ГОРЕСТЬ ПЯТИ-ЛѢ;ТНЯГО ЛЮДОВИКА XV, ФРАНЦУЗСКАГО КОРОЛЯ.

I.

7 Октября 1715 года было еще темно, когда пяти-лѣтній ребёнокъ, спавшій въ одной изъ лучшихъ комнатъ Венсенскаго замка, вдругъ проснулся и взглянулъ на человѣка, который, въ полной одеждѣ, сидѣлъ въ большомъ креслѣ, называемомъ въ наше время ganache, и, какъ видно было при свѣтѣ бронзовой лампы, висѣвшей на потолкѣ, заснулъ.

Кашлянувъ нѣсколько разъ, какъ будто въ недоумѣніи, прервать ли сонъ его, онъ наконецъ рѣшился закричать:

-- Контуа! Контуа!...

-- Государь! отвѣчалъ Контуа, вставъ поспѣшно и бросившись къ постели ребенка.

-- Посмотри, пожалуйста, много ли выпало снѣгу въ нынѣшнюю ночь.

Не сдѣлавъ никакого возраженія на этотъ вопросъ, Контуа подошелъ къ окну. поднялъ шелковые занавѣсы и отвѣчалъ просто:

-- Много, государь!

Но молодой король, который слѣдилъ глазами за движеніями камердинера, увидѣвъ въ окно, что все поле побѣлѣло, и прекрасныя деревья Венсенскаго замка стояли, какъ напудренныя, вскричалъ:

-- Какая радость! Подыми меня скорѣй, Контуа! Скорѣй, скорѣй одѣвай меня! Ну, проворнѣй, Контуа!

-- Почему вашему величеству хочется встать такъ рано? сказалъ Контуа, садясь спокойно въ свои кресла

-- Развѣ ты не знаешь, Контуа, что нынѣшнимъ утромъ мнѣ должно дать большое сраженіе, и я ручаюсь, что непріятель уже подъ ружьемъ. Мнѣ не хотѣлось бы, чтобъ онъ предупредилъ меня...

-- Государь! непріятель спитъ; дѣлайте и вы то же.

-- Спать въ день битвы! Ventre-saintgris! какъ говоритъ мой двоюродный братъ, герцогъ Орлеанскій; да этого никогда не видано. Подыми же меня, Контуа! сказалъ дитя, ворочаясь на своей постели.

-- Успокойтесь, государь, и будьте благоразумнѣе. Г-жа Вантадуръ запретила мнѣ подымать васъ такъ рано.

-- А я Людовикъ XV, король французскій, тебѣ приказываю....

-- Ваше величество поймете...

-- Я ничего не панимаю; я хочу встать! сказалъ Людовикъ XV съ досадою. Маленькій герцогъ Шартрскій вчера вызвалъ меня на битву; онъ будетъ начальствовать надъ одной партіей, а я надъ другой; онъ долженъ ужъ быть на своемъ мѣстѣ. Ты такъ благоразуменъ, Контуа, что вѣрно не захочешь, чтобъ твой король прослылъ лѣнивцемъ или трусомъ въ глазахъ своихъ подданныхъ.

-- Будьте покойны, государь: всѣмъ извѣстно, что въ вашемъ поколѣніи нѣтъ ни лѣнивыхъ, ни беззаботныхъ королей.

-- Такъ подыми меня, пока еще не взошло солнце.

-- Какъ, государь! неужели и солнце васъ вызывало на битву?

-- Нѣтъ, мой добрый Контуа; но мое оружіе растаетъ отъ солнца.

-- Что же за оружіе забрали вы, государь, которое таетъ отъ солнца?

-- Превосходное, увѣряю тебя Контуа!

-- Это конечно не то оружіе, которое употребляетъ вашъ дѣдушка Людовикъ XIV, и не то, которое употреблялъ его прадѣдъ Генрихъ IV?

-- Нѣтъ, нѣтъ! сказалъ смѣясь Людовикъ XV; мое оружіе состоитъ просто изъ комьевъ снѣгу.... Не смѣйся, Контуа: хорошій комъ снѣгу, искусно брошенный, легко можетъ вышибить глазъ или сдѣлать порядочную шишку на лбу, увѣряю тебя.

-- Я въ этомъ не сомнѣваюсь, государь, отвѣчалъ Контуа, продолжая смѣяться.

-- Ту будешь на сраженіи, Контуа; я тебѣ это позволяю, и увидишь, какъ оно будетъ прекрасно. Представь себѣ, что мы раздѣлились на два лагеря; герцогъ Шартрскій командуетъ однимъ, а я другимъ; подъ моимъ начальствомъ лучшее дворянство: графъ Фероде, герцогъ Даркуръ, графъ Клермонской, маркизы Недъ и Нанжись. О! я не спалъ всю ночь отъ удовольствія, а ты не допускаешь меня встать рано. Мнѣ только и снились комья снѣгу, атаки и засады... Я придумалъ самый искусный маневръ.... Да подымай же меня, Контуа; снѣгъ растаетъ отъ солнца, у меня не будетъ оружія; а тѣ, которые сражаются подъ моими знаменами, навѣрное уже ждутъ меня на полѣ сраженія. Я обѣщалъ имъ побѣду; а какъ же мнѣ сдержать слово, когда ты не даешь мнѣ встать. Боже мой! какъ несчастны государи, которые не могутъ заставить повиноваться себѣ!

Тихій стукъ въ дверь прервалъ Людовика; Контуа отворилъ, и съ удивленіемъ увидѣлъ вошедшаго герцога Вилеруа, гувернера молодаго короля.

-- Проснулся ли король? спросилъ маршалъ.

-- Вотъ уже больше часу, какъ онъ проснулся, и пристаетъ ко мнѣ, что пора встать, отвѣчалъ камердинеръ.

Тогда маршалъ Вилеруа подошелъ къ постели ребенка.

-- Государь! сказалъ онъ, сегодня герцогъ Орлеанскій принимаетъ регентство; вамъ надобно при этомъ случаѣ произнести небольшую рѣчь; сдѣлайте мнѣ честь, выслушайте меня, потому что эту рѣчь должно выучить наизустъ, чтобы сказать при всемъ дворѣ.

-- Я согласенъ на это, отвѣчалъ Людовикъ съ чрезвычайною робостію, и не смѣя обнаруживать своего неудовольствія на то, что его одерживаютъ.

-- Слушайте меня внимательно, государь; говорите за мной: Мы объявляемъ....

-- Какъ вы думаете, растаетъ ли снѣгъ, когда "взойдетъ солнце? прервалъ Людовикъ, столь занятый видомъ парка, который при наступленіи дня заблисталъ бѣлизною, что даже не слыхалъ словъ г-на Вилеруа.

-- Это очень можетъ случиться, государь! отвѣчалъ этотъ съ видомъ нетерпѣнія; но повторяйте же: Мы объявляемъ, что герцогъ Орлеанскій....

-- Мы объявляемъ, что герцогъ Орлеанскій, сказалъ Людовикъ; потомъ прибавилъ тѣмъ же тономъ: Контуа! по" смотри, великъ ли снѣгъ.

-- Что за дѣло до этого! прервалъ наставникъ, не скрывая неудовольствія, которое возбуждало въ немъ невниманіе короля-дитяти. Станемъ продолжать: назначается регентомъ королевства....

-- Я ручаюсь, что у герцога Шартрскаго есть теперь большіе комья снѣгу.

-- Если вы меня не будете слушать, сказалъ г-нъ Вилеруа строго, то никогда по выучите вашей рѣчи.

-- Мнѣ лучше бы хотѣлось итти въ паркъ съ прочими дѣтьми, пробормоталъ Людовикъ съ недовольнымъ видомъ.

-- Вы пойдете туда послѣ церемоніи, государь!

-- Но снѣгъ тогда ужъ растаетъ.

-- Да, государь, онъ растаетъ.

-- Но мнѣ тогда не льзя будетъ надѣлать комьевъ изъ снѣгу.

-- Ну, такъ что же? У васъ ихъ не будетъ.

-- А мое сраженіе, а мои воины! А другія дѣти, которыя забавляются тогда, когда я сижу, запершись въ моей комнатѣ!

-- Короли не то, что другія дѣти, государь! Они не могутъ всегда бѣгать и забавляться.

-- Такъ совсѣмъ не весело быть королемъ.

-- Государь! учите вашу рѣчь; вотъ уже болѣе часу, какъ вы должны были ее выучить.

-- Еслибъ вы меня увѣрили, по крайней мѣрѣ, что снѣгъ не растаетъ.

-- Вы хотите, чтобъ я васъ увѣрилъ? Хорошо, будь по вашему, государь; но, ради Бога, слушайте меня, сказалъ г-нъ Вилеруа, не будучи въ состояніи удерживать своего нетерпѣнія.

-- Боже мои! я васъ слушаю, сказалъ Людовикъ.

Смягченный такою послушливостію, маршалъ сѣлъ у постели Людовика, и, прочитывая по одному слову небольшую рѣчь, которую его воспитанникъ съ точностію повторялъ за нимъ, онъ вышелъ, вполнѣ увѣренный, что Людовикъ XV прекрасно выполнитъ свою роль во время церемоніи, которая готовилась.

Людовикъ, увидѣвъ, что дверь затворилась за его гофмейстеромъ, вспрыгнулъ отъ радости.

-- Теперь въ паркъ! закричалъ онъ.

-- Вотъ и г-жа Вантадуръ съ учителемъ вашимъ, г-мъ Флёри, сказалъ Контуа, спѣша ввести этихъ двухъ особъ, которыхъ сопровождало нѣсколько придворныхъ служителей, несшихъ полный костюмъ для дитяти.

Эти вещи, расположенныя но кресламъ и стульямъ, на нѣкоторое время заняли молодаго короля; онъ даже думалъ, что въ этомъ нарядѣ ему будетъ удобнѣе дать сраженіе.

-- Боже мой, какъ это хорошо! Какъ это прекрасно! Вы это все на меня надѣнете, милая маменька? сказалъ онъ своей гувернанткѣ, которую очень любилъ, и которой онъ далъ нѣжное названіе матери.

-- Разумѣется, мой малый король! сказала она ему, приготовляясь одѣвать его. Не правда ли, что костюмъ прекрасный?

-- О! мои товарищи будутъ очень рады служить подъ моимъ начальствомъ? сказалъ Людовикъ, пересматривая одну за другой вещи, которыя ему подавали.

Прежде всего подано было полукафтанье изъ фіолетоваго сукна со складками и висячими рукавами. Я теперь не припомню, сказывалъ ли я вамъ, любезныя дѣти, что Людовикъ XV носилъ трауръ по своемъ дѣдѣ, Людовикѣ XIV; а вамъ, вѣроятно, извѣстно, что такого именно цвѣта королевскій трауръ. Потомъ на него надѣли шапочку изъ фіолетоваго крепа, на парчевой подкладкѣ; голубую ленту, на которой висѣли кресты Св. Людовика и Св. Духа. До сихъ поръ все шло хорошо. Дитя, разсматривая этотъ богатый и блестящій нарядъ, забылъ о непріятности, которую получилъ онъ при своемъ пробужденіи. Онъ былъ уже готовъ вырваться изъ рукъ своей гувернантки и предполагалъ уже просить у Контуа свое оружіе, чтобъ итти сражаться, какъ вдругъ, къ удивленію его, г-жа Вантадуръ подала ему прекрасныя парчевыя помочи.

-- Что это такое, милая маменька? спросилъ онъ.

-- Это помочи, государь, отвѣчала она.

-- Что жъ вы хотите съ ними дѣлать?

-- Надѣть ихъ на васъ, государь!

-- На меня надѣть помочи! Что это! Вы шутите, маменька!

-- Онѣ дополнятъ вашъ нарядъ, государь; ихъ должно надѣть.

-- Нѣтъ, я этого не сдѣлаю.

-- Я очень сожалѣю, что вамъ это непріятно, мой милый король; но, для означенія вашихъ лѣтъ, вамъ должно ихъ надѣть къ вашему наряду.

-- Я не хочу, милая маменька; онѣ мнѣ не надобны, и я ихъ не надѣну.

-- Но вы не можете безъ нихъ обойтись.

Нѣтъ, я хочу обойтись безъ нихъ, милая маменька! И для чего мнѣ ихъ надѣвать! Развѣ я не могу держаться на ногахъ! Посмотрите, какъ я твердо стою. Развѣ я падаю на ходу? Вотъ ужъ давно у меня не было на лбу шишекъ. Вы сами надѣвали на меня помочи тогда только, когда я бѣгивалъ цѣлый день по рощѣ, взлѣзалъ на лѣстницы, прыгалъ черезъ ямы; а вы теперь хотите мнѣ надѣть ихъ, когда я поѣду въ каретѣ и потомъ буду сидѣть въ креслахъ. Благодарю васъ, маменька; вы несправедливы: помочи надѣваютъ только на маленькихъ дѣтей.

-- Всѣ знаютъ, что вы не дитя, государь! Конечно, кому пять лѣтъ и семь мѣсяцевъ, того не льзя уже назвать дитятею. Но что дѣлать съ обычаями! Этикетъ требуетъ, чтобы въ большомъ собраніи вы надѣвали на себя помочи до гіхъ поръ, пока ваше воспитаніе будетъ ввѣрено мужчинамъ.

-- Этикетъ, обычаи! Вы повторяете эти слова каждую минуту, милая маменька! Должно бы ввести въ обыкновеніе, чтобъ помочи надѣвались только на маленькихъ дѣтей, которыя не умѣютъ ходить; а я могу сказать безъ хвастовства, хожу также хорошо, какъ и вы, маменька! Если же вамъ непремѣнно хочется надѣть помочи, то надѣньте ихъ на всѣхъ этихъ старыхъ господъ, которые здѣсь: на герцога Бурбонскаго, который едва можетъ держаться на ногахъ; на епископа изъ Труа, который трясется на каждомъ шагу; на маршала Уксель, который ходитъ искривясь. Онѣ имъ надобны; а я рѣшительно не хочу надѣвать ихъ,

-- Прошу васъ, государь!

-- Перестанемъ говорить объ этомъ, милая маменька! Вотъ уже солнце всходитъ; не удерживайте меня болѣе; мнѣ надобно нынѣшнимъ утромъ дать сраженіе, а мои военные снаряды еще не готовы.

-- Ваши помочи не помѣшаютъ этому, Государь! надѣньте ихъ.

-- Мои товарищи будутъ смѣяться надомной, особливо герцогъ Шартрскій. -- Они не осмѣлятся сдѣлать этого, государь!

-- Ни чуть не бывало! И что имъ помѣшаетъ?

-- Опасеніе, быть наказанными.

-- Ахъ! вы худо ихъ знаете, милая маменька? Развѣ мы, Французы, чего боимся?

-- Государь! скажу вамъ откровенно, что дурно заставлять себя просить изъ такой бездѣлицы, которая вамъ ничего не стоитъ. Имѣйте болѣе снисхожденія къ той, которую вы удостоиваете названія матери.

-- Еслибъ по крайней мѣрѣ на другихъ дѣтяхъ были помочи, то я не сталъ бы и говорить; но посмотрите на герцога Нанжи, на маленькаго маркиза Нель, на маленькаго графа Фероде.

-- Но они не короли, какъ вы, государь!

-- Такъ поэтому очень скучно быть королемъ. Нынѣшнимъ утромъ вотъ уже три огорченія доставило мнѣ мое королевство: остановка въ сраженіи, длинная рѣчь, которую надобно выучить наизусть, и гадкія помочи, которыя хотятъ надѣть мнѣ на руки.

-- Гадкія! Нѣтъ, государь, это не правда: посмотрите на нихъ; вы вѣрно никогда не видывали лучше этихъ.

-- Что мнѣ за дѣло до этого; онѣ мнѣ не нравятся, и я ихъ не надѣну.

-- Г-нъ Флери! сказала г-жа Вантадуръ наставнику короля, который читалъ свой молитвенникъ у окна, подойдите уговорить короля.

-- Господинъ Флери! сказалъ дитя въ свою очередь, такъ какъ вы стоите у окна, то скажите мнѣ, не растаялъ ли снѣгъ.

-- Нѣтъ еще, государь, отвѣчалъ Флери, подходя къ камину, передъ которымъ г-жа Вантадуръ напрасно старалась надѣть помочи на молодаго короля, который сложилъ руки на спинѣ, чтобъ не дать надѣть ихъ нечаянно. Но для чего вы противитесь вашей гувернанткѣ? Дайте мнѣ вашу руку, государь! Сдѣлайте добровольно то, что волей пни неволей вы должны будете сдѣлать.

-- Но, мой добрый наставникъ, подумайте, что мнѣ надобно нынче итти въ паркъ, дѣлать комья изъ снѣгу, сказалъ Людовикъ съ огорченіемъ и со слезами на глазахъ.

-- Вамъ должно прежде всего исполнить свои обязанности, государь, и болѣе думать объ этомъ, нежели другія дѣти, потому что, какъ сынъ короля, какъ король, вы должны служить примѣромъ. Начните же съ нынѣшняго дня исполнять это, согласись на желаніе вашей гувернантки. Подымите вашу руку, государь, прошу васъ.... Хорошо... Потомъ другую.... Теперь все конечно Весьма благодаренъ вамъ, государь!

-- Если короли бываютъ счастливы, то вѣрно не тогда, когда бываютъ еще дѣтьми, сказалъ Людовикъ XV, глядя со слезами на золотой поясъ своихъ помочей, который обвивалъ его талію.

-- Ваша правда, государь, отвѣчалъ г. Флери; это бываетъ въ послѣдствіи, особливо когда короли дѣлаютъ народъ свой счастливымъ.

-- Карета готова! сказалъ одинъ изъ придворныхъ, отворивъ обѣ половинки двери въ королевской спальнѣ.

Тогда г-жа Вантадуръ встала, взяла короля за руку и пошла къ главной лѣстницѣ замка. Г-нъ Флери и пажи послѣдовали за ними, и такимъ образомъ сошли съ лѣстницы. Королевская карета, запряженная въ восемь лошадей, стояла у подъѣзда

Холодъ былъ довольно великъ, и Людовикъ XV не только не сожалѣлъ объ этомъ, но даже радовался, думая, что, по возвращеніи, онъ можетъ дать битву, и что снѣгъ еще не растаетъ. Съ этой надеждой онъ весело прыгнулъ въ карету, сѣлъ на первое мѣсто и съ терпѣніемъ дожидался г-на Вилеруа и герцога Meнскаго, которые должны были оба помѣститься въ королевской каретѣ.

Они оба вдругъ стали на подножку и, столкнувшись вмѣстѣ, гордо посмотрѣли другъ на друга.

-- Честь имѣю замѣтить маршалу Вилеруа, что я, какъ принцъ крови, имѣю право занять почетное мѣсто въ королевской каретѣ.

-- Честь имѣю замѣтить герцогу Ценскому, сказалъ маршалъ Вилеруа, не отступая ни на шагъ, что какъ гофмейстеръ короля, я имѣю право на почетное мѣсто, и долженъ уступить его только настоящимъ принцамъ крови, а не герцогу Менскому.

-- Это мы увидимъ! вскричалъ герцогъ, бросившись въ карету.

-- Этого мы не увидимъ, прервалъ маршалъ, удерживая его.

-- Господа! сказалъ король, которому отъ этого спора становилось холодно, потому что не льзя было притворить дверцу; садитесь оба въ почетное мѣсто, а я сяду напротивъ васъ.

-- Этого не возможно сдѣлать, государь, сказалъ ему гофмейстеръ.

-- Ну, такъ бросьте жребій, кому садиться возлѣ меня, или сядьте оба напереди, сказалъ король, дрожа отъ холода.

Послѣдовали послѣднему совѣту короля, и карета быстро поѣхала.

II.

Лишь только карета помчалась, какъ маршалъ Вилеруа, склонившись къ королю, спросилъ, не забылъ ли онъ своей рѣчи.

Но Людовикъ былъ такъ занятъ размышленіями, что не могъ отвѣчать. Прекрасный Венсенскій паркъ былъ передъ его глазами; въ немъ назначено большое сраженіе, въ которомъ онъ надѣялся принять дѣятельное участіе. Онъ горестно смотрѣлъ на этотъ снѣгъ, который такъ блисталъ бѣлизною, такъ хрустѣлъ подъ ногами, изъ котораго можно было бы надѣлать столько прекрасныхъ бомбъ, и который такъ хотѣлось ему взять въ руки. Потомъ онъ увидѣлъ издали, сквозь деревья, своихъ маленькихъ товарищей, бѣгающихъ туда и сюда, и участвующихъ въ сраженіи, о которомъ онъ мечталъ всю ночь; онъ видѣлъ, какъ они дѣлали нападенія, защищались, отступали, шли впередъ, падали на землю и бросали Другъ въ друга большими комьями снѣгу; потомъ онъ слышалъ ихъ радостные и побѣдные крики. Наконецъ, при поворотѣ въ алею, открылось всё поле сраженія съ разными укрѣпленіями, часовыми, съ военными запасами, то есть: съ кучами снѣжныхъ комьевъ; словомъ, вся военная суматоха. Бѣдное сердце Людовика наполнилось горестію, и слезы потекли изъ глазъ его при одной мысли о побѣдѣ, которую онъ одержалъ бы, если бъ его не оставили на цѣлое утро въ комнатѣ, и которой онъ теперь, можетъ быть, лишился, потому что солнце, взошедшее уже высоко, нагрѣваетъ воздухъ, и снѣгъ, безъ сомнѣнія, растаетъ прежде, нежели окончится церемонія, и онъ будетъ свободенъ.

-- О чемъ вы думаете, государь? спросилъ маршалъ Вилеруа.

Людовикъ, не отвѣчая на его вопросъ, указалъ пальцемъ на поле сраженія, и большіе, черные глаза его, наполнившіеся слезами, живо выразили печаль и упрекъ. Это очень тронуло маршала Вилеруа.

-- Чего вы хотите, государь? повторилъ онъ то же, что говорилъ г-нъ Флери. Короли не то, что другія дѣти; у нихъ есть обязанности, которыми они не только не должны пренебрегать, но въ исполненіи ихъ служить примѣромъ для всѣхъ.

Когда они проѣзжали предмѣстіемъ св. Антонія, народъ стоялъ у оконъ и на улицахъ, чтобъ видѣть своего короля; въ каретѣ опустили стекла, и Людовикъ, сколько по приглашенію своего гофмейстера, столько по желанію посмотрѣть на толпы народа, приблизился къ дверцѣ; со всѣхъ сторонъ слышны были восклицанія. Малютка былъ блѣденъ и печаленъ; онъ озябъ, и мысль о потерянномъ сраженіи не оставляла его ни на одну минуту.

Такъ пріѣхали въ Тюльерійскій дворецъ. При выходѣ изъ кареты, оберѣшталмейстеръ взялъ короля на руки и понесъ до двери большой парламентской комнаты; потомъ оберъ камергеръ, герцогъ Тремскій взялъ его въ свою очередь и оставилъ его не прежде, какъ посадивъ на тронъ, у котораго сидѣла г-жа Вантадуръ, гувернантка Французскихъ принцевъ.

-- Маменька Вантадуръ! сказалъ онъ, увидѣвъ ее, и тотчасъ на лицѣ его появились улыбка и румянецъ.

-- Тсъ! сказала гувернантка, указавъ ему выразительнымъ взглядомъ на собраніе, передъ которымъ онъ находился.

Какъ будто понявъ торжественность этого случая, Людовикъ XV принялъ на себя важный видъ, который ему былъ довольно свойственъ, и который очень шелъ къ его правильнымъ чертамъ; потомъ сталъ смѣло смотрѣть на великолѣпное зрѣлище, которое представляли Французскіе придворные, одѣтые въ народные костюмы.

Что касается до него, то онъ былъ предметомъ всѣхъ взоровъ, и должно сознаться, что трудно было найти что-либо прекраснѣе этого царственнаго ли тяти съ его нѣжною бѣлизною, прекрасными черными глазами, локонами, вьющимися по плечамъ, и прекраснымъ станомъ; словомъ: царское величіе, наслѣдованное отъ предковъ, соединялось въ немъ съ пріятностями дѣтскаго возраста. Видѣвъ, какъ онъ, сидя на тронѣ, съ терпѣніемъ и достоинствомъ дожидался начала церемоніи, можно было подумать, что онъ вполнѣ чувствовалъ важность своихъ обязанностей.

Король прибылъ послѣ всѣхъ. Увидѣвъ, что онъ сидитъ въ молчаніи, придворные стали проходить мимо короля, и каждый изъ нихъ, останавливаясь, говорилъ слова, которыя всѣ были сходны между собою и чрезвычайно утомительны для того, кто долженъ былъ ихъ выслушивать. Но король велъ себя довольно хорошо; онъ слушалъ съ такимъ спокойнымъ видомъ, который можно было принять за вниманіе. При всемъ томъ я долженъ вамъ признаться, мои маленькіе друзья, что печальный король чаще глядѣлъ въ окно, изъ котораго видно было нѣсколько деревьевъ, покрытыхъ снѣгомъ, нежели на президента, который говорилъ ему рѣчь, и болѣе думалъ о сраженіи своихъ товарищей, нежели о важныхъ словахъ этой рѣчи, произносимой еще съ большею важностію.

Когда наступило время говорить ему, то маршалъ Вилеруа нагнулся и спросилъ его на ухо, помнитъ ли онъ рѣчь, которую выучилъ нынѣшнимъ утромъ.

-- Очень помню, отвѣчалъ онъ.

-- Теперь время сказывать ее вамъ, государь, говорилъ маршалъ. Не смущайтесь; говорите громко; не бойтесь ничего; я подлѣ васъ.

Съ величайшею пріятностію и нѣкоторою робостію, которой онъ не могъ преодолѣть, и которая придавала ему еще болѣе прелестей, Людовикъ XV началъ говорить, не спѣша, и не ошибся ни въ одномъ словѣ. "М ы, король Французскій и Наварскій, объявляемъ герцога Орлеанскаго регентомъ королевства, для управленія нашими государственными д ѣ лами во время нашего малол ѣ тства, согласно съ постановленіемъ парламента отъ 2-го Сентября."

Въ знакъ благодарности, герцогъ Орлеанскій подошелъ благодарить короля и поцѣловалъ у него руку; потомъ объявили о совѣтѣ регентства, составленномъ изъ слѣдующихъ лицъ: герцога Орлеанскаго, герцога Менскаго; маршала Вилеруа; герцога Бурбонскаго; графа Тулузскаго; канцлера Франціи; маршала Дуксель; маршала Даркуръ; маршала де-Безонъ; герцога Сеи Симонскаго; епископа Труа.

Каждый членъ подходилъ въ свою очередь цѣловать руку короля.

Потомъ началась присяга, и каждый говорилъ королю, что ему приходило на умъ.

Эта церемонія была довольно продолжительна и утомила всѣхъ, а для ли тяти сдѣлалась несносною; онъ ничего болѣе не слушалъ, былъ разсѣянъ и скученъ, искалъ глазами двери и средствъ ускользнуть. Онъ вставалъ, садился, опирался то на ту ногу, то на другую, игралъ своими крестами, которые висѣли на голубой лептѣ; потомъ, оставляя ихъ съ досадой, онъ начиналъ опять зѣвать. Вдругъ одинъ предметъ обратилъ его вниманіе; взоры его устремились въ одинъ уголъ залы; въ нихъ выражалось насмѣшливое удивленіе. Маршалъ уже съ минуту съ безпокойнымъ видомъ слѣдовалъ глазами за королемъ и немедленно замѣтилъ, что предметомъ вниманія его былъ кардиналъ де-Ноаль, прелатъ, ужасно безобразный собою, и который отъ своей красной одежды былъ еще безобразнѣе. Людовикъ не зналъ его, потому что онъ попалъ въ немилость при Людовикѣ XIV и съ тѣхъ поръ не являлся ко двору.

Опасаясь, что вниманіе короля не понравится старому придворному, наставникъ далъ знакъ своему воспитаннику, чтобъ онъ не смотрѣлъ въ ту сторону.

Людовикъ показалъ знакомъ, что онъ не согласенъ на это, и остался въ прежнемъ положеніи,

-- Не глядите такъ пристально на него, государь, сказалъ онъ ему на ухо, видя, что знаки были безполезны.

-- Но если мнѣ этого хочется, отвѣчалъ ему король также тихо.

-- Это невѣжливо, прервалъ наставникъ.

-- Тѣмъ хуже, сказалъ король.

-- Но это очень дурно, государь!

-- Очень сожалѣю: но это меня забавляетъ.

-- Слушайте лучше, что говоритъ вамъ этотъ господинъ.

Между тѣмъ глава парижскихъ купцовъ, маленькій, толстый человѣчекъ, говорилъ съ часъ довольно громко, безпрестано возвышая голосъ, и показывая этимъ, что въ состояніи говорить еще долго, не чувствуя усталости.

-- Мнѣ скучно его слушать, отвѣчалъ Людовикъ.

-- Прошу васъ, государь.... Государь.... Государь.... выслушайте меня.... Государь... выслушайте же меня.

-- Оставьте меня въ покоѣ, сказалъ Людовикъ, досадуя какъ на знаки и замѣчанія, которыя дѣлалъ его наставникъ, такъ и на длинныя рѣчи.

-- Но, государь, я не могу васъ оставить въ покоѣ, сказалъ маршалъ; вы здѣсь не за тѣмъ, чтобъ забавляться.

-- Ахъ, мой свѣтъ, прекрасный снѣгъ, сказалъ король, которому слово забавляться напомнило утреннее огорченіе.

-- Думайте лучше о томъ, что происходитъ здѣсь.

-- Боже мой! оставьте меня въ покоѣ, сказалъ король, и готовъ былъ заплакать.

-- Сидите прямѣе, государь; подымите голову, оставьте этотъ сердитый видъ.

Когда купеческій глава кончилъ рѣчь, то мѣсто его тотчасъ заступилъ другой. При первомъ словѣ, которое произнесъ онъ, Людовикъ не могъ больше удержаться: залился слезами и сталъ кричать:

-- Оставьте меня, оставьте меня! Боже мой! оставьте меня!

Но не смотря на его крикъ слезы, церемонія продолжалась, и прекратилась уже къ концу двя. Людовикъ входя въ карету и проѣзжая черезъ паркъ, почувствовалъ новое огорченіе, гораздо чувствительнѣе перваго: снѣгъ уже растаялъ.

-- Ахъ, мое прекрасное сраженіе! мои комья снѣгу! кричалъ онъ, заливаясь горькими слезами.

Очень было трудно его утѣшить

Потомъ, къ большей досадѣ, входя на лѣстницу Венсенскаго замка, онъ встрѣтилъ своихъ товарищей, которые смѣялись и разсказывали другъ другу о своихъ шалостяхъ, они раскраснѣлись и были очень веселы. Когда Людовикъ проходилъ мимо ихъ съ блѣднымъ и печальнымъ лицемъ, то, смотря на него, вѣрно ни одинъ изъ нихъ не позавидовалъ участи Французскаго короля.

-- Кто одержалъ побѣду? спросилъ Людовикъ плача.

-- Герцогъ Шартрскій, отвѣчали они ему; по маркизъ Нельскій очень хорошо защищался.

-- Придите, по крайней мѣрѣ, разсказать мнѣ Объ этомъ, сказалъ маленькій король.

-- Государь! вамъ уже время итти спать, отвѣчала ему г-жа Вантадуръ.

-- Ну, что жъ! можно и погодить! сказалъ Людовикъ съ досадой.

-- Этого невозможно сдѣлать: васъ дожидаются ваши придворные.

-- Какъ скучно быть королемъ! сказалъ Людовикъ XV, и плача пошелъ за своей гувернаткой, которая вела его въ сна г ню. Какъ я несчастливъ! Лѣтомъ, когда бываетъ прекрасная погода, иногда такъ пріятно гулять, меня заставляютъ оставаться въ замкѣ.

-- Ахъ, Государь! прервала гувернантка, начиная раздѣвать его: развѣ вы не гуляете, когда вамъ хочется?

-- Да, въ самомъ, дѣлѣ, въ Сеи Жермепскій праздникъ, котораго я не забылъ: я стоялъ у окна и видѣлъ, какъ проходило множество маленькихъ дѣтей очень веселыхъ. Я васъ спросилъ, куда онѣ шли; вы отвѣчали мнѣ: на ярмарку въ Лежъ (aux Loges), Я васъ спросилъ, что такое ярмарка. Вы мнѣ сказали, что тамъ веселятся подъ деревьями, продаютъ игрушки, ѣдятъ, пьютъ, и что вечеромъ я увижу, какъ эти дѣти пойдутъ назадъ съ игрушками, пирожками и, Богъ знаетъ, съ чѣмъ. Мнѣ очень хотѣлось пойти туда; но вы были нездоровы, маменька, и я долженъ былъ остаться дома.

-- Вы пойдете туда на слѣдующій годъ, государь!

-- Зимой, прервалъ король, нѣтъ ничего пріятнѣе, какъ бѣгать по снѣгу, дѣлать изъ него комья, бросаться ими съ товарищами; и нынче меня заставили лишиться прекраснѣйшаго сраженія! Когда теперь выпадетъ еще снѣгъ?

-- Не думайте больше объ этомъ, государь, и спите.

-- Я не могу спать. Не скажутъ ли еще, что я долженъ заснуть именно въ этотъ часъ, потому что я король.

-- Утѣшьтесь, государь, сказала ему Гувернантка; когда вы выростите, то будете счастливѣе.

Увы! мои любезныя дѣти! говоря эти слова, она не могла не вздохнуть, потому что думала совсѣмъ не то.

Она очень хорошо знала, что король не есть счастливѣйшій человѣкъ во Франціи, и, не смотря на поговорку: счастливъ какъ король, которую повторяютъ во время игръ или занятій, ни одинъ изъ васъ не захотѣлъ бы быть королемъ съ тѣмъ, чтобы отказываться отъ игры въ малолѣтствѣ и отъ спокойствія въ возрастѣ зрѣломъ.

Впрочемъ прочтите исторію королей, дѣти мои, и пожалѣйте о нихъ.

БЕРТРАНЪ ДЮГЕСКЛЕНЪ, ФРАНЦУЗСКІЙ КОННЕТАБЛЬ, ИЛИ ПЛОДЪ, КОТОРЫЙ СОЗРѢВАЕТЪ НЕ СКОРО, ВСЕГДА БЫВАЕТЪ ХОРОШЪ.

I.

-- Я хочу, чтобъ мнѣ повиновались въ одну минуту! Въ отсутствіи моего отца я главный въ семействѣ; я старшій; я хочу, чтобы мнѣ повиновались, говорю я!

Говорившій эти слова грубымъ, повелительнымъ голосомъ, съ сжатымъ кулакомъ, готовясь ударить своего противника, былъ дитя не старше семи лѣтъ. У этого мальчика были небольшіе впалые глаза и такая огромная голова, что казалась вовсе несоразмѣрною съ его низкимъ, толстымъ туловищемъ. Онъ смотрѣлъ поперемѣнно то на маленькую дѣвочку, то на маленькаго мальчика, которые отъ страха спрятались въ уголъ великолѣпной готической залы.

-- Теперь, прибавилъ первый мальчикъ, запрягайтесь, сударыня, въ рту веревку, и будьте моею лошадью Потомъ, когда дѣвочка не отвѣчала, онъ вскричалъ:-- Такъ ты меня не слушаешься?

-- Выбери другую игру, Бертранъ, отвѣчала маленькая дѣвочка дрожащимъ голосомъ; въ этой игрѣ мнѣ всегда бываетъ больно отъ твоего кнута.

-- Я говорю тебѣ, что хочу въ эту игру! сказалъ Бертранъ, топнувъ ногою.

-- А мнѣ она не нравится, отвѣчала малютка рѣшительнымъ тономъ.

-- Ты еще стала разсуждать! вскричалъ Бертранъ, и въ слѣдъ за этимъ ударилъ дѣвочку кулакомъ по плечу, такъ что та закричала.

-- Замолчи, а то я тебя еще ударю! сказалъ онъ, поднявъ кулакъ. Дѣвочка замолчала; но крикъ ея услышали, и человѣкъ, одѣтый въ черномъ, вошелъ въ комнату и сталъ между дѣтьми.

-- Развѣ можно бить такъ сестру свою? сказалъ этотъ человѣкъ, обратясь къ Бертрану. Ваша сестра моложе васъ и слабѣе, и вамъ должно бы защитить, еслибъ кто ее обидѣлъ.

-- Я это и сдѣлаю, если кто другой станетъ бить ее, сказалъ дитя, ни сколько не испугавшись того, кто ему говорилъ.

-- А зачѣмъ вы ее бьете?

-- Я имѣю надъ нею власть, г-нъ аббатъ!

-- А если я васъ буду бить, потому что я вашъ учитель? сказалъ аббатъ.

-- Во-первыхъ, вы не имѣете надо мной власти: надо мной имѣетъ власть одинъ только человѣкъ: Бертранъ Рено Дюгескленъ, мой отецъ; а вы только мой учитель, г-нъ аббатъ.

-- Я скоро и имъ не буду, отвѣчалъ почтенный аббатъ съ горестію, потому что съ такимъ ученикомъ я только теряю свои труды и беру понапрасну деньги.

-- Нѣтъ, не напрасно: ваши поученія стоютъ денегъ, прервалъ Бертранъ съ насмѣшливымъ видомъ; а вы, кажется, на нихъ не скупы.

-- Онѣ для васъ безполезны, потому что вы ихъ не слушаете.

-- Ежели я ихъ не исполняю, то всё-таки слушаю.

-- Очень жаль, что у васъ нѣтъ охоты къ ученью, потому что у васъ есть способности.

-- Какъ, ной милый наставникъ, у меня есть способности!... И это вы говорите Бертрану Дюгесклену, котораго всегда называете негодяемъ, шалуномъ и другими прекрасными именами!

-- Но при этомъ мнѣ всегда бываетъ непріятнѣе, нежели вамъ.

-- Марія! сказалъ Бертранъ сестрѣ своей, приготовь г-ну аббату платокъ: ежели онъ будетъ такъ продолжать, то непремѣнно скоро расплачется.

-- Еслибъ у васъ по крайней мѣрѣ было сердце, сударь, то еще можно было бы надѣяться сдѣлать изъ васъ что-нибудь

-- Такъ у меня нѣтъ сердца? Не угодно ли вамъ объяснить мнѣ, что такое сердце.

-- Это состоитъ въ томъ, чтобы любить тѣхъ, которые васъ любятъ.

-- Потому то я и не люблю никого, что меня никто не любитъ, отвѣчалъ Бертранъ съ пасмурнымъ видомъ.

-- Какъ же вы хотите, чтобъ васъ любили? У васъ всѣ удовольствія состоять въ томъ, чтобъ мучить слугъ, заставлять кричать сестру и брата; обращаться дурно съ тѣми, которые слабѣе васъ. Если ваша матушка пожелаетъ чего-нибудь, то вы всегда стараетесь сдѣлать ей напротивъ; словомъ, вы такъ злы, что на двѣ мили въ окрестностяхъ нѣтъ ни одного крестьянскаго ребенка, который, увидѣвъ васъ, не побѣжалъ бы прочь, крича всѣмъ встрѣчающимся: "Бѣгите, бѣгите! вотъ идетъ Бертранъ, сынъ нашего господина! Бѣгите: онъ такой негодяй, что навѣрное сдѣлаетъ вамъ какой нибудь вредъ." Никто не можетъ терпѣть васъ.

-- Мнѣ все равно, сказалъ Бертранъ, сдѣлавъ ужасную гримасу.

-- Посмотрите на себя въ зеркало, ваши волосы, дурно причесанные, висятъ на лбу; платье ваше засалено, изорвано; одна нога обута, а другая нѣтъ; лице ваше въ синихъ пятнахъ, руки всѣ въ грязи; вы похожи на нищаго.

-- Ну, чтожъ! тѣмъ лучше.

-- Развѣ такъ можно отвѣчать? Сверхъ того, чѣмъ оставаться здѣсь и дѣлать вредъ, вы лучше сдѣлали бы, еслибъ причесались и вычистились, потомъ взяли бы урокъ въ чтеніи. Не стыдно ли, что вы, будучи почти осьми лѣтъ, не знаете еще складовъ?

-- Благодаренъ; мнѣ скучно учиться читать.

-- Мнѣ гораздо скучнѣе учить васъ.

-- Зачѣмъ же вы меня учите?

-- Затѣмъ, что это моя обязанность. Въ жизни всякой долженъ исполнять свои обязанности.

-- Развѣ у меня есть обязанности, которыя я долженъ исполнять?

-- Разумѣется. Если моя обязанность учить васъ, то ваша обязанность учиться.

-- Это большая разница: вамъ платятъ деньги, чтобъ вы меня учили; а мнѣ никто не платитъ за то, чтобы я учился.

-- Извините, тутъ есть разница; но только не такая: за то, что я учу, мнѣ платятъ деньгами; а вы будете награждены, увѣряю васъ, тѣмъ удовольствіемъ, которое почувствуете сами, и которое доставите другимъ.

-- Кончено! Это все пустяки, почтеннѣйшій мой наставникъ; да я и не хочу никому доставить удовольствія.

-- Почему же это?

-- Потому что всѣ меня ненавидятъ, и я ненавижу всѣхъ.

-- Знаете ли, почему васъ всѣ ненавидятъ?

-- Знаю, отвѣчалъ Бертранъ, тяжело вздохнувъ; потому что я такъ дуренъ собою, что всѣ меня боятся.

-- Безобразіе не порокъ, и васъ не любятъ не за безобразіе, но за ваши дурные поступки. Злость, вспыльчивость, лѣность гораздо болѣе обезображиваютъ лице, нежели широкой носъ или маленькіе глаза. Повѣрьте мнѣ, что по этой-то причинѣ батюшка вашъ, господинъ Дюгескленъ, огорченный тѣмъ, что въ старшемъ сынѣ его столько пороковъ, сказалъ при отъѣздѣ: "Этотъ ребенокъ мало сдѣлаетъ чести имени, которое онъ носитъ; лучше бы ему умереть при рожденіи, нежели обезславить имя своего отца; а онъ, вѣрно, это сдѣлаетъ".

-- А! мой батюшка сказалъ это? вскричалъ маленькой Дюгескленъ, весь покраснѣлъ и сжалъ зубы и кулаки. Мой батюшка сказалъ это! Хорошо! Я буду еще злѣе, нежели теперь; я буду поступать еще хуже. Если никто меня не любитъ, то по крайней мѣрѣ меня будутъ бояться.

-- Въ такомъ случаѣ я съ вами распрощаюсь.

-- Я буду радъ этому отъ всего сердца.

-- Я васъ оставлю съ горестію въ сердцѣ.

-- А я такъ разстанусь съ вами съ радостію.

-- Дождусь ли когда нибудь, что вы перемѣнитесь къ вашей пользѣ?

-- А я могу ли надѣяться, что васъ болѣе не увижу?

Въ продолженіе этого разговора, брать и сестра Бертрана Дюгесклена пошли къ матери; а наставникъ удалился медленно, оставивъ Бертрана, который ворча и съ поникшею головою пошелъ въ темный уголъ залы и задумался.

Эта небольшая сцена происходила въ 1322 году, въ замкѣ Мотъ-Бронѣ (Mothe-Broon), близъ Рейнна.

На часахъ пробило двѣнадцать, и чрезъ нѣсколько времени все семейство собралось въ столовую обѣдать. Бертранъ пришелъ послѣ всѣхъ съ пасмурнымъ лицемъ и скучнѣе обыкновеннаго; мать, братъ и сестра сидѣли уже за столомъ, когда онъ пришелъ и занялъ свое мѣсто.

-- Твой учитель уѣхалъ, сказала г жа Дюгескленъ съ досадою.

-- Ну, что-жъ? Тѣмъ лучше, отвѣчалъ Бертранъ, и сталь ѣсть супъ такъ скоро и съ такою жадностію, что съ ложки у него лилось на подбородокъ, а съ подбородка на платье.

-- Ты меня очень огорчаешь, сказала г-жа Дюгескленъ, забывъ о кушаньяхъ, которыя слуга поставилъ на столъ: такъ огорчало ее поведеніе сына. Отецъ твой при отъѣздѣ говорилъ, чтобъ я отослала тебя куда-нибудь подалѣе; но я, по слабости, всё откладывала это наказаніе.... Но теперь принуждена буду исполнить его приказаніе.

Бертранъ не отвѣчалъ ни слова; глаза его устремлены были на блюдо голубей подъ соусомъ, которое стояло передъ нимъ; онъ только и думалъ о томъ, какъ бы взять этого кушанья себѣ на тарелку и не обжечь пальцевъ. Только что мать перестала Говорить, какъ видитъ, что сынъ схватилъ голубя и, потащивъ къ себѣ на тарелку, сдѣлалъ на бѣлой скатерти соусомъ дорожку.

-- Что ты дѣлаешь? Развѣ ты не могъ подождать, пока я тебѣ наложу? Посмотри, твой братъ и твоя сестра, которые тебя моложе, ведутъ себя гораздо лучше. Съ этой минуты я тебѣ запрещаю дотрогиваться до кушанья.

Бертранъ, не отвѣчая матери ни слова, началъ съ жадностію ѣсть голубенка.

-- Право, мнѣ стыдно отъ твоихъ поступковъ. Развѣ ты не можешь ѣсть о прятнѣе?-- Контуа! сказала она служителю, который стоялъ за его стуломъ, разрѣжь ему кушанье и подай.

-- Я уже кончилъ, сказалъ Бертранъ.

-- Прими у него тарелку, Контуа. Потомъ, обращаясь къ сыну, она сказала: Смотри, чтобъ этого впередъ никогда не было.

Она еще не кончила своего замѣчанія, какъ Бертранъ протянулъ одну руку къ слоенымъ пирожкамъ, а другую къ салатницѣ.

-- Развѣ ты не слыхалъ, Бертранъ, что я тебѣ говорила? сказала г-жа Дюгескленъ съ досадою.

Бертранъ поднесъ ко рту два пирожка и нѣсколько листовъ салату, и потомъ опять протянулъ руку къ пирожкамъ и къ салату.

-- Пошелъ вонъ! вскричала г-жа Дюгескленъ, разсердившись. Поди вонъ, и не смѣй показываться ко мнѣ на глаза безъ моего позволенія!

-- Я тогда выйду, когда пообѣдаю, отвѣчалъ Бертранъ, съ набитымъ ртомъ и продолжая ѣсть.

-- Поди вонъ, повторяю тебѣ! сказала г-жа Дюгескленъ, выведенная изъ терпѣнія. Поди вонъ!... Контуа! возьми его, отнеси въ комнату, запри тамъ; а ключъ принеси мнѣ.

-- Не тронь меня! вскричалъ Бертранъ со злобою въ глазахъ. Не тронь меня!

-- Дѣлай, что я тебѣ приказываю, Контуа! сказала его мать.

-- Если онъ подойдетъ ко мнѣ, то я его ударю вотъ этимъ ножемъ, сказалъ Бертранъ, схвативъ столовый ножъ замахиваясь имъ на слугу.

Но слуга, ни сколько не испугавшись, подошелъ къ ребенку, схатилъ его за руку, когда онъ этого совсѣмъ не ожидалъ, и обезоружилъ. Тутъ Бертранъ, озлобясь, ухватился за скатерть и потащилъ за собою все, что было на столѣ. Блюда, говядина, соусъ, плоды, стаканы, вода, вино, все это попадало и смѣшалось.

Удивленная такимъ поступкомъ, г-жа Дюгескленъ встала изъ за стола я, прижавъ къ груди обоихъ дѣтей, которыя, испугавшись Бертрана и стука, происшедшаго отъ падающихъ блюдъ, поблѣднѣли и не говорили ни слова, со слезами на глазахъ вскричала: Боже мой! вѣрно, я неумышленно Тебя оскорбила чѣмъ нибудь, и Ты въ гнѣвѣ послалъ мнѣ этого ребенка. Боже мой! неужели я произвела на свѣтъ такое злобное существо?"

Не слушая этихъ словъ, которыя, безъ сомнѣнія, заставили бы Бертрана прійти въ себя, маленькой Дюгескленъ продолжалъ злиться: толкалъ ногою въ столъ; стучалъ кулаками до тѣхъ поръ, пока на нихъ появились синія пятна; потомъ отъ столовъ перешелъ къ стульямъ, отъ стульевъ къ опрокинутому кушанью, которое также толкалъ ногою. Потомъ онъ сталъ грозить слугамъ, которые стояли, ожидая приказанія своей госпожи схватить негодяя, и остановился не прежде, какъ смертельно уставъ, съ окровавленными руками и вспотѣвшимъ лбомъ.

-- Возьмите этого ребенка, сказала слугамъ г-жа Дюгескленъ, когда горесть и слезы позволили ей говорить, и заприте его не въ комнату, а въ подвалъ. На правой рукѣ, у послѣдней ступеньки, есть пустой погребъ: заприте его въ немъ; пусть онъ останется тамъ на цѣлую недѣлю, на хлѣбѣ и водѣ, и не будетъ ни съ кѣмъ видѣться

-- Маменька! простите Бертрана, простите его маменька! вскричали дѣти, протягивая рученки свои къ матери.

-- Для злыхъ нѣтъ прощенья! возразила г-жа Дюгескленъ строго; а вы, дѣти, дайте мнѣ обнять себя; утѣшьте бѣдную мать въ горести, которой причиною вашъ старшій брать. Подойдите ко мнѣ: я очень несчастлива!

Въ эту минуту двери столовой растворились, и женщина въ монашескомъ одѣяніи остановилась на порогѣ, и смотрѣла съ удивленіемъ на зрѣлище, которое представлялось ея взорамъ.

Столъ былъ опрокинуть; куски фарфора и говядины валялись по полу; на которомъ текъ ручей вина и воды; потомъ г-жа Дюгескленъ, блѣдная, съ заплаканными глазами, держала въ объ-" ятіяхъ дѣтей; далѣе стояли остолбѣнелые слуги, и наконецъ въ углу залы, съ поникшей головою, раскраснѣвшійся, пристыженный ребенокъ, засаленный и полуодѣтый.

II.

-- Сестра Марѳа! вскричали двое малютокъ, вырвавшись изъ объятій своей матери, и подбѣгая къ ней.

-- Вы пришли въ самую горестную минуту, сестра! сказала г-жа Дюгескленъ огорченнымъ видомъ.

-- Но надѣюсь, что все таки кстати? спросила сестра Марѳа.

-- Нѣтъ, нѣтъ! возразила дама съ горестію. Впрочемъ мнѣ никогда не было такъ нужно утѣшеніе какъ теперь.

-- Въ самомъ дѣлѣ, сказала монахиня, вы очень блѣдны и разстроены. Здоровъ ли г-нъ Дюгескленъ?

-- Слава Богу, онъ здоровъ! отвѣчала дама.

-- Такъ что-жъ? сказала монахиня, осматривая вокругъ себя.

-- Вы изумляетесь этому безпорядку, прервала дама; чтожъ будетъ, если вы узнаете причину?

-- Меня занимаетъ не безпорядокъ вашей комнаты, отвѣчала сестра Марѳа; а этотъ ребенокъ, прибавила она указывая пальцемъ на Бертрана. Кто онъ?

Г-жа Дюгескленъ вздохнула и опустила голову; а слуги, увидѣвъ, что они уже болѣе не надобны, подобрали остатки обѣда, и пошли.

-- Это презлой ребенокъ, сказала дама послѣ минутнаго молчанія.

-- Какъ! сказала монахиня, улыбаясь и подходя къ Бертрану; какъ! развѣ въ такія лѣта бываютъ злы?

-- Да, также, какъ и въ ваши, отвѣчалъ Бертранъ, наморщивъ брови.

-- Но и въ мои лѣта бываютъ не злы, мой милый, отвѣчала монахиня добродушно. Подойди ко мнѣ, оставь свой уголъ, мой другъ!

-- У меня нѣтъ друзей, отвѣчалъ Бертранъ грубо.

-- Но хочешь ли, чтобъ я была твоимъ другомъ?

-- Оставьте меня въ покоѣ, сказалъ Бертранъ, и обернулся спиною къ сестрѣ Марѳѣ.

-- Ты поступаешь невѣжливо, сказала монахиня.

-- Вы хотите давать мнѣ такія же наставленія, какія я слышу отъ моего отца, матери и моего учителя.

-- Нѣтъ, я не хочу давать тебѣ наставленій; а думаю, что ты такъ уменъ и послушенъ, что въ нихъ не нуждаешься.

-- Знаете ли вы, что я терпѣть не могу, когда надо мной насмѣхаются? вскричалъ Бертранъ надменно.

-- Я совсѣмъ и не думала объ этомъ.

-- И тѣхъ, которые надо мной смѣются, я колочу палкой.

Тутъ Бертранъ поднялъ съ полу палку и сталъ махать ею.

-- Оставьте его, сестра; онъ васъ ушибетъ, сказала г-жа Дюгескленъ.

-- Я не думаю, чтобъ онъ это сдѣлалъ, сказала монахиня, подходя пенемногу къ Бертрану, и когда была уже не далеко отъ него, то взяла его за руку, поправила волосы, которые ему закрывала лобъ и щеки, и, посмотрѣвъ на него пристально, сказала:

-- Въ физіогноміи этого ребенка есть что-то благородное, характеристическое. Если я не ошибаюсь, то онъ нѣкогда прославится. У него счастливая физіогномія; онъ будетъ полководцемъ, будетъ одинъ изъ знаменитыхъ людей своего времени.

Слушая такія предсказанія, г-жа Дюгескленъ тяжело вздохнула.

-- Увы! добрая сестра, сказала она: ребенокъ этотъ ни сколько не обѣщаетъ счастливой будущности, которую вы ему предсказываете. Къ несчастію, это мой сынъ.

-- Вашъ сынъ! прервала сестра Марѳа съ удивленіемъ. Гдѣ-жъ онъ у васъ былъ спрятанъ? Съ тѣхъ поръ, какъ я къ вамъ хожу, я его вижу въ первый разъ.

-- Добрая сестра! у него такой дурной характеръ, что хотя онъ и мой старшій сынъ, но мнѣ стыдно его видѣть и показывать другимъ; я его всегда удаляю изъ замка, когда ко мнѣ пріѣзжаютъ гости. Этотъ ребенокъ любитъ только дѣлать зло, и я очень опасаюсь чтобъ онъ рано или поздно не обезчеститъ своей фамиліи. Я утромъ вечеромъ молю Бога, чтобъ онъ исправился; но ничто его не исправляетъ: ни строгость, ни ласка; онъ такъ много дѣлаетъ зла, что его отецъ уѣзжаетъ изъ заика, чтобъ избѣжать случая его наказывать, и я чувствую, что съ каждымъ днемъ этотъ ребенокъ лишается моей любви.... Вошедъ ко мнѣ, вы были изумлены безпорядкомъ, который у меня видѣли. Выслушайте, моя добрая сестра, что сдѣлалъ этотъ ребенокъ, и посудите сами, заслуживаетъ ли онъ наказаніе, которое я хочу ему сдѣлать.

Тогда г-жа Дюгескленъ стала разсказывать о происшествіи, которое уже вамъ извѣстно, любезныя дѣти!

Когда она переставала говорить, монахиня, выслушавъ ее со вниманіемъ, обратилась къ Бертрану, и увидѣвъ, что онъ пристыженъ и въ смущеніи, подошла къ нему.

-- Это дурно, сказала она ему кротко; это дурно, и я увѣрена, что ты это чувствуешь не менѣе меня. Хорошо повелѣвать, мой милый, но надобно прежде умѣть повелѣвать самимъ собою. Очень естественно, что намъ не нравится, когда насъ хотятъ наказывать; но лучше не заслуживать этого. А ты, кажется, заслужилъ наказаніе. Посмотри на себя: лице твое тебя не обманетъ. Д повторяю тебѣ, что ты будешь со временемъ человѣкамъ замѣчательнымъ; начни же съ этой минуты исполнять мое предсказаніе. Я постараюсь упросить твою маменьку, чтобъ она тебя не наказывала; а тебя прошу принять наказаніе, если ты чувствуешь, что его заслужилъ.

Бертранъ бросилъ палку, которая была у него въ рукахъ, и пошелъ къ двери, не говоря ни слова.

-- Куда ты идешь? спросила монахиня, подбѣжавъ къ нему и взявъ его за руку.

-- Я иду въ подвалъ; я хочу итти туда одинъ: я знаю дорогу, отвѣчалъ Бертранъ, стараясь подъ грубымъ голосомъ скрытъ слезы, которыя катились у него изъ глазъ.

-- Теперь я попрошу твою маменьку, простить тебя, возразила монахиня, цѣлуя его въ лобъ. Ты добрый и благородный ребенокъ.

-- Я его продаю отъ всего сердца, сказала г-яса Дюгескленъ, взявъ Бертра-на въ свои объятія и цѣлуя его съ нѣжностію. Онъ можетъ меня сдѣлать счастливой матерью.

-- Съ этой минуты я вамъ обѣщаю это, отвѣчалъ онъ такимъ кроткимъ и покорнымъ голосомъ, что мать отъ радости еще разъ его поцѣловала.

-- И съ этой минуты, я ручаюсь за его будущность! вскричала монахиня съ восторгомъ.

-- Я вамъ вѣрю, сестра сказала г-жа Дюгескленъ, тронутая этимъ; я вамъ вѣрю, потому что всегда пріятно вѣрить тому, чего желаешь. Прошу васъ, приходите къ намъ чаще, подкрѣплять вашими кроткими наставленіями доброе расположеніе моего сына. Посмотрите, съ тѣхъ поръ, какъ вы здѣсь, онъ со. всѣмъ перемѣнился.