным за бедствие одно какое-либо лицо, вместо того, чтоб отнести это к причинам, часто ускользающим от наблюдения.

Принцу Наполеону гораздо лучше, и он скоро должен возвратиться к нам. Его дивизия продолжает по отношению к здоровью находиться в исключительном положении, хотя у нас и были несколько слабых случаев холеры.

Ожидаю веселую суматоху в лагерях…

Приказ получен, мы отправляемся в Крым!

Нет времени для получения подробных распоряжений! Мы сядем через несколько дней на военные суда в заливе Балтчик и на большое количество коммерческих кораблей, нанятых для этого и сосредоточенных в порту Варны.

Прежде всего необходимо привести наш личный багаж в возможно меньший объем, так как мы предупреждены, что на суда будут грузить две лошади и одного мула для дивизионного генерала, одну верховую лошадь для офицера генерального штаба или строевого, и одного мула для шести офицеров. Необходимо, чтоб каждый офицер мог иметь только 12 кило вещей и 5 кило пищевых припасов.

Всё излишнее останется в лагерях, в депо под охраной полка, состоящего из слабосильных. Полковник, по своему усмотрению, назначит для сего офицеров, и несчастные, которым выпадет на долю командование депо, будут осуждены на бездеятельность.

Когда армия высадится, суда возвратятся в Варну и привезут в Крым оставленные нами вещи.

Солдатам относительно лучше, так как они могут сказать подобно Биасу: «всё на себе несу» (omnia mecum porto).

Слышу разговор шепотом, что Черное море бывает весьма неспокойно во время равноденствий, что очень большое число судов рискуют столкнуться при шквалах, что русский флот, уничтоживший турецкий при Синопе, легко может поднять свои якоря и, пользуясь случаем, нанести ущерб нашей флотилии, обремененной людьми и материалами… Кто не рискует, не выигрывает, и маршал имеет более смысла, нежели все те малодушные, которые жаждут успеха, но без всякого риска…

А звезда Франции?.. Тучи, затемнившие ее на минуту, имели время рассеяться после сорока лет!

Жалею о своей лошади, которую я превосходно выездил; она исполняла на рыси с поводом на шее, все манежные упражнения… и вдруг за ней будут дурно ходить!.. увижу ли я ее когда-нибудь? Попробую оставить ее на свободе или лучше, подарю доброму фермеру, меня всегда так хорошо принимавшему. Что касается моей собственной палатки, сундуков и вещей, то я не беспокоюсь, всё придет ко мне вскоре после высадки.

Я велел составить список людей моей роты, которые мне кажутся менее сильными, так как приходится ограничиться только 75 рядовыми, включая и унтер-офицеров. Хотя и не много, но зато прочно. Предвижу, что явится много недовольных, но не могу поступить иначе, так как по точному приказу маршала, можно вести батальон численностью не более 650 человек.

Произведу строгий осмотр белья и обуви, для того, чтобы все мои люди имели хорошие вещи, и разделю недельную пищевую порцию с таким расчетом, чтоб в походе отряд не лишился бы своей обыкновенной дачи, в случае потери запаса.

Буду осматривать оружие и прикажу переменить то, которое покажется мне испорченным, а также и поврежденные патроны; следует взять с собой только то, что можно употребить с пользой.

Как видите, у меня дела на много дней.

14

Лагерь под Балтчиком 31/19 августа 1854 г.

Случилось то, что я предчувствовал. С неестественным трудом успел я выбрать 60 человек из моей роты, которым приходилось оставаться для охраны вещей, но и эти добрые малые стали приходить ко мне в палатку, с плачем умоляя взять их с собою, и хотя с сокрушенным сердцем, но мне пришлось отказать в их просьбе, пообещав, что они скоро догонят роту, так как, по всему вероятию, армия не предпримет ничего без подкреплений и что может быть до их приезда мы не успеем выпустить ни одного заряда.

Одним словом я употребил всё возможное, чтоб утешить их и предполагал уже, что освободился от просьб, между тем оказалось, что каждый из них снова обратился ко мне отдельно с тем же требованием.

Принц, вполне оправившийся, собрал свою дивизию сейчас же по получении сведения о движении вперед.

28/16 генерал Тома произвел подробный смотр своей бригаде, и лично убедился, что все его распоряжения исполнены как следует. 29/17 большие палатки были сняты, сложены и переданы на хранение лагерной прислуге. 30/18 дивизия вышла в поход и прибыла в Балтчик, где и расположилась лагерем, под маленькими доходными палатками.

Рейд Балтчика заполнен военными и транспортными судами.

1-я дивизия под командой генерала Канробера, должна направиться морем в Варну.

2-я дивизия под командой генерала Боске, села на суда сегодня в 3 часа для отправления в Балтчик.

3-я дивизия под начальством принца и 4-я — генерала Форе сядут на суда завтра для отхода в Балтчик.