(La Tentation de saint Antoine, 1874)

Съ французскаго.

Переводъ Бориса Зайцева.

Памяти моего друга Альфреда Лепуаттвена, скончавшагося въ Невилль-Шантъ-Д'Уавели.

3 апреля 1848

I.

Ѳиваида, вершина горы, площадка, закругленная полумѣсяцемъ, которую замыкаютъ крупные камни.

Въ глубинѣ хижина Отшельника. Она сдѣлана изъ глины и тростника, съ плоской крышей, безъ двери. Внутри виденъ кувшинъ и черный хлѣбъ; по срединѣ, на подставкѣ изъ дерева, большая книга; кое-гдѣ по полу обрывки плетенья, двѣ-три цыновки, корзина, ножъ.

Въ десяти шагахъ отъ хижины воткнутъ въ землю высокій крестъ; а на другомъ концѣ площадки скривясь виситъ надъ пропастью старая пальма -- гора подъ нею отвѣсна -- и Нилъ образуетъ какъ бы озеро у ногъ утеса.

Справа и слѣва видъ ограничивается кольцомъ скалъ. А со стороны пустыни, какъ уступчатыя прибрежья моря, пролегаютъ одна на другой, все подымаясь, безконечныя параллельныя струи блѣдно-пепельнаго цвѣта; затѣмъ, надъ песками, совсѣмъ вдали, бѣлѣютъ мѣловою цѣпью ливійскія горы, слегка затуманенныя фіолетовыми парами. Передъ глазами садится солнце. На сѣверѣ небо жемчужнаго оттѣнка, а у зенита вытягиваются до голубому своду пурпурныя облака, разбросанныя какъ космы гигантской гривы. Эти огненные лучи темнѣютъ, полосы лазури принимаютъ перламутровую блѣдность; кустарники, камешки, земля, все теперь кажется твердымъ, какъ изъ бронзы; и въ воздухѣ плыветъ золотая пыль такая тонкая, что сливается съ дрожаніемъ свѣта.

СВЯТОЙ АНТОНІЙ

съ длинной бородой, длинными волосами и въ туникѣ изъ козьей шкуры, сидитъ, скрестивъ ноги, и работаетъ надъ цыновками. Когда солнце скрывается, онъ глубоко вздыхаетъ, оглядывая горизонтъ:

Еще одинъ день! еще день прошлаго! Прежде, однако, я не былъ такъ несчастенъ! Передъ концомъ ночи я начиналъ свои молитвы; затѣмъ сходилъ къ рѣкѣ за водой и взбирался по каменистой тропинкѣ съ мѣхомъ на плечѣ, напѣвая гимны. Потомъ развлекался уборкой своей хижины. Брался за инструменты; старался, чтобы цыновки были одинаковы и корзины легки; ибо ничтожнѣйшія мои дѣла казались мнѣ тогда обязанностями, въ которыхъ нѣтъ ничего труднаго.

Въ опредѣленные часы я прекращалъ работу; и молясь съ простертыми руками, я ощущалъ какъ бы потокъ милосердія, изливавшійся съ высоты небесъ мнѣ въ сердце. Онъ изсякъ теперь. Почему?

Медленно проходитъ въ оградѣ скалъ.

Всѣ осуждали меня, когда я ушелъ изъ дому. Мать упала замертво, сестра издалека знаками звала вернуться; и та плакала, Аммонарія, это дитя, которое я встрѣчалъ каждый вечеръ у водоема, когда она пригоняла своихъ буйволовъ. Она бѣжала сзади за мной. На ногахъ у ней блестѣли въ пыли кольца, и туника, распахнувшись на бедрахъ, развѣвалась по воздуху. Старый аскетъ, уводившій меня, выкрикивалъ ей ругательства. Два нашихъ верблюда мчались безостановочно; и я навсегда покинулъ близкихъ.

Сначала я избралъ жилищемъ могилу одного Фараона. Но очарованіе вѣетъ въ этихъ подземныхъ дворцахъ, гдѣ темнота какъ будто гуще отъ древняго куренія ароматовъ. Изъ глубины саркофаговъ, я слышалъ, раздавался жалобный голосъ, который звалъ меня; или, вдругъ, передо мной оживали отвратительныя сцены, изображенныя на стѣнахъ; и я бѣжалъ къ берегу Краснаго моря, въ разрушенную крѣпость. Тамъ я жилъ въ обществѣ скорпіоновъ, ползавшихъ среди камней, а надъ головой моей постоянно кружили въ голубомъ небѣ орлы. Ночью меня царапали когтями, щипали клювами, касались мягкими крыльями; и страшные демоны, завывая мнѣ въ уши, опрокидывали меня на землю. Разъ даже мнѣ подали помощь люди одного каравана, шедшаго въ Александрію, потомъ увели съ собой.

Тогда я захотѣлъ учиться у добраго старца Дидима. Хотя онъ былъ слѣпъ, никто не зналъ Писанія лучше его. Когда урокъ кончался, онъ просилъ мою руку, чтобы пройтись. Я сопровождалъ его на Панеумъ, откуда виденъ маякъ к открытое море. Затѣмъ мы возвращались черезъ гавань, сталкиваясь съ людьми всѣхъ народностей до киммерійцевъ въ медвѣжьихъ шкурахъ и гимнософистовъ Ганга, измазанныхъ коровьимъ пометомъ. А на улицахъ постоянно происходили стычки: евреи отказывались платить налоги, или мятежники пробовали изгнать римлянъ. Кромѣ того, городъ полонъ еретиковъ, послѣдователей Манеса, Валентина, Василида, Арія -- всѣ они пристаютъ со спорами и стараются переубѣдить.

Ихъ разсужденія приходятъ по временамъ мнѣ на память. Какъ ни стараешься не обращать на нихъ вниманія, это смущаетъ.

Я удалился въ Кольцимъ; и мое покаяніе было такъ велико, что я не боялся больше Бога. Нѣкоторые соединились вокругъ меня, чтобы сдѣлаться анахоретами. Ненавидя нелѣпости гностиковъ и умствованія философовъ, я составилъ имъ правило общежитія. Мнѣ присылали отовсюду посланія. Приходили издалека посмотрѣть на меня.

Между тѣмъ народъ истязалъ исповѣдниковъ, и жажда мученичества привлекла меня въ Александрію. Гоненіе прекратилось три дня назадъ.

Когда я возвращался, волна людей задержала меня у храма Сераписа. Это, говорили мнѣ, правитель хочетъ дать послѣдній примѣръ. Посреди портика, на солнцѣ, была привязана къ колоннѣ голая женщина; два солдата стегали со ремнями; при каждомъ ударѣ все тѣло ея корчилось. Она обернулась, ротъ ея былъ раскрытъ;-- и надъ толпой, подъ длинными волосами, закрывавшими ей лицо, мнѣ померещилась Аммонарія.

Однако... эта была выше... и прекраснѣе... непостижимо!

Проводить рукою по лбу.

Нѣтъ! нѣтъ! не хочу объ этомъ думать! Въ другой разъ Аѳанасій позвалъ меня поддержать его противъ аріанъ. Все ограничилось бранью и издѣвательствами. Но съ тѣхъ поръ на него стали клеветать, онъ лишился каѳедры, бѣжалъ. Гдѣ онъ теперь? ничего не знаю! Вѣдь такъ мало заботятся сообщать мнѣ новости. Всѣ ученики оставили меня, даже Иларіонъ.

Ему было лѣтъ пятнадцать, когда онъ пришелъ; и умъ его былъ такъ пытливъ, что поминутно онъ задавалъ мнѣ вопросы. Затѣмъ внимательно выслушивалъ;-- и когда я ему приказывалъ, онъ безропотно приносилъ мнѣ что нужно, проворнѣе козленка и притомъ съ такой веселостью, что улыбнулся бы даже патріархъ. Это былъ сынъ для меня!

Небо красно, земля совершенно черна. Подъ порывами и вѣтра подымаются полосы песку, какъ огромные саваны, потомъ ниспадаютъ. Внезапно въ просвѣтѣ облаковъ пролетаютъ птицы трехугольнымъ отрядомъ, похожимъ на кусокъ металла, у котораго трепещутъ только края. Антоній смотритъ на нихъ.

Ахъ, какъ мнѣ хотѣлось бы съ ними!

Сколько разъ глядѣлъ я такъ, съ завистью, на длинные корабли, паруса которыхъ напоминаютъ крылья, особенно когда они увозили вдаль тѣхъ, кого я принималъ у себя! Что за часы я проводилъ съ ними! какъ раскрывались сердца! Интереснѣе всѣхъ для меня былъ Аммонъ; онъ разсказывалъ мнѣ о своей поѣздкѣ въ Римъ, о катакомбахъ, Колизеѣ, благочестіи знатныхъ женщинъ, тысячи разныхъ исторій!.. и я не хотѣлъ ѣхать съ нимъ! Откуда во мнѣ упорство продолжать такую жизнь? Я хорошо бы сдѣлалъ, если бъ остался у нитрійскихъ монаховъ, они вѣдь умоляли меня. Они живутъ въ отдѣльныхъ келіяхъ, однако сообщаются между собой. Въ воскресенье труба сзываетъ ихъ въ церковь, гдѣ висятъ три плетки; ими наказываютъ преступниковъ, воровъ и пролазъ, ибо уставъ у нитъ строгъ.

Тѣмъ не менѣе они не отказываются отъ нѣкоторыхъ удобствъ. Вѣрные приносятъ имъ яйца, плоды и даже инструменты для вытаскиванія занозъ изъ ногъ. Вокругъ Писпери есть виноградники, у Пабенцевъ плотъ для поѣздокъ за провизіей.

Но я лучше служилъ бы ближнимъ, будучи просто священникомъ. Помогаешь бѣднымъ, совершаешь таинства, пользуешься вліяніемъ въ семействахъ.

Впрочемъ, не всѣ міряне осуждены, и отъ меня самого зависѣло стать... напримѣръ... грамматикомъ, философомъ. Въ моей комнатѣ стоялъ бы тростниковый глобусъ, въ рукахъ у меня были бы дощечки, вокругъ молодые люди, а на двери, какъ вывѣска, лавровый вѣнокъ.

Но въ такихъ успѣхахъ слишкомъ много гордости! Ремесло солдата лучше. Я былъ крѣпокъ и смѣлъ,-- достаточно, чтобы тянутъ канаты машинъ, пробираться сумрачными лѣсами, входить со шлемомъ на головѣ въ дымящіеся города!.. Ничто не мѣшало мнѣ, также, пріобрѣсти за деньги должность сборщика пошлинъ гдѣ-нибудь у моста; и путешественники разсказывали бы мнѣ о приключеніяхъ, показывая въ своей поклажѣ любопытныя вещицы...

Александрійскіе купцы плаваютъ въ дни праздниковъ по рѣкѣ у Канопы и пьютъ вино изъ чашечекъ лотоса подъ грохотъ тамбуриновъ, отъ которыхъ дрожатъ кабачки по берегу! На той сторонѣ обстриженныя конусомъ деревья защищаютъ отъ южнаго вѣтра мирныя помѣстья. Крыша высокаго дома опирается на тонкія колонки, частыя какъ палочки рѣшетки; а хозяинъ, растянувшись на длинномъ сидѣньи, видитъ сквозь эти промежутки всѣ свои поля вокругъ отгоняльщиковъ птицъ въ хлѣбахъ, давильню, куда собираютъ виноградъ, быковъ, которые молотятъ. Дѣти его играютъ на полу, жена наклоняется обнять его.

Въ бѣлесоватой тьмѣ ночи здѣсь и тамъ появляются острыя морды съ прямыми ушами и сверкающими глазами. Антоній направляется къ нимъ. Камешки скатываются, звѣри убѣгаютъ. Это стая шакаловъ.

Остался только одинъ; упираясь двумя лапами, онъ выгнулся дугой и наклонилъ голову, въ позѣ полной недовѣрія.

Какъ онъ красивъ! мнѣ бы хотѣлось ласково погладить его по спинѣ.

Свиститъ, чтобы вернуть его. Шакалъ исчезаетъ.

А! онъ уходитъ къ другимъ! Какое одиночество! Какая скука!

Смѣясь съ горечью.

Прекрасное существованіе -- вить на огнѣ пальмовыя палки для посоховъ, дѣлать корзины, плести цыновки и получать взамѣнъ всего этого отъ Номадовъ хлѣбъ, ломающій тебѣ зубы! О, я несчастный! Неужели не будетъ конца? Лучше ужъ смерть! Я не могу больше! Довольно! довольно!

Топаетъ ногой и быстрымъ шагомъ проходить среди скалъ, потомъ запыхавшись пріостанавливается, рыдаетъ и ложится на землю, бокомъ.

Ночь тиха; мерцаютъ безчисленныя звѣзды; слышно только пощелкиваніе тарантуловъ.

Двѣ перекладины креста бросаютъ на песокъ тѣнь; плачущій Антоній замѣчаетъ ее.

Неужели я такъ слабъ, о Боже! Мужества, пріободримся!

Входитъ въ свою хижину, разгребаетъ засыпанный уголь, зажигаетъ факелъ и втыкаетъ его въ подставку изъ дерева, стараясь освѣтить большую книгу.

Если я раскрою... Дѣянія Апостоловъ?.. да! на удачу!

"И видитъ отверстое небо и сходящій къ нему нѣкоторый сосудъ, какъ бы большое полотно, привязанное за четыре угла и опускаемое на землю; въ немъ находились всякія четвероногія земныя, звѣри, пресмыкающіяся и птицы небесныя. И былъ гласъ къ нему: встань, Петръ, заколи и ѣшь!.

Значить, Господь желалъ, чтобы его Апостолъ вкушалъ ото всего? тогда какъ я...

Склоняетъ голову на грудь. Шелестъ страницъ, которыми играетъ вѣтеръ, заставляетъ его поднять голову, и онъ читаетъ:

"И избивали Іудеи всѣхъ враговъ своихъ, побивая мечемъ, умерщвляя и истребляя, и поступали съ непріятелями своими по своей волѣ".

Слѣдуетъ исчисленіе людей, убитыхъ ими: семьдесятъ пять тысячъ. Но они столько вынесли! Кромѣ того, ихъ враги были врагами истиннаго Бога. И какъ они, должно бытъ, наслаждались местью, умерщвляя идолопоклонниковъ! Городъ, конечно, былъ полонъ мертвыхъ! Они валялись у входовъ въ сады, по лѣстницамъ, на такой высотѣ въ комнатахъ, что двери не могли отворяться!.. Но вѣдь это я погружаюсь въ мысли объ убійствѣ и крови!

Открываетъ книгу въ другомъ мѣстѣ.

"Тогда царь Навуходоносоръ палъ на лице свое и поклонился Даніилу".

А! это хорошо! Всевышній прославляетъ своихъ пророковъ больше царей; между тѣмъ этотъ жилъ среди празднествъ, всегда опьяненный наслажденіями и гордостью. Но Богъ, въ наказаніе, обратилъ его въ звѣря. Онъ ходилъ на четверенькахъ!

Антоній смѣется; и дѣлая движеніе руками, переворачиваетъ страницы книги. Глаза его останавливаются на слѣдующей фразѣ:

"Езекія, выслушавъ посланныхъ, показалъ имъ кладовыя свои, серебро и золото, и ароматы и масти дорогія, и весь оружейный домъ свой и все, что находилось съ сокровищницахъ его".

Воображаю... представьте себѣ отборнѣйшіе камни, брилліанты, дарики, сложенные въ кучу до потолка. Человѣкъ, которому принадлежитъ такая груда, уже не похожъ на остальныхъ. Перебирая ее, онъ думаетъ, что у него въ рукахъ плодъ безчисленнаго множества усилій и какъ бы жизнь народовъ, которую онъ вобралъ и можетъ излить. Заботы объ этомъ полезны и для царей. Мудрѣйшій изъ всѣхъ нихъ не пренебрегалъ ими. Корабли его привозили ему слоновой кости, обезьянъ... Однако, гдѣ же это?

Быстро перелистываетъ.

А! вотъ: "Царица Савская, услышавши о славѣ Соломона во имя Господа, пришла испытать его загадками".

Чѣмъ надѣялась она его искусить? Діаволъ очень хотѣлъ искусить Іисуса! Но Іисусъ восторжествовалъ, такъ какъ былъ Богъ, а Соломонъ, быть можетъ, благодаря магическому знанію. Оно возвышенно, это знаніе! Ибо міръ,-- такъ объяснялъ мнѣ одинъ философъ,-- составляетъ цѣлое, всѣ части котораго вліяютъ другъ на друга, какъ органы одного тѣла. Нужно только знать природную любовь и ненависть вещей, затѣмъ воспользоваться этимъ. Значитъ, можно было бы измѣнить то, что кажется непреложнымъ порядкомъ?

Вдругъ двѣ тѣни, обрисованныя сзади него перекладинами креста, выдвигаются впередъ. Онѣ образуютъ какъ бы два большихъ рога; Антоній вскрикиваетъ:

На помощь, Боже!

Тѣнь возвращается на свое мѣсто.

А!.. это было видѣніе! я только! Напрасно мучаю я свои духъ! Что мнѣ дѣлать!.. что!

Садится и скрещиваетъ руки.

Однако... какъ будто вблизи былъ кто-то... Но зачѣмъ бы ему приходить? Впрочемъ, развѣ я не знаю его хитростей? Я отвергъ чудовищнаго пустынника, который смѣясь предлагалъ мнѣ маленькіе теплые хлѣбцы, кентавра, старавшагося посадить меня себѣ на спину,-- и того чернаго ребенка среди песковъ, который былъ очень красивъ и сказалъ мнѣ, что называется духомъ блуда.

Антоній въ волненіи ходитъ взадъ и впередъ.

Вѣдь по моему повелѣнію выстроены эти сотня святыхъ обителей, гдѣ столько монаховъ во власяницахъ подъ козьими шкурами, что изъ нихъ можно бы набрать войско! Я исцѣлялъ издалека больныхъ; я изгонялъ бѣсовъ; я переплылъ рѣку, полную крокодиловъ; императоръ Константинъ написалъ мнѣ три письма; Валакій, плюнувшій на моя посланія, былъ растерзанъ своими лошадьми; когда я снова появился въ Александріи, народъ дрался, чтобы меня видѣть, и Аѳанасій провожалъ меня до дороги. Но и какіе подвиги! Вотъ уже болѣе тридцати лѣтъ я безпрерывно стенаю въ пустынѣ! Я носилъ у пояса восемьдесятъ фунтовъ бронзы, какъ Евсевій, я подставлялъ свое тѣло укусамъ насѣкомыхъ, какъ Макарій, я пятьдесятъ три ночи не закрывалъ глазъ какъ Пахомій; и у тѣхъ, кого казнятъ, кого терзаютъ клещамя и жгутъ, быть можетъ, менѣе заслугъ, ибо моя жизнь сплошное мученичество!

Антоній стихаетъ.

Поистинѣ, чья скорбь по глубинѣ могла бы равняться моей! Добрыхъ сердецъ все меньше. Мнѣ не приносятъ больше ничего. Мой плащъ изношенъ. У меня нѣтъ сандалій, даже чашки,-- ибо я роздалъ бѣднымъ я семьѣ все свое имущество, до послѣдняго обола. Вѣдь только на инструменты, необходимые для моей работы, мнѣ нужно сколько-нибудь денегъ. О! немного! совсѣмъ немного! Я былъ бы бережливъ.

Никейскіе Отцы, въ пурпурныхъ одѣяніяхъ, держались какъ маги на тронахъ вдоль стѣнъ; и ихъ угощали на пиру, ихъ осыпали почестями, особенно Пафнутія, такъ какъ онъ кривъ и хромаетъ со временъ гоненія Діоклетіана! Императоръ нѣсколько разъ поцѣловалъ ему вытекшій глазъ; какая глупость! Впрочемъ, на Соборѣ были такіе нечестивцы! Епископъ Скиѳіи, Ѳеоѳилъ, этотъ Іоаннъ изъ Персіи; пастухъ Спиридонъ! Александръ былъ слишкомъ старъ. Аѳанасію надо было быть ласковѣе съ аріанами, чтобы добиться уступокъ!

Развѣ они сдѣлали бы это! Они не хотѣли меня слушать! Тотъ, что возражалъ мнѣ, высокій молодой человѣкъ съ завитой бородой, спокойно бросалъ свои лукавыя возраженья; и пока я искалъ словъ, они со злобой смотрѣли на меня, лая какъ гіены. О, почему я не могу заставить Императора изгнать ихъ всѣхъ, нѣтъ лучше бить, раздавить, видѣть ихъ муки. Я самъ очень мучусь!

Ослабѣвая, прислоняется къ хижинѣ.

Слишкомъ много постовъ! силы мои уходятъ. Если бы мнѣ отвѣдать... хоть кусочекъ мяса.

Полузакрываетъ глаза, въ томленіи.

А! мяса... гроздь винограда!.. кислаго молока, что дрожитъ на блюдѣ!..

Но что со мной? Что со мной? Я чувствую, мое сердце переполнено, какъ море, вздувающееся передъ бурей. Безконечная слабость овладѣваетъ мной, и теплый воздухъ доноситъ какъ бы ароматъ волосъ. Нѣтъ ли тутъ женщинъ?

Поворачивается къ небольшой тропинкѣ между скалъ.

Вотъ отсюда онѣ появляются, покачиваясь на своихъ носилкахъ въ черныхъ рукахъ евнуховъ. Онѣ сходятъ на землю и, соединяя руки въ кольцахъ, колѣнопреклоняются. Онѣ разсказываютъ мнѣ о своихъ горестяхъ. Ихъ сжигаетъ жажда нечеловѣческой страсти; онѣ мечтаютъ о смерти, видятъ во снѣ Божества, которыя зовутъ ихъ; и края ихъ одеждъ касаются моихъ ногъ. Я ихъ отталкиваю. "О, говорятъ онѣ, подожди! Что намъ дѣлать?" Всѣ покаянья хороши для нихъ. Онѣ просятъ тягчайшихъ,-- участвовать въ моемъ, жить со мной.

Уже давно я не видалъ ихъ! Быть можетъ, онѣ сейчасъ появятся? Почему бы и нѣтъ? А вдругъ... я услышу сейчасъ въ горахъ колокольчики муловъ? Какъ будто...

Антоній избирается на утесъ надъ тропинкой и, наклоняясь, вперяетъ взоръ въ темноту.

Да! тамъ, въ самомъ низу, движется что-то, точно путники, сбившіеся съ дороги. Она вонъ тамъ! Они заблудятся!

Зоветъ:

Здѣсь! Сюда! сюда!

Эхо повторяетъ: сюда! сюда!

Пораженный, онъ опускаетъ руки.

Какой позоръ! О, бѣдный Антоній!

И тотчасъ же слышится шопотъ: "Бѣдный Антоній!"

Кто тамъ? Отвѣчай!

Вѣтеръ звенитъ, проносясь въ расщелинахъ скалъ; и въ этихъ неясныхъ звукахъ онъ различаетъ ГОЛОСА, какъ будто говоритъ воздухъ. Они низки и вкрадчивы, свистящи.

ПЕРВЫЙ.

Хочешь ты женщинъ?

ВТОРОЙ.

Большія груды серебра, быть можетъ?

ТРЕТІЙ.

Блестящій мечъ?

ОСТАЛЬНЫЕ.

-- Весь народъ боготворитъ тебя!

-- Довѣрься!

-- Ты ихъ погубишь, конечно, ты ихъ погубишь!

Въ то же время предметы измѣняются. На краю утеса старая пальма съ короной желтыхъ листьевъ становится торсомъ женщины, склонившейся надъ пропастью и длинные волосы которой колеблются.

АНТОНІЙ

оборачивается къ своей хижинѣ; и скамья, на которой лежитъ большая книга съ крупными черными буквами, кажется ему кустомъ, покрытымъ ласточками.

Это факелъ, конечно, производитъ игру свѣта... Погасимъ его!

Тушитъ, настаетъ глубокая темнота.

И вотъ проплываетъ въ воздухѣ лужица воды, потомъ блудница, уголъ храма, фигура воина, колесница съ парой бѣлыхъ коней, которые упрямятся.

Эти образы являются порывисто, толчками, выдѣляясь на фонѣ ночи какъ живопись пурпуромъ по эбену.

Ихъ движеніе ускоряется. Они мелькаютъ съ головокружительной скоростью. По временамъ они пріостанавливаются и постепенно блѣднѣютъ, таютъ; или уносятся, и сейчасъ же появляются другіе.

Антоній закрываетъ глаза.

Ихъ все больше, они окружаютъ его, осаждаютъ. Невыразимый ужасъ овладѣваетъ имъ; и онъ чувствуетъ только жгучее сдавливаніе въ груди. Несмотря на шумъ въ головѣ, онъ ощущаетъ великое молчаніе, отдѣляющее его отъ міра. Онъ пробуетъ говорить; немыслимо! Какъ будто общая связь частей въ его духѣ распадается; и, не сопротивляясь болѣе, Антоній падаетъ на цыновку.

II.

И вотъ большая тѣнь, прозрачнѣе обыкновенной и окаймленная по краямъ другими тѣнями, очерчивается на землѣ.

Это Діаволъ; онъ облокотился на крышу хижины и держитъ у себя подъ крыльями, какъ гигантская летучая мышь, кормящая дѣтенышей,-- Семь Смертныхъ Грѣховъ, уродливыя головы которыхъ видны неясно.

Антоній, попрежнему закрывъ глаза, блаженствуетъ въ бездѣйствіи и вытягивается во весь ростъ на цыновкѣ.

Она кажется ему все мягче и мягче,-- какъ будто ее набиваютъ шерстью; она растетъ, становится постелью, постель лодкой; вода плещется у его боковъ.

Справа и слѣва подымаются двѣ полоски черной земли, выше которой воздѣланныя поля и кое-гдѣ сикоморы. Вдали слышны звуки барабановъ, бубенчиковъ и пѣнья. Это отправляются въ Канопу спать въ храмѣ Сераписа, чтобъ видѣть сны. Антоній знаетъ объ этомъ; -- и подгоняемый вѣтромъ, онъ скользитъ между двухъ береговъ канала. Надъ нимъ свѣшиваются листья папирусовъ и красныя цвѣты нимфей, крупнѣе человѣка. Онъ растяулся на днѣ лодки; сзади бѣжитъ по водѣ весло. Время отъ времени налетаетъ теплый вѣтерокъ, и шуршатъ тонкіе тростники. Ропотъ маленькихъ волнъ смолкаетъ. Имъ овладѣваетъ дремота. Во снѣ онъ видитъ себя египетскимъ пустынникомъ.

Тогда онъ стремительно вскакиваетъ.

Я видѣлъ сонъ?.. все было такъ отчетливо, что даже не вѣрится. Языкъ мой пылаетъ! Я жажду!

Входитъ въ свою хижину и наугадъ шаритъ повсюду.

Полъ влаженъ... Развѣ шелъ дождь? Однако! осколки! разбитый кувшинъ... а мѣхъ?

Находитъ его.

Пустъ! совершенно пустъ!

Чтобы сойти съ рѣкѣ, мнѣ надо по крайней мѣрѣ три часа, а ночь такъ непроглядна, что я не найду дороги. Голодъ мучитъ меня. Гдѣ-же хлѣбъ?

Проискавъ долго, находитъ корку не больше яйца.

Какъ! неужели шакалы съѣли его? О, проклятіе!

И въ бѣшенствѣ онъ бросаетъ хлѣбъ на землю.

Лишь только онъ дѣлаетъ это движеніе, показывается столъ, покрытый яствами.

Виссоновая скатерть, въ бороздкахъ, какъ повязки сфинкса, отливаетъ свѣтлыми волнами. На ней огромныя куски мяса, большія рыбы, птицы въ перьяхъ, четвероногія въ шкурахъ, плоды оттѣнка человѣческаго тѣла; а глыбы бѣлаго льда и сосуды фіолетоваго хрусталя сверкаютъ огнями. Антоній замѣчаетъ посреди стола дымящагося всѣми порами кабана, съ поджатыми лапами и полузакрытыми глазами;-- и мысль о возможности съѣсть этого страшнаго звѣря необычайно радуетъ его. Затѣмъ, тутъ совершенно неизвѣстныя для него кушанья темное рубленое мясо, заливныя золотого цвѣта, рагу, гдѣ плаваютъ грибы, какъ ненюфары на прудахъ, пирожныя. легкія какъ облака.

И въ ароматѣ всего этого онъ ощущаетъ соленый запахъ Океана, свѣжесть фонтановъ, великое благоуханіи лѣсовъ. Ноздри его раздуваются; изо рта течетъ слюна; онъ твердитъ себѣ, что этого хватитъ ка родъ, на десять лѣтъ, на всю жизнь.

По мѣрѣ того какъ расширенные глаза его перебѣгаютъ съ блюда на блюдо, прибавляются новыя, образуя пирамиду, углы которой сползаютъ. Вина начинаютъ течь, рыбы трепещутъ, кровь въ кушаньяхъ бурлить, мякоть плодовъ тянется впередъ, какъ уста влюбленныхъ; и столъ выростаетъ ему по грудь, по подбородокъ -- на немъ, прямо передъ его глазами, всего одна тарелка и хлѣбъ. Онъ хочетъ взять его.

Появляются другіе хлѣбы.

Какъ!.. все это мнѣ...

Отступаетъ.

Вмѣсто одного получилось столько! Да это чудо, то самое, что сотворилъ Спаситель!

Для чего? Ахъ, развѣ все остальное болѣе понятно? О, дьяволъ, прочь, прочь!

Ударяетъ ногой по столу. Столъ исчезаетъ.

И нѣтъ ничего? Невѣроятно!

Вздыхаетъ полной грудью.

О, искушеніе было сильно. Но какъ я избавился отъ него!

Подымаетъ голову и спотыкается о звонкій предметъ.

Что такое?

Наклоняется.

Однако! чаша! вѣроятно, кто-нибудь, путешествуя, потерялъ ее. Ничего удивительнаго...

Слюнитъ палецъ и третъ.

Блеститъ! металлъ! Но я не различаю...

Зажигаетъ свой факелъ и разсматриваетъ чашу.

Она изъ серебра, украшена выпуклыми овалами по краю, на ея днѣ медаль.

Подбрасываетъ медаль щелчкомъ ногтя.

Эта монета стоитъ... отъ семи до восьми драхмъ; не больше! Ну что же! Я бы свободно могъ купить себѣ на нее овечью шкуру.

Отблескъ факела освѣщаетъ чашу.

Не можетъ быть! золотая! да... вся изъ золота!

На днѣ оказывается еще монета, крупнѣе. Подъ ней онъ замѣчаетъ много другихъ.

Но на это можно купить... трехъ быковъ... участокъ земли.

Чаша теперь полна золотыми монетами.

Вотъ какъ! сто рабовъ, солдаты, цѣлая толпа...

Выпуклости по краю, отдѣляясь, образуютъ жемчужное ожерелье.

Противъ такой драгоцѣнности не устояла бы и жена Императора!

Встряхнувъ, Антоній поддѣваетъ соскользнувшее ожерелье на руку. Онъ держитъ чашу въ лѣвой, а правой подымаетъ факелъ, чтобы лучше освѣтить ее. Какъ влага, льющаяся изъ бассейна, ожерелье струится сплошными волнами,-- образуя на пескѣ небольшой холмикъ,-- алмазы, карбункулы и сапфиры въ перемежку съ крупными золотыми монетами, на которыхъ изображены цари.

Какъ? статеры, сикли, дарики, аріандики! Александръ, Димитрій, Птоломеи, Цезарь! но, ни у кого изъ нихъ не было столько! Все въ моей власти! нѣтъ больше страданій! и эти лучи, что ослѣпляютъ меня! О, сердце мое разорвется! Какъ это дивно! еще, еще, безъ конца! Сколько бы я ни бросалъ ихъ въ море, мнѣ останется все же. Зачѣмъ растрачивать? Я сберегу все; никому не окажу; вырою себѣ въ скалѣ комнату, которая будетъ выстлана изнутри бронзовыми плитами;-- и приходя туда, я съ наслажденіемъ буду погружать свои ступни въ кучи золота; я запущу въ него руки, какъ въ мѣшки съ зерномъ. Я хотѣлъ бы натереть имъ лицо, спать на немъ!

Выпускаетъ факелъ, чтобы обнять груду, и падаетъ ничкомъ на землю.

Подымается.

Ничего нѣтъ.

Что случилось?

Если я былъ мертвъ все это время, то это адъ! адъ, безнадежный!

Дрожитъ всѣми членами.

Значитъ, я проклятъ? О, нѣтъ! Я самъ виноватъ! я поддаюсь на всѣ уловки! Кто можетъ быть глупѣе и подлѣй? Мнѣ нужно бичеваніе, нѣтъ, лучше совсѣмъ лишиться тѣла! Слишкомъ долго я воздерживаюсь! Я чувствую потребность мстить, разить, убивать! какъ-будто въ моей душѣ стадо дикихъ звѣрей. Я бы хотѣлъ, ударами сѣкиры, въ толпѣ... А-а, кинжалъ!..

Бросается на замѣченный ножъ. Ножъ выскальзываетъ изъ его руки, и Антоній остается прислоненнымъ къ стѣнѣ своей хижины; огромный ротъ его раскрытъ, онъ неподвиженъ,-- въ каталепсіи.

Все вокругъ исчезаетъ.

Онъ какъ будто въ Александріи, на Данеумѣ, искусственномъ холмѣ въ центрѣ города, на которыя ведетъ лѣстница улиткой.

Прямо предъ нимъ лежитъ озеро Мареотисъ, направо море, налѣво поля,-- а непосредственно внизу масса плоскихъ крышъ, перерѣзанныхъ съ юга на сѣверъ и съ востока на западъ двумя улицами, которыя пересѣкаются и образуютъ по всей своей длинѣ цѣпь портиковъ съ коринѳскими капителями. Дома, возвышающіеся надъ этой двойной колоннадой, снабжены цвѣтными стеклами въ окнахъ. У нѣкоторыхъ снаружи большія деревянныя клѣтки, гдѣ продуваетъ вѣтеръ.

Монументы различной архитектуры тѣснятся одни около другихъ. Египетскіе пилоны господствуютъ надъ греческими храмами. Обелиски встаютъ какъ копья изъ-за зубцовъ краснаго кирпича. На площадяхъ виднѣются Гермесы съ заостренными ушами и Анубисы съ собачьей головой. Антоній различаетъ мозаики во дворахъ и развѣшенные на балкахъ потолковъ ковры.

Онъ охватываетъ однимъ взглядомъ два порта (Большой Порть и Эвностъ); оба они круглы, какъ цирки, и ихъ раздѣляетъ молъ, связывающій Александрію съ утесистымъ островкомъ, гдѣ подымается четырехугольная башня маяка, высотой въ пятьсотъ локтей и съ девятью этажами; на вершинѣ ея груды дымящагося угля.

Главные порты разрѣзаны малыми внутренними. Молъ съ обоихъ концовъ переходитъ въ мостъ на колоннахъ изъ мрамора, водруженныхъ въ море. Подъ нимъ проплываютъ корабли; и тяжелыя габары, нагруженныя товаромъ, таламежныя барки въ рѣзьбѣ изъ слоновой кости, гондолы съ тентами, триремы и биремы, суда всѣхъ родовъ, проходятъ или останавливаются у набережныхъ.

Вокругъ Большого Порта непрерывный рядъ царскихъ построекъ: дворецъ Птоломеевъ, Музей, Посидіонъ, Цезареумъ, Тимоніонъ, гдѣ укрывался Маркъ-Антоній, Сома съ могилою Александра;-- а на другомъ концѣ города, за Эвностомъ, видны въ предмѣстьѣ фабрики хрусталя, ароматовъ и папирусовъ.

Толкаясь снуютъ бродячіе торговцы, носильщики, погонщики ословъ. Кое-гдѣ въ толпѣ жрецъ Овириса со шкурой пантеры на плечѣ, римскій солдатъ въ бронзовомъ шлемѣ, много негровъ. У порога лавочекъ останавливаются женщины, работаютъ ремесленники; и скрипѣнье возовъ разгоняетъ птицъ, подбирающихъ на землѣ обрѣзки мяса и остатки рыбъ.

На однообразную бѣлизну домовъ накинута узоромъ улицъ какъ бы черная сѣтка. Рынки, полные овощей, выглядятъ зелеными букетами, сушильни красильщиковъ цвѣтными пластинками; золотые орнаменты на фронтонахъ храмовъ сіяющими точками,-- и все это заключено въ овальную ограду сѣроватыхъ стѣнъ, подъ сводомъ голубого неба, вблизи неподвижнаго моря.

Но толпа замираетъ и всѣ смотрятъ на западъ, откуда движутся огромные вихри пыли.

Это идутъ монахи Ѳиваиды въ козьихъ шкурахъ, вооруженные дубинами, и рыча воинственный религіозный гимнъ съ припѣвомъ:

"Гдѣ они? гдѣ они?"

Антоній соображаетъ, что они явились избивать аріанъ.

Улицы сразу пустѣютъ, и мелькаютъ только ноги.

Теперь Пустынники уже въ городѣ. Ихъ страшныя палки, унизанныя гвоздями, вращаются какъ стальныя солнца. Слышенъ грохотъ разбиваемыхъ вещей въ домахъ. Наступаютъ промежутки молчанія. Потомъ снова дикіе крики.

По всему городу въ смятеніи кишитъ испуганный народъ.

Въ рукахъ у многихъ пики. По временамъ двѣ группы сталкиваются, сливаются въ одну; и эта масса скользитъ по каменнымъ плитамъ, разстраивается, таетъ. Но каждый разъ люди съ длинными волосами появляются вновь.

Надъ углами зданій вьются струйки дыма. У дверей соскакиваютъ щеколды. Рушатся части стѣнъ. Падаютъ архитравы.

Антоній встрѣчаетъ поочередно всѣхъ своихъ враговъ. Онъ вспоминаетъ тѣхъ, кого забылъ; прежде чѣмъ убивать, онъ мучитъ ихъ. Вспарываетъ животы, рѣжетъ, колетъ, тащитъ старцевъ за бороды, давитъ дѣтей, добиваетъ раненыхъ.

Мстятъ также за роскошь; неумѣющіе читать рвутъ книги; другіе бьютъ, уничтожаютъ статуи, картины, мебель, ящички, тысячи изящныхъ предметовъ, которыхъ употребленія не знаютъ и за это еще больше ненавидятъ. По временамъ они останавливаются, переводя духъ, и снова начинаютъ.

Жители, укрывшись во дворахъ, трепещутъ. Женщины подымаютъ къ небу заплаканные глаза и обнаженныя руки. Чтобы тронуть Пустынниковъ, онѣ обнимаютъ имъ колѣна; тѣ отталкиваютъ ихъ; и кровь брызжетъ къ потолку, стекаетъ полосами со стѣнъ, струится по обезглавленнымъ трупамъ, наполняетъ акведуки, образуетъ на полу большія красныя лужи.

Антоній вымокъ въ ней по колѣна; она повсюду вокругъ него; онъ облизываетъ ея капельки со своихъ губъ и вздрагиваетъ отъ наслажденія, чувствуя ее на всемъ своемъ тѣлѣ подъ волосяной туникой, которая напитана ею.

Наступаетъ ночь. Страшный шумъ смолкаетъ.

Пустынники исчезли.

Вдругъ на внѣшнихъ галлереяхъ вокругъ девяти этажей маяка Антоній замѣчаетъ черныя полоски -- какъ будто усѣвшіеся вороны. Онъ бѣжитъ туда и оказывается на вершинѣ.

Большое мѣдное зеркало, обращенное къ открытому корю, отражаетъ корабли на горизонтѣ.

Антоній съ любопытствомъ разглядываетъ ихъ; и по мѣрѣ того какъ онъ смотрятъ, число ихъ растетъ.

Они толпятся въ заливѣ, имѣющемъ форму полумѣсяца. Сзади, на мысу, лежитъ новый городъ римской архитектуры съ каменными куполами, коническими крышами, розовымъ и голубымъ мраморомъ и массой мѣди въ завиткахъ капителей, на верхахъ домовъ и въ углахъ карнизовъ. Надъ нимъ господствуетъ лѣсъ кипарисовъ. Цвѣтъ моря зеленѣе, воздухъ прохладнѣе. Вдали на горахъ виденъ снѣгъ.

Антоній разыскиваетъ дорогу, какъ вдругъ къ нему подходитъ человѣкъ и говоритъ: "Иди, тебя ждутъ".

Онъ пересѣкаетъ форумъ, входитъ во дворъ, нагибается у двери; и передъ нимъ фасадъ дворца, украшенный восковой группой, на которой Императоръ Константинъ повергаетъ дракона. Внутри порфирнаго бассейна видна раковина изъ золота, полная фисташекъ. Проводникъ говоритъ ему, что ихъ можно брать. Онъ беретъ.

Далѣе, онъ затеривается въ переходахъ комнатъ.

На мозаичныхъ стѣнахъ изображены полководцы, подносящіе на ладони Императору взятые города. И повсюду колонны изъ базальта, рѣшетки серебряной филигранной работы, кресла слоновой кости, вышитые жемчугомъ обои. Свѣтъ льется со сводовъ, Антоній идетъ дальше. Вѣютъ теплыя испаренія; по временамъ онъ слышитъ осторожную поступь сандалій. Стоящіе въ преддверьяхъ стражи,-- похожіе на автоматовъ,-- держатъ на плечахъ серебряные въ позолотѣ жезлы.

Наконецъ, онъ попадаетъ въ залу, перегороженную въ глубинѣ гіацинтовой занавѣсью. Складки расходятся и открываютъ Императора, который сидитъ на тронѣ, въ фіолетовой туникѣ, и обутъ въ красные полусапоги съ черными шнурами.

Жемчужная діадема опоясываетъ его волосы въ правильныхъ завиткахъ. У него тяжелыя вѣки, прямой носъ, хмурое и обрюзглое лицо. Въ углахъ балдахина надъ его головой сидятъ четыре золотыхъ голубя, а у трона два эмалевыхъ льва на заднихъ лапахъ. Голуби начинаютъ ворковать, львы рычатъ, Императоръ поводитъ глазами, Антоній приближается; и тотчасъ, безъ предвареній, они вступаютъ въ бесѣду. Въ Антіохіи, Эфесѣ и Александріи разграблены храмы и статуи боговъ обращены въ горшки и котлы; Императоръ весело смѣется. Антоній укоряетъ его за терпимость къ новаціанамъ. Императоръ раздражается; новаціане, аріане, мелетіане,-- все это ему надоѣло. Между тѣмъ онъ въ восторгѣ отъ господствующей церкви: когда христіане смѣщаютъ епископовъ, которые зависятъ отъ пяти-шести лицъ, достаточно подкупить только ихъ, чтобы привлечь всѣхъ остальныхъ на свою сторону. Онъ самъ не разъ тратилъ на это значительныя суммы. Но онъ ненавидитъ отцовъ Никейскаго Собора.

"Посмотримъ ихъ!" Антоній слѣдуетъ за нимъ. И они незамѣтно оказываются на террасѣ.

Подъ всю ипподромъ, наполненный народомъ, а надъ нимъ портики, гдѣ прогуливаются остальные зрители. Въ центрѣ арены вытянулась узкая площадка, по длинѣ которой стоитъ маленькій храмъ Меркурія, статуя Константина, три свившіяся бронзовыя змѣи, у одного конца большія деревянныя яйца, на другомъ семь дельфиновъ хвостами кверху.

Позади Императорскаго павильона, вплоть до перваго этажа церкви, всѣ окна которой усѣяны женщинами, выстроились рядами Префекты палатъ, Начальники дворцовой стражи, Патриціи. Направо трибуна голубыхъ, налѣво зеленыхъ, внизу пикетъ солдатъ, а на уровнѣ арены рядъ коринѳскихъ арокъ образуетъ входы въ клѣтки.

Бѣга скоро начнутся, выравниваютъ лошадей. Высокіе султаны надъ ихъ ушами раскачиваются по вѣтру какъ деревья; и упрямясь, они дергаютъ колесницы, похожія на раковины, которыми правятъ возничіе въ разноцвѣтныхъ одеждахъ съ узкими у кистей и широкими въ плечахъ рукавами, съ голыми ногами, въ бородахъ, и съ подстриженными на лбу волосами, какъ принято у гунновъ.

Антонія сначала оглушаетъ гулъ голосовъ. Сверху до ниву онъ видитъ только подкрашенныя лица, пестрыя одѣянія, блестки золотыхъ издѣлій; а песокъ арены, совершенно бѣлый, сверкаетъ какъ зеркало.

Императоръ разговариваетъ съ нимъ. Онъ повѣряетъ ему важныя секретныя свѣдѣнія, признается въ убійствѣ сына Криспа, даже совѣтуется о своемъ здоровьѣ.

Между тѣѵтъ Антоній замѣчаетъ рабовъ въ глубинѣ клѣтокъ. Это отцы Никейскаго Собора, жалкіе, въ отрепьяхъ. Мученикъ Пафнутій чиститъ гриву одному коню, Ѳеоѳилъ моетъ ноги другому, Іоаннъ раскрашиваетъ копыта третьему, Александръ подбираетъ въ корзину навозъ.

Антоній проходитъ среди нихъ. Они стоятъ вереницей, умоляютъ вступиться, цѣлуютъ ему руки. Всѣ свистятъ имъ; и онъ безконечно радъ ихъ униженію. Вотъ онъ уже изъ первыхъ при дворѣ, повѣренный Императора,высшій сановникъ! Константинъ возлагаетъ ему на голову свою діадему. Антоній принимаетъ ее, нисколько не удивляясь этой чести.

И вдругъ изъ темноты выступаетъ огромная вала, освѣщенная золотыми канделябрами.

Колонны, наполовину теряясь въ сумракѣ -- настолько онѣ высоки -- тянутся цѣпью съ внѣшней стороны столовъ, которые идутъ до горизонта,-- гдѣ видны въ свѣтломъ туманѣ громады лѣстницъ, ряды аркадъ, колоссы, башни и позади неясный очеркъ дворца; надъ нимъ высятся кедры, выдѣляясь во мглѣ болѣе темными массами.

Гости, въ вѣнкахъ изъ фіалокъ, опираются локтями на очень низкія ложа. Вдоль обоихъ этихъ рядовъ льютъ вино, наклоняя амфоры;-- а совсѣмъ въ глубинѣ, въ одиночествѣ, съ тіарою на головѣ и унизанный карбункулами, ѣстъ и пьетъ царь Навуходоносоръ.

Справа и слѣва отъ него кадятъ курильницами жрецы въ остроконечныхъ шапочкахъ, выстроившись въ два ряда. Внизу по землѣ ползаютъ плѣнные цари, безъ рукъ и ногъ, и онъ бросаетъ имъ грызть кости; еще ниже сидятъ его братья съ повязками на глазахъ -- всѣ они слѣпы.

Протяжный стонъ идетъ изъ глубины эргастуловъ. Нѣжные и тихіе звуки водяного органа чередуются съ хорами голосовъ; и на дверьми чувствуется безпредѣльный городъ, океанъ людей, волны которыхъ бьютъ о стѣны.

Бѣгаютъ рабы, нося блюда. Снуютъ женщины, предлагая напитки; подъ тяжестью хлѣбовъ трещатъ корзины; и дромадеръ, навьюченный мѣхами въ дырочкахъ, проходить взадъ и впередъ, точа вервену для освѣженія пола.

Укротители приводятъ львовъ. Плясуньи съ волосами въ сѣткахъ ходятъ на рукахъ и пышутъ пламенемъ изъ ноздрей; фокусники негры кривляются, голые мальчики бросаютъ другъ въ друга комья снѣга, которые плющатся, падая на свѣтлую серебряную посуду. Гулъ голосовъ такъ. грозенъ, что напоминаетъ бурю, и надъ пиромъ стоитъ туманъ,-- столько тамъ мяса и испареній. По временамъ искра съ большого факела, подхваченная вѣтромъ, пронизываетъ ночь, какъ падучая звѣзда.

Царь отираетъ рукой ароматы съ лица. Онъ ѣстъ изъ священныхъ сосудовъ, потомъ бьетъ ихъ; и мысленно онъ исчисляетъ свои флоты, свои войска, свои народы. Черезъ минуту, изъ каприза, онъ сожжетъ свой дворецъ съ гостями. Онъ собирается снова выстроить башню въ Вавилонѣ и свергнуть Бога.

Антоній издали прочитываетъ на его лбу всѣ эти мысли. Онѣ овладѣваютъ имъ -- и онъ становится Навуходоносоромъ.

Тотчасъ же наступаетъ пресыщеніе отъ излишествъ и крови; и его охватываетъ желаніе пресмыкаться въ ничтожествѣ. При этомъ, униженіе того, что ужасаетъ людей, есть оскорбленіе ихъ духа, новый способъ одурачить ихъ; а такъ какъ нѣтъ ничего гаже дикаго звѣря, Антоній становится на столѣ на четвереньки и реветъ какъ быкъ.

Вдругъ онъ чувствуетъ боль въ рукѣ,-- камешекъ случайно оцарапалъ ее -- и передъ нимъ снова его хижина. Ограда скалъ пустынна. Сіяютъ звѣзды. Все тихо.

Еще разъ я обманулся! Откуда эти искушенія? Ихъ пораждаютъ возмущенія плоти. О, я несчастный!

Вбѣгаетъ въ хижину, беретъ связку веревокъ съ металлическими крючьями на концахъ, обнажается до пояса, и поднимаетъ глаза къ небу.

Прими мое раскаяніе, о Боже! не отринь его, если оно слабо. Сдѣлай его острымъ, долгимъ, безпредѣльнымъ! Пора, къ дѣлу!

Наноситъ себѣ мощный ударъ.

Ой! нѣтъ! нѣтъ! не надо жалости!

Принимается снова.

О! каждый ударъ рветъ мнѣ кожу, разсѣкаетъ члены. Какъ эта адски жжетъ!.

Ахъ! это не такъ страшно! дѣлаютъ же другіе. Мнѣ даже кажется...

Перестаетъ.

Еще, трусъ, еще! Отлично! отлично! руки, спину, грудь, животъ, всюду! Свищите бичи, грызите меня, раздирайте меня! Пусть капли моей крови брызнутъ до звѣздъ, пусть кости мои затрещатъ, обнажатся нервы! Тисковъ сюда, дыбу, топленаго свинцу! Мученики не такъ еще страдали! не правда ли, Аммонарія?

Тѣнь роговъ Дьявола появляется вновь. Быть можетъ, меня привязали бы къ колоннѣ рядомъ съ тобой, лицомъ къ лицу, у тебя передъ глазами! Я отвѣчалъ бы на твои вопли стонами, и наши муки слились бы, наши души соединились.

Съ яростью хлещетъ себя.

Вотъ тебѣ еще! еще!.. Но какой-то трепетъ пробѣгаетъ по мнѣ. Какая боль! Какое наслжденіе! какъ будто поцѣлуи. Мой мозгъ истаеваетъ! умираю!

И онъ видитъ передъ собой трехъ всадниковъ верхомъ на онаграхъ, въ зеленыхъ платьяхъ, съ лиліями въ рукахъ и похожихъ другъ на друга.

Антоній оборачивается и видитъ еще трехъ всадниковъ, на такихъ же онаграхъ, въ томъ же положеніи.

Онъ отступаетъ. Тогда онагры всѣ сразу подвигаются на шагъ и начинаютъ тереться объ него мордами, стараясь укуситъ его одежду. Слышны голоса: "Сюда, сюда, здѣсь!" И въ расщелинахъ горы показываются значки, головы верблюдовъ въ уздечкахъ всѣ краснаго шелку, навьюченные поклажей мулы, и женщины въ желтыхъ покрывалахъ сидятъ по-мужски на пѣгихъ лошадяхъ.

Измученныя животныя ложатся, рабы бросаются въ тюкамъ, развертываютъ узорные ковры, раскладываютъ по землѣ блестящіе предметы.

Потряхивая пучкомъ страусовыхъ перьевъ на лобной повязкѣ, приближается бѣлый слонъ въ попонѣ изъ золотой сѣтки.

На его спинѣ, въ подушкахъ голубой шерсти, скрестивъ ноги, полузакрывъ глаза и слегка покачивая головой, сидитъ женщина, такъ ослѣпительно одѣтая, что сіяетъ лучами вокругъ. Всѣ падаютъ ницъ, слонъ подгибаетъ колѣна и

ЦАРИЦА САВСКАЯ

соскальзывая по его плечу, сходитъ на ковры и направляется къ святому Антонію.

Платье изъ золотой парчи, все въ правильныхъ сборкахъ жемчуга, агатовъ и сапфировъ, стягиваетъ ея станъ узкимъ корсажемъ, который отдѣланъ разноцвѣтными нашивками, изображающими двѣнадцать знаковъ Зодіака. Она въ очень высокихъ башмакахъ -- изъ нихъ одинъ черный и усѣянъ серебряными звѣздами съ полумѣсяцемъ,-- а другой, бѣлый, покрытъ крапинками золота съ солнцемъ въ срединѣ.

Широкіе рукава, убранные изумрудами и птичьими перьями, обнажаютъ маленькую округлую руку съ эбеновымъ браслетомъ у кисти, а пальцы унизаны перстнями и оканчиваются такими острыми ногтями, что похожи на иглы.

Плоская золотая цѣпь, проходя подъ подбородкомъ, восходитъ вдоль щекъ, обвиваетъ спиралью прическу, напудренную голубой пудрой; затѣмъ, спускаясь, касается плечъ и прикрѣпляется къ брильянтовому скорпіону, который удлиняетъ язычекъ между ея грудей. Двѣ огромныхъ блѣдныхъ жемчужины оттягиваютъ ей уши. Вѣки ея по краямъ подкрашены чернымъ. На лѣвой щекѣ отъ природы темное пятнышко; и она дышетъ съ усиліемъ, какъ будто ее стѣсняетъ платье.

На ходу она помахиваетъ зеленымъ зонтикомъ съ ручкой изъ слоновой кости, на которомъ висятъ алые колокольчики;-- и двѣнадцать курчавыхъ негритятъ несутъ ея длинный шлейфъ, а обезьяна поддерживаетъ его конецъ и. по временамъ приподымаетъ.

О, прекрасный отшельникъ! прекрасный отшельникъ! сердце мое замираетъ!

Топая ногой отъ нетерпѣнія, я набила себѣ мозоли на пяткѣ и сломала одинъ ноготь! Я высылала пастуховъ, которые стояли на горахъ, приложивъ ладонь къ глазамъ, и охотниковъ, что выкрикивали твое имя по лѣсамъ, и соглядатаевъ, обошедшихъ всѣ дороги, спрашивая каждаго: "гдѣ онъ?"

По ночамъ я плакала, отвернувшись лицомъ къ стѣнѣ. Мои слезы подъ конецъ промыли два отверстія въ мозаикѣ, какъ всплески моря на скалахъ, ибо я люблю тебя! О, очень люблю!

Прикасается къ его бородѣ.

Улыбнись же, прекрасный отшельникъ! Улыбнись! Я очень весела, увидишь! Я играю на лирѣ, я пляшу какъ пчела, и я знаю милліонъ исторій одна другой забавнѣе.

Ты не повѣришь, что на длинный путь мы совершили. Взгляни на онагровъ у зеленыхъ скороходовъ, они мертвы отъ усталости!

Онагры растянулись на землѣ, не двигаясь.

Три великихъ луны они бѣжали съ одинаковой скоростью, держа, въ зубахъ камешекъ, чтобы разсѣкать воздухъ, все время вытянувъ хвостъ, не разгибая колѣнъ, все время вскачь. Такихъ нѣтъ больше! Они достались мнѣ отъ дѣдушки по матери, царя Сагариля, сына Якшаба, сына Нараба, сына Кастана. Ахъ, если бъ они были живы, мы запрягли бы ихъ въ носилки и быстро возвратились бы домой! Но... что съ тобой?.. о чемъ ты думаешь?

Всматривается въ него.

О, когда ты будешь моимъ мужемъ, я тебя разодѣну, я надушу тебя, остригу.

Антоній неподвиженъ, въ остолбенѣніи, блѣденъ какъ мертвецъ.

Ты какъ будто грустенъ; тебѣ жаль своей хижины? Но я все бросила для тебя, и даже царя Соломона, а онъ вѣдь очень мудръ, у него двадцать тысячъ боевыхъ колесницъ и чудная борода!

Я привезла тебѣ свадебные подарки. Выбирай.

Прохаживается между рядами рабовъ и товаровъ.

Вотъ геннсаретскій бальзамъ, ладанъ съ мыса Гардефанъ, смолы, киннамона и сильфій, очень вкусный въ соусахъ. Тамъ внутри есть вышивки Ассура, слоновая кость съ Ганга, пурпуръ Элизы, а въ этомъ ящикѣ со снѣгомъ бурдюктъ халибона -- это вино хранятъ царямъ Ассиріи,-- и его пьютъ цѣльнымъ изъ рога единорога. Вотъ ожерелья, застежки, сѣточки, зонты, золотая пудра Ваасы, касситеросъ изъ Тартесса, голубое дерево изъ Пандіо, бѣлые мѣха изъ Исседоніи, карбункулы съ острова Палезимонда, и зубочистки изъ волосъ тахаса,-- вымершаго звѣря, котораго выкапываютъ изъ земли. Эти подушки изъ Эмата, а эта бахрома съ плаща -- изъ Пальмиры. На этомъ вавилонскомъ коврѣ есть... но подойди же! Подойди же!

Тянетъ святого Антонія за рукавъ. Онъ противится. Она продолжаетъ:

Эта тонкая ткань, что потрескиваетъ и даетъ искорки, когда трогаешь, знаменитый желтый холстъ отъ купцовъ Бактріи. Имъ нужно сорокъ три переводчика для путешествія. Я закажу тебѣ изъ него платья, которыя ты надѣнешь дома.

Отстегните крючки отъ футляра изъ сикоморы и дайте мнѣ шкатулку слоновой кости, что виситъ на загривкѣ у моего слона!

Изъ ящика вытаскиваютъ что-то круглое, завернутое въ покрывало и подаютъ маленькій ларчикъ, покрытый чеканкой.

Хочешь ты щитъ Джіанъ-бенъ-Джіана, воздвигнувшаго Пирамиды? Вотъ онъ! Онъ составленъ изъ семи кожъ дракона, лежащихъ другъ на другѣ, скрѣпленныхъ алмазными винтами, и нѣкогда ихъ пропитали желчью отцеубійцы. На немъ съ одной стороны изображены всѣ войны, что велись съ изобрѣтенія оружія, а съ другого, всѣ войны, что произойдутъ до конца міра. Молнія отскакиваетъ отъ него, какъ пробковый шарикъ. Я надѣну его тебѣ на руку, и ты пойдешь съ нимъ на охоту.

А если бъ ты зналъ, что у меня въ маленькомъ ящикѣ! Поверни его, попробуй открыть! Это никому не удастся; обними меня; я тебя научу.

Беретъ святого Антонія за обѣ щеки; онъ отталкиваетъ ее.

Въ ту ночь самъ царь Соломонъ терялъ голову. Наконецъ, мы заключили договоръ. Онъ всталъ, и выходя на цыпочкахъ...

Дѣлаетъ пируэтъ.

Ахъ! Ахъ, прекрасный отшельникъ! Тебѣ не узнать этого! тебѣ не узнать этого!

Потряхиваетъ зонтикомъ, всѣ колокольчики котораго звенятъ.

И у меня много всякихъ другихъ вещей, взгляни! У меня есть сокровища въ галлереяхъ, гдѣ теряешься, какъ въ лѣсу. Мои зимніе дворцы изъ чернаго мрамора, а лѣтніе сплетены изъ тростниковъ. Посреди озеръ величиною съ море у меня есть острова, круглые какъ серебряная монета, Усѣянные жемчугомъ, и ихъ прибрежія звучатъ при всплескахъ теплыхъ волнъ, набѣгающихъ на песокъ. Рабы съ моихъ кухонь берутъ пернатыхъ изъ моихъ птичниковъ и ловятъ рыбу въ моихъ садкахъ. Рѣзчики непрерывно вырѣзаютъ мои изображенія на твердыхъ камняхъ, задыхающіеся литейщики льютъ мои статуи, изготовители ароматовъ смѣшиваютъ сокъ растеній съ уксусами и приготовляютъ тѣста. Мои портнихи кроятъ мнѣ матерія, ювелиры дѣлаютъ драгоцѣнности, искусныя женщины изобрѣтаютъ для меня прически, и прилежные мастера заливаютъ мои украшенія кипящей смолой, охлаждая ее опахалами. Моихъ служанокъ хватило бы на цѣлый гаремъ, евнуховъ на цѣлое войско. У меня есть войска, у меня есть народы! У меня въ пріемной гвардія карликовъ съ трубами слоновой кости на спинахъ.

Антоній вздыхаетъ.

У меня есть упряжки газелей, четверни слоновъ, сотни паръ верблюдовъ, и кобылы съ такой длинной гривой, что путаются въ ней, когда скачутъ, и стада съ такими огромными рогами, что нужно вырубать лѣса, гдѣ они должны пастись. У меня въ садахъ бродятъ жирафы и достаютъ мордами до края моей террасы, когда я отдыхаю послѣ обѣда.

Усѣвшись въ раковину, которую везутъ дельфины, я прогуливаюсь по гротамъ, слушая какъ падаютъ капли со сталактитовъ. Я плыву въ край алмазовъ, гдѣ мои друзья маги предлагаютъ мнѣ на выборъ лучшіе; затѣмъ я выхожу на землю и возвращаюсь домой.

Она пронзительно свиститъ,-- и большая птица, спускаясь съ неба, садится на верхушку ея прически, съ которой осыпается голубая пудра.

Ея опереніе, оранжеваго цвѣта, состоитъ какъ бы изъ металлическихъ чешуекъ. Маленькая головка съ серебрянымъ хохолкомъ выглядитъ человѣческимъ лицомъ. У ней четыре крыла, ястребиныя лапы и огромный павлиній хвостъ, который она распускаетъ за собой кольцомъ,

Она хватаетъ клювомъ зонтикъ Царицы, покачивается слегка, стремясь къ равновѣсію, потомъ топорщитъ перья и остается неподвижной.

Благодарю, прекрасный Симоргъ-анка! ты указалъ мнѣ, гдѣ скрывался возлюбленный! Благодарю, благодарю, посланникъ моего сердца!

Онъ крылатъ, какъ желаніе. Онъ облетаетъ міръ въ теченіе дня. Вечеромъ онъ возвращается; садится у ногъ моего ложа, разсказываетъ мнѣ, что видѣлъ, о моряхъ съ рыбами и кораблями, проплывавшими внизу, о великихъ безлюдныхъ пустыняхъ, что созерцалъ съ высоты неба, о посѣвахъ, что склонялись по полямъ, и о растеніяхъ на развалинахъ покинутыхъ городовъ.

Въ томленіи ломаетъ руки.

О, если бъ ты захотѣлъ, если бъ ты захотѣлъ!.. У меня есть павильонъ на мысѣ по срединѣ перешейка, между двухъ океановъ. Онъ выложенъ стеклянными пластинками, устланъ черепаховыми чешуйками, и открытъ четыремъ вѣтрамъ неба. Съ верху мнѣ видно, какъ возвращаются мои флоты и взбираются на холмъ народы съ тяжестями на плечахъ. Мы спали бы на пуху нѣжнѣе облаковъ, пили бы прохладные напитки, наполняя ими плоды, и мы смотрѣли бы на солнце сквозь изумруды! Идемъ!

Антоній отступаетъ. Она приближается и говоритъ съ раздраженіемъ:

Какъ? ни богатая, ни завлекающая, ни влюбленная? Тебѣ мало всего этого? ты хочешь сладострастную, жирную, съ хриплымъ голосомъ, огненными волосами и пышнымъ тѣломъ? Предпочитаешь ты холодную, какъ кожа змѣй, или большіе черные глаза, мрачнѣе таинственныхъ пещеръ? смотри, вотъ мои!

Антоній, противъ воли, смотритъ.

Всѣ тѣ, кто попадался на твоей дорогѣ, начиная съ дѣвушки на перекресткѣ, что поетъ подъ фонаремъ, до патриціанки, роняющей лепестки розъ съ высоты носилокъ, все, что ты видѣлъ, всѣ образы твоихъ желаній -- требуй ихъ! Я не женщина, я міръ. Мои одежды только чтобы падать, и ты найдешь во мнѣ лѣстницу тайнъ!

Антоній скрежещетъ зубами.

Положивъ свой палецъ на мое плечо, ты ощутишь какъ бы потоки пламени во всемъ существѣ. Обладаніе малѣйшей частью моего тѣла дастъ тебѣ больше живой радости, чѣмъ покореніе имперіи. Приблизь же губы! У моихъ поцѣлуевъ вкусъ плода, который растаетъ въ твоемъ сердцѣ! О! какъ ты забудешься сейчасъ среди моихъ волосъ, вдыхая мою грудь, плѣняясь моимъ станомъ и въ пламени моихъ зрачковъ, въ моихъ объятіяхъ, въ вихрѣ...

Антоній дѣлаетъ крестное знаменіе.

Ты презираешь меня! прощай!

Удаляется, плача, затѣмъ возвращается:

Никакихъ колебаній? а я такъ прекрасна!

Смѣется, и обезьяна, поддерживающая конецъ ея шлейфа, приподымаетъ его.

Ты раскаешься, прекрасный отшельникъ, будешь вздыхать! ты соскучишься! а мнѣ смѣшно! тра-та-та-та! ха-ха-ха-ха!

Уходитъ, закрывъ лицо руками, подпрыгивая на одной ногѣ.

Мимо святого Антонія тянутся рабы, лошади, дромадеры, слонъ, служанки, вновь навьюченные мулы, негритята, обезьяна, зеленые скороходы съ лиліями въ рукахъ;-- и Царица Савская удаляется, захлебываясь въ судорожныхъ стонахъ; это похоже на рыданіе или на хохотъ.

III.

Послѣ ея ухода Антоній замѣчаетъ ребенка на пороги своей хижины. Это кто-нибудь изъ слугъ царицы, думаетъ онъ.

Ребенокъ этотъ ростомъ не больше карлика, но коренастъ какъ Кабиръ, кривобокъ, жалкаго вида. Его неимовѣрно большая голова покрыта сѣдыми волосами; и онъ дрожитъ подъ плохой туникой, держа въ рукѣ свертокъ папируса.