БІОГРАФІЯ И МОИ О НЕМЪ ВОСПОМИНАНІЯ

I.

Автобіографіи А. K. Шеллера.-- Его семья.-- Бабушка-аристократка и отецъ "крестьянинъ-эстъ".-- Двойное воспитаніе.

Послѣ продолжительной и мучительной болѣзни, скончался, 21-го ноября 1900 года, извѣстный писатель Александръ Константиновичъ Шеллеръ, произведенія котораго пользовались заслуженной извѣстностью среди образованной публики.

Онъ родился 30-го іюля 1838 года въ Петербургѣ, и первые годы его жизни описаны имъ самимъ въ романахъ "Гнилыя болота", "Жизнь Шупова" и въ повѣсти "Загубленная жизнь" (приложеніе къ "Живописному Обозрѣнію" 1892 года). Подъ фамиліею Рудыхъ въ "Гнилыхъ болотахъ" выведена его собственная семья, разумѣется, въ общихъ чертахъ. Достовѣрность автобіографіи подтверждается, между прочимъ, тѣмъ обстоятельствомъ, что по поводу юбилейныхъ дней А. К., я неоднократно писалъ о немъ статьи въ газетахъ и бралъ для его біографіи свѣдѣнія изъ названнаго романа не только съ вѣдома автора, но часто показывалъ ему и самую рукопись. Онъ всегда находилъ свѣдѣнія о себѣ вѣрными.

Отецъ нашего писателя, Константинъ Андреевичъ, былъ родомъ эстонецъ и, по пріѣздѣ въ молодые годы изъ Аренсбурга въ Петербургъ, былъ опредѣленъ въ театральное училище. Окончивъ курсъ, онъ служилъ въ театральномъ оркестрѣ, но, поссорившись съ дирекціею, поступилъ на службу придворнымъ служителемъ.

Въ одномъ изъ некрологовъ А. К. Шеллера сказано, что, несмотря на очень стѣснительныя обстоятельства, А. К. удалось очень рано познакомиться съ литературою: одинъ изъ его дядей, Александръ Ивановичъ Шеллеръ, былъ профессоромъ въ педагогическомъ институтѣ, переводчикомъ оперъ и первымъ насадителемъ на русской сценѣ мелодрамы; бабка и одна изъ тетокъ А. К. были связаны дружбою съ Рылѣевымъ, Крыловымъ, Нелединскимъ-Мелецкимъ и др. Вслѣдствіе этого общество, окружавшее А. К. въ дѣтствѣ, состояло преимущественно изъ людей интеллигентныхъ. Друзьями его отца были артисты Дюръ, Брянскій, Смирновъ, художникъ Молдавскій и др.

Этотъ отзывъ о раннемъ дѣтствѣ и юности А. К. требуетъ комментаріевъ. Изъ него можно подумать, что А. К. былъ съ раннихъ лѣтъ окруженъ чуть ли не избраннымъ обществомъ столицы, а между тѣмъ въ автобіографическомъ романѣ "Гнилыя болота" самъ А. К. говоритъ о себѣ слѣдующее:

"Въ нашей квартирѣ въ теченіе недѣли визжала отцовская пила, свистѣли рубанки, стучалъ молотокъ, раздавался веселый голосъ моей матери, и часто звучали разговоры нѣсколькихъ дѣвушекъ, занятыхъ шитьемъ женскихъ нарядовъ, слышалось броженіе трудовой, честной и здоровой жизни. Отецъ и мать затворились въ своей квартирѣ и вели одинокую жизнь среди шумной столицы; отецъ служилъ, столярничалъ и отдыхалъ отъ трудовъ за чтеніемъ переводовъ англійскихъ романовъ, матушка шила по заказу платья". Вліяніе отца и матери было благотворное на подростающаго сына, но бабушка изъ обѣднѣлаго аристократическаго рода Адамовичей постоянно парализовала это вліяніе тѣмъ, что, по признанію автора, "баюкала меня волшебными сказками, а пуще разсказами о безпутномъ, великомъ, блестящемъ Екатерининскомъ вѣкѣ; описывала балы, маскарады, убранство барскихъ дворцовъ и садовъ,-- и пестрою толпою неслись передо мною роскошныя и румяныя маски нашей старой знати. Какія-то полновѣсныя фигуры съ гордой осанкой и чопорной выступкой виднѣлись мнѣ, и удивлялся я, что онѣ могли такъ ловко и низко гнуться и шаркать ногами, какъ говорила бабушка. Какъ сказка изъ тысячи одной ночи, восхищали меня эти разсказы, переданные съ увлеченіемъ, съ паѳосомъ моею Шехеразадою. Когда я наивно спрашивалъ: "А у меня, бабуся, будутъ такія комнаты, такіе наряды?" -- то она съ полною увѣренностью отвѣчала: "Разумѣется, будутъ; выростешь большой, будешь служить, дослужишься, можетъ быть, до генеральскаго чина, и будешь богатъ". Отецъ исподтишка подсмѣивался и шутя говаривалъ мнѣ: "Ну, Саша, покуда ты не генералъ, набей-ка мнѣ трубку". Будущій генералъ исполнялъ роль крѣпостныхъ Ванекѣ и Гришекъ".

Бабушка усиливала ложное тщеславіе въ ребенкѣ вѣчными напоминаніями о томъ, что "у насъ Ивановыхъ и въ роду не было. Нарышкины, Нелидовы, фонъ-Братке, Адамовичи, князья Черкасскіе, князья Давыдовы -- это наши родственники, а мѣщанъ Ивановыхъ у насъ отъ роду не было". (См. "Загубленная жизнь", приложеніе къ "Живописному Обозрѣнію" 1892 года).

Отецъ Александра Константиновича говорилъ тогда бабушкѣ:

-- Да, да, вы-то родня и самому Петру Великому... А я вотъ надняхъ на запяткахъ стоялъ за каретою одного изъ какихъ-то вашихъ родственниковъ. Вы знаете, что ваши родные не наши родные...

"Я не понималъ причинъ этой то глухой, то открытой борьбы бабушки и отца,-- говоритъ А. К.,-- и росъ между огней. Бабка плѣняла меня разсказами о блескѣ и роскоши Екатерининскихъ временъ; отецъ старался при мнѣ указывать, какими скверными путями добывается иногда богатство; бабка учила меня кичиться тѣмъ, что мы якобы родня Петру, отецъ училъ гордиться тѣмъ, что мы дѣти простого трудового народа. И затѣмъ предо мною проходилъ цѣлый рядъ образовъ "нашей родни", "шеллеровской родни", какъ говорилъ отецъ.

"Лучшей темы разговора для бабушки не было, кромѣ разговора обо мнѣ, единственномъ ея родномъ внукѣ, кумирѣ. Она находила во мнѣ всѣ достоинства, и когда ей замѣчали, что мой покойный братъ Левъ, съ котораго Константинъ Ивановичъ Молдавскій написалъ портретъ младенца Христа, находящійся въ придѣлѣ Исаакіевскаго собора, былъ бы, вѣроятно, впослѣдствіи красавцемъ, бабка всегда пренебрежительно заключала:

-- "Ну, что бы вышло изъ него, это еще Богъ вѣсть, а каковъ Шурушка, это мы всѣ видимъ".

При всемъ баловствѣ бабушкою, дѣтство А. К. Шеллера было тяжелымъ. Въ разговорѣ о немъ Шеллеръ неоднократно разсказывалъ мнѣ слѣдующее:

"Бѣдность была такая, что всѣ мои братья вымерли и не вынесли условій жизни. Родные мои были крѣпышами. Отецъ силачъ, мать здоровая... Однако, дѣти всѣ умирали, одинъ я уцѣлѣлъ. Съ самаго дѣтства мнѣ были знакомы и нужда и горе. Помню до сихъ поръ, какъ въ нижнемъ этажѣ нашей квартиры поставили гробикъ для брата, а я ранѣе уже привыкъ къ тому, что какъ унесутъ этотъ гробикъ, такъ кого нибудь изъ семьи нашей не хватаетъ... Поставили гробъ и говорятъ мнѣ, чтобы я не плакалъ.

-- "Это люлька для братца твоего...

-- "Я не хочу такой люльки себѣ,-- кричалъ я въ ужасѣ.-- Не хочу такой люльки!

"Всѣ мои братья и сестры пропадали въ такихъ "люлькахъ"; одинъ я выжилъ тяжелыя условія нашей домашней жизни.

"Иногда бабушка таскала меня къ дальнимъ, но богатымъ родственникамъ въ гости, и тамъ какой нибудь пажикъ спрашивалъ:

-- "Гдѣ служитъ твой отецъ?

-- "При дворѣ,-- отвѣчалъ я и уже начиналъ краснѣть.

-- "А какой у него чинъ?-- продолжалъ допросчикъ.

"Я готовъ былъ заплакать и никакъ не рѣшался сказать правду; я уже стыдился званія своего отца и глупо лгалъ, отвѣчая:

-- "Не знаю".

Долго Александръ Константиновичъ находился подъ вліяніемъ родственниковъ по материнской линіи, но, наконецъ, наступилъ и въ немъ переломъ, о которомъ онъ говоритъ слѣдующее:

"Мечты о томъ, что я самъ по себѣ, безъ заслугъ и дѣлъ, что нибудь значу, что счастіе жизни состоитъ въ важномъ чинѣ, въ барскихъ замашкахъ и въ богатствѣ, мечты, привитыя мнѣ бабушкою, школою, контрастомъ богатой обстановки другихъ домовъ съ бѣдною обстановкою моей жизни,-- теряютъ для меня всякое отрадное значеніе, дѣлаются мнѣ отвратительны".

II.

Отецъ -- придворный служитель.-- Мать.-- "Мой родъ".

Если и наступило для Шеллера время критическаго отношенія къ своему аристократизму по материнской линіи, то все-таки двойное воспитаніе съ дѣтства бабушкою-аристократкою и отцомъ-демократомъ безсознательно прорывалось въ сужденіяхъ и поступкахъ нашего писателя. Примириться съ демократическимъ происхожденіемъ онъ могъ только въ нравственномъ аристократизмѣ своихъ родителей и потому говорилъ о нихъ всегда, какъ о самыхъ идеальныхъ и выдающихся людяхъ.

Однажды, по его разсказамъ, кто-то изъ видныхъ лицъ при администраціи двора сказалъ его отцу, что очень много выходитъ денегъ на посуду, и въ заключеніе прибавилъ: "Я въ жизни своей никогда не разбилъ ни одного стакана".

-- Неудивительно, что вы не били посуды,-- перебилъ отецъ.-- Вы никогда и не мыли ее за собой.

Въ другой разъ то же лицо, любуясь фонтанами въ Петергофѣ, замѣтило: "А вѣдь Самсонъ-то сталъ хуже выбрасывать воду. Прежде онъ билъ струю выше деревьевъ, а теперь ниже"...

-- Неудивительно,-- сухо поправилъ отецъ:-- деревья растутъ, а Самсонъ не растетъ.

Случилось, что у одного придворнаго генерала проворовался сынъ, и этотъ генералъ, встрѣтивъ Константина Андреевича, спросилъ смѣясь: "А вашъ сынъ-то въ литературу пустился?.. Чуть-чуть что не Шиллеръ".

Старикъ нахмурился и промолчалъ.

-- Да вы, кажется, обидѣлись? Я вѣдь пошутилъ...

-- Да, я обидѣлся,-- отвѣтилъ отецъ:-- именно тѣмъ, что не могу въ свою очередь пошутить и спросить васъ, куда вашъ сынъ пустился...

По разсказамъ Александра Константиновича, его отецъ былъ дѣйствительно выдающимся человѣкомъ, умѣвшимъ во всякомъ званіи сохранить свое достоинство и даже оригинальность привычекъ.

"Онъ былъ человѣкомъ правой, а не лѣвой руки,-- говорилъ про него сынъ.-- Довольно тяжело всю жизнь держаться своей правой стороны... При встрѣчѣ съ людьми на улицѣ -- стоять, кто бы ни шелъ, не двигаясь съ мѣста, и говорить: я иду своей правой стороной, совѣтую и вамъ тоже дѣлать... Тогда никогда не будетъ непріятныхъ столкновеній.

Разумѣется, это приносило Константину Андреевичу массу непріятностей, но послѣдній, выражаясь символически, никогда не сворачивалъ съ дороги ни передъ кѣмъ.

Александръ Константиновичъ часто разсказывалъ мнѣ не только о сильномъ характерѣ и умѣ своего отца, но и объ удивительно добромъ его сердцѣ.

"У насъ были украдены,-- говорилъ онъ,-- старинныя, красной мѣди, кастрюли, которыми особенно дорожила мать...

-- "Это память,-- восклицала она.-- Въ этихъ кастрюляхъ готовили себѣ обѣдъ еще мои родители.

-- "Прекрасныя были кастрюли,-- философски согласился отецъ, нисколько не возмущаясь.

-- "Ничего прекраснаго въ нихъ не было,-- продолжала она,-- измятыя были кастрюли и претяжелыя... А онѣ дороги по воспоминаніямъ.

-- "Я понимаю! Понимаю... Ну, сказала разъ и довольно плакаться. И безъ кастрюль можно жить!

"Философія не помогала, и мать сердито отвѣтила:

-- "Тебѣ, батюшка, хоть весь домъ растащи -- все равно...

"На другой день отецъ возвращался со мной изъ гостей домой и повстрѣчалъ на дворѣ маленькихъ дѣтей сапожника. Онъ приласкалъ ихъ и одинъ изъ нихъ похвастался:

-- "А мы мясо ѣли сегодня!

-- "Почему такъ? Что за праздникъ?-- удивленно спросилъ отецъ, зная бѣдноту ихъ многочисленной семьи.

-- "Батька продалъ кастрюли и купилъ мясо,-- болтали дѣти.

-- "Красныя кастрюли, съ помятыми боками?-- спросилъ отецъ и тотчасъ же сконфузился отъ своего допроса.

-- "Красныя!-- словоохотливо болтали малютки.

"Отецъ съ испугомъ взглянулъ на меня и вдругъ рѣзко сказалъ:

-- "Молчи! Матери не разсказывай... Не огорчай ее. Это наши кастрюли. Дѣтей жаль... По цѣлымъ годамъ мясо не ѣдятъ, а у насъ собакамъ каждый день оно варится въ овсянкѣ. Не разсказывай никому... Не обижай бѣдныхъ людей!

"Голосъ отца былъ серьезенъ и строгъ".

Въ другой разъ его отецъ подалъ милостыню какому-то нищему, и тотъ прямо пошелъ въ кабакъ.

-- Зачѣмъ ты далъ ему денегъ?-- сказалъ мальчикъ.-- Онъ пить водку пошелъ.

Это замѣчаніе вызвало въ Константинѣ Андреевичѣ гнѣвное восклицаніе.

-- Можетъ быть, ему водка нужнѣе хлѣба! Почемъ ты знаешь? Ты еще ничѣмъ не заслужилъ судить несчастныхъ людей!

Этому спартанцу и философу А. К. обязанъ лучшими сторонами своего характера и лучшими взглядами на жизнь, которые онъ проводилъ въ своихъ произведеніяхъ. Что касается матери, то она была тоже весьма хорошей женщиной. "Нравственная чистоплотность и брезгливость были основными чертами ея характера. Дурные люди были для нея мертвыми людьми, о которыхъ нечего, было говорить, не имѣя возможности говорить о нихъ хорошее".

Въ нравственномъ аристократизмѣ отца и матери А. К. нашелъ успокоеніе по вопросу о своемъ происхожденіи и посвятилъ имъ гордое стихотвореніе подъ заглавіемъ:

Мой родъ.

Въ моей семьѣ не сохранились

Остатки грамотъ и гербовъ,

Однимъ сознаньемъ мы гордились,

Что не имѣли мы рабовъ,

Что въ нашихъ предкахъ также бились

Сердца простыя мужиковъ.

Отецъ мой вышелъ изъ народа...

Дитя тѣхъ жалкихъ, скудныхъ мѣстъ,

Гдѣ смотритъ мачихой природа,

Гдѣ бѣдняки тяжелый крестъ

Несутъ смиренно въ родъ изъ рода,--

Онъ былъ простой крестьянинъ -- эстъ.

Съ пеленъ оставшись сиротою,

Не научившись спину гнуть,

Онъ съ неуклонной прямотою,

Въ трудѣ надсаживая грудь,

Одинъ боролся съ нищетою

И самъ расчистилъ къ жизни путь

Онъ не готовилъ мнѣ наслѣдства,

Но неподкупенъ, твердъ и смѣлъ,

Онъ далъ къ работѣ всѣ мнѣ средства

И закалить мой духъ сумѣлъ,--

Такъ закалить, что въ годы дѣтства

Я предъ нуждою не робѣлъ.

Прошли года -- онъ спитъ въ могилѣ.

Меня могила тоже ждетъ,

Но честь свою мы сохранили

Среди лишеній и невзгодъ

И малодушно не покрыли

Позоромъ свой крестьянскій родъ.

III.

Послѣдствія двойнаго воспитанія.-- Сложный характеръ Шедлера.-- "Лучшая его часть"...-- Образованіе Шеллера.-- Первая работа въ "Весельчакѣ" за 1869 г.-- "Недоросъ до романа"...-- Перерывъ литературной дѣятельности.-- Возобновленіе ее въ "Современникѣ" за 1863 г.-- Секретарь редакціи.

Трагизмъ двойного воспитанія Шеллера аристократами-родственниками и демократомъ отцомъ описанъ имъ самимъ въ романѣ "Гнилыя болота". Шеллеръ, дѣйствительно, являлся иногда то невыносимымъ аристократомъ, съ требованіемъ первенства, необыкновенной обидчивостью и ѣдкимъ сарказмомъ, то ярымъ демагогомъ, защитникомъ "Пролетаріата", "Анабаптистовъ" и нашихъ собственныхъ Благолѣповыхъ съ яркимъ обвиненіемъ зарождающейся у насъ буржуазіи (ром. "Голь"). Близкихъ друзей Шеллера всегда поражала въ немъ эта двойственность; но корень ея лежитъ въ его раннемъ воспитаніи и національности. Если вспомнить въ дополненіе къ сказанному, что онъ провелъ дѣтство и юность также въ значительной мѣрѣ среди кофейницъ и салопницъ въ комнатѣ матери, при отсутствіи природы и товарищей дѣтскихъ игръ, то сложный характеръ Шеллера найдетъ себѣ надлежащее объясненіе. Книги и литературная среда содѣйствовали развитію его большихъ умственныхъ способностей, но вполнѣ перевоспитать сильный характеръ Шеллера, т. е. прочно сложившіяся привычки, онѣ не могли... Слѣдуетъ также вспомнить, что поклоненіе публики писателю также мѣшаетъ его самокритикѣ. Этими условіями разъясняются многія странности въ Шеллерѣ и примиряютъ насъ съ его отрицательными сторонами. Съ особеннымъ удовольствіемъ мы перейдемъ теперь къ положительнымъ сторонамъ его большого ума, блестящей діалектикѣ, остроумнымъ бесѣдамъ, необыкновенному трудолюбію, солидной образованности и общественнымъ заслугамъ его литературнаго пера. Кто зналъ эту "лучшую его часть", тотъ мирился съ его недостатками, избѣгалъ въ его присутствіи множества раздражающихъ его темъ, щадилъ его привычки и, возвышаясь настроеніемъ въ духовномъ съ нимъ общеніи, любилъ этого богато одареннаго человѣка, всецѣло занятаго въ спокойномъ состояніи духа судьбами исторіи, литературы и искусства. Даже лица, мало симпатизировавшія ему, бывали подавлены и покорены его положительными достоинствами. У меня сохранилось письмо H. С. Лѣскова о Шеллерѣ, которое прекрасно иллюстрируетъ мою собственную въ данномъ случаѣ мысль объ усопшемъ писателѣ. Лѣсковъ писалъ мнѣ: "Обратите, пожалуйста, Анатолій Ивановичъ, ваше вниманіе на "Конецъ Бирюковской дачи" и скажите по совѣсти: много ли вы встрѣчали и встрѣтите въ русской печати такого внимательнаго, умнаго и прямо внушительнаго отношенія къ бытовому горю разореннаго русскаго деревенскаго дворянства. Всѣ мы кое-что знаемъ и всѣ болтаемъ это, а такого умнаго и простого дѣла не говорили. И вотъ этотъ Шеллеръ нашелъ настоящее умное отношеніе къ дѣлу; и это отличаетъ этого человѣка отъ всѣхъ прочихъ говоруновъ и невѣгласовъ, и заставляетъ относиться къ нему съ уваженіемъ и съ любовью. Каковы бы ни были свойства его личнаго характера, это -- его дѣло, а для проясненія общественнаго сознанія онъ служитъ превосходно, обнаруживая здравыя понятія и любовь къ тому, что оскорблено и унижено. Не хорошо играть на пониженіе репутаціи человѣка, который съ такимъ мастерствомъ ведетъ полезную работу въ нынѣшнее преглупое и преподлое время. Всѣхъ, которые занимаются тѣмъ же дѣломъ, какъ и онъ, я съ радостію отдалъ бы за него одного. А подумаемъ лучше вотъ о чемъ: отчего это мы всѣ вѣдь знали то же самое, что и ему извѣстно, а вотъ мы начнемъ говорить и затянемъ "антимонію" чортъ знаетъ про какія не насущныя явленія, а онъ что ни долбанетъ, то прямо въ жилу, и сейчасъ оттуда руда мечется наружу, и хочется плакать" и хочется помогать, и становится стыдно и гадко о себѣ думать? Это и есть несомнѣнный признакъ присутствія ума, чувства и таланта и при томъ въ превосходномъ ихъ, гармоническомъ сочетаніи* И если кто этого въ немъ не видитъ и не чувствуетъ, то я буду думать, что я Шеллера знаю болѣе, чѣмъ другой его знаетъ, хотя лично я съ Шеллеромъ и мало знакомъ, и мнѣ это не нужно: я знаю "лучшую его часть".

Это письмо Лѣскова въ особенности цѣнно тѣмъ, что онъ отлично зналъ неровный характеръ Шеллера, но также зналъ и "лучшую его часть", и преимущественно цѣнилъ ее въ нашемъ писателѣ.

"Лучшая часть" въ Шеллерѣ заключается въ его литературной дѣятельности и большомъ съ нею связанномъ характерѣ. Этотъ большой характеръ сказался у него и въ первыхъ шагахъ его литературной дѣятельности, и въ послѣдующей жизни. Получивъ первоначальное образованіе въ нѣмецкой школѣ (Annen-Schule), онъ поступилъ потомъ вольнослушателемъ въ С.-Петербургскій университеть и оставался тамъ до первой студенческой исторіи 1861 г. Дальнѣйшее образованіе его заключалось въ самостоятельномъ изученіи иностранной литературы о соціальныхъ вопросахъ -- этого общаго источника нашихъ познаній о прогрессѣ.

По выходѣ изъ университета, онъ увлекся педагогіей и основалъ (на имя полковника Костылева, на Вознесенскомъ, около Садовой) школу для бѣдныхъ людей, въ которой дѣти получали первоначальное образованіе за 30--60 коп. въ мѣсяцъ, а по субботамъ шли для взрослыхъ лекціи по географіи, исторіи, и предпринимались прогулки съ дѣтьми по музеямъ и т. д. Учениковъ собралось до 100 человѣкъ, но школа существовала всего до конца 1863 года, когда пришлось противъ желанія повысить плату за обученіе и измѣнить характеръ школы. По закрытіи ея, А. К. Шеллеръ поѣхалъ за границу, подготовляя матеріалъ для книги: "Пролетаріатъ во Франціи" и "Ассоціаціи". Къ этому времени относится и начало его литературной карьеры.

Принято думать, что Шеллеръ выступилъ на литературное поприще въ 1863 г., и самъ онъ справлялъ свой двадцатипятилѣтній юбилей 10 октября 1888 года. Но этотъ годъ не совсѣмъ точно опредѣляетъ начало его писательской дѣятельности. Въ иллюстрированномъ журналѣ А. Плюшара "Весельчакъ" за 1859 г. имѣются статьи Шеллера подъ заглавіемъ: "Мои бесѣды", подписанныя А. Релешъ. Читая подпись наоборотъ, получимъ собственную фамилію писателя. Въ этихъ полусатирическихъ фельетонахъ чрезвычайно остроумно Шеллеръ писалъ обо всемъ: о происхожденіи тогдашняго литературнаго наводненія безсодержательными произведеніями; объ особенной любви пишущей братіи къ скандальнымъ сюжетамъ и воспроизведенію живыхъ людей изъ личной мести... "Какъ разсердятся писатели на кого нибудь, сейчасъ про того и напишутъ повѣсть, только прикрасятъ немного или, лучше сказать, причернятъ. Люди, того не знающіе, говорятъ: "вотъ знатокъ жизни", а того не знаютъ, что онъ своего папеньку да свою маменьку на показъ вывелъ, будто звѣрей какихъ за деньги выставилъ. Нынче, неволите видѣть, денежная взятка дѣло опасное; какъ разъ отхлещутъ въ журналахъ; а литературная месть какого нибудь мерзавца дѣло обыкновенное... Говорятъ: писателю нужны сюжеты! Такіе забавники! во всемъ найдутъ оправданіе". Не менѣе остроумны "бесѣды"

А. Релеша о паденіи искусства въ томъ случаѣ, "когда начинаютъ хвалить поэтовъ за музыкальность", и объ упадкѣ критики, "когда ругаютъ авторовъ И молчатъ про произведенія"; горько упрекаетъ онъ своихъ собратьевъ за неумѣнье "смѣяться" и за распространенное глумленье надъ неудачами ближнихъ или надъ чиновниками, берущими взятки при двѣнадцати-рублевомъ жалованіи... "А дальше ни шагу; будто только изъ этихъ двухъ элементовъ и сложилась русская жизнь... укажите дорогу громкому и разумному смѣху надъ собой, надъ вами, надъ нами, но не надъ наружной стороной, а надъ внутренней, гораздо важнѣйшей". Эти краткія извлеченія изъ первоначальнаго труда г. Шеллера, несомнѣнно, свидѣтельствуютъ, что онъ вполнѣ находился въ курсѣ животрепещущихъ вопросовъ и былъ совершенно подготовленъ къ ихъ разрѣшенію. Однако онъ говорилъ мнѣ неоднократно:

-- "Плюшаръ платилъ мнѣ за "бесѣды" сто рублей въ мѣсяцъ, и, конечно, я легко могъ бы начать свою дѣятельность съ 1859 года въ качествѣ фельетониста, но это-то меня именно и пугало... Мой отецъ также предостерегалъ меня отъ фельетонной работы, говоря, что "по мелочамъ не составишь себѣ имени". Я также и самъ видѣлъ массу даровитыхъ людей, растерявшихъ на фельетонахъ всѣ свои образы и идеи, и сдѣлавшихся совершенно негодными къ крупному труду. Но сознавая, что я могу быть недурнымъ фельетонистомъ, я въ то же время чувствовалъ, что "до романа я не доросъ"... Мы съ отцомъ и матерью тогда очень нуждались въ деньгахъ, но у меня хватило мужества добровольно прекратить сотрудничество у Плюшара и не браться за перо до тѣхъ поръ, пока я не созрѣю до романа. Я рѣшилъ не появляться въ литературѣ, пока не напишу двухъ хорошихъ романовъ, и только тогда позволить себѣ явиться къ Некрасову и Щедрину".

Обстоятельство это въ жизни писателя, скажемъ мы, весьма поучительно. Если бы ему слѣдовало большинство нашихъ писателей, то многіе изъ нихъ давно вышли бы изъ числа такъ называемыхъ все еще "молодыхъ" литераторовъ и были бы менѣе озлоблены на ту же самую литературу.

О своемъ дебютѣ въ литературѣ Александръ Константиновичъ разсказывалъ мнѣ слѣдующее:

-- "Я не хотѣлъ выступать на литературное поприще, не написавъ предварительно двухъ большихъ романовъ. Между тѣмъ, я иногда прочитывалъ своимъ друзьямъ нѣкоторыя свои стихотворенія и главы изъ романа "Гнилыя болота" и "Жизнь Шулова". Чтеніе стиховъ нравилось присутствующимъ, но самъ я не рѣшался нести ихъ на судъ какой либо редакціи. Тогда-то одинъ изъ самыхъ близкихъ ко мнѣ друзей, нѣкто А. Михайловъ, взялъ нѣсколько стихотвореніе и, безъ моего вѣдома, отослалъ ихъ въ "Современникъ", подписавшись подъ ними собственной фамиліей. Долгое время я не зналъ объ этой дружеской услугѣ, но, разумѣется, былъ радъ, увидѣвъ свою музу въ печати. Въ это время романы "Гнилыя болота" и "Жизнь Шупова" уже близились къ концу, и первая часть "Гнилыхъ болотъ" была совершенно приготовлена къ печати. Я пошелъ съ нею въ редакцію "Современникъ", гдѣ меня встрѣтилъ довольно грубо секретарь редакціи А. Ф. Головачевъ, женившійся потомъ на Авд. Яковл. Панаевой. Послѣ, узнавъ хорошо этого человѣка, я могъ убѣдиться, что это человѣкъ не злой, обыкновенно деликатный, хотя и безхарактерный.

-- "Что же вы несете въ редакцію первую часть романа?-- рѣзко спросилъ онъ.-- Кто же будетъ читать неоконченную вещь!

-- "Да вѣдь дурака видно по первой фразѣ,-- спокойно перебилъ я его.-- А я вамъ даю половину романа съ совершенно законченнымъ сюжетомъ.

-- "Я передамъ на просмотръ, но едва ли рукопись безъ конца можетъ быть принята.

"Это было, положимъ, въ пятницу, а въ понедѣльникъ я уже снова явился въ редакцію, узнавъ, что мои стихи напечатаны въ "Современникѣ". Головачевъ, вѣроятно, думалъ, что я пришелъ говорить о романѣ, и уже крикомъ встрѣтилъ меня:

-- "Ваша рукопись передана, и въ свое время вы узнаете отвѣть. Чего вы шляетесь и надоѣдаете преждевременными справками... Не вы одинъ у насъ.

-- "Да я шляюсь къ Некрасову, а не къ его лакею. Мнѣ нужно самого Некрасова и получить гонораръ за стихи...

-- "Какіе стихи?

-- "Стихи А. Михайлова...

-- "Такъ вы бы такъ съ самаго начала и сказали, что вы Михайловъ. Я сейчасъ скажу о васъ Некрасову,-- вдругъ мягко произнесъ онъ".

Некрасовъ вышелъ къ Шеллеру со словами:

-- Батюшка! да что же вы до сихъ поръ не приходили? Мы черезъ публикацію на обложкѣ "Современника" приглашали васъ до напечатанія стиховъ явиться въ редакцію или сообщить свой адресъ, а вы появились и пропали...

-- "Да я и не появлялся... Это мой пріятель послалъ мои стихи подъ псевдонимомъ А. Михайловъ, и я самъ вчера объ этомъ узналъ изъ книжки "Современника". Теперь я принесъ вамъ романъ подъ тѣмъ же псевдонимомъ.

-- "Романъ? Такъ вы и романы пишете? Вотъ отлично. Гдѣ?

-- "Секретарь говоритъ, что передалъ вамъ.

-- "Никакого романа отъ А. Михайлова мнѣ не передавали. Такъ и есть,-- сказалъ онъ, принимая отъ Головачева рукопись.-- Подъ зеленое сукно положили, и лежалъ бы онъ тамъ непрочтеннымъ и возвращенными вамъ такимъ же. Все самому надо въ редакціи дѣлать, а не черезъ другихъ".

Черезъ два дня Шеллеръ получилъ отъ А. Головачева слѣдующую записку:

"Милостивый государь

"Александръ Константиновичъ.

"Некрасовъ просилъ меня извѣстить васъ, что онъ будетъ дома завтра, въ четвергъ, въ 12 часовъ утра, и если вамъ удобенъ этотъ часъ, то онъ ждетъ васъ.

"Готовый къ услугамъ вашимъ

"А. Головачевъ".

28 октября.

"Гнилыя болота" были приняты въ "Современникъ" подъ тѣмъ же псевдонимомъ, подъ которымъ авторъ и ранѣе напечаталъ свои стихотворенія.

IV.

Литературное поприще.-- Письмо Шеллера въ газетахъ послѣ 2б-лѣтняго юбилеи.-- Какъ онъ писалъ свои романы.-- Старость и болѣзнь.-- Параличи, ней растенія, грудная жаба.-- Раздражительность.-- Необезпеченность.-- Пенсія изъ фонда при академіи наукъ.-- Циркуляръ отъ 8-го февраля 1898 г. за No 314 и статья "Литературныя пенсіи".-- Письмо Шеллера къ вице-президенту императорской академіи наукъ Л. Майкову.-- Помощь "Общества для пособія нуждающимся литераторахъ и ученымъ (литературный фондъ).

Одновременно съ "Гнилыми болотами", печатавшимися въ "Современникѣ" за 1864 годъ, былъ принятъ редакціей того же журнала и другой романъ Шеллера "Жизнь Шупова", печатавшійся въ 1866 году. Оба романа создали автору сразу громкое имя. По прекращеніи "Современника", А. К. приглашенъ былъ редакторомъ по иностранному отдѣлу въ "Русское Слово", а по закрытіи этого журнала принялъ общую редакцію "Дѣла", гдѣ появлялись и его романы ("Господа Обносковы", "Засоренныя дороги", "Лѣсъ рубятъ -- щепки летятъ" и т. д.) и научныя статьи ("Основы народнаго образованія въ Европѣ и Америкѣ" и др.). А за отсутствіемъ H. В. Шелгунова онъ велъ въ теченіе трехъ лѣтъ внутреннее обозрѣніе въ томъ же журналѣ. Одновременно онъ принималъ участіе и соредакторство въ "Недѣлѣ" при Генкелѣ и Конради, а съ 1877 г. состоялъ редакторомъ "Живописнаго Обозрѣнія" и за послѣдніе годы газеты "Сынъ Отечества". Въ 1896 году появилось его "Полное собраніе сочиненій" въ XV томахъ.

Сорокъ лѣтъ трудовой жизни почти безъ развлеченія и отдыха отразились на здоровьѣ Александра Константиновича. Единственной радостью его жизни было сознаніе полезности своей литературной дѣятельности, высказанное имъ, послѣ 25-лѣтняго юбилея" въ слѣдующихъ скромныхъ словахъ: "Моя роль-роль второстепеннаго литературнаго дѣятеля, дѣлающаго по мѣрѣ силъ и разумѣнія свое дѣло. Я никогда не огорчался, какъ бы ни цѣнили размѣры моего таланта; но я всегда стремился къ тому, чтобы меня не могли упрекнуть за то, что я потакалъ дурнымъ инстинктамъ, пробуждалъ злыя чувства, или мѣнялъ свои взгляды и убѣжденія, и съ этой стороны меня едва ли могутъ упрекать даже тѣ, кому вовсе не симпатична моя дѣятельность. По моему убѣжденію, къ этому -- и только къ этому -- долженъ стремиться каждый второстепенный литературный дѣятель, такъ какъ единственно въ этомъ и состоятъ его сила и значеніе. Не краснѣть въ старости ни за одну написанную въ молодости строку -- вотъ высшее благо подобныхъ дѣятелей". Разумѣется, значеніе А. К. Шеллера гораздо значительнѣе въ русской литературѣ, но несомнѣнно и то, что ему нерѣдко приходилось утѣшать себя умаленіемъ своихъ положительныхъ заслугъ и радоваться только честному своему имени. Трудолюбіе Шеллера было изумительное, хотя самъ онъ не замѣчалъ его въ себѣ. Когда ему одна изъ петербургскихъ декадентокъ сказала, что онъ страдаетъ многописаніемъ, то Шеллеръ горячо возразилъ ей:

-- Во-первыхъ, я пишу очень немного. Приблизительно въ годъ около 16 печатныхъ листовъ, а годъ имѣетъ 365 дней. На мѣсяцъ приходится листъ съ четвертью, а на день что-то очень мало... Золя пишетъ отъ 30 до 34 листовъ, а поменьше талантомъ -- такъ тѣ по 61 и 60 листовъ.

-- Шестнадцать листовъ въ годъ!-- продолжала она.-- Это много!

-- А какъ бы вы хотѣли?

-- Я хотѣла бы четыре мѣсяца отдыхать лѣтомъ около моря, а за зиму написать одно хорошее стихотвореніе.

-- Чтобы шить на одно стихотвореніе четыре мѣсяца у моря надо, чтобы вамъ платили не за строчку, а за каждую букву по золотому. Я такъ высоко не цѣню свои работы.

-- Но вѣдь это отражается на.талантѣ.

-- Что отражается? Проповѣдуемое вами бездѣльничество -- да... Вѣдь оттого, что четыре мѣсяца вы отдыхаете и пишете за зиму повѣсть съ воробьиный носъ и одно стихотвореніе, вы не будете лучше писзть. А скорѣе разучитесь... Бездѣльничество въ литературѣ такъ же пагубно для таланта, какъ и ремесло!

Дѣйствительно, не смотря на многописаніе, г. Шеллеръ тщательно отдѣлывалъ свои произведенія и затрачивалъ на нихъ массу труда. Неоднократно онъ говорилъ мнѣ:

-- Я переписываю каждую свою вещь по четыре раза. Въ первый разъ я пишу содержаніе романа или повѣсти. Дѣйствующія лица у меня разговариваютъ, развертываютъ самое дѣйствіе и сюжетъ. Во-второй разъ я пишу обстановку: вѣдь не голые же и не въ облакахъ у меня герои бесѣдуютъ и живутъ между собой. На обстановку и описаніе среды, наружности, одежды и т. д. идетъ очень много труда, и я не могу сдѣлать обстановку одновременно съ содержаніемъ: въ большомъ романѣ легко тогда перезабыть и характеры, и даже имена героевъ. Вѣдь романъ пишется годами! Все нужно отдѣльно написать. Въ-третій разъ я исправляю самое содержаніе. Исправленія всегда значительныя. Развитіе содержанія, осмысленность романа и его этическое значеніе -- очень трудно сдѣлать. Въ этомъ все значеніе художника... Въ четвертый разъ я исправляю слогъ и техническіе недостатки. Такимъ образомъ, прежде чѣмъ роману появиться въ печати, онъ выдерживаетъ четыре переписки.

Къ этой почти аскетической жизни по трудолюбію присоединились за послѣдніе годы склерозъ артерій и необезпеченная старость. Постоянные объ этомъ разговоры побудили одного изъ его друзей въ маѣ 1895 году написать въ литературный фондъ при академіи наукъ заявленіе о томъ, что перенесенные Александромъ Константиновичемъ Шеллеромъ параличи и отсутствіе постороннихъ средствъ къ жизни, кромѣ пера, надрываютъ послѣднія его силы. Между тѣмъ, при назначеніи ему приличной пенсіи, независимо отъ текущихъ его заработковъ, отражавшихся губительно на его здоровьѣ, онъ могъ бы сохранить себя на многіе годы для литературы. По этому заявленію въ "постоянную комиссію для пособія нуждающимся ученымъ, литераторамъ и публицистамъ", была назначена Шеллеру съ 1-го іюня 1895 года пенсія въ размѣрѣ 600 рублей въ годъ. Разумѣется, при дорогомъ и постоянномъ лѣченіи, онъ не могъ жить на такія ничтожныя средства и принужденъ былъ убивать себя въ качествѣ редактора "Живописнаго Обозрѣнія" и "Сына Отечества". Склерозъ артерій, какъ послѣдствіе "усталаго сердца", выражался у Шеллера то въ параличѣ руки, ноги и пищевода, то кровоизліяніемъ въ правый глазъ и окончательною утратою въ немъ зрѣнія, то мучительной нейрастеніей и т. д. Ему дѣлали операціи, онъ лѣчился электричествомъ и даже внушеніемъ, но медицина не могла дать ему новаго сердца, а старое -- все болѣе и болѣе отказывалось служить. Болѣзненное состояніе доводило его иногда до того, что онъ на многія событія въ общественной жизни сталъ смотрѣть съ патологической точки зрѣнія и, можетъ быть, во многомъ былъ правъ... Помню, въ разговорѣ объ Ольгѣ Палемъ, А. К--чъ сказалъ:

-- Она убила Довнара и уже, конечно, не убьетъ болѣе никого другого. Это убійца по несчастію, а не преступница. Всѣ нейрастеники могутъ быть такими несчастными. Я, напримѣръ, въ послѣднее время самый типическій нейрастеникъ отъ 4 часовъ утра до 8 часовъ. Я засыпаю около 12 часовъ, сплю хорошо до 4, а затѣмъ я просыпаюсь подъ давленіемъ вопроса: "Что будетъ дальше? Что меня ждетъ?" Чувствую, что мозгъ сверлитъ какая-то неотвязная мысль, и иногда эти вопросы преслѣдуютъ меня по самому пустому обстоятельству, и я отлично самъ это знаю, но отдѣлаться отъ вопроса -- что будетъ?-- не могу... Я зажигаю свѣчу, беру "Брема" и читаю часъ -- полтора... Потомъ опять засыпаю и тотчасъ же вновь просыпаюсь. Новая мысль пробудила меня и точитъ мозгъ съ прежней силой. Я ворочаюсь на постели, встаю, опять ложусь, а въ головѣ стоитъ сотрудникъ, которому я обѣщалъ помѣстить статью и не помѣстилъ, хотя за статью автору и переплачено, и онъ не будетъ даже разговаривать о ней. Я это отлично знаю, а все-таки лишаюсь сна отъ неотвязчивой мысли: а что если онъ скажетъ: дайте статью обратно; а статья-то, съ маковое зернышко, давно потеряна... Что же будетъ? Вотъ и лѣзутъ въ голову мысли, что онъ меня убьетъ, опозоритъ... Я бѣшусь на самого себя, ругаюсь идіотомъ, и такъ продолжается до 8--9 часовъ утра. И не мудрено: эта газетная работа, корректура по ночамъ и сотрудники съ ихъ дневниками о томъ, что каждый изъ нихъ думаетъ -- а думать интересно изъ нихъ никто не умѣетъ -- сведутъ меня съ ума... Въ это время я совершенно невмѣняемый и могу чортъ знаетъ что про себя представить, мучиться страшнымъ вздоромъ, раздражаться на весь міръ, при полномъ сознаніи, что причинъ на, сегодняшнее утро къ этому нѣтъ, и что волнуюсь я изъ-за пустяковъ. Умъ работаетъ правильно, а воля подавлена насильственными представленіями, разумъ обезсиливается, и я не могу отвѣчать за себя. Ну, у другихъ людей къ такому состоянія являются даже серіозныя причины, и они совершаютъ въ эти періоды цѣлыя преступленія. Кто знаетъ, что Падемъ не страдала подобной нейрастеніей, измучивъ себя вопросами о томъ, какъ она поругана, что съ ней будетъ, если Довнаръ броситъ ее, какъ жестоко жизнь насмѣялась надъ ней и т. д. Въ этомъ состояніи она и выстрѣлила въ него, а не въ себя, послѣ того какъ онъ сказалъ ей въ лицо, что такія подлыя женщины, какъ она, не способны на рамоубійство. Но теперь уже Довнара не существуетъ, вопросы о себѣ въ связи съ его поведеніемъ такъ же умерли, и Падемъ опять станетъ нормальнымъ человѣкомъ. Нейрастеники несчастные люди, а не злодѣи. Въ свои безсонныя ночи я неоднократно мысленно буйствовалъ то у Михаила Петровича Соловьева (бывшій начальникъ управленія по дѣламъ печати), то въ редакціи "Сына"... Утро возвращаетъ мнѣ сознаніе, но я долго не выхожу изъ своего кабинета, все еще опасаясь укусить кого нибудь...

Въ такомъ состояніи А. К--чѣ, дѣйствительно, былъ очень тяжелъ, но кто понималъ источникъ его раздражительности и подчасъ обидчивости, тотъ оберегалъ покой его духа и избѣгалъ могущихъ быть столкновеній. Его уже тяготили и сотрудники, и публика. На вопросъ случайнаго сотрудника о томъ, когда будетъ напечатана его рукопись, Шеллеръ съ гнѣвомъ въ голосѣ отвѣтилъ:

-- Когда ракъ свистнетъ!

-- Что это значитъ?

-- Это значитъ,-- кричалъ Шеллеръ,-- что редакціи нужно знать: вамъ ѣсть нечего, какъ другимъ ея сотрудникамъ, или вы можете ждать?

Разумѣется, никто не признавался въ первомъ, и Шеллеръ уже спокойнѣе дѣлалъ наставленіе:

-- То-то и есть! Вы получаете доходы съ имѣнія и состоите на службѣ, а другіе писатели ничего не имѣютъ.

-- Но вы писали мнѣ...

-- Я ничего не пишу! А секретарь писалъ вамъ о срокѣ, когда всѣ наши сотрудники были сыты, а теперь многимъ ѣсть нечего.

-- Въ такомъ случаѣ... Я подожду. Извините.

-- Вы все-таки... зайдите,-- удерживалъ его Шеллеръ... Черезъ два дня... Прямо ко мнѣ на верхъ около 12 часовъ къ завтраку. Можетъ быть, удастся помѣстить въ этомъ или слѣдующемъ номерѣ, а вы посмотрите корректуру.

Сотрудникъ уходилъ довольнымъ, а Шеллеръ грустно замѣчалъ: "редакторъ не имѣетъ права ни болѣть, ни имѣть нервовъ"...

Даже доктора, лѣчившіе Шеллера, мирились съ его "нервами" за послѣдніе годы его жизни.

-- Я лѣчусь внушеніемъ,-- говорилъ онъ мнѣ.-- Ну, что же: по крайней мѣрѣ, умру естественной смертью, а не отъ лѣкарства. На самомъ дѣлѣ? Смѣшно... Докторъ разъ въ недѣлю внушаетъ мнѣ спокойствіе и т. л., а жизнь всю недѣлю бьетъ меня въ другую сторону; ну, кого же я буду слушать: доктора или жизнь? Наконецъ* У меня у самого большой характеръ, и можетъ ли докторъ своимъ лѣкарствомъ и пассами измѣнить его? Одно шарлатанство. Теперь у меня главъ залитъ кровью, приходитъ докторъ и, показывая на книгѣ свои пальцы, спрашиваетъ: сколько вы видите пальцевъ? А чортъ ихъ знаетъ!-- уже кричу я въ раздраженіи:-- у меня глазъ валитъ кровью, вы мнѣ его и вылѣчите; а сколько пальцевъ у васъ на книгѣ -- мнѣ все равно.-- Это нужно для опредѣленія степени болѣзненности, а я думаю, что это совсѣмъ не нужно; нужно вылѣчить главъ отъ кровоизліянія въ него, а всѣ эти экзерсисы -- тѣ же колдовскіе пріемы, которые не вылѣчиваютъ, а только усиливаютъ иллюзію вылѣчиванія. То же шарланство!

Просто знакомымъ людямъ также было неудобно справляться у Шеллера объ его здоровьѣ. Онъ рѣзко перебивалъ сочувствующаго ему собесѣдника:

-- Мой отецъ всегда въ такихъ случаяхъ говорилъ вопрошавшему: "а вы докторъ? Если не докторъ, то не зачѣмъ и спрашивать о моемъ здоровьѣ".

-- Вамъ бы поѣхать за границу, на воды, и отдохнуть тамъ...

-- А вы заплатите за мою квартиру и дадите мнѣ денегъ на дорогу? Ну, то-то и есть... Зачѣмъ же совѣтовать неисполнимыя вещи?! Предоставьте это уже однимъ докторамъ...

Природная раздражительность въ Шеллерѣ росла по мѣрѣ того, какъ параличи оставляли послѣдствія въ томъ или другомъ органѣ его тѣла.

-- Отнимается все постепенно,-- говорилъ онъ.-- Доктора поправляютъ, но въ одинъ изъ такихъ припадковъ, который я перенесъ на этихъ дняхъ, я умру. Хорошо, если разомъ, а какъ придется годы шить безъ ногъ или слѣпымъ. Вотъ это пугаетъ меня. Надняхъ кончается срокъ моего отпуска, и я опять вступаю въ обязанность редактора "Сына Отечества", опять прикованъ каждый вечеръ къ чтенію статей о томъ, что думаютъ о жизни наши выдающіеся сотрудники. Вѣдь черезъ нѣсколько дней я уже не имѣю права хворать и быть не расположеннымъ къ чтенію этихъ статей... А бросить свои занятія и жить на 50 рублей пенсіи я не могу... Я не одинъ и, кромѣ того, старость и лѣченіе требуютъ денегъ, и много денегъ. Неужели мои 40 лѣтъ въ литературѣ, мои до 20 томовъ сочиненій, масса неизданныхъ работъ и дѣятельность редактора въ "Русскомъ Словѣ", "Дѣлѣ" и "Живописномъ Обозрѣніи" не даютъ мнѣ права на обезпеченную старость? Вѣдь не даютъ, если ея нѣтъ, и если говорятъ, что я мало, нуждаюсь въ пенсіи и могу зарабатывать въ литературѣ большія деньги. Видно, необходимо ослѣпнуть мнѣ и быть выгнаннымъ изъ редакторовъ. Можетъ быть, это скоро и случится, а, можетъ быть, въ такомъ положеніи я еще могу долго протянуть.

Огорченія Шеллера въ этомъ направленіи особенно усилились послѣ полученія имъ, разосланнаго всѣмъ пенсіонерамъ фонда при академіи наукъ, циркуляра слѣдующаго содержанія, отъ 8 февраля 1898 г. за No 314:

"Состоящая при императорской академіи наукъ постоянная комиссія для пособія нуждающимся ученымъ, литераторамъ и публицистамъ, въ совѣщаніи своемъ 28-го января сего года, постановила обратиться къ лицамъ, получающимъ пенсію имени императора Николая II, съ нижеслѣдующимъ заявленіемъ:

"Согласно § 9-му правилъ, данныхъ въ руководство означенной комиссіи, пенсіи назначаются по ея усмотрѣнію либо пожизненно, либо до перемѣны обстоятельствъ въ жизни пенсіонера.

"Сообразно съ нимъ, постоянная комиссія, принимая во вниманіе, что сумма, назначаемая ей ежегодно, остается неизмѣнною, а число обращающихся къ ней за пенсіями постоянно возрастаетъ, покорнѣйше проситъ лицъ, пользующихся пенсіями имени императора Николая И, не отказать, буде у кого либо изъ нихъ обстоятельства измѣнились къ лучшему, сообщить ей: не согласится ли это лицо временно отказаться отъ пенсіи всецѣло, или же частію, въ пользу болѣе нуждающихся тружениковъ печати.

"При этомъ постоянная комиссія, имѣя въ виду заслуги наукѣ и литературѣ, за которыя назначаются пенсіи имени императора Николая II, вполнѣ оставляетъ за отказавшимися лицами право, въ случаѣ перемѣны обстоятельствъ ихъ жизни къ худшему, заявить о томъ комиссіи для назначеніи имъ вновь пенсіи. Равнымъ образомъ, комиссія сохраняетъ за собою право прекратить выдачу пенсіи такому лицу, объ улучшившихся обстоятельствахъ котораго до нея дошли достовѣрныя свѣдѣнія помимо собственныхъ сообщеній этого лица.

"Предсѣдатель постоянной комиссіи, вице-президентъ императорской академіи наукъ Л. Майковъ".

Многократные мои разговоры съ Шеллеромъ объ этомъ циркулярѣ и совмѣстное его обсужденіе, побудили меня написать въ "Биржевыхъ Вѣдомостяхъ" отъ 13-го мая 1898 г. статью подъ заглавіемъ "Литературныя пенсіи" о томъ, что, конечно поименованный циркуляръ вполнѣ согласуется съ § 9 правилъ, ко торыми руководится комиссія при назначеніи комулибо пожизнен ныхъ или временныхъ пенсій "до перемѣны обстоятельствъ въ жизни пенсіонера", но тѣмъ-не-менѣе этотъ параграфъ вызываетъ въ высшей степени для литераторовъ интересный вопросъ, что значитъ въ жизни пенсіонера "измѣнившіяся къ лучшему обстоятельства"? Прежде всего изъ тружениковъ печати "пенсіонеромъ" становится по уставу лицо, заслуженное въ литературѣ и нуждающееся; но за неимѣніемъ у насъ молодыхъ геніевъ, заслуженными литераторами являются всегда старики, а нуждающимися по преимуществу больные. Вопросъ, такимъ образомъ, принимаетъ уже другой видъ,-- что значитъ "измѣнившіяся къ лучшему обстоятельства" въ жизни стараго и больного литератора? Наслѣдство въ счетъ не идетъ, такъ-же, какъ и призрачное по правленіе пошатнувшагося здоровья въ пожиломъ возрастѣ. Еслиже такой "пенсіонеръ" (а онъ всегда такой) начинаетъ зарабатывать приличныя къ жизни средства, то, значитъ, онъ всякій разъ преутомляетъ себя; во-вторыхъ, работаетъ съ платными помощниками (секретари, переписчики, переводчики) и, въ-третьихъ, успѣшно лечится и тратится на докторовъ и поѣздки на воды. Безъ этихъ условій ему пришлось бы довольствоваться крохотной пенсіей и оставаться безъ леченія. Такимъ образомъ, увеличеніе доходовъ сопровождается увеличеніемъ расходовъ и подрывомъ старческихъ силъ. Можно-ли въ такомъ случаѣ говорить объ улучшеніи обстоятельствъ въ его жизни и угрожать ему лишеніемъ пенсіи? Не мѣшаетъ также вспомнить, что всѣ литературные зароботки весьма шаткіе, и никогда нельзя быть увѣреннымъ, что высокій заработокъ сегодня будетъ такимъ-же и завтра. Сотрудникъ расходится съ издателемъ, издатель прогараетъ, журналъ прекращаетъ существованіе "по независящимъ отъ редакціи причинамъ" и, наконецъ, имѣетъ же право заслуженный, пожилой и недужный литераторъ, при улучшеніи обстоятельствъ, отдыхать на свои сбереженія или помогать ими родственникамъ. Представьте-же себѣ, что именно въ этотъ моментъ до комиссія "доходятъ достовѣрныя свѣдѣнія" объ этихъ измѣнившихся къ лучшему обстоятельствахъ въ жизни пенсіонера, и послѣднему прекратятъ выдачу пенсіи. Не будетъ-ли ошибочнымъ такое представленіе объ улучшеніи жизни заслуженнаго литератора? Самое лучшее обстоятельство у него въ жизни -- это спокойствіе духа и увѣренность въ завтрашнемъ днѣ. Но если при назначеніи пенсіи могутъ отнять ее, при столь воображаемыхъ "улучшеніяхъ", то каково должно быть настроеніе духа пенсіонера съ каждымъ новымъ его заработкомъ? А между тѣмъ ради его заработка, онъ "переутомляетъ" свои старческія силы, усиленно лечится и воображаетъ, что 25--30 лѣтъ литературной дѣятельности обезпечиваютъ ему пенсію безъ дальнѣйшихъ справокъ со стороны комиссіи о томъ, беретъ ли онъ послѣ пенсіи въ руки перо или совсѣмъ забросилъ его. Получая пенсію, на которую жить нельзя, онъ ежеминутно останавливается надъ вопросомъ на сколько же рублей я могу зарабатывать, чтобы не лишиться и этихъ крохъ? На 60 руб., на 100 или 160 кто скажетъ, что изъ этихъ суммъ необходимо для литератора, съ извѣстными привычками, и что лишнее и избытокъ? Даже 200 и 300 р.-- всегда случайно заработанныя деньги въ литературѣ, которыми едва-ли прилично укорять пенсіонера. Наконецъ, кого не оскороитъ тайное наблюденіе и собираніе свѣдѣній о доходахъ пенсіонера? И какъ это соберутся свѣдѣнія о его расходахъ? Кто рѣшитъ, какія расходы необходимы, какіе излишни? Намъ приходилось слышать, напримѣръ, что вдова одного писателя получала по 25 руб. изъ литературнаго фонда, и послѣдній никогда не справлялся объ измѣнившихся обстоятельствахъ въ ея жизни, а между тѣмъ, умирая, она завѣщала полученныя ею изъ фонда деньги въ пользу какой-то школы или на стипендію въ университетъ -- не помню хорошо. Такое отношеніе литературнаго фонда ко вдовѣ заслуженнаго писателя надо признать и деликатнымъ, и справедливымъ. Затѣмъ, кажется, всюду принято пенсіи считать пожизненными, а не временнымъ пособіемъ, и чиновники лишаются ихъ только по суду. Отчего же это въ литературномъ мірѣ, какъ только живое дѣло попадаетъ въ руки самихъ литераторовъ, тотчасъ-же возникаютъ отношенія въ ихъ дѣлахъ, всегда печально отражающіяся на ихъ самолюбіи и на карманѣ? Могутъ замѣтить, что средства вспомоществованія для ученыхъ и литераторовъ распадаются на пенсіи и на пособія. Поэтому, если раздать пенсіонныя суммы пожизненно, то новымъ нуждающимся литераторамъ, конечно, придется ждать либо смерти старыхъ пенсіонеровъ, либо увеличенія самаго денежнаго фонда. Новыхъ пенсіонеровъ уже не будетъ? Конечно, при современныхъ условіяхъ не будетъ. Въ этомъ весь интересъ вопроса и что нужно при этомъ дѣлать. Поправлять это обстоятельство все-таки едва-ли желательно вѣчнымъ опасеніемъ пенсіонера потерять свою пенсію при "улучшеніи обстоятельствъ" его жизни по собственному сознанію или принудительнымъ отнятіемъ у него пенсіи до тѣхъ поръ, пока его жизнь опять ухудшится и онъ получитъ вторично право ходатайствовать о пенсіи. Если уже стоять въ принципѣ за пенсіи для писателей, то надо не смѣшивать первыя съ временными пособіями и подумать о томъ, что считать "измѣненіемъ къ лучшему обстоятельствъ" въ жизни стараго и больного литератора. Такъ это трудно сказать даже самому себѣ, а тѣмъ болѣе постороннимъ людямъ. Никогда не надо забывать, что даже высокій заработокъ литератора рѣдко бываетъ постояннымъ. Что, кажется, можетъ быть прочнѣе редакторскаго жалованья, а между тѣмъ, въ нашихъ глазахъ одинъ изъ "пенсіонеровъ", утвержденный редакторомъ газеты, продержался въ этомъ званіи всего два-три мѣсяца, такъ какъ газета была пріостановлена. (Чуйко въ газетѣ "Лучъ"). Другой пенсіонеръ редактируетъ изданіе, въ которомъ соиздатели судятся между собою, и редакторъ всегда долженъ быть готовъ къ отставкѣ, несмотря на то, что болѣзнь требуетъ продолжительнаго отпуска для отдыха и сбереженій для этого. У "заслуженныхъ" литераторовъ, къ тому же, имѣются сочиненія, которыя они всегда желаютъ издать, и имъ приходится издавать ихъ, конечно, на чужія средства. Будетъ-ли тактично и справедливо напоминать такимъ пенсіонерамъ объ измѣненіи къ лучшему обстоятельствъ въ ихъ жизни и требовать прекращенія выдачи имъ грошевой пенсіи? Если въ первый разъ они хлопотали о ней, то, послѣ такого отнятія ея, предпочтешь уже терпѣть всякую нужду, чѣмъ вторично напоминать о себѣ. "Постоянной комиссіи" будетъ приличнѣе хлопотать объ увеличеніи своихъ капиталовъ, если ихъ мало, и съ большимъ разборомъ выбирать своими пенсіонерами "заслуженныхъ" и "нуждающихся" литераторовъ, если послѣднихъ много. Намъ кажется, что выдавать пенсіи съ разборомъ она уполномочена, но отнимать, едва ли возможно въ интересахъ литературнаго сословія.

Незадолго до своей смерти А. К--чъ вспоминалъ объ этомъ циркулярномъ предписаніи академіи наукъ и, волнуясь, говорилъ мнѣ:

-- Писательскій фондъ при академіи наукъ выдаетъ мнѣ пенсію въ 60 рублей, какъ разъ на квартиру... Да, и эту пенсію хотѣли отобрать въ виду того, что былъ періодъ, когда я прирабатывалъ къ нимъ, какъ редакторъ "Живописнаго Обозрѣнія", помогъ бы жить безъ пенсіи. Я писалъ въ отвѣтъ Майкову приблизительно слѣдующее: "Въ настоящее время я совершенно обезпеченъ, то-есть имѣю средства заплатить за квартиру, за обѣдъ, помочь старухѣ-нянькѣ нѣсколькими рублями, а главное въ состояніи тратиться на докторовъ и лѣкарства. Лѣченіе стоитъ очень много. Но вы, конечно, въ правѣ сказать: "а за коимъ чортомъ ты лѣчишься? Кому ты нуженъ? Неужели ты еще думаешь, что твоя жизнь нужна русской литературѣ?". И здѣсь вы будете совершенно правы, и потому я могу отказаться отъ пенсіи". Это письмо, вѣроятно, повліяло на Майкова, и фондъ оставилъ за мною пенсію, какъ оказалось, весьма кстати. "Улучшенныя обстоятельства" въ жизни писателя оказались кратковременными, и на эту пенсію я теперь живу...

Болѣзнь продолжала свою разрушительную работу, и вмѣстѣ съ нею росло безпокойство Шеллера о себѣ, въ виду прекращенія изданія "Живописнаго Обозрѣнія" и "Сына Отечества". Но какъ только прошелъ слухъ о необходимости значительныхъ затрать на лѣченіе Шеллера и отсутствіи у него регулярнаго заработка, общество для пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ (литературный фондъ) тотчасъ поспѣшило на помощь къ больному собрату; кромѣ того, редакція "Недѣли" выдала Шеллеру значительный авансъ. Больной уже не безпокоился, что ему не хватить средствъ на уплату доктору за визитъ, въ аптеку -- за подушки съ кислородомъ и т. д.

V.

Страданія.-- Стихотвореніе "Недугъ".-- Грѣхъ русской литературы.-- Бесѣды умирающаго Шеллера о себѣ и литераторахъ.-- Популяризуетъ писателя его знамя, а художественность содѣйствуетъ его направленію.-- Безпокойство о долгахъ.-- Кончина 21-го ноября 1900 г.-- Стихи K. М. Фофанова на смерть Шеллера.

Продолжительно и тяжко страдая, умиралъ Александръ Константиновичъ Шеллеръ... Ослабленная дѣятельность сердца вызвала явленіе грудной жабы и водянку. Доктора поддерживали сердце наркотиками, и оно вновь билось и оживляло больного на короткое время. Потомъ повторялась та же исторія: слабый пульсъ, стенанья и опять морфій, строфантумъ, хероинъ и вдыханія кислорода.

-- Какъ запыхавшаяся собака, живу!-- восклицалъ больной съ раздраженіемъ.-- Зачѣмъ доктора лѣчатъ меня, если хорошо знаютъ, что вылѣчить нельзя? Новаго сердца они не дадутъ мнѣ, а тянуть возъ на старомъ уже невозможно. Чего же они тянутъ? Вѣдь дотянуть можно только до разоренія или до сумасшествія! Другого исхода я не вижу.

Въ одномъ изъ своихъ посмертныхъ стихотвореній "Недугъ" Шеллеръ пишетъ о себѣ:

Спустилась ночь, но не пришла дремота

Во слѣдъ за ней... Свѣча еще горитъ

Въ моемъ углу, и за стѣною кто-то

Тревожное мое дыханье сторожитъ.

Сорвется-ль вздохъ -- и снова надо мною

Измятое безсонницей лицо

Склоняется, и опытной рукою

Подносить мнѣ холодное питье.

Зачѣмъ вы здѣсь? Уйдите прочь! Не вы ли

Рой призраковъ спугнули отъ меня?..

Я видѣлъ, какъ во мнѣ они входили,

И ласковый ихъ шопотъ слышалъ я.

Они меня съ улыбкой кроткой звали:

"Уйдемъ, уйдемъ, любимый нашъ, туда,

Гдѣ не томить ни скорби, ни печали,

Гдѣ не гнетутъ ни злоба, ни вражда...

Подъ вѣтвями раскидистыхъ сиреней,

Подъ сочною, душистою травой

Найдешь ты сонъ безъ страшныхъ сновидѣній

И безъ заботъ мучительныхъ покой".

"Несите ледъ!" я слышу приказанье...

И мнятся мнѣ, что обрекаетъ врачъ

Меня опять на новое терзанье

И жжетъ мой мозгъ желѣзомъ, какъ палачъ.

Доктора, конечно, хорошо понимали его положеніе и лишь старались облегчить и уменьшить его мученія.

Съ 3-го сентября болѣзнь приняла угрожающій характеръ. Я тотчасъ же посѣтилъ Шеллера.

-- Меня лечитъ здѣсь на Петербургской сторонѣ докторъ Андроновъ,-- сказалъ онъ.-- Я имъ очень доволенъ, но и на андронахъ далеко не уѣдешь... Съ этимъ арбузомъ,-- указалъ онъ на вздутый животъ,-- доктора не могутъ справиться. Голову или носъ отрѣзать они могутъ, но для живота у нихъ, какъ и во времена Мольеровскихъ докторовъ, имѣется одинъ только клистиръ.

12-го сентября, я пріѣхалъ къ нему вечеромъ съ Д. А. Линевымъ, чтобы узнать о состояніи его здоровья. Но Шеллеръ не хотѣлъ отпустить насъ и пригласилъ въ столовую пить чай. Онъ еще тдао двигался по комнатѣ и на мое безпокойство о немъ сказалъ мнѣ:

-- Не могу же я совсѣмъ отказаться отъ общества и жить, какъ въ банкѣ, никого не видя, не принимая и ни съ кѣмъ не разговаривая.

Весь вечеръ онъ былъ оживленъ и, между прочимъ, по поводу горькой участи больныхъ писателей сказалъ:

-- На душѣ всей русской литературы лежитъ грѣхъ въ томъ, что мы не умѣли позаботиться о своемъ сословіи и попали въ руки книжныхъ торговцевъ и издателей. Всякое сословіе боролось за возвышеніе своего положенія, а мы -- нѣтъ. Мы всѣ переругались и закабалили себя кто -- кому... Случалось, что работаешь въ журналѣ и все мучишь себя вопросомъ о томъ, будутъ ли подписчики. Въ другомъ изданіи увѣренъ, что подписчики будутъ, но не увѣренъ, будетъ ли Добродѣевъ (бывшій издатель "Живописнаго Обозрѣнія" и "Сына Отечества"). А наконецъ и издатель и подписчики цѣлы, но не уцѣлѣло здоровье, и пришла старость. Заработковъ уже не хватаетъ переѣхать съ дачи на приличную квартиру. Поселяешься на какой-то Большой Гребецкой въ этой клѣткѣ, гдѣ я стукаюсь на ходу животомъ то о мебель, то о двери... Ну, да скоро переѣду на квартиру болѣе тѣсную и уже на вѣчную...

Шеллеръ остановился, нуждаясь въ отдыхѣ. Мы хотѣли проститься съ нимъ, но онъ быстро возобновилъ разговоръ:

-- Какъ царевичъ въ сказкѣ пытался вытянуться хоть бы разъ, да въ волюшку, такъ и русскій литераторъ вытянется въ волюшку -- только въ гробу! Все болѣе и болѣе зарабатываешься и наживаешь себѣ горбъ, а не волюшку. Да, вотъ скоро отдохну въ гробу... Много впереди отдыха! А все-таки горько и обидно,-- внезапно воскликнулъ онъ,-- кажется, все дѣлалъ, что положено мнѣ было сдѣлать, и въ награду за это гробъ... Вѣдь муха и та счастливѣе человѣка. Раздавятъ ее ногой, она не мучится ни болью, ни сознаніемъ о близости смерти; а тутъ цѣлыми годами въ ея объятьяхъ, и нельзя вырваться... А доктора еще удерживаютъ! Поскорѣе бы отпустили...

Съ тяжелымъ чувствомъ уѣхали мы съ Линевымъ отъ него, а черезъ день я получилъ извѣстіе, что Шеллеръ уже не можетъ подняться съ кресла и нуждается въ заботахъ о немъ его другей.

Мнѣ пришлось провести около него много дней и ночей. Въ свѣтлые промежутки между припадками астмы и бредомъ онъ говорилъ о томъ, что его болѣе всего интересовало и волновало. Я приведу здѣсь тѣ изъ его разговоровъ, которые я запомнилъ, и которые, по моему, мнѣнію, характеризуютъ его личность.

-- "Въ октябрьской книжкѣ "Недѣли" пойдетъ моя статья: "Мечты и дѣйствительность"; въ журналахъ будетъ помѣщенъ мой портретъ, въ газетахъ -- воспоминанія обо мнѣ... Самыя лучшія условія для благородной смерти писателя!-- восклицалъ Шеллеръ.-- Ничего другого я не желалъ бы. Задушевнѣйшіе взгляды на рабочій вопросъ я высказалъ въ этой статьѣ по поводу "Фамилистера въ Гизѣ" Жана-Батиста Годэна, не летавшаго такъ высоко, какъ мечтательный Фурье, но сдѣлавшаго въ дѣйствительности для рабочаго класса гораздо болѣе... Чьи нибудь воспоминанія, надѣюсь, возстановятъ то, что въ литературной сферѣ я ни разу не вильнулъ хвостомъ, хотя случаевъ къ тому было очень много... О, какъ много!"

При послѣднихъ словахъ онъ задремать на четверть часа и, проснувшись, попросилъ "воздуху". Я подалъ ему подушку съ кислородомъ. Едва онъ перевелъ дыханіе, какъ началъ жаловаться на докторовъ:

-- Зачѣмъ они протягиваютъ мнѣ жизнь? Уже я не могу быть тѣмъ человѣкомъ, какимъ меня всѣ знаютъ. Обстругать они не могутъ меня... Я не поправлюсь. А сидѣть еще нѣсколько мѣсяцевъ въ креслѣ Санъ-Галли и свистѣть задыхаясь я тоже не хочу... Жаль, что не хватаетъ характера наложить на себя руки... Нѣтъ, ты не возражай! Я вовсе не хочу участи К. Градовскаго или Глѣба Успенскаго, а между тѣмъ я могу тѣмъ же кончить, чѣмъ и они. Вѣдь тоже были умные люди и, конечно, предпочли бы въ свое время смерть, чѣмъ настоящее ихъ положеніе. А мое немногимъ отличается! Я -- кукла... Да, кукла! Ноги, какъ бревна; животъ майорскій, одинъ пульсъ, говоритъ докторъ, роскошный... Чортъ бы побралъ этотъ пульсъ! И съ хорошимъ пульсомъ люди умираютъ! Свободинъ умеръ на сценѣ. А я тяну и мучусь... Ничего нѣтъ ужаснѣе, какъ потерять способности и заживо умереть.

-- У тебя единственно здоровый органъ -- это голова...

-- Да, но можетъ соскочить какой нибудь винтикъ! Развѣ ты поручишься, что онъ не соскочитъ, если страданія такъ велики? Голова, правда, у меня здоровая... Докторъ справляется о моей "головкѣ"... А между тѣмъ я говорю только о томъ, что у меня болитъ; а о чемъ я не говорю -- значитъ, у меня здорово... На самомъ дѣлѣ, мнѣ дышать нечѣмъ, а голова у меня только и осталась здорова, и не "головка", а цѣлый котелъ.

Видя, что Шеллеръ начинаетъ волноваться, я попробовалъ прекратить разговоръ.

-- Будетъ еще время молчать,-- съ неудовольствіемъ перебилъ онъ меня.-- Скоро замолчу... А труднѣе отъ того не будетъ, если я поговорю съ друзьями, пока еще есть силы.

Въ одно изъ моихъ посѣщеній я разсказалъ ему, между прочимъ, что наканунѣ былъ на представленіи драмы А. М. Ѳедорова "Буреломъ".

-- Въ чемъ ея содержаніе?-- спросилъ онъ.-- Больше, я думаю, прекрасныхъ словъ?

-- Много словъ,-- отвѣтилъ я: -- потрачено на то, чтобы обрисовать героя, на самомъ коротенькомъ разстояніи бросившаго невѣсту ради актрисы и горячо увѣряющаго, что онъ не эгоистъ и не дурной человѣкъ, а только слабый и увлекающійся; что если человѣкъ, по слабости своей, разобьетъ голову не себѣ, а другому, то онъ все-таки не негодяй. Другой морали въ драмѣ нѣтъ.

-- Морали у всѣхъ новыхъ писателей нѣтъ; но много "марали",-- выразительно перебилъ Шеллеръ.-- Всѣ ихъ герои измараны увлеченіями, отъ которыхъ они очищаются на сценѣ, а не въ жизни. Всѣ негодяи -- увлекающіеся люди, но только въ худую сторону... Хочется наговориться передъ смертью,-- продолжалъ онъ отдохнувъ.-- Вотъ я знаю, что послѣ моей смерти будутъ указывать на нехудожественность моихъ произведеній. Быть можетъ, у меня и мало ея, но такъ ли это ужъ важно въ писателѣ? Можно ли въ наше время на художественности обосновать свое значеніе? Вѣдь послѣ Шекспира и Рафаэля, даже художникъ Рѣпинъ, съ его протодьяконами (картина: "Крестный ходъ"),-- я говорю, конечно, въ области мірового художественнаго творчества,-- представляется нулемъ, а вотъ Герценъ никогда не слылъ художникомъ, никогда не обольщалъ "изобрѣтеніемъ" сюжета или языкомъ, но всегда былъ и будетъ дорогъ силою идей. Мои произведенія будутъ дороги тѣмъ людямъ, кому дороги идеи и мысли, сильно выраженныя о нашей жизни. Нельзя сказать, что идеи и мысли вполнѣ усвоены человѣчествомъ, и что ему недостаетъ только картинъ и образовъ. На Герценѣ мы видимъ, что людямъ нужны и глубокія мысли, если онѣ выражены прочувствованно и искренно.

При разговорѣ объ юбилеѣ Боборыкина Шеллеръ сдѣлалъ слѣдующее замѣчаніе:

-- Освистали его въ Москвѣ на "Накипи"... Это участь всякаго писателя, который прикасался къ "злобѣ дня" поверхностно и слабо. Самъ Боборыкинъ сказалъ о себѣ, что его "15 лѣтъ замалчивали, а 25 лѣтъ вышучивали"... Что дѣлать! Участь горькая, но неизбѣжная; если писатель относится къ злу безъ страсти и силы. Нужно служить въ литературѣ вдохновенно, изъ послѣднихъ силъ своему знамени, и только въ этомъ случаѣ художественныя средства популяризуютъ писателя. Вѣдь и Максимъ Горькій сталъ популяренъ тѣмъ, что поклонился босяку. Это его знамя... Босяками онъ увлекается горячо, сильно и увлекаетъ ими своихъ читателей. Ну, а чѣмъ увлекался Боборыкинъ въ его 40-лѣтней дѣятельности? У всѣхъ значительныхъ писателей есть свое дѣтище, а у Боборыкина его нѣтъ, и потому грубая публика освистала его. Писатель всегда силенъ идеями, а не картинами. Что и за картина, если въ ней нѣтъ содержанія; что и за образъ, если онъ ничего не говоритъ русскому обществу?

-- Ты не былъ,-- продолжалъ Шеллеръ,-- въ "Союзѣ писателей", когда было внесено предложеніе ходатайствовать черезъ Сенатъ о разрѣшеніи съѣзда писателей? Многіе боятся ходатайствовать. Чего же они боятся? Профессіональные съѣзды всѣмъ разрѣшаются. Конечно, могутъ укоротить съѣздъ: снабдить его инструкціями о томъ, чего слѣдуетъ касаться и чего не касаться, и т. п. Такъ что же? Мнѣ вспоминается нашъ "Художественный клубъ", гдѣ обсуждались вопросы, начиная съ Сербско-Турецкой войны и кончая гонорарными... Это не нравилось, и ходили слухи, что за нами наблюдаютъ. "Пусть наблюдаютъ,-- сказалъ Костомаровъ совершенно спокойно.-- Чего же бояться? Всѣ мы лысы, всѣ мы сѣды и всѣ -- въ томъ или другомъ положеніи -- дѣйствительные статскіе совѣтники... Ничего другого нельзя наблюсти въ собраніяхъ писателей!" Кажется, въ "Союзѣ писателей" тоже много сѣдыхъ, лысыхъ и дѣйствительныхъ статскихъ совѣтниковъ, которые литераторствуютъ и ничѣмъ другимъ не мѣшаютъ... Администрація это отлично понимаетъ, и, конечно, при нѣкоторомъ умѣніи можно добиться разрѣшенія писательскаго съѣзда.

Въ ночь на 23-е октября у Шеллера просидѣла моя жена-врачъ. Въ полночь она услышала, что Шеллеръ тяжко бредитъ и кричитъ...

-- Снилось мнѣ,-- сказалъ онъ проснувшись,-- что я опять молодой и дѣлаю первый литературный шагъ... Благосвѣтловъ заказалъ мнѣ написать 10 повѣстей, и я никакъ не могъ этого исполнить. Кричалъ и стоналъ отъ своего безсилія! Пишу одну повѣсть, другую, а все 10-ти повѣстей не хватаетъ...

Въ ночь на 24-е октября съ больнымъ просидѣлъ я... Часа три онъ спалъ въ сидячемъ положеніи, низко наклоняясь въ креслѣ и рискуя свалиться на полъ. Въ другомъ положеніи онъ не можетъ спать... Едва подножье Санъ-Галливскаго кресла приподымутъ въ горизонтальномъ положеніи и больной откинется на подушки, какъ діафрагма сдавливаетъ легкія и начинается одышка.. Больной со стономъ переходитъ на простой стулъ и, положивъ голову на руки, облакачивается ими на книжный шкапъ и дремитъ полчасачасъ... Отекъ ногъ замѣтно увеличился. Кожа уже покрывается нарывами и лопается. Накладываютъ бинты. "Ноги текутъ... Я сижу въ болотѣ", говорить больной. Друзья его: В. А.Эвиссонъ,

В. Рышковъ, Н. Носковъ, С. Воейковъ, д-ръ Салмоновъ, Линевы, Меньшиковъ и другіе посѣщаютъ его и нѣкоторые ночуютъ, смѣняя другъ друга и грустно бесѣдуя о несчастномъ страдальцѣ.

-- Литературный фондъ помогаетъ мнѣ,-- сказалъ Шеллеръ за нѣсколько дней до смерти.-- Былъ у меня лѣтомъ Котельниковъ, а теперь Карѣевъ и Анненскій. Денегъ привезли... Но я въ жизни своей никому не былъ обязанъ и, конечно, сдѣлаю распоряженіе моимъ наслѣдникамъ, чтобы весь долгъ уплатили фонду послѣ моей смерти. Кромѣ того, я подарю фонду новый 16-й томъ моихъ сочиненій... Томъ стихотвореній. Это что нибудь принесетъ фонду. Боюсь, чтобы кто нибудь не попрекнулъ меня тѣмъ, что послѣдніе годы я жилъ на благотворительность...

Успокоить его въ этомъ отношеніи не было возможности... Даже полученный авансомъ гонораръ изъ редакціи "Недѣля" за статью "Мечты и дѣйствительность" причинялъ ему мученія.

-- А если въ декабрьской книжкѣ не пройдетъ окончаніе статьи, и я умру, оставшись должникомъ "Недѣлѣ"!-- восклицалъ онъ съ ужасомъ.-- Эти долги не даютъ мнѣ покоя... Третьяго дня мнѣ было легче, и я сталъ диктовать Татьянѣ Николаевнѣ {Имя женщины, жившей у Шеллера и бывшей ему преданной сестрой.} "Исторію одного изданія"... исторію "Живописнаго Обозрѣнія". Она очень любопытна, и, написавъ ее, я думалъ заработать ею... Но мозговое усиліе отразилось на общемъ состояніи, и я вновь сталъ задыхаться и страдать отъ боли. Доктора запретили не только диктовать, но прямо говорятъ: "не думайте ни о чемъ! Это вамъ вредно..." А могу ли я не думать, если они не умѣютъ выпилить изъ черепа мой мозгъ? Дни, какъ вѣчность, длятся, и еще не думать... Мучители! Сорокъ лѣтъ только и дѣлалъ, что думалъ, и теперь это вредно... Доктора никогда не знаютъ психологіи больного: я не могу не думать! Если я не буду читать книгу или диктовать, то я буду все-таки думать и еще больше думать, чѣмъ безъ книги...

Желая отвлечь Шеллера отъ мрачныхъ мыслей, я сообщилъ ему нѣсколько литературныхъ новостей, и больной тотчасъ же перенесся въ отвлеченную область.

-- Хотѣлось бы иногда еще поработать... По-настоящему, человѣку должно быть дано двѣ жизни: въ одной пройти жизнь, въ другой -- вспомнить, какъ ты ее прошелъ, т. е. въ какой мѣрѣ ты измѣнялъ своимъ обѣщаніямъ; насколько ты былъ цѣльнымъ человѣкомъ, и чѣмъ тебя слѣдуетъ помянуть?

Онъ началъ было говорить о "второй жизни", но я, замѣтивъ его утомленіе, постарался прекратить разговоръ.

Вдругъ онъ опять возобновилъ его.

-- Вспоминается мнѣ мое стихотвореніе: "Слабый, больной, проживу я немного..." Какъ оно точно передаетъ пережитое и настоящее...

Отыскавъ это стихотвореніе у себя дома я прочелъ его:

Слабый, больной, проживу я немного,

Надо продать будетъ скарбъ свой убогій,

Лишнее платье и книги -- все сбыть:

Домомъ своимъ не приходится жить.

Трудъ не спорится, какъ сила погасла,--

Такъ угасаетъ лампада безъ масла,

Такъ въ октябрѣ увядаютъ листы

Отъ недостатка дневной теплоты.

Прежде одежды своей я стыдился.

Часто на скучныя книги сердился;

Нынче же, изъ собираясь продать,

Глупой слезы не могу удержать.

Точно друзей хороню... Но смириться

Нужно и должно! хозяйка бранится,--

Нищему даромъ не хочетъ служить...

Бѣдной, самой ей тошнехонько жить:

Бѣдность и дѣти ее одолѣли,

Мужъ пропадаетъ но цѣлой недѣлѣ...

И самому неуютно мнѣ тутъ.

Рядомъ сосѣди уснуть не даютъ,

Пьянствуютъ ночью и пѣсни поютъ.

Жалкія женщины тутъ же бываютъ,

Какъ ихъ позорятъ и какъ оскорбляютъ!

Пала на долю имъ горькая часть,

Платятъ имъ деньги за пѣсни и страсть;

Но, чтобъ не даромъ отдать эту плату,

Сотни обидъ прибавляютъ къ разврату...

Господи Боже! какъ смерть-то страшна.

Какъ эта жизнь человѣку нужна!

Радъ онъ и тѣло, и душу продать.

Только бъ еще на землѣ пострадать...

Вотъ и меня теперь манить больница,

Вздумалось вдругъ непремѣнно лечиться

И -- для чего безполезно хитрить?--

Сердцу мучительно хочется жить,

Съ злою судьбою по прежнему биться,

Годы работать, часы веселиться,

О погибаю щахъ братьяхъ тужить,

И ненавидѣть, и страстно любить.

Дѣйствительно, Шеллеру неоднократно приходилось при такихъ же условіяхъ оплакивать "скучныя книги" изъ собственной библіотеки и, вспомнивъ ихъ передъ смертью, онъ вновь не могъ удержать "глупой слезы" и потребности "о погибающихъ братьяхъ тужить".

19-го ноября я пріѣхалъ къ больному въ два часа дня и уже въ передней услышалъ его свистящее дыханіе и крики...

-- Всю ночь прокричалъ такъ,-- грустно встрѣтила меня Татьяна Николаевна.-- Всю ночь кричалъ... Ахъ, какая была ночь. Вдругъ стало ему все хуже и хуже...

Я подошелъ къ больному, но онъ сидѣлъ, закрывъ глаза въ тяжеломъ кошмарѣ, оглашая комнату стонами и восклицаніями: "ахъ! Господи!".

На другой день жена моя получила отъ Татьяны Николаевны записку слѣдующаго содержанія:

"20 ноября.

"У Алекс. Констант. рожистое воспаленіе ногъ, температура 40,2, все время въ забытьи".

Вечеромъ, вернувшись отъ Шеллера, жена сообщила, что у него агонія... Бредъ смѣнился забытьемъ, и часы его сочтены.

Я тотчасъ поѣхалъ къ нему и провелъ у его изголовья всю и послѣднюю въ его жизни ночь. Больной никого не узнавалъ, бредъ смѣнился глубокимъ сномъ, прерываемымъ тихими стонами...

Въ 12 1/2 часовъ утра, 21-го ноября, А. К. Шеллеръ умеръ, не приходя въ сознаніе.

Похороненъ онъ на Митрофаніевскомъ кладбищѣ. На его могилѣ поэтъ K. М. Фофановъ произнесъ элегическое стихотвореніе, совершенно вѣрно передающее не только нашу скорбь по усопшемъ писателѣ, но и его значеніе для русскаго общества:

Нѣтъ силъ, нѣтъ словъ сказать надгробное "прости"...

Мнѣ кажется, онъ живъ и дышитъ вмѣстѣ съ нами...

Но мы еще стоимъ на гибельномъ пути,

А онъ прошелъ рубежъ -- и скрылся за вѣками...

Насъ будни ослѣпятъ то солнцемъ золотымъ,

То мелкою борьбой, то гнѣвомъ мимолетнымъ,

Но только нѣтъ, не имъ,-- не другомъ дорогимъ,

Что жилъ, сочувствовалъ -- и стадъ теперь безплотнымъ.