ПЕРЕВЕЛЪ СЪ ГРЕЧЕСКАГО

Н.....въ.

Томъ I.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

Въ типографіи В. Головина, у Владимірской церкви, домъ No 15.

1864.

ОРЕСТЕЙЯ.

Трилогія Эсхила.

Facto pius et sceleratus eodem.

"Орестейя", дана была на Греческомъ театрѣ въ Аѳинахъ, въ 459 г. до P. X. {Ἐδιδάχϑη τὸ δρᾶμα ἐπὶ ἄρχοντος Φιλοκλέους, Ολομπιάδι ὀγδοηκοςῇ, ἔτει δευτέρῳ (т. е. въ 459 г. до P. X.) См. ύπόθεσις къ Agamemn. Aesch. ed. Klausen. Gothac. 1833.}. Это былъ послѣдній трудъ {Исторіи Греч. Лит. Э. Мунка, стр. 115.} Эсхила передъ отъѣздомъ его въ Сицилію, ко двору Сиракузскаго тиранна, Гіэрона {Гдѣ и умеръ въ 456 г. до P. X.}. Какъ можно полагать, "Орестейя" не слишкомъ понравилась Аѳинянамъ; но это потому, что въ то время уже привлекалъ къ себѣ общее восторженное вниманіе публики Софоклъ, котораго драмы признаются лучшими изъ всего греческаго репертуара. И дѣйствительно въ то время, когда Периклъ выступалъ на политическое поприще, драма Софокла возбуждала болѣе, чѣмъ Эсхилова драма, сочувствія въ современной Аѳинской публикѣ, потому что въ ней дѣйствующія лица -- люди, въ драмахъ же Эсхила дѣйствующія лица по большсй части или демоны, или ангелы. Не мудрено, что эти двѣ крайности человѣческой природы не были на столько понятны Аѳинянину, и не возбуждали такой симпатіи, какъ персонажи Софокла, имѣющіе глубоко-человѣческое значеніе. Но не смотря на ходули человѣческаго чувства, на которыхъ являются на сцену Эсхиловы герои и героини, не смотря на насилованье человѣческой природы этимъ поэтомъ-драматургомъ, все-таки поэзія Эсхила далеко не лишена истинно-драматическаго паѳоса, поражающаго до глубины сердце зрителя, который, вѣроятно, не замѣчалъ ни этихъ ходуль, ни этого напряженнаго состоянія человѣческой природы персонажей; и ему кажется все это естественнымъ при самомъ уже условіи драмы, возбуждающей состраданіе и ужасъ, именно потому, что онъ знаетъ, убѣжденъ въ томъ, что иначе и быть не могло, если на то была неодолимая воля Рока (fatum), передъ которой склонялся даже скипетръ могучаго Зевса, отца боговъ и людей. Страшная, неотразимая, неодолимая воля Рока властвуетъ въ драмахъ Эсхила. Этотъ поэтъ былъ представителемъ религіознаго настроенія умовъ современниковъ, вовсе не похожихъ на современниковъ Аристофана и Эврипида, которые уже успѣли объяснить себѣ отечественную религію; а между тѣмъ современники Эсхила, не размышляя, трепетали передъ волей Рока и боговъ и слѣпо вѣрили тому, чему ихъ училъ поэтъ-драматургъ.

Эсхилъ состарѣлся, его современники должны были уступить мѣсто новому, молодому поколѣнію, которое отъ души сочувствовало Софоклу. И Эсхилъ, пропѣвъ послѣднюю пѣснь лебедя, уѣхалъ въ Сицилію, увозя съ собою только отрадное воспоминаніе о прежней славѣ. Sic transit gloria mundi!-- Трилогія "Орестейя", состоящая изъ 3 драмъ ("Агамемнонъ", "Хоэфоры" и "Эвмениды"), для насъ, живущихъ въ XIX столѣтіи по P. X., есть во 1-хъ драгоцѣнный памятникъ современнаго Эсхилу, греческаго драматическаго искусства, а во 2-хъ она -- единственный образецъ цѣльно-сохранившейся до насъ трилогіи.

-----

Длинный рядъ, возмущающихъ до глубины души человѣческое чувство, преступленій, свершенныхъ по волѣ Рока, предшествуетъ этой кровавой драмѣ-трилогіи. Несчастія неразлучны съ домомъ Фригійца Тантала, который угощалъ боговъ жаренымъ мясомъ своего сына, Пелопса. Боги тутъ же замѣтили, что Танталъ издѣвается надъ ними; они отказались отъ этой отвратительно-ужасной пищи и присудили дерзкому насмѣшнику вѣчныя муки отъ голода и жажды, въ преисподней, гдѣ Танталъ сидѣлъ потомъ подъ роскошною яблонью, у ручья; и только лишь хотѣлъ сорвать яблоко, чтобы утолить голодъ, то невидимой силой оно недавалось ему въ руки; только лишь хотѣлъ онъ припасть высохшими отъ жажды губами къ ручью, чтобы утолить свою нестерпимую жажду, вода убѣгала отъ него далеко. Такимъ образомъ вѣчно присудили ему боги томиться и голодомъ, и жаждой. Пелопса, его сына, боги воскресили; и онъ былъ послѣ царемъ Пелопонеза. Его супругу звали Гипподаміей. Эта Гипподамія была влюблена въ Миртила и, такъ какъ ей не удалось возбудить въ немъ къ себѣ никакого сочувствія, то она оклеветала его передъ мужемъ, будто онъ осмѣлился домогаться ея любви. Пелопсъ велѣлъ бросить Миртила въ море. Но Миртилъ не утонулъ; онъ удержался за утесъ и потомъ вышелъ на берегъ, проклиная Пелопса. Умирая, Миртилъ звалъ бѣды на домъ Пелопса; и боги, безъ того уже разгнѣванные на Тантала и на всю его семью, услышали проклятія Миртила, а судьба (fatum) рѣшилась доканать домъ Пелопса.

У Пелопса было двое сыновей: Плистенъ или Атрей, и Тіэстъ. Тіэстъ обольстилъ супругу Атрея, Эропу, и имѣлъ отъ нея двухъ сыновей. Узнавъ объ измѣнѣ супруги, Атрей изгналъ Тіэста изъ Аргосской земли и потомъ задумалъ страшную месть. Когда Тіэстъ, возвратившись на родину, искалъ спасенія у очага домашняго, Атрей, съ притворно-радостнымъ лицемъ, позвалъ брата на пиръ и угостилъ его жаренымъ мясомъ его сыновей отъ Эропы... У Атрея было двое сыновей: Агамемнонъ и Менелай. Агамемнонъ вступилъ на тронъ Аргоса и Микенъ, женившись на Клитемнестрѣ, дочери Спартанскаго царя, Тиндара, а братъ Агамемнона, Менелай, сдѣлался царемъ Спарты, женившись на Еленѣ, родной сестрѣ Клитемнестры. У Тіэста былъ еще сынъ Эгистъ. Этого-то Эгиста Агамемнонъ, отправляясь въ походъ подъ Трою, и оставилъ правителемъ своего государства. Въ отсутствіе царя Эгистъ овладѣлъ сердцемъ его супруги, Клитемнестры, {Сравн. Одиссея, перев. Жуков. Пѣснь III, ст. 262-й и дальше.} которая, въ продолженіе почти десятилѣтней разлуки съ мужемъ, привыкла къ Эгисту, а супруга своего уже успѣла совсѣмъ позабыть и наконецъ даже рѣшилась освободиться отъ него, если онъ воротится изъ подъ Трои. Поэтому она обдумала коварный планъ -- убить своего супруга-царя. А чтобы онъ не засталъ ея въ расплохъ, она {По Гомеру Эгистъ. Одиссея, перев. Жуковскаго, пѣснь IV, ст. 525--8.} велѣла зажечь рядъ вѣстовыхъ огней отъ горы Иды, на Азіатскомъ берегу, и до горы Арахнейской, сосѣдней съ Аргосомъ, въ случаѣ, если Троя будетъ взята. Поэтому она также поставила стража на кровлѣ своего дворца, стража, который долженъ былъ наблюдать появленіе огней. Этотъ стражъ -- то стоящій, то лежащій, какъ собака на цѣпи, -- по его собственному выраженію -- на кровлѣ царскихъ Атридовыхъ палатъ, -- и открываетъ своимъ монологомъ драму "Агамемнонъ" -- первую часть трилогіи "Орестейи".

АГАМЕМНОНЪ,

драма Эсхила,

первая часть трилогіи "Орестейи."

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Стражъ.

Хоръ Аргосскихъ старцевъ.

Клитемнестра.

Талѳибій, вѣстникъ.

Агамемнонъ.

Касандра.

Эгистъ.

(Дѣйствіе происходитъ въ Аргосѣ въ миѳическое время).

(Занавѣсъ падаетъ.)

Сцена представляетъ площадь передъ дворцемъ Атридовъ, въ Аргосѣ. Задняя декорація (амг^) -- дворецъ, съ тремя дверями; среднія двери -- царскія. Съ одной стороны дворца -- дорога къ морю, съ другой -- въ городъ. Передъ дворцомъ колонна, посвященная Аполлону, также статуи Зевса, Гермеса и пенатовъ. Ночь. На крышѣ дворца -- стражъ.

ПРОЛОГЪ.

Стражъ.

Боговъ молю, о пусть меня избавятъ

Отъ этой стражи долговременной:

Ужь годъ на кровлѣ царскаго дворца

Атридовъ, -- какъ собака на цѣпи, --

Лежу и жду, пока блеснётъ огонь,

Условный знакъ, который подадутъ,

Когда возьмутъ великій Иліонъ.

И зной, и страшну стужу испыталъ;

А все по волѣ женщины: она

Вполнѣ владѣетъ твердостію мужа.

Безъ счёту я провелъ ночей безъ сна,

На влажномъ ложѣ, смоченномъ росой,

И сонмъ свѣтилъ небесныхъ созерцалъ.

Глаза мнѣ не смыкаетъ сладкій сонъ.

Когда же вздумаю отъ скуки пѣть,

И только вспомню бѣдствія царей,

Несчастную судьбу Танталовой

Семьи, и слезы брызнутъ изъ очей.

Но вотъ я вижу и условный знакъ,

Огонь; ты добрую приносишь вѣсть.

Привѣтъ тебѣ, блестящій свѣтъ въ ночи,

Подобный свѣту дня; ты восхитишь

Сердца Аргосцевъ радостью. Пойду

И радостную вѣсть я объявлю

Супругѣ Агамемнона. О пусть,

Вставъ быстро съ ложа своего, тотъ свѣтъ

Спасительный привѣтствуетъ она.

Взятъ Иліонъ: иду собрать друзей

Веселый хороводъ: конецъ счастливый

Дѣла героевъ увѣнчалъ. Блести же!

Какъ счастливъ былъ бы, еслибъ удалось

Пожать любезную мнѣ руку мужа.

Что возвращается теперь, царя

Этихъ палатъ.-- О прочемъ же ни слова1.

Огромный быкъ на языкѣ лежитъ1,

Не позволяетъ говорить; а впрочемъ

И этотъ домъ, когда бъ имѣлъ языкъ,

Все разсказалъ бы откровенно. Я же...

-Я также говорю -- но тѣмъ, кто слышалъ

И знаетъ это хорошо; тому же,

Кто вздумалъ бы вывѣдывать меня,

Скажу, что зналъ, да какъ-то позабылъ.

(Уходитъ).

ПАРОДЪ.

Хоръ Аргосскихъ старцевъ.

Годъ десятый идетъ съ того времени, какъ

Врагъ Пріама3 великій, царь

Менелай, да еще Агамемнонъ,

Власть отъ Зевса принявъ,

Да собравъ корабли,

Распустивъ паруса, понеслись

Къ Иліону изъ этой земли

По попутному вѣтру,

Къ Арею взывая, великому богу,

Какъ коршуны будто, которые вьются порою

Высоко въ воздухѣ, съ жалобнымъ крикомъ;

Оставивъ гнѣзда свои разоренныя,

Малютокъ милыхъ своихъ всѣхъ лишенные,

Далеко отъ отчизны летятъ они,

И жалобный стонъ ихъ вдали раздается 4.

Услыша же то Аполлонъ, или Панъ,

Или Зевсъ, или кто изъ боговъ,

Посылаетъ для мщенія злодѣямъ Эринію:

И мщенье то поздно приходитъ,5 но мѣтко бываетъ.

Такъ и Зевсъ, мощный богъ, сыновей

Атрея царя на Париса послалъ,

Чтобъ отмстить за жену Мснелая,

Жену многомужнюю.

Заморами воюютъ они по велѣнію

Могучаго Зевса.

Среди жаркаго боя тамъ копья ломаютъ они,

Изнывая подъ тяжестью бѣдъ; и Троянцамъ

Тяжело -- испытанье. Да какъ бы то ни было уже,

Должно сбыться судьбамъ.

Ни слезами, ни грустью тайной, ни жертвами,.

Не удастся Парису ни возліяньемъ богамъ

Гнѣва ихъ укратить, оскорбившему

Ложе брачное.

Мы же, старцы, здѣсь дома остались.

Вѣдь дряхло ужь и тѣло у насъ: мы не въ-силахъ

Безъ палки ходить.

Хотя силы оставили насъ,

Но однакоже сердце осталось у насъ

Такое же, какъ и у юношей.

О, глубокая старость, тяжка ты!

Не тверже дитяти, на палку опершись,

По дорогѣ, покрытой завядшими листьями,

Тащимся какъ будто бы сонные 6.

Ты же, Тиндара дочь,

Клитемнестра, царица,

Что за новость услышала ты?

Что за вѣсть? и зачѣмъ

Воздвигаешь вездѣ алтари

Городскимъ, и небеснымъ, и адскимъ богамъ,

Богамъ этой земли,

Предъ дворцемъ здѣсь стоящимъ?

Для чего разсыпаешь дары на алтарь?

Для чего курятся они?7.

Возвышаясь къ звѣздамъ, тамъ и факелъ горитъ,

Пропитанный масломъ священнымъ,

Отъ чистаго сердца зажженный.

О скажи же ты мнѣ, что ты можешь сказать

И что можно сказать:

Ты избавишь меня отъ заботы;

То жестоко она меня мучитъ,

То пріятною льститъ мнѣ надеждою;

И сердце отъ радости бьется мое,

Предчувствуя счастье, когда я смотрю

На жертвы такія.

Я-ль не воленъ разсказать и про силу мужей и про этотъ

Дивный походъ, начатой такъ счастливо по волѣ

Нашихъ боговъ.

Свыше пѣть вдохновенье

Пришло; да и въ такихъ я лѣтахъ, что могу разсудить обо всемъ,

Не ошибаясь.

Я-ль не могу разсказать, какъ крылатые,

Владыки пернатыхъ орлы, царямъ кораблей

И юному войску Ахеянъ

За море въ землю Троянцевъ счастливый путь указали.

Бѣлый одинъ былъ, а черный другой. Прилетѣвши въ чертоги,

Тамъ на части они

Быстро разтерзали зайчиху беременную

И пожрали, а видѣли

Съ правой руки ихъ8,

Пой горе, пой, а благое всегда возьметъ верхъ9.

Птицегадатель-мудрецъ, посмотрѣвъ на крылатое войско,

Намъ объявилъ, что Атриды -- орлы, разтерзавшіе зайца,

Заяцъ же -- Троя. Такъ говорилъ онъ,

Диво то объясняя:

Городъ Пріама возьметъ это войско; судьба же

Башни разрушитъ царскихъ чертоговъ,

Всѣ же богатства,-- народную дань,--

Что тамъ найдетъ, силой разхититъ.

Да чтобъ не помѣшала

Вамъ въ томъ боговъ непріязнь: вѣдь богиня не терпитъ царя10.

И завтракъ также тѣхъ Орловъ

Ей непріятенъ11.

Пой горе, пой, а благое всегда возьметъ верхъ.

Артемида дѣва, красавица,

Она любитъ дѣтенышей-львятъ,

Да и всѣхъ малютокъ-звѣрей.

Не хотѣла она допустить,

Чтобы счастіе было удѣломъ Атридовъ.

Взываю къ тебѣ, о Пеанъ,

Флотъ избавь отъ противнаго вѣтра,

Что послала богиня на встрѣчу

Царямъ, да притомъ беззаконной,

Кровавой желаетъ она,

Отвратительной жертвы, раздоръ воздвигая

Въ царской семьѣ12.

Съ давнихъ ужь поръ въ поколѣньи Пелопса

Царствуетъ этотъ раздоръ.

Мщеньемъ и гнѣвомъ сердца наполняетъ онъ,

Долгомъ считающій мстить за дѣтей13.

Такъ говорилъ намъ Калхантъ, объясняя,

Что два орла означали.

Много хорошаго онъ предвѣщалъ тѣмъ, кто въ путь отправлялся

За море вмѣстѣ съ царями, но этому дому

Что-то предрекъ роковое.

Пой горе, пой, а благое всегда возьметъ верхъ.

Зевсъ могучій -- кто бы ни былъ онъ --

Но когда ему пріятно

Имя это, я зову

Этимъ именемъ его.

И не знаю, кто равняться

Можетъ съ нимъ въ могуществѣ.

Все вѣдь ничтожно въ сравненьи съ нимъ.

Если бъ вздумалъ сокрушаться я,

Отвратить судьбу царей,

То бы жалкимъ показался;

Былъ напрасенъ бы мой трудъ:

Воля его неизмѣнна.

Я-ль могу назвать того,

Кто, сражаясь бы съ тобой,

Побѣдилъ тебя, могучій:

Всѣ тобой сокрушены.

Кто жъ прославляетъ тебя, тому -- слава.

Совершенно справедливо

Мы поступимъ, если будемъ

Зевса въ гимнахъ прославлять,

Потому что онъ въ несчастіяхъ

Даетъ намъ разумъ, благо неба.

Агамемнонъ царь тогда,

Вождь Ахейскихъ кораблей,

Въ ожиданьи скорбныхъ бѣдъ

Не сердился на Калханта.

А ужь вѣтръ противный дулъ,

И припасы истощались;

Войску было тяжело

На Авлидскихъ14 берегахъ,

Противъ города Халкиды15.

Сильный вѣтеръ дулъ съ Стримона16,

Не пускалъ царя Аргоссцевъ

И Ахейцевъ плыть къ стѣнамъ

Трои. Буря свирѣпѣла,

Горой волны воздымались,

Не щадили кораблей;'

Съ трескомъ лопались канаты,

И князья упали духомъ;

Смерть голодная грозила.

Тутъ вѣщунъ Калхантъ-гадатель

Всему войску объявилъ,

Что богиня вѣтръ послала,

Да сказалъ такое слово,

Что цари -- Атриды въ горѣ

Долу очи опустили,

Молча скиптромъ землю рыли;

Слёзы брызнули изъ глазъ у нихъ.

Агамемнонъ царь тогда,

Помолчавъ, вдругъ бросилъ слово:

"Тяжко будетъ наказанье,

Если буду несогласенъ

То пополнить; тяжко будетъ

Преступленье, если дочь

Ифигенію, красу

Царскихъ Аргоса чертоговъ,

Заколю на жертву возлѣ

Алтаря и орошу я

Руки дѣвственною кровью,

Кровью дочери моей.

Чтожь мнѣ выбрать изъ двухъ золъ?

Неужель покинуть войско?

Въ жертву должно принести

Дочь мою, Ифіанассу?

Видя дѣвственную кровь,

Успокоится богиня,

Дальше плыть позволитъ намъ л.

Жалѣлъ сначала дочь свою,

Потомъ подумалъ, да рѣшился

Онъ Артемидѣ угодить.

Такъ часто безуміе смертныхъ,

Источникъ всѣхъ бѣдъ на землѣ,

Даетъ имъ рѣшимость не кстати.

И такъ Агамемнонъ рѣшился на страшное дѣло.,

Заколоть свою дочь, на жертву припесть,

Чтобъ подъ Трою идти, да начать тамъ

Борьбу, за жену17 начатую.

И вотъ, стремяся на войну,

Вожди Ахейскіе щадить

Не думали Ифіанассы;

Тогда, молитву совершивъ,

Отецъ велѣлъ слугамъ

Повлечь на жертвенный алтарь

Насильно трепетную дочь.

Да чтобъ не кричала она, завернуть въ покрывала ее

И уста прекрасныя ей зажать онъ велѣлъ,

Чтобы не накликала бѣды

На отца, да и домъ свой несчастный.

Въ одеждѣ шафраннаго 18 цвѣта лежащая

И, какъ на картинахъ, прекрасная,

Она кроткими взорами жалость въ сердцахъ

Возбуждала, несчастная,

У отца и у прочихъ вождей.

А недавно на пышныхъ пирахъ у родителя

Она восхищала всѣхъ звонкимъ голосомъ

И сладко-пріятною пѣснею дѣтскою 19;

Украшала она трижды счастливую жизнь

Родителя ей дорогаго.

Что дальше было, не видалъ, не знаю --

Молчу 20. Калхантъ не могъ быть безъ успѣха.

Предчувствія страдальцевъ не обманутъ;

Дагадываюсь я, что дальше будетъ21.

Но прочь, вы, мысли мрачныя: всегда

Вы ускоряете печаль и горе.

Съ лучами утренними солнца

Вѣстей я жду издалека --

Опѣшите жь въ Аргосъ радостныя вѣсти,

Да успокойте старика.

Да сбудутся согласно предсказаньямъ