Часть первая.

Глава I.

Счастливое детство. -- Первое горе.

Девочки обыкновенно раньше начинают размышлять, нежели мальчики. В четырнадцать лет, когда мальчик еще лазит по деревьям, девочка уже бросает куклы, делается смирнее, степеннее, часто задумывается и любит сидеть одна. Та, которая за год перед тем шалила наравне с братьями, шумела целый день и беспрестанно рвала платье, -- теперь стыдится детских громогласных игр, стыдится игрушек. В эти года девочки сильно растут и бывают худы; они начинают подыматься, как говорят нянюшки, и в эти-то странные годы, когда они уже не совсем дети, но еще и не девушки взрослые, любопытно взглянуть на них, чтоб лучше узнать характер женщины потом.

В четырнадцать лет Ольга Озерская была высокая, бледная девочка с черными умными глазками и черными густыми волосами. Она была больна в этот год и много выросла после болезни.

-- Какова у меня становится Ольга, -- говаривал часто ее отец, скоро мать перерастет; не увидим время, как будете невеста.

Точно детское время стаю проходить для Оленьки; она переменялась заметно с каждым днем. До сих пор живой и болтливый ребенок, она вдруг присмирела -- стала молчаливее, реже смеялась. По лицу ее пробежало какое-то новое, задумчивое выражение и остановилось на нем -- на время. Самый голос ее изменился, стал тише прежнего, ровнее и приятнее.

Она меньше стала говорить и больше думать, чем прежде. Она стала ласковее к отцу и матери. Чувства ее стали как бы сильнее и глубже.

Отец и мать ее были очень добрые люди и воспитывали детей своих без всякой заданной наперед теории. У них кроме Оленьки были две меньшие дочери и два сына. Все семейство жило вместе спокойно, счастливо и дружно.

Хорошо было для Оленьки, что первые ее мысли, когда она стала думать и понимать, остановились на родной семье, хорошо было начинать с домашнего круга. Все, что окружало девочку, ее родные, домашние отношения, порядок и смысл повседневной жизни, все это занимало ее, обо всем этом она теперь стала думать. Она понимала, что все это ей дорого, и спрашивала себя, почему и насколько. Она знала уже, что умеет любить различно, каждого по-своему. Она стала наблюдать вокруг себя, замечая за собой и за другими.

Отец ее, Павел Александрович Озерский, был умный человек, хорошо образованный по своему времени и много видевший на своем веку. Он женился поздно на кроткой, хорошенькой девушке, которой воспитание и характер обещали ему много счастья, и не обманулся в своем ожидании.

Павел Александрович совершенно отдался семейной жизни: жена и дети были единственными предметами его мысли; он жил только для них. Его влияние на свой домашний круг было очень велико; он был, в самом деле, душой его; около него собиралась вся семья. В деревне, где всегда полгода жили Озерские, в большом вместительном доме, обросшем вокруг тенистым, свежим садом, где жизнь проходила так тихо от весны до первого снега, они все были особенно счастливы.

Эту деревню купил Павел Александрович вскоре после женитьбы; он сам развел этот сад, и он любил этот маленький цветущий уголок земли, на котором собрал вокруг себя все, что ему было дорого.

Жена его, моложе его двадцатью годами, была сама как будто старшей его дочерью, и невольно чувствовалось, глядя на это семейство, что все его счастье, все, что связывало его так крепко, все зависало от главной опоры, от Павла Александровича.

Это прежде всего было почувствовано Оленькой.

Не менее отца любила она добрую мать свою; но между ними не было той нравственной, внутренней связи, которая соединяла всех детей с отцом. В характере Оленьки, несмотря на любящее, доброе сердце, было много твердости и даже упорства. Павел Александрович умел управлять этим характером, знал, как взяться за него, а добрая Катерина Дмитриевна, кроткая и слабая женщина, умела только любить и баловать своей любовью. Дети не всегда ее слушались.

Старший брат Оленьки был ее любимец, для него и за него она готова была все перенести. Часто в детских играх их между собой, когда он обижал ее и его за это наказывали, Оленька горько об этом плакала и сердилась на тех, кто наказывал его. Даже на отца восставала она за брата. Чем он приобрел такую безграничную привязанность, он не знал, и она сама не знала, да и не допытывалась знать. И теперь, когда она начинала понимать то, что чувствовала до сих пор безотчетно, когда она стала поверять каждую свою привязанность, стараясь объяснить ее себе -- она и не подумала даже о том, за что так любить Сашу.

Эти странности нередки в женщинах; сердцу женщины часто нужна такая особенная, сильная привязанность, которая бы наполнила его все, и оно любит всеми силами, не спрашивая, зачем и почему.

Саша был умный и способный мальчик. Старше сестры двумя годами, он был тогда уже не ребенок; но резвый и живой, ветреный и веселый, по шалостям своим он был еще дитя. Он живо чувствовал все прекрасное и увлекался всякой мыслью. На него все родные смотрели с надеждой, и Оленька считала его гением.

Меньшие дети, Митя, Лиза и Верочка, были в то время еще очень малы, и проводили большую часть дня в детской со старой англичанкой. Их шалости, их игры и смех оживляли дом. Оленька любила их всех и иногда играла с ними, ласкала их, но мало еще о них думала.

Все семейство жило тихо, той спокойной жизнью, в которой незаметно подвигается время день за днем, незаметно подрастают дети, стареют и изменяются люди; они жили тихо и просто, семейною жизнью, о которой вспомнить так грустно после, когда она прошла невозвратно.

Так протекли три года, и многое переменилось. Оленька стала большая девушка и очень похорошела; ее воспитание подходило к концу; Саша вступил в университет и прошел два курса прекрасно, занимаясь прилежно под надзором отца; Катерина Дмитриевна постарела немного; Павел Александрович поседел совсем. Прошло три года счастливой жизни Озерских, когда страшное горе посетило семью -- не стало Павла Александровича.

Отец Оленьки был долго болен: за ним хорошо ходили добрая жена его и старшие дети. Много любви было около постели больного, много теплых молитв слышал Бог во время его болезни; но смерть пришла в свое время и взяла свое.

Оленьку сильно поразила эта потеря; она всею душой предалась новому для нее чувству грусти, и в первое время здоровье ее заметно от этого пострадало. Она не только чувствовала, но и понимала свою потерю.

Со смертью Павла Александровича многое переменилось. Катерина Дмитриевна стала заниматься делами. До сих пор она ни во что не вступалась и теперь новые ее обязанности поразили ее своей многосложностью и разнообразием; с непривычки у нее часто не хватало сил и уменья. Дела управления имением испугали ее своей запутанностью, несмотря на то, что у нее было довольно большое состояние. Павел Александрович сам не был хорошим хозяином; он провел большую часть жизни на службе и поздно принялся за свои дела. Как большая часть русских помещиков, он заложил имение, не имея надобности в деньгах; это было сделано на случай выгодной спекуляции с благородною целью увеличить состояние для детей; но выгодной спекуляции не представилось, деньги прошли между рук, а имение осталось в залоге. Раза два или три случался неурожай; между тем подраставшие дети требовали лишних, необходимых издержек; оказалась недоимка; перезаложили имение, и годовой платеж казенных процентов прибавился. Павла Александровича эти запутанные обстоятельства сильно тревожили под конец его жизни; жене он не любил говорить о них. Немудрено, что бедная женщина, узнавши их в то время, как горе поразило ее, много переменилась и постарела. Дети ее были еще слишком молоды; она не говорила с ними о делах; чаще всего она сидела одна. Оленька в это время больше прежнего сблизилась с братом; они делили между собою свои первые впечатления и шли покуда рука об руку в жизни.

Глава II.

Новое лицо.

Прошел год траура, грусти и печали; опять Озерские переехали в свою подмосковную, Грачево, и живут тихо в деревни. Катерина Дмитриевна все еще грустит и занимается делами, которые идут кое-как; она поседела не по летам. Маленькие дети выросли и также беззаботно, весело играют в саду, когда не учатся. Оленька ждет не дождется Саши. Его задержали экзамены по университету; он должен в этот год перейти на последний курс. Так как он зимой был долго болен и отстал от товарищей, то у него теперь много занятий, и Катерине Дмитриевне присоветовали, для облегчения его, взять ему помощника, прошедшего университетский курс. Один из профессоров рекомендовал ей молодого человека, вышедшего кандидатом, за год перед тем. Уезжая в Грачево, мать поручила Саше самому условиться с ним в цене и уговорить его переехать к нему на время. Григорий Николаевич Неверский поместился, таким образом, в ее московском доме с Сашей, с которым они очень скоро сошлись, так как они и прежде были знакомы по университету. Неверский был совершенной противоположностью Саши. Занимаясь постоянно наукой, трудясь для того, чтобы жить, он редко бывал весел. Не всегда довольный своими трудами и занятиями, но покоряясь судьбе своей по необходимости, он рано сделался серьезным и, может быть, подчас скучным человеком. Товарищи любили его за доброе сердце, но он редко бывал с ними, живя по большей части один со своими книгами. В обществе женском он никогда не бывал и, не имея никакого понятия о свете, легко мог быть в нем лишним и подчас смешным лицом. Несмотря на разные характеры и положения, он скоро сошелся с Сашей; они привыкли друг к другу. На Сашу он имел большое влияние. Неверский был старше Озерского годами и опытом: не мудрено, что на первый раз перевес остался на его стороне; впоследствии они сравнялись, оставаясь, конечно, каждый на своем месте.

Окончив свои занятия и выдержав экзамен, Саша, с согласия матери, пригласил Неверского с собой на лето в деревню.

Послали лошадей и коляску за молодыми людьми, приготовили им комнаты. Их ждали к вечеру, потому что день был очень жаркий. Оленька с самого утра была в волнении; она с нетерпением ждала брата, с которым не видалась более месяца и без которого очень скучала. К этому примешивалось и любопытство видеть Неверского. Саша несколько раз писал к ней о нем, и ей хотелось самой судить о человеке, сделавшем, по-видимому, сильное впечатление на ее брата и умевшем в короткое время приобрести его доверие и дружбу. Нетерпение Оленьки увеличилось еще более к вечеру; она давно уже сидела на террасе, откуда была видна проселочная дорога, и не спускала глаз с этой дороги, стараясь разглядеть, не покажется ли вдали экипаж; затаив дыхание, она прислушивалась, не едут ли. Вечер был очень тих; становилось поздно, Оленька начинала уже беспокоиться, что брат так запоздал в дороге, как вдали послышался топот лошадей. Она закричала матери: "едут!" Катерина Дмитриевна вышла на террасу, и обе стали прислушиваться. Стук экипажа становился явственнее, слышнее и ближе с каждой минутой, наконец, показалась коляска на деревне, встреченная громким лаем. Она проскакала мимо изб, въехала во двор и остановилась у калитки палисадника. Оленька бросилась навстречу к брату, и первая обняла его.

Маленькая семейная сцена встречи была очень мила и показалась такой Неверскому; он наблюдал ее из коляски, не спеша расстроить ее своим появлением. Ему понравилась хорошенькая фигура девушки в белом платье, которая пробиралась между цветов палисадника рядом с братом; он заметил и доброе материнское лицо, которое глядело на них с террасы.

После первых поцелуев вспомнили о Неверском. Саша вытащил его из коляски и, извиняясь в своей забывчивости, представил матери и сестре. Катерина Дмитриевна заговорила с ним, Оленька молча поклонилась ему и села разливать чай. Через самовар ей мало было видно Неверского; к тому же лампа, освещая ее лицо, мешала ей смотреть в его сторону. Напротив Неверский при ярком освещении, падавшем как нарочно на нее, мог очень хорошо рассмотреть молодую девушку. Его поразила стройная правильность ее лица и особенно красота ее глаз.

-- Как тебе нравится мой Неверский? -- спросил шепотом Саша у сестры.

-- Так себе, ничего, он, кажется, нехорош собой, но у него умное лицо, -- отвечала она: -- судя по разговору его с маменькой, должно быть он не глупый человек.

-- Не только не глупый, но даже очень умный, -- отвечал Саша: -- человек образованный и с этим вовсе не педант; нет, он славный малый, я уверен, что он тебе понравится, когда ты с ним познакомишься покороче; к его лицу ты скоро приглядишься, когда узнаешь его самого.

На другой день Оленька проспала. Ее разбудила девушка, говоря, что все уже встали и ждут ее разливать чай. Она наскоро оделась и, не заплетая косы, велела подобрать назад все свои волосы. Густым узлом завернулись они вокруг гребня: эта простая прическа очень шла к молодой девушке, но, вместе с тем, придавала лицу ее что-то ребяческое. Когда она второпях вбежала в залу, где вся семья уже собралась, и, спеша занять свое место за самоваром и чайным прибором, бросила один беглый взгляд и один поклон всем окружающим, она показалась Неверскому просто ребенком. "Верно, я ее не рассмотрел вчера, -- подумал он про себя: -- она показалась мне гораздо старше".

За чайным столиком завязался веселый разговор, в котором и болтовня детей нашла себе место, и за этим гостеприимным столом Неверский скоро освободился от замешательства, свойственного постороннему человеку в кругу чужого семейства; он сделался весел и разговорчив. Отпили чай; дети отпросились у матери побегать немножко в саду перед классами, к великой досаде гувернера и старой гувернантки, которые уселись на террасе, чтоб поворчать вместе и побранить слегка Россию и русских от нечего делать. Катерина Дмитриевна ушла в кабинет заниматься делами. Саша пригласил Оленьку наверх; она пришла туда с работой, и, работая, разговаривала с братом, обращаясь иногда и к Неверскому; молодые люди играли на бильярде. Все трое не видали, как прошло время до обеда. Вечером была общая семейная прогулка. Дети забегали вперед, взбирались на холмики по дороге, разглядывая, как садится солнце: ясно или в тучку; рвали цветы и приносили их то матери, то сестре. Саша рассказывал разные университетские анекдоты, и когда несколько раз дело доходило до него самого, он нисколько не хвастал, напротив, умалчивал так много, что невольно раза два Неверский перебил его, чтоб отдать ему справедливость. Это приобрело ему расположение Катерины Дмитриевны и Оленьки, и обе решили в тот же вечер, что он хороший человек и, кажется, любит Сашу. Когда вечером брат с сестрой остались одни вместе, Оленька сама первая сказала Саше:

-- Мне теперь твой приятель в самом деле понравился; а то вчера я не хотела тебе сказать правды, чтоб не обидеть тебя, но лицо его мне очень не понравилось, и сам он мне показался таким незаметным, таким обыкновенным человеком.

-- Да в Неверском и точно нет ничего необыкновенного: он просто умный малый и хороший человек.

-- Он очень умно рассказывает и видно, что у него доброе сердце; нынче я уже привыкла и к его лицу.

-- Он нехорош собой, это правда, но мне нравится выражение его лица.

-- И мне также, -- отвечала Оленька: -- когда он разговаривает, у него очень приятное выражение. Нет, он вовсе не так дурен; это мне так вчера показалось, я его не разглядела. Кто он, Саша? У него манеры препорядочные.

-- Он учитель истории и еще чего-то не помню в каком-то пансионе.

-- Учитель? Он не похож на русских учителей. Помнишь, нас прежде учил Федор Никифорович: на что он был похож? Не знает, куда руки девать и говорит поелику, а ведь умный человек и ученый тоже. Этот совсем не такой, совсем нет. Есть у него родные? Как его зовут?

-- Его зовут Григорий Николаевич, а кто он такой и кто его родные, я право не знаю, -- отвечал Саша: -- знаю только, что он везде и со всеми умеет держаться на своем месте.

-- У меня бывали товарищи, богатые студенты: посмотрела бы ты, как все с ним обращались хорошо.

-- Он что делает? Служит? -- спросила Оленька.

-- Нет еще, он, кажется, хочет держать экзамен на магистра, пойти по ученой части.

-- Охота ему, какая скука!

Тут позвонили к ужину, и тем кончился разговор брата с сестрой о Неверском.

Глава III.

Взаимное впечатление.

Грачево понравилось Неверскому; ему полюбилась тихая деревенская жизнь, свободная, покойная, где по звону сбирались к обеду и ужину, где для всякого занятия было много времени. Он скоро вошел в жизнь и привычки дома, и сам сделался в нем своим, домашним человеком. С ним обращались и не так как с гостем, и иначе чем с другими посторонними лицами домашнего круга. Он держал себя с достоинством перед хозяевами и, не входя в слишком короткие отношения с гувернером и гувернанткой, умел в одно время понравиться им своей вежливостью и резко отделить себя от них. Катерине Дмитриевне нравилось то уважение, которое он оказывал всем ее словам и то, что в доме его не было слышно. Люди никогда не ворчали на него и всегда ставили его в пример иностранцам, когда те выводили их из терпения. С Оленькой он обращался всегда просто, учтиво.

В Оленьке было много природной грации, откровенности и простоты. Она говорила всегда то, что думала, никогда не лгала и не притворялась. В первые минуты знакомства со всяким она была дика и неловка, а потом тотчас же высказывалась вся как есть. Злости и несправедливости она не могла выносить, и в пылу негодования, не помня себя, она часто была готова сама сделать несправедливость: не разбирая дела, увлеченная сердцем, она осуждала резко, коротко и скоро того, кто по ней был виноват. Она была очень умна; в уме ее было много тонкой проницательности и быстроты соображения. Она тотчас понимала мысль другого, схватывала ее на лету, видя все ее повороты и изменения. Воображение ее было так сильно, что когда она о чем думала, ее мысли представлялись ей так образно, как будто бы она их видела. Вспыльчивая и прямая, она не могла затаить ни доброго, ни дурного чувства; всякий мог судить и осудить ее. Неверского она сильно заняла. Привыкши за всем наблюдать вокруг себя, он с любопытством и участием остановил на ней свое внимание. Любуясь ее молодой красотой и проблесками ума и воображения, он часто думал: что-то выйдет из нее? какая-то из нее будет со временем женщина?

Прошел месяц и более с тех пор как Саша привез Неверского в деревню; с каждым днем он становился короче с Оленькой, с каждым днем открывал в ней что-нибудь новое; участие его к молодой девушке увеличивалось. Не раз он спрашивать себя: точно ли это простое, бескорыстное участие?

"Я мог бы любить такую девушку", -- подумал он как-то в один вечер, когда сидя с ней вдвоем на балконе, он слушал то, что она ему говорила; разговор был довольно серьезный, и, как всегда, Оленька с увлечением высказала свое мнение. "Ее можно любить долго и искренно, думал Неверский, с каждым годом будут крепнуть в ней мысли и чувства, она поймет жизнь, и жизнь ее будет полная, прекрасная; она будет хорошая, умная женщина".

-- О чем это вы так задумались? -- спросила его вдруг Оленька.

Неверский смешался, спутался и отвечал, что думал об одном из своих прежних товарищей.

-- Право? Вы об этом думали? -- проговорила Оленька, посмотрев на него недоверчиво и стараясь отгадать, отчего он солгал и что он в самом деле думал. Это маленькое происшествие сделало на Неверского сильное впечатление; он стал строго наблюдать за собой с этих пор, следя не только за своими поступками, но и за своими впечатлениями.

"Любить ее было бы сумасшествие с моей стороны, -- говорил он себе, -- между нами никогда не должно быть такого чувства. И к чему повела бы меня такая любовь?" Так рассуждал практический молодой человек, успокаивая свое воображение и сердце. И между тем как он всей силой твердого характера старался усмирить невольное волнение при виде молодой хорошенькой девушки, которую встречал ежедневно, на нее он делал сильное впечатление, которое она не умела и не хотела остановить. Неверский сначала занял ее просто, как новое лицо; но потом, в частых разговорах их между собою, в которых высказывался его ум и познания, в домашнем кругу ее, где он, бедный человек, живущий своими трудами и получавший прежде деньги от ее семейства, умел поставить себя так благородно и свободно, -- она поняла и оценила его. Так как он был старше ее и летами и опытом, то скоро она стала поверять свои молодые мысли на его более зрелых и твердых понятиях, привыкла уступать ему, спрашивать его. Между тем его положение казалось ей несправедливым. Оленька, как и всякая молодая девушка в ее лета, не могла еще иметь собственных понятий и взглядов на общество и отношения сословий; ее мнения в этом отношении были мнения ее круга, того сословия, в котором она родилась и выросла. По этим понятиям учитель ее брата, человек неизвестного происхождения, не был ей равным; он мог быть принят, в общество, к которому она принадлежала, только на известных условиях, не делаясь никогда настоящим его членом, не получая в нем всем прочим предоставленных прав. Прилагая это к Неверскому, к его образованию, достоинству, Оленька почувствовала в первый раз сомнение. Сравнивая его с Сашей, она не могла не подумать, что положение его в свете могло казаться ему оскорбительным; ей стало жаль его, -- жаль потому, что она не находила ему исхода из этого положения и не умела оторваться от мнений, данных ей воспитанием. В своем обхождении с Неверским она совершенно опровергала заданную ей теорию, следуя в этом одному увлечению своего сердца, и вместе с тем продолжала жалеть о нем.

Сожаление -- опасное чувство; оно часто, очень часто пролагает дорогу другому, более сильному и глубокому. Как это делается, нельзя заметить и определить, и всегда какой-нибудь посторонний случай выведет наружу полуосознанное чувство, которое втихомолку жило в человеческой душе. Случай этот представился и показал Оленьке, как изменила она своим прежним мнениям, как далеко зашло ее сердце.

Глава IV.

Княгиня и князь.

В десяти верстах от подмосковной Озерских, ближе к городу, на высоком берегу Москвы реки, было прекрасное имение князей Мавриных-Горбатовых, село Воздвиженское. За пять верст от усадьбы был поворот с шоссе в широкую аллею высоких, старых лип, которая, пробираясь между леса, прямою линией, только за версту от дома поворачивала вправо. Здесь начинался парк, давно насаженный и хорошо поддерживаемый; крепкие мосты, прочно сбитые дороги, свежий, ровный газон -- все говорило наперед, что это имение заведено издавна богатой рукой, что это поместье наследственное, которое не переходило из рук в руки. Наконец въезжали в широкие ворота, и прямо против них открывался, среди огромного правильного двора, обстроенного каменными службами, старинный барский дом, с бельведером, и вправо от него церковь богатой архитектуры. Это имение, село Воздвиженское с деревнями, всего около тысячи душ, было родовое поместье князей Горбатовых. В нем жила княгиня Наталья Дмитриевна постоянно шесть месяцев в году, со времени кончины своего мужа, с единственным своим сыном; остальные шесть месяцев она проводила в Петербурге. Княгиня была знатная и богатая женщина. Умная и гордая, но вместе с тем вполне благородная по характеру, она с достоинством поддерживала знатность своего имени. Воспитанная в начале нынешнего столетия, она была аристократка как в мыслях, так и на деле, она считала себя несколько повыше других и давала это иногда чувствовать; но, не отступая ни на волос от преимуществ своего сословия, она заставляла уважать его в себе за личные свои достоинства. Это был цельный, полный характер, который ни в чем и никогда не изменял себе. Но исключительность ее взглядов на жизнь нисколько не охладила в ней сердца.

Княгине было давно уже за сорок лет; но лицо ее, правильное, умное и спокойное, сохраняло еще остатки красоты, а портрет ее, сделанный, когда ей было двадцать лет, в первый год ее замужества, вполне оправдывал страсть и выбор князя Андрея Юрьевича, ее покойного мужа, который женился на ней по любви несколько наперекор планам своих родителей. Княгиня сама по себе была из старинного и известного рода, но она рано осталась сиротой и была воспитана у старой тетки, и потому положение ее до замужества не было блестящим, и князь не приобрел чрез этот брак никаких новых связей. Княгиня рано овдовела и, несмотря на красоту свою, она не вышла замуж в другой раз, а посвятила себя совершенно сыну своему, князю Юрию Андреевичу, единственному наследнику и представителю рода князей Мавриных-Горбатовых. Она сама воспитывала его, сама управляла имением его, входя с участием женщины доброй в положение людей, вверенных ее управлению, и стараясь внушить чувство этого долга и ответственности сыну своему. Гордая и разборчивая во всем другом, тут она не гнушалась самыми мелкими подробностями в том, что касалось выгод крестьянина. Между тем, привыкши к обществу и к уважению в обществе, она даже и в деревне, несмотря на свои занятия, любила принимать. Всякий спешил знакомиться с нею; бывать у княгини Натальи Дмитриевны считалось в некотором роде рекомендацией, короткое знакомство с ней -- особенной честью.

Сын ее лицом был очень похож на нее; у него были те же светло-русые волосы, те же умные карие глаза, те же правильные черты, но в выражении лица его не было того покоя, той определительности, которая характеризовала лицо его матери. Задумчивый взгляд молодого человека все будто искал чего-то, на чем бы остановиться, и никогда полная решительная мысль не высказывалась окончательно на его лице; то же было и в его характере. В нем также было сходство с характером матери и также оказывалось различие в главной основной черте. Видно было, что натуры их были родные между собой, что воспитанием мать многое передала своему сыну, но главное ускользнуло или не успело еще развиться жизнью. Было что-то недосказанное, мягкое и гибкое в молодом князе, способность вдруг остановиться среди действия, какое-то непонятное ему влечение начать все и ничего не кончить, сказать и не договорить. А между тем, в странном этом характере, при всей этой нерешимости, шаткости направления и действия, не было ни слабости, ни бессилия. Напротив, в нем являлась редкая энергия в те минуты когда, казалось, он вовсе не был способен действовать. Всего яснее проявлялась его изменчивость в споре. Часто увлекаясь, он говорил, долго и упорно защищая свое мнение, говорил так, что нередко ему случалось преклонить на свою сторону противника; но в ту самую минуту, когда он устанавливал перевес своего убеждения, наскучив своей мыслью или спором, он вдруг, в самую, по-видимому, горячую минуту, прерывал себя словами: "Да, оно конечно так; но и вы может быть правы; точно, и в вашем мнении есть верные черты". Товарищи звали его софистом, но он не был им. В делах, касающихся его чести, у него не было уклончивости, и если что вызывало негодование благородной души его, он раз навсегда высказывал свое слово и держал его. Только доброе его сердце болело в эти минуты, ему тяжело было выходить из себя и осуждать какое-нибудь мелкое чувство или жалкий расчет подлости. Воспитанный матерью, он навсегда сохранил что-то женственное, что в сложности его характера было особенно привлекательно. Больше других молодых светских людей, он вдумывался в жизнь и, несмотря на это, скорее и доверчивее другого вверялся всякому. Имя свое он с детства привык уважать, и, пренебрегая выгодами состояния, гордился древностью своего рода. Всякой фамильной вещью, портретом или рукописью, он истинно дорожил. Но со всеми этими аристократическими понятиями не было человека свободнее его в обхождении. Княгиня тоже умела умом и сердцем обнимать положение людей другого с ней сословия, но, даже увлеченная самым горячим участием и делая истинно пользу тем, на кого обращала свое внимание, она всегда оставалась верна себе, не забывая ни своего достоинства, ни своего положения. Она была все та же знатная и гордая дама, когда рассчитывала продовольствие бедного крестьянина или помогала его горю. Напротив того, сын ее имел способность подделываться к языку, быту и образу понятий всякого, и странно, эта обходительность его характера не нравилась его подчиненным. Они любили гордую манеру княгини и осуждали обхождение князя. "Что он за барин? -- говорили про него слуги: -- Никакой амбиции нет, нет в нем толку, самый простой человек. То ли дело матушка княгиня: королевой смотрит, умная барыня, дай Бог ей здоровья!" Князь всей душой был рад помочь ближнему, все силы готов был приложить, лишь бы принести пользу. Увлекаясь чувством, он входил во все мелкие подробности предмета и, отложив на время лень, изучал его на месте и на деле; но он так усваивался предмету, которым был занят, что терял свой личный взгляд и характер на то время. Его часто обманывали; он знал это и понимал, что дело у него не спорилось.

Когда ему минуло двадцать один год, княгиня, бывшая его единственною опекуншей и попечительницей, сдала ему в присутствии управляющих и поверенных по делам все бумаги. Он выслушал спокойно и учтиво все аккуратно составленные ею отчеты по управлению имением, с чувством поблагодарил мать и отдал ей назад кипу бумаг, которые она положила перед ним.

-- Возьмите назад все эти дела, maman, -- сказал он ей, -- вы, верно, не откажетесь принять от меня доверенность; я еще ничего не знаю и могу сделать много вреда там, где вы делаете добро и пользу.

-- Хорошо, мой друг, я согласна, -- отвечала княгиня, -- но и тебе надо приучаться к делу; я состарюсь со временем и не буду в силах.

-- Когда вы устанете, вы мне скажете, а я покуда привыкну к делу с вашей помощью и советом.

Но к делу он не привык; несколько раз пробовал, и оно ему не удавалось.

Княгиня надеялась и думала, что он будет служить, но и тут надежда обманула ее. Ему или хотелось слишком много или уж ничего не хотелось; в этом княгиня не понимала его.

-- Нельзя быть тотчас министром, -- говорила она ему: -- но ты князь Горбатов, у тебя есть родство, связи, ты не будешь без места, у тебя везде открытая дорога. Выбери любую и ступай по ней; твой отец, твой дед и прадед служили, нельзя же тебе оставаться недорослем из дворян.

Насилу уговорила она его записаться в какое-то министерство; он числился на службе, вовсе почти не занимался ею и внутренне сердился, когда, к великому удовольствию княгини, его представляли к чину за отличие. Он скучал петербургской жизнью, не смотря на успехи свои в обществе, скучал иногда и в Воздвиженском, которое любил и где жил каждое лето тихо, уединенно, проводя большую часть времени за книгами в старинной отцовской библиотеке. Его жизнь была еще впереди, и будущее манило его, ободряя иногда надеждой. В первые годы молодости человек больше живет воображением. Его манит все несбыточное, великое и благородное, которое так редко радует жизнь нашу. Бог знает чего не придумывается в эти годы, на какие жертвы и подвиги не готовится человек. Но с летами, частью сам собой, а больше еще внешним давлением окружающей нас действительности, этот воинственный дух утихает, и герой без поля действия для славы перестает быть героем, а живет просто человеком, живет, пока живется и как приходится жить. Когда эта первая пора молодости прошла для князя Юрия Андреевича, когда он взялся, было, за дело, и дело ему не удалось, ему стало досадно. Сгоряча его даже злость взяла; добрый от природы, он скоро смирился, но все-таки не успокоился. Он сделал другую попытку и опять опыт кончился неудачей. Тогда он решился остаться в бездействии и ждать, не принесет ли ему жизнь уменья жить. Так часто многие герои, обманувшись в блестящих надеждах своих на себя, сидят у моря и ждут погоды, если еще они столько добросовестны, что не берутся не за свое дело.

Глава V.

Княгиня в Грачеве.

В конце июня, княгиня приехала в Воздвиженское, где сын ее жил уже около месяца. При ней была всегдашняя ее спутница, немое лицо, старая немка, бывшая нянюшкой князя Юрия Андреевича. Юлия Федоровна Миллер была девушка лет шестидесяти пяти, очень добрая и сентиментальная, которая, окончив свое поприще в доме княгини, оставалась в нем на веки вечные, на пенсии. Должности у нее никакой не было, но она постоянно по своей собственной охоте придумывала себе разные обязанности из привычки иметь какую-нибудь ответственность. То она присматривала за книгами князя, то за его медалями или статуэтками, то за какой-нибудь любимой вещью его матери. Но главное и постоянное ее попечение составлял попугай княгини и все цветы в доме. С этой мечтательной и немного глупой немкой княгиня сжилась давно, привыкла к ее молчаливой фигуре и не могла обойтись без нее. Их соединяло общее чувство, и обе без памяти любили молодого князя. Княгиня, приехав в Воздвиженское, провела целый месяц в уединении, не принимала никого и занималась делами, которые нашла в беспорядке; она только что воротилась из-за границы, где прожила целый год, и год управления князя Юрия Андреевича многое переменил в установленном ею порядке. За границей она узнала о смерти Павла Александровича Озерского, с которым была давно знакома, и это известие огорчило ее. Устроив свои дела в Воздвиженском, она решилась, против своего обыкновения, первая навестит Катерину Дмитриевну и поехала к ней в Грачево.

Было часов семь вечера, жар сошел, и начинался тихий, ясный вечер, с надеждой на румяную зарю к ночи и на ясную погоду на завтра. Катерина Дмитриевна сидела одна на балконе, дети бегали по саду, а в ближней аллее Оленька, Неверский и Саша прохаживались взад и вперед, разговаривая. Оленька была особенно хороша в этот день. Розовое кисейное платье облегало ее своими мягкими складками; гуляя, она сорвала белую розу и воткнула ее с веткой зеленых листьев в свои черные волосы. Она чувствовала, что была хороша; мать и брат сказали ей оба каждый в свою очередь: "Как ты мила нынче, Ольга", -- а неосторожно продолженный взгляд Неверского, который не ускользнул от ее внимания, подтвердил ей то же. Гуляя, она разговаривала весело. Из аллеи долетали до ее матери слова и целые речи. Неверский, всегда спокойный и серьезный, на этот раз вполне отдался веселому расположению духа, которое пристало ко всем от Оленьки. Саша тоже был в духе в этот вечер и поддерживал оживленный разговор. Катерина Дмитриевна задумалась. Задумалась она так, что и не слыхала, как подъехал экипаж с противоположной стороны дома. Наконец, неотвязный лай собак и потом шум шагов в доме заставили ее опомниться; она встала, чтоб идти узнать, что такое, и к большому удивлению своему на пороге гостиной встретилась лицом к лицу с княгиней Натальей Дмитриевной.

-- Я беру ваш дом приступом, Катерина Дмитриевна, -- шутя сказала ей княгиня: -- меня не хотели пустить к вам без доклада, но мы, кажется, довольно старые знакомые, чтобы не церемониться, особенно в деревне. Вы не ждали меня? Правда, мы с вами уже так давно не видались.

-- Я знала, что вы переехали в Воздвиженское, княгиня, я слышала, что вы в деревне, -- отвечала Катерина Дмитриевна: -- но я не успела быть у вас. Вы не можете себе представить, сколько у меня дела теперь. Моя жизнь так переменилась со смерти моего мужа, что у меня часто нет свободной минуты. Да и сама я стала совсем другая.

Княгиня с чувством, с искренним участием, говорила с ней о ее потере, входя во все подробности ее теперешнего положения.

-- Я вас хорошо понимаю и по себе сужу о вас, -- сказала она: -- и я прошла чрез то же в жизни; я овдовела еще раньше вас, и если б не любовь моя к сыну, не знаю, вынесла ли бы я тогда свое горе. Что ж делать, Катерина Дмитриевна, в жизни счастье непрочно, и хорошо еще, когда есть для кого жить, кому посвятить себя, когда переживешь свое собственное счастье.

В таких разговорах прошло более получаса.

-- Где же ваши дети? -- спросила княгиня, мне бы хотелось их видеть. Я думаю, они теперь уже не маленькие?

-- Да, старшие оба уже не дети, отвечала Катерина Дмитриевна: они все теперь гуляют в саду, я велю их позвать.

-- Зачем их звать? -- перебила княгиня, -- пойдемте лучше к ним, я рада пройтись по вашему саду: я в деревне живу по-деревенски и люблю много ходить.

Они вышли на террасу.

-- Да как хорош становится ваш сад, -- сказала княгиня; -- неужели все это вы насадили? Я так давно уж не была у вас в Грачеве, столько лет! Мне кажется, вы купили имение неустроенное.

-- Да, -- отвечала Катерина Дмитриевна, -- и кроме этих старых лип мой муж все сам сажал, оттого-то мне так дорого это маленькое имение. В нем столько воспоминаний.

-- Какие чудесные у вас розаны, -- продолжала княгиня, идя по саду, -- и как хорошо разрослись клумбы!

С тактом богатой и деликатной женщины она умела везде найти что похвалить. Катерина Дмитриевна, понимая это, тем не менее, чувствовала удовольствие от ее похвалы.

В первой аллее они встретили трех маленьких детей с немцем и старой гувернанткой. Дети играли в лошадки; Митя был кучером; Лиза, старшая из двух девочек, была запряжена в корень, а меньшая, Верочка, на пристяжки. Вся компания, не разглядев, что с матерью идет другая, незнакомая дама, во весь дух принеслась навстречу, и хорошенькая, кудрявая Верочка, изгибаясь на манер пристяжной лошади, наткнулась прямо на княгиню. И кучер, и лошади разом остановились как вкопанные.

-- Славные у вас лошадки, Катерина Дмитриевна, -- смеясь сказала княгиня, -- позвольте мне их всех перецеловать. О, да какой молодец кучер! Приезжай ко мне в гости в Воздвиженское, у меня есть парочка маленьких лошадок, вот таких.

И она показала аршина полтора от земли.

-- Вот там-то ты покатаешься.

-- А их можно запрячь? Они не бьют? -- спросил ее мальчик.

-- Нет, они смирны, -- отвечала княгиня: -- да что тебе их бояться, когда ты вот с какими справляешься? -- И она потрепала по розовой щечке пристяжную Верочку.

-- Ну, поезжайте теперь дальше, -- сказала Катерина Дмитриевна детям, которые стали болтать громко между собой, занятые маленькими лошадками княгини: -- уезжайте, пока не надоели. Да где Оля?

-- Она с Сашей и Григорием Николаевичем ушла вот туда, -- отвечала Лиза, показывая вправо, в другую аллею.

-- Поезжайте к ним навстречу и скажите Оле, чтоб она шла сюда к нам, -- продолжала Катерина Дмитриевна, пригласив княгиню сесть на деревянную скамейку.

Митя, собрав в руки вожжи, погнал своих лошадок в галоп, а старая англичанка с гувернером поплелись за наездником. Княгиня и Катерина Дмитриевна, смеясь, глядели им вслед.

-- Какие они все у вас хорошенькие, -- сказала княгиня, -- и как мило говорят по-английски: я слышала, как девочки говорили с гувернанткой; у них прекрасный выговор.

-- Дети мои не будут богаты, -- отвечала Катерина Дмитриевна, -- мы с мужем, не надеясь оставить им большое состояние, старались дать им, по крайней мере, образование, которое необходимо в наше время.

-- Это точно очень важно. Хорошее воспитание, хорошее образование -- главное дело, -- отвечала княгиня, стараясь вглядеться в показавшуюся вдали компанию.

Оленька с братом и Неверским, позванные детьми, все трое спешили к скамейке, где сидели дамы. Княгиня встала и прошла несколько шагов навстречу им. Катерина Дмитриевна представила ей своих старших, но, или позабыла о Неверском, или не сочла нужным назвать его, так что гостья не обратила на него никакого внимания, и только слегка наклонила голову в его сторону. Это смешало молодого человека, он почувствовал себя не на своем месте, ему сделалось неловко. Никто этого не заметил, кроме Оленьки. Ее это невнимание к нему оскорбило больше, чем может быть его самого; она не знала, как поправить дело, самой ей представлять его было неловко. Ей хотелось подойти к нему, заговорить с ним, вмешать его в разговор; но она не знала, как это сделать, с чего начать, как перебить княгиню, которая завела с ней разговор по-английски. Неверский не понимал этого языка, и стоял поодаль, точно был лишним в обществе; он понял это и ушел, никем, кроме Оленьки, не замеченный. Гордая княгиня и не подозревала, что обидела бедного человека своим невниманием и задела за живое сердце хорошенькой девушки, с которой так ласково разговаривала.

Саше тоже было как-то неловко, он не любил принуждения, а присутствие княгини почему-то внушало ему какую-то несвойственную ему робость, что между прочим понравилось ей, как признак уважения с его стороны. Ему было скучно, но он не решался удалиться, как ему этого не хотелось. Наконец Катерина Дмитриевна предложила идти всем в дом. На балконе приготовляли чай; княгиня просила, чтобы ей дали место за общим столом с детьми: новая досада для Оленьки, которая надеялась за чаем поправить дело с Неверским. Он пришел; он уж успел оправиться от смущения, и был опять такой же, как всегда, только может быть немного серьезнее и холоднее обыкновенного. После чая княгиня вскоре стала прощаться.

-- Мне у вас так приятно, -- сказала она Катерине Дмитриевне, которая благодарила ее: -- что я еще бы рада посидеть с вами, но солнце уже садится, а мне ехать далеко; если я опоздаю, сын будет беспокоиться обо мне.

-- Я приеду благодарить вас в Воздвиженское, -- сказала ей хозяйка.

-- Надеюсь, что и вы будете у меня? -- сказала княгиня Оленьке. -- У меня довольно полная библиотека английских книг, я охотно ссужу вам некоторые, возьмите их и держите хоть целое лето. А вот бы вы хорошо сделали, Катерина Дмитриевна, если б приехали когда-нибудь в воскресенье ко мне: обедать. Я теперь буду принимать по воскресеньям. Только у меня до вас просьба: приезжайте со всеми детьми. J engage tonte la sociИtИ Ю me faire plaisir, -- продолжала она, обращаясь в ту сторону, где сидели иностранцы и Неверский. Они поклонились молча.

-- И пристяжную привезите, -- продолжала княгиня, гладя по головке кудрявую Верочку.

Катерина Дмитриевна возразила, что дети наскучат ей своим шумом; но она отвечала, что любит все в детях и даже их шум, и еще раз простившись со всеми, уехала.

Глава VI.

Любовь ли это?

-- Счастливый путь вашему сиятельству, -- сказал Саша, кланяясь с комическою важностью перед дверью, в которую за несколько минуть перед тем вышла княгиня. -- Пора гостям со двора. Ну, к чему эти визиты и кому от них весело?

-- Стыдно, Саша, -- прервала его мать, которая, проводив княгиню, возвратилась в это время на террасу; -- стыдно быть неблагодарным за участие.

-- Да за что, maman, прикажете благодарить княгиню, за то ли, что мы всей компанией скучали целый час?

-- Кто скучал, я не знаю, с неудовольствием возразила Катерина Дмитриевна: -- мне, по крайней мере, было очень приятно видеть у себя княгиню Наталью Дмитриевну; я ее очень уважаю: она женщина, которой общество очень полезно в ваши лета. Тебе не мешает побывать у нее, -- прибавила она против своего обыкновения довольно строго.

Саша, непривыкший к нравоучениям, надулся, стараясь скрыть свое замешательство в насмешливой улыбке. Неверский молчал по-прежнему, Оленьке было неловко, досадно на княгиню и стало досадно даже на мать, когда она обратилась к ней со словами:

-- Тебе, верно, она понравилась, Оленька?

Оленька не умела лгать. Несмотря на то, что княгиня приехала не вовремя, расстроила общее веселое расположение и, что всего хуже, оскорбила Неверского, она очень понравилась молодой девушке, и что-то говорило ей, что она может любить эту гордую женщину. Но Оленьке не хотелось сказать это при Неверском: она боялась, что это будет ему неприятно.

-- Ольга, я с тобой говорю, что ж ты не отвечаешь? -- повторила Катерина Дмитриевна, которой хотелось, чтоб кто-нибудь поддержал ее мнение при сыне. -- Как тебе нравится княгиня?

-- Она кажется очень умная и образованная женщина, maman, -- отвечала Оленька робко, краснея под взглядом Неверского и Саши.

-- Да, она очень умная и почтенная женщина; сколько добра она делает! -- сказала Катерина Дмитриевна. -- А в отношении к свету, трудно найти женщину, которая бы лучше умела держать себя. Как она принимает! Вот вы увидите это: если будет хорошая погода в воскресенье, мы поедем в Воздвиженское. Надо отдать ей визит поскорее. Она редко к кому ездить, а ко мне приехала первая за десять верст.

-- Что за важность, что она к вам приехала, чем вы хуже ее? -- перебил Саша с досадой, и что такая за особенная честь в ее визите?

-- Не горячись, перестань, -- сказала Катерина Дмитриевна, -- говори хладнокровнее. Кто из нас лучше перед Богом, про то знает Бог. Но в свете судят по-своему. Княгиню уважают не за одно ее богатство, не за то только, что она знатная женщина, и я благодарна ей за внимание. Ты сам увидишь, что она умеет себя держать как должно, и хотя она очень горда, но нам она этого не дает чувствовать.

-- Надеюсь, что нет! Еще бы! -- гордо и даже дерзко проговорил Саша.

Катерина Дмитриевна улыбнулась, пожала плечами и ушла.

-- Терпеть я не могу этих важных барынь, -- сказал Саша, подходя к сестре, -- гордятся, сами не знают чем. Я гордость понимаю, да не такую.

-- Если б ты понимал благородную гордость, тебе бы и в голову не вошло то, что ты думал, -- отвечала ему Оленька. -- Перестань об этом говорить, -- продолжала она: -- княгиня верно уже на полдороге домой и нам не мешает. Бог с ней, пойдемте гулять. Григорий Николаевич, что вы задумались?

-- Я думал об ваших словах, Ольга Павловна, -- отвечал Неверский. -- Вы дали мне хороший совет. Вы правду сказали: не принимать на свой счет оскорбление, лучшее средство не получать его. Это разумная, истинная гордость. Благодарю вас за наставление.

-- Да я не вам это говорила, я сказала брату то, что мне пришло в голову, -- отвечала Оленька, смешавшись оборотом, который он дал ее словам.

-- Во всяком случае, вы сказали правду, а правда всегда пригодится.

-- Полно, Неверский! Смерть как надоели все эти рассуждения, -- перебил Саша, -- пойдемте гулять, авось разгоним скуку.

Они пошли все трое вместе. Несколько раз прошлись они по широкой дорожке под тенью старых лип, которых изгибистые ветви покрывали их будто высоким неправильным сводом, и голоса их опять звучали весело, и смех не раз прерывал их разговор. Молодость быстро переходить от ощущения к ощущению. Нагулявшись вдоволь по аллее, Оленька предложила пойти отдохнуть в беседке, которая была на конце сада. Они взошли на маленький курган, на котором восемь столбов поддерживали навесь; столбы были просто березовые стволы, покрытые корой; той же корой была обложена крыша беседки. Вокруг скамьи разросся густой хмель, который обвивал столбы, спускаясь вивкими гирляндами. Вид отсюда был очень хорош. Шагах в тридцати текла река, не широкая, правда, но извилистая; противоположный берег ее был довольно высок и подымался неправильными холмами, на которых местами зеленели букеты деревьев.

-- Как здесь хорошо! -- сказал Неверский, облокотясь на спинку скамьи и обращаясь к Оленьке.

-- Да, это мое любимое место, -- отвечала она. -- Здесь особенно хорошо вечером. Посмотрите на реку теперь, не правда ли, как она хороша? Когда я гляжу на эту реку, -- продолжала она, вставая и вглядываясь пристальнее вперед: --  я вижу, как она течет, не останавливаясь ни минуты, как будто что ее тянет; мне приходит на мысль, что так и жизнь наша: уносит она нас вперед куда-то, увлекает насильно. Тебе никогда не приходила эта мысль, Саша? Ты не делал этого сравнения?

-- Таких поэтических сравнений я не делаю, -- отвечал он, смеясь: -- но я понимаю, что жизнь перевернет и переменит многое и в нас самих, и вокруг нас. Я верю, что это будет, потому что это должно быть.

-- И тебе не становится грустно, когда ты это думаешь? -- спросила его Оленька, все глядя, задумавшись, на реку и холмы, по которым неровно ложились вечерние тени.

-- А вам почему же от этого грустно? -- спросил ее вдруг Неверский вместо брата.

-- Да так, сама не знаю почему, -- отвечала она, остановив на нем свои глаза; -- не то чтоб я боялась того, что ждет меня впереди, но грустно мне, что проходит что-то, чего нельзя воротить, жаль этого прошлого, а остановить его нельзя и хочется узнать, что будет впереди.

-- Вам жаль вашего детства, которое проходить, а вместе с тем жить хочется, -- отвечал молодой человек: -- так всегда бывает в жизни; новое нас манит, а со старым жаль проститься.

-- Неужели вся жизнь проходить так? -- спросила Оленька. -- Неужели мы всегда до самой смерти идем вперед, и нет в жизни ничего, на чем бы человек мог остановиться и отдохнуть?

Говоря это, она подошла к нему ближе; складки ее легкого платья, развеваясь в воздухе, коснулись его руки, опущенной на колени. Он хотел сказать что-то дельное и разумное, но посмотрел на нее, помолчал и отвечал только:

-- Дай Бог, чтоб вам пришлось найти в жизни счастье и на этом остановиться!

-- А покуда не угодно ли тебе продолжать путь? -- сказал Саша, не чувствуешь ли ты влечения вперед или, лучше сказать, назад домой к ужину? Я, по крайней мере, не против этого.

Он подал ей руку, она громко и весело рассмеялась, и все трое пошли из беседки.

Дорогой Оленька бросила белую розу, которую сняла с головы и которой играла во время прогулки, ощипывая завядшие ее листки. Неверский, который шел сзади, тотчас нагнулся и поднял цветок; никто этого не видел.

-- Неверский, что ты отстаешь? -- закричал ему Саша через минуту. -- Или ты уже почувствовал желание остановиться и отдохнуть от жизни?

-- Нет, я папироску закуриваю, -- отвечал он, пряча цветок в свою шляпу.

В Грачеве расходились рано; часу в одиннадцатом, редко в двенадцатом, все уходили в свои комнаты. В этот вечер все простились тотчас после ужина. Неверский ушел в свою комнату. Ему хотелось быть одному. Он погасил свечу и сел у открытого окна. Ночь была светлая, лунная, и в это время месяц всходил на чистом небе прямо перед его окном, бросая, между ветвей высокой, старой ели, широкую полосу сребристого света на двор, кусты зелени и траву. Большая, светлая звезда загоралась рядом с месяцем на небе, и в вечернем, спокойном воздухе пахли сильнее душистые цветы. Неверский чувствовал что-то необыкновенное, в чем он сам не мог сначала дать себе отчета. Никогда влияние прекрасного не было так сильно на его душе, он понимал, что не одна неотразимая красота этой летней ночи заставляла его сердце биться неровно и сильнее обыкновенного. Все чувства его, все мысли были в каком-то напряженном возвышенном состоянии, и перед разгоряченным воображением его носился образ Оленьки. Он долго сидел, задумавшись, глядя на небо и держа в руках цветок, который целый день украшал ее хорошенькую голову и который он подобрал, когда она его бросила.

-- Что это со мной сделалось? Я влюбился, кажется, в нее? -- сказал он себе, наконец, будто опомнившись.

Мысль о любви чистой и искренней, -- любви, которую может внушить только прекрасная девушка, представлялась ему светлой картиной счастья; что-то шепнуло ему даже, что он будет любим. С минуту он мечтал, как может мечтать одна молодость, с минуту только, потом рассудок заговорил, и светлые видения разнеслись, исчезли, как исчезали в эту минуту, как будто тая, легкие облака, гонимые ветром мимо месяца. Княгиня, ее обхождение с ним, все что говорилось и думалось в ее обществе, пришло ему в голову разом. Он вспомнил, как далеко от него поставила жизнь Оленьку, и понял несбыточность своей мечты.

"Я просто нынче с ума сошел", -- проговорил он, положив цветок на окно и колеблясь, не бросить ли его вон; но одумался, взял его назад и положил в книгу; потом запер свою комнату и сошел вниз. Люди спали уже и не заметили его, он вышел в сад, раза два обошел его скорыми шагами, но и тут ему не было довольно воздуха и простора. Сад был тенистый, обсаженный со всех сторон; к тому же упоительный запах цветов слишком сильно действовал на его нервы. Он вышел в беседку, спустился через вал и канаву, и потом к реке. Долго ходил он по полю, глядя, как тихо текла река, вся серебряная от месяца, отражая звезды небесные и не останавливая своего ровного течения ни на секунду. Мысли его, как бы уносимые ее течением, неслись, не останавливаясь, вперед, ровнее и тише, но грустнее, по мере того, как утихала их тревога. Неверский был человек с твердым характером, ему надо было разом переломить себя. Он решился бороться всеми силами с возникающим в груди его чувством. В первый раз, в эту минуту, ему приходилось истинно и глубоко скорбеть о невыгоде своего положения; в первый раз в нем возникло что-то похожее на ропот.

Было поздно, и месяц высоко взошел на ясном небе, когда усталый душой и телом молодой человек пошел домой. Ночная прогулка и свежий воздух сделали ему пользу, он заснул скоро, и когда на другое утро все мысли, мечты и чувства прошедшего вечера припомнились ему, он спокойнее и хладнокровнее взглянул на свое положение.

В эту ночь и Оленьке тоже много снилось наяву; сначала ей сделалось грустно, и долгая, усердная молитва ее к Богу была полна печали. Но с молитвой сошел на душу девушки покой, и тогда она почувствовала, что в душе ее делается что-то новое, доселе небывалое. Долго колебались мысли в голове ее, пока не уяснилось, наконец, смутное чувство. Она покраснела и опустила голову при мысли о любви; робкое девичье сердце, забившись, в первый раз вздрогнуло от страха и смущения. Она отворила окно и между тем как ветер, пробираясь по цветам в саду, приносил ей их тонкий запах; между тем как шепот деревьев ласкал ее слух, в душе ее слагалось столько радости и счастья, что глядя на глубокое небо и на всю красоту Божьего создания, она молилась потихоньку сердцем. Когда же она легла в постель и заснула спокойно, ее сон был будто одним продолжением светлых мыслей и видений, с которыми она заснула. Прошла прекрасная ночь, и солнце сменило месяц, и свежая роса опрыскала цветы и траву, и было тепло, светло и ясно, когда она проснулась рано утром прекрасная, оживленная первой беззаботной радостью любви.

Глава VII.

Путаница в мыслях.

Оленька оделась скоро, и когда она сошла вниз, никто еще не приходил в залу -- все только что просыпались; она вышла в сад и отправилась по дорожке к пруду, слушая, как пели птицы, и сама напевая что-то; так дошла она до пруда и тут на повороте встретила вдруг Неверского. Она невольно вздрогнула и покраснела, потому что вовсе не ожидала видеть его в эту минуту.

-- Я испугал вас, извините, -- сказал он ей, стараясь также преодолеть невольное замешательство.

-- Да... нет... чего ж пугаться? -- отвечала она, смеясь и спокойно: -- Я только думала, что я одна рано встала. Что вы пришли рыбу ловить? -- прибавила она.

-- Нет, я просто гуляю.

-- Да еще с книгой, как должно ученому человеку, -- продолжала она. -- Что это такое вы читаете? Покажите, пожалуйста.

Он молча подал ей книгу.

-- Ах, какая досада -- немецкая; жаль, что я не умею по-немецки. Вот я и не могу теперь узнать, что это за книга.

-- Это история, -- отвечал Неверский.

Оленька, прислонясь спиной к дереву, перелистывала его книгу, и в этом простом движении ее было столько красоты, что он невольно загляделся.

-- Это что такое? -- спросила она вдруг, выронив из книги веточку розовых листьев с ощипанным цветком. -- Ах, Боже мой, я, кажется, выронила вашу заметку -- извините, пожалуйста.

Она нагнулась и подняла ее.

-- Что это у вас за странная привычка замечать цветами? Вы верно гербарий собираете?

-- Нет, так просто я люблю цветы и кладу их в книги иногда, -- отвечал он и старался взять у нее засохшую за ночь ветку, боясь, чтоб она ее не узнала.

-- Вы не любите ли заниматься натуральной историей? -- продолжала она: -- У нас был учитель очень ученый, он все сушил цветы и разные травы, и бабочек сажал на булавки... Да это, кажется, ощипанный цветок, -- и она всмотрелась в него ближе, -- охота же его беречь. -- И вдруг новая мысль блеснула в ее голове; она вспомнила про свою вчерашнюю розу, вспомнила, что вечером, расплетая косу, не нашла ее в своих волосах и, покраснев до ушей, положила сухую ветку назад в книгу и отдала книгу Неверскому. Он помолчал с минуту, потом сказал совершенно спокойно.

-- Не знаю, право, когда я положил сюда этот цветок; должно быть давно уже, потому что это не моя заметка: я читаю гораздо дальше.

Оленьке стадо досадно и стыдно своей мысли.

-- Советую вам его бросить, -- сказала она Неверскому.

Но он не последовал ее совету, и у нее осталась смутная надежда, что этот цветок имеет для него особое значение и что он бережет его в знак памяти.

-- Как это вы можете читать в такое прекрасное утро? -- продолжала она.

-- А что ж прикажете делать?

-- Гулять, что ж может быть лучше.

-- Я гуляю и читаю. Это еще лучше: соединяю полезное с приятным.

Он лгал: книга была у него в руках только ради формы, он вовсе не сбирался читать ее.

-- Вы не обидитесь, Григорий Николаевич, если я вам скажу, что я о вас думаю? -- спросила она опять.

-- Если не за что будет обижаться, разумеется, не обижусь.

-- Мне кажется, что вы самый положительный и серьезный человек на свете. Вы хорошо сделали, что пошли по ученой части: другому это было бы скучно, а к вам это идет, как нельзя лучше.

-- Почему вы это думаете?

-- Да вот хоть бы сейчас вам доказательство: чудесное утро, вы гуляете в саду, где все так хорошо -- цветы цветут, птицы поют, а вы читаете, да еще немецкую ученую книгу! Ну кто же на это способен, кроме ученого и серьезного человека?

-- Почему вы знаете, что я не способен чувствовать и понимать все прекрасное так же сильно, как другие? Я вам скажу одно только, Ольга Павловна, всякому свое на белом свете: вам цветы и радости, мне скука и немецкие книги.

-- Так, стало быть, и вам от них бывает скучно иногда, и вам надоедают эти ученые книги? -- спросила она живо и весело; -- я очень рада, очень рада!

-- Нечему радоваться, -- перебил он; -- я все-таки буду их читать.

-- Из упрямства.

-- Нет, не из упрямства, а для пользы, потому что мне они нужны. Да и то сказать, надо только взять привычку и ничто не будет трудно; ко всему привыкнешь.

-- Просто я вас не понимаю, -- сказала Оленька, выслушав его со вниманием: -- вы престранный человек, не поймешь, что вы любите, что нет. Вот я теперь уж и не знаю, нравятся ли вам эти книги или не нравятся.

-- Нечего и узнавать, Ольга Павловна, не стоит того, право это не интересно.

В эту минуту послышался звонок к чаю и прервал их разговор.

Они пошли вместе по дорожке, которая вела к дому. Оленька молчала, разбирая в голове своей, точно ли этот человек скучный ученый, неспособный понимать никакого живого и прекрасного чувства, а только безжизненные и сухие, как ей казались они, трудности науки, или он только притворялся перед ней, и невольно приходил ей на память цветок, которым он как будто вовсе не дорожил, но который все-таки не решился бросить. Весь этот день она думала о нем, стараясь понять, точно ли она его полюбила, и любит ли он ее. Оленьку сильно занимал Неверский; ей очень хотелось узнать, что он о ней думал, занимался ли он ею или кем-нибудь другим, или только своими книгами; но она никак не могла добиться толку. А он между тем стал яснее понимать то, что она скрывала так хорошо от всех, кроме него, то участие, которое он внушил ей. Никому в семье это не входило в голову, что еще более запутывало их отношения.

Неверский не хотел воспользоваться неопытностью молодой девушки и дать развиться чувству, которое при разности их положения в жизни могло принести им обоим много неприятного, ей особенно, потому что она была моложе и вовсе не знала жизни. Чем неосторожнее была она в своей откровенности, тем строже наблюдал он за собой.

Подходило воскресенье, в которое Катерина Дмитриевна собиралась ехать в Воздвиженское, -- отдать свой визит княгине. В субботу за обедом начались толки о предстоящей поездке.

-- Я думаю на первый раз поехать только с вами двумя, сказала Катерина Дмитриевна, -- обращаясь к двум старшим детям своим: -- Хотя княгиня приглашала и детей, но это может быть одна учтивость с ее стороны и лучше оставить это до другого раза. Как вы думаете?

Оленька и Саша отвечали, что им все равно.

-- Вы лучше знаете, что будет приличнее, -- прибавила Оленька.

-- Княгиня, правда, просила меня привезти все наше общество, -- продолжала Катерина Дмитриевна нерешительно, да я, право, не знаю, как это мы наедем вдруг все, нас так много! Это будет вроде нападения.

-- Так поезжайте вдвоем с Олей, -- сказал Саша.

-- Отчего же тебе не ехать? Это неучтиво перед княгиней, которая звала тебя сама.

-- Вам было бы спокойнее в маленькой коляске, сказал Саша, -- отделываясь дипломатически от скучного визита.

-- Не беспокойся о нас, пожалуйста, -- отвечала ему мать, улыбаясь его хитростям: -- нам будет очень хорошо в большой карете и очень приятно в твоем приятном обществе. Тебе оставаться не для чего. С Григорием Николаевичем ты, я надеюсь, не церемонишься.

Разговор прервался с окончанием обеда. Все вышли на террасу. Катерина Дмитриевна толковала о чем-то с Оленькой. Неверский и Саша курили молча, сидя на ступеньках террасы, когда Катерине Дмитриевне подали записку.

-- Вот видите, как княгиня внимательна, -- сказала она, прочитав ее: -- она нарочно прислала ко мне, чтоб напомнить мне мое обещание. Она приглашает нас всех завтра к себе обедать. Слышите, дети, и вас также, -- продолжала она, -- обращаясь к трем маленьким, которые играли подле террасы, -- и вы поедете в Воздвиженское. Итак, мы все поедем, всей компанией. Григорий Николаевич! И вы конечно с нами? -- спросила она, вставая, чтоб идти отвечать на записку.

Оленька взглянула на него, ожидая его ответа. Он отвечал очень решительно:

-- Нет, Катерина Дмитриевна, я останусь в Грачеве, я не поеду с вами.

-- Отчего же? -- спросила она с удивлением: -- Мы поедем в нескольких экипажах. Княгиня пригласила и вас также, у нее очень приятно, да и самое Воздвиженское стоит посмотреть.

-- Благодарю вас, -- отвечал он также учтиво, но решительно, -- я уверен, что общество княгини Горбатовой прекрасное, а об имении ее я много слыхал, но все-таки я не поеду с вами.

-- Напрасно, -- отвечала Катерина Дмитриевна немного с досадой: -- а, впрочем, как хотите.

И она ушла в свой кабинет писать ответ на записку.

Оленька ушла в сад; ей было досадно, что Неверский не поедет с ними в Воздвиженское, а между тем ей понравилось, что он отказался от приглашения, которое не относилось прямо к нему.

Она думала об этом, когда он попался ей на встречу. Она не могла скрыть от него своей мысли и спросила его прямо:

-- Отчего вы не хотите ехать к княгине?

-- Так, не хочется, -- отвечал он.

-- Да отчего не хочется? -- продолжала Оленька.

-- Просто так, я не расположен ехать.

-- Неправда, -- сказала она живо, -- зачем вы говорите неправду? Вы не едете потому, что вам княгиня не понравилась.

-- Почему вы это думаете? -- спросил Неверский. -- Вы ошибаетесь: напротив, княгиня, сколько я мог судить о ней, видев ее так мало, скорей понравилась мне. Она, кажется, очень умная и образованная женщина.

-- Вы говорите против себя, Григорий Николаевич, извините меня, но я не могу вам поверить.

-- Вы можете мне верить или нет, как вам угодно, -- отвечал Неверский, -- но я все-таки скажу вам одно и то же: княгиня Горбатова мне нравится, и я верю всему, что про нее говорят хорошего.

Оленька покачала головой.

-- Хотите, я скажу вам, почему вы мне не верите? -- спросил он ее.

-- Скажите, отвечала она.

-- Потому что княгиня обошлась со мной довольно гордо, -- сказал он спокойно.

-- Что было с ее стороны очень глупо и неучтиво, -- перебила Оленька, покраснев от досады.

Неверский улыбнулся, глядя на нее.

-- Вы из этого заключили, что мне княгиня не понравилась, -- продолжал он, -- что я обиделся, рассердился и потому не хочу к ней ехать. Ольга Павловна, вы очень умны и добры, но вы еще людей не знаете.

-- Почему вы это думаете? -- спросила она обиженным голосом: -- Я вовсе не ребенок, мне семнадцать лет.

Он опять улыбнулся, ей стало досадно.

-- Вы отгадали намедни правду, мне точно было немножко обидно сначала, -- продолжал он, -- но только на минуту, пока я не рассудил все хладнокровно.

-- Как это люди умеют так рассуждать, что их досада проходить? -- спросила она, насмешливо улыбаясь: -- Я бы желала этому научиться, но я признаться этого не понимаю.

-- Поймете когда-нибудь, Ольга Павловна, со временем, -- отвечал Неверский. -- Мало ли что кажется неприятным сначала, а как разберешь, что эту неприятность сделали невольно, неумышленно, за что ж сердиться? На кого? Кто виноват? Княгиня на жизнь смотрит по-своему. Как поглядеть на свет Божий с ее точки зрения, так и видно, что она иначе и не могла бы поступить.

Оленька слушала со вниманием.

-- Так отчего же вы не хотите к ней ехать, если она вам нравится, и если вы на нее не сердитесь? -- спросила она его через минуту.

-- Оттого, что я у нее буду не на своем месте, отвечал Неверский.

-- Почему же? -- спросила Оленька.

-- Да неужели вы не понимаете, что ваше общество не может быть никогда моим обществом?

-- Отчего это? Оттого что вы не хотите в него войти, что вы от людей бегаете.

-- Я не бегаю от людей, но общество ваших знакомых не примет меня никогда, если б я и захотел вступить в него, -- отвечал он. -- Поймите это, Ольга Павловна, это очень просто.

-- Я не хочу этого понять и не могу, перебила она горячо и вспыльчиво. Почему человек образованный, так же как все, не может вступить в общество? Это несправедливо, это не должно быть!

И детское, благородное ее сердце закипело негодованием, яркий румянец загорелся на ее щеках, придавая еще более блеску ее глазам. Она была очень хороша в эту минуту.

-- По-вашему, это несправедливо, а, по-моему, так справедливо, -- сказал Неверский в ответ тем же спокойным, рассудительным голосом. -- У всякого сословия свои понятия, свои мысли, на которых оно основано и которыми держится. Каждый должен оставаться на своем месте, Ольга Павловна; вот почему я не поеду к княгине и вот почему она не виновата, если обращается со мной не так, как с вами, например, или с вашим братом.

Он говорил совершенно хладнокровно, без досады и грусти, а между тем Оленьке стало жаль его, так жаль, что она насилу могла удержать слезы, которые готовы были брызнуть из ее глаз.

-- Вы намедни говорили о благородной гордости, -- продолжал Неверский, -- по-моему, она-то и должна удерживать человека на своем месте.

-- Порядочный человек везде у места. Не говорите мне лучше об этом, я не хочу вас слушать, -- сказала Оленька отрывисто и, повернувшись, ушла по дорожке домой, между тем как он глядел ей вслед, долго стоя на одном месте.

Он задумался, и она тоже, каждый по-своему. Она шла домой, разбирая в голове спутанные мысли и понятия. Ее аристократический взгляд на жизнь сильно поколебался с этих пор, и она, не давая еще себе ясного отчета почему, шла наперекор внушенным ей понятиям. Так часто жизнь, меняя наше расположение, меняет и мысли, под влиянием которых мы действовали, пока, наконец, они не установятся, не улягутся в порядке силой развившегося характера.

Глава VIII.

Озерские в Воздвиженском.

На другой день, часа в два, подали экипажи. Все собрались в зале, дожидаясь Катерины Дмитриевны и Оленьки; гувернер и гувернантка не отходили от детей, чтоб они не смяли своих нарядов. Митя предложил было сестрам сбегать в сад, но его порыв тотчас же был остановлен гувернером. Вся компания стояла очень чинно, когда Неверский и Саша сошли сверху. Скоро отворилась дверь; из гостиной вышла Катерина Дмитриевна и за ней Оленька.

-- Все ли готовы? -- спросила Катерина Дмитриевна и стала осматривать детей. -- Хорошо, -- сказала она, -- теперь поедемте, пора. Прощайте, Григорий Николаевич, напрасно вы не едете с нами.

Неверский молча поклонился.

Катерина Дмитриевна вышла, за ней вышла вся компания, исключая Неверского. Оленька шла последняя, она остановилась перед Неверским.

-- Прощайте, -- сказала она ему.

-- Прощайте, -- отвечал он, улыбаясь, -- желаю вам веселиться.

Оленька обернулась, взглянула на него, но некогда было возражать: мать ждала ее в карете.

-- Желаю вам веселиться у княгини, -- повторил он тем же голосом, и ушел наверх.

Через минуту он видел в окно, как выезжала из ворот большая карета, в которой сидела Оленька с матерью и братом, и вслед за ней коляски с детьми. Он закурил папироску, глядя вслед экипажам, которые скоро пропали из виду.

Оленька ехала и думала о том, что он ей сказал. "Так он воображает, что мне будет очень весело там, у княгини! Отчего же и нет? Только страшно -- я никогда у нее не была. Да где я и была до сих пор? Дома, все дома или иногда у бабушки. Здесь же совсем другое, здесь я никого не знаю. Кто будет у княгини? И как я буду с ними говорить? О чем?" И, как будто отвечая на ее мысли, Катерина Дмитриевна перебила их вдруг словами: "Оленька, ты нынче в первый раз будешь в обществе, в свете; тебя княгиня пригласила не так, как детей, ты будешь сидеть с ней и с теми, кто у нее будет. Я рада за тебя, что в первый раз ты появишься в доме княгини Мавриной. У нее самое лучшее общество и сама она почтенная женщина. Все-таки будь осторожна; посторонние, чужие люди не то, что свои. В свете замечают все, всякое слово, всякое движение и обо всем судят. Княгиня Наталия Дмитриевна добра и внимательна, но свет зол и строго судит". И она стала толковать ей как важны в этом свете вещи, по-видимому, самые пустые и мелочные, как строго глядит он за соблюдением приличий, и совсем запутала и без того уже робевшую дочь свою. Как всякая молодая девушка, Оленька давно мечтала о том счастливом времени, когда она перестанет учиться и будет выезжать. Ей казалось, что тут-то только начнется для нее настоящая жизнь, где встретят ее одни радости. И вот теперь слова ее матери разрушали ее воздушные замки в ту самую минуту, когда они, по-видимому, должны были осуществиться. Общество людей незнакомых, со строгим взглядом, с злым намерением найти в ней непременно что-нибудь дурное, -- вот что ее ожидало. Она вспомнила слова Неверского: "Желаю вам веселиться у княгини", и они показались ей насмешкой. Тысяча мыслей путались в ее голове, когда карета въехала на мощеный двор и остановилась у широкого крыльца с колоннами, -- они приехали в Воздвиженское.

С трепещущим сердцем вошла она вслед за матерью в большую переднюю, взглянула в зеркало на свое покрасневшее лицо и посмотрела на детей, и дети тоже присмирели; один Саша был такой же, как всегда, беззаботный и веселый.

Двери в залу отворились, все семейство пошло за Катериной Дмитриевной. Так как дорога была хороша, и они доехали раньше, чем думали, -- общество княгини, которого так боялась Оленька, еще не успело собраться. В зале, где накрывали на стол, около которого суетился толстый дворецкий, кроме прислуги никого не было. Это ободрило Оленьку, и когда она прошла через две пустые гостиные, на пороге хорошенького женского кабинета, наполненного цветами, встретила княгиню, -- страх ее прошел совершенно. Княгиня приняла своих гостей со всей своей любезностью; всякому нашла она сказать что-нибудь приятное и умела направить разговор так, чтоб он не наскучил молодой девушке и ее брату.

Дети рассматривали статуэтки и фамильные портреты, Саша и Оленька разговаривали с княгиней. Катерина Дмитриевна была довольна своими детьми, довольна хозяйкой дома. О гувернере и гувернантке княгиня тоже не забыла у себя в доме; она поручила их попечению гостеприимной Юлии Федоровны, которая скоро увела их вместе с детьми в сад, где между цветов и вокруг фонтана террасы не замедлила показаться пара с пристяжной, направленная молодцем кучером.

Княгиня смотрела на них в окно и, смеясь, показывала их матери.

Немного спустя пришел князь. Княгиня представила его Оленьке, что очень ее смешало. Она не знала, что говорить с ним. Краснея до ушей, она поклонилась ему молча. Князь сказал ей несколько слов и, заметя ее робость, отошел с Сашей на другой конец комнаты.

В это время стали наезжать гости. Так как это были по большей части мужчины, то Оленька, сидя одна поодаль, могла следить за всеми и наблюдать вокруг себя. Первый, на которого она обратила внимание, был князь Юрий Андреевич. Она тотчас заметила, что он хорош собой, но что понравилось ей в нем особенно, так это было обхождение. Есть что-то неуловимое во всяком движении, самом простом и незначащем, человека в самом деле порядочного; нельзя сказать что это такое, но нельзя этого не заметить. Заметив это в нем, Оленька стала досадовать на себя за свою робость: "Что он про меня подумает? Я не умела даже сказать ему двух слов сряду", -- и бедная девушка краснела пуще прежнего от робости и досады. К счастью ее, в это время вошло в комнату несколько дам и между ними одна с хорошенькой дочкой, девушкой немного старше Оленьки.

Княгиня тотчас познакомила молодых девушек, и, занятая своей новой знакомой, Оленька позабыла о себе. В эти года знакомятся скоро; не прошло часу, как она и грациозная веселая светская девушка были приятельницами. Кити Белопольская почти два года уже выезжала в свет; она была в восхищении от балов и смеялась над боязнью Оленьки, в которой та призналась ей. После обеда, они сели на террасе, поодаль от всего общества и продолжали прерванный обедом разговор.

-- Это вам так кажется теперь, что будет скучно, -- говорила Кити, -- а попробуйте одну зиму только, и посмотрите как понравится.

Оленька покачала недоверчиво головой.

-- Подумайте, продолжала ее новая приятельница, что может быть лучше бала? Что на свете веселее? И для чего нас воспитывают, учат, мучают, как не для того, чтоб после вывести в свет: тут-то только наша жизнь и начинается.

-- Я сама тоже думала, но как страшно в первый раз показаться в свете! -- сказала Оленька.

Кити расхохоталась веселым, звучным смехом.

-- Что ж тут страшного? -- спросила она.

-- Подумайте, Кити, я всегда жила со своими, с людьми, которые меня любили и к которым я привыкла. Они меня знают с тех пор, как я родилась, они не станут надо мной смеяться, они меня любят, и я люблю их. Я привыкла всегда говорить то, что я думаю. И вдруг вместо моих родных, моих друзей, очутиться в большом обществе, кругом все чужие, все незнакомые лица, для которых и я чужая. Я боюсь, что надо мною станут смеяться я такая неловкая, когда я не дома, я думаю, и вы это заметили. Нет, право, страшно выезжать.

-- Я вам говорю, ничего не страшно, поверьте мне, -- отвечала опытная Кити; -- я сама прежде тоже думала, и вы привыкнете, как я привыкла.

Молодые девушки, занятые своим разговором, и не заметили, как подошел к ним князь; он несколько минут уже стоял сзади них, слушал и смотрел на обеих.

До сих пор он не обратил внимания на Оленьку. Краснеющая перед ним, робкая девушка показалась ему ребенком, но теперь, когда, не замечая его, она разговаривала с Кити просто и непринужденно, она понравилась ему. Он заметил ее красоту, ее приятный звучный голос и что-то аристократическое в ее врожденном простом обхождении. Ему понравилось то, что она высказывала прямо и искренно свою мысль. Он подошел к ней и сел с ней рядом; она опять смешалась.

-- У вас, кажется, идет спор и очень горячий, mesdames, -- сказал князь, обращаясь к обеим молодым девушкам.

-- Да, мы спорили, -- отвечала бойкая Кити, -- и я очень рада, что вы пришли ко мне на помощь. Я уверена, что вы будете со мной одного мнения и убедите Оленьку.

-- Я не совсем уверен в своей силе убеждения, -- отвечал он, улыбаясь, -- но скажите мне, в чем дело, и я попробую. Я заметил, что вы спорили обе горячо. О чем же, скажите?

-- Да вот представьте себе, князь, -- продолжала все-таки Кити: -- эта молодая девушка, которую вы видите перед собой, обрекает себя всю жизнь проводить в пустыне, не хочет никого знать, никого видеть и так боится людей, что желала бы спрятаться от них куда-нибудь подальше.

-- Нет, я не это говорила, -- перебила ее Оленька: -- я только сказала, что боюсь света. Это может быть глупо, конечно, это глупо, -- продолжала она, краснея, -- но мне страшно, когда я подумаю, что меня повезут на бал и мне надо будет входить в комнату, где много незнакомых людей.

-- Вам, кажется, нечего бояться, -- сказал князь Оленьке, и сказал не комплимент, а то, что думал, глядя на нее.

-- Вот, что я целый час говорила, -- перебила Кити, скрывая маленькую досаду, что князь похвалил одну Оленьку. -- Все мы сначала боимся света, пока его не знаем, а потом, как привыкнем, и робость проходить. Теперь мне все равно войти, что на бал, что в пустую комнату.

-- Мне кажется, я никогда до этой храбрости не дойду, -- сказала Оленька.

Князь улыбнулся.

-- Скажите мне, -- сказал он, обращаясь прямо к ней, -- чего вы боитесь? Нет ли у вас какого-нибудь предубеждения?

-- Не знаю, предубеждение ли это или нет, но мне кажется, что я не пойму светских правил, что я не гожусь для общества.

-- Кто-нибудь, верно, запугал вас, -- сказал князь, глядя прямо на нее: -- вам самим не могли придти в голову такие мысли, верно, кто-нибудь говорил вам, что в свете люди злы, что в свете все замечается и так далее?

-- Да, говорили, -- отвечала она улыбаясь.

-- Напрасно, -- сказал он. -- Оставить бы вас в покое, и вы бы воображали себе всякое благополучие, радовались бы от души до поры до времени; вам было бы очень весело. Зачем вас напугали? -- Он остановился, потом продолжал спокойнее: -- Конечно, осудить нельзя и тех, кто говорить правду: обмануться недолго, а разувериться грустно. Нет, пускай лучше знает всякий, что ждет его впереди, лучше будет остерегаться.

Оленька слушала, задумавшись, Кити перебила его вдруг веселым смехом.

-- Напрасно я вас позвала на помощь, князь, -- сказала она, -- хорошо же вы мне помогаете; начали-то так, да дурно кончили; заговорили за меня, а кончили напротив. Теперь Оленька вообразит непременно, что в свете живут дикие звери, когда вы, светский человек, толкуете о нем так страшно.

-- Нет, в свете не звери, а люди такие же, как везде, -- сказал князь, -- и нечего бояться их на балу больше, чем где-нибудь в другом месте.

-- Разве люди могут быть те же с посторонними, как дома со своими? -- сказала Оленька.

-- Конечно вы не найдете в свете столько правды и простоты, как дома; не всякий скажет то, что думает, но и не всякий вас осудить за то, что вы скажете.

-- Итак, последнее ваше слово, князь, все-таки совет Оленьки выезжать? -- спросила опять Кити.

-- Почему же нет? И почему даже не веселиться? -- прибавил он. -- И верно будете веселиться, я вам это предсказываю.

-- Посмотрите, как она через год переменит свое мнение.

-- Чтоб переменить его, мне надо будет самой перемениться, -- сказала Оленька. -- А, право, мне так хорошо теперь, так спокойно дома, -- прибавила она, говоря прямо, как будто думая громко.