ГЛАВА I

В утесах Кордильер

С крутых утесов Кордильер де Лос-Анджелос, там где голая пустыня гор сменяется почти непроходимыми зарослями-мангровами [Мангровы -- леса на приморских и речных низменностях тропических стран, затопляемые приливом и разливом. Они состоят преимущественно из манглей (Rhizophora Mangle). Мангли выпускают из стволов и ветвей воздушные корни, укрепляющиеся в почве и придающие дереву способность выдерживать напор волн. Мангровы образуют такую чащу, что через нее трудно пробираться, тем более, что почва под ними очень вязкая. (Прим. ред.)], шел, хромая, одинокий путник.

Дойдя до разрыва в лесной чаще, он остановился. Безотрадный вид предстал его взорам. Позади него простиралась мангрова со своею темною тайною, со своею страшною силою сопротивления. Здесь каждый шаг покупался усилием. Казалось, земля вооружилась всеми, какие только у нее были, способами защиты против людского нашествия. Там были бездонные трясины мхов, там был взъерошенный кустарник с колючками, ядовитыми как змеиные зубы. И даже если бы опытный странник и избегнул этих опасностей, то его подстерегали всевозможные хищные звери, чтобы поймать его. Пума и оцелот [Дикая кошка в южной Америке, длиною в 1,3 метра. felis pardalish. (Прим. ред.)] шли по его следам и ждали случая напасть на него. Их уважение к белому человеку велико. И отвага их не та, что встречается у их родственников в Азии или Африке. Но одинокий старик, который, шатаясь, подвигался вперед, выказывал несомненные признаки слабости. Большой факао, лесной нож, правда, лежал еще в его руке, но пальцы еле держали его. Он подвигался, как машина, завод которой испортился и трещит ослабевшими пружинами.

Но когда он дошел до этого места, мужество снова как будто воспрянуло в нем. Там, внизу, его взору открылась громадная степь, простиравшаяся до самого горизонта, подобная морю -- и на ней жесткая трава пампасов колыхалась длинными грядами. Однако не от этого заблестели снова светом надежды усталые глаза старика. Далеко впереди ясная дымка, скользящая в дрожании солнечного эфира, словно развевавшийся шелковый покров, не была фата-морганою. Потому что этот столб в сиявшей высоте сопровождал человека с тех же давних времен, когда Дарвинова обезьяна лишилась своего хвоста и произвела себя в цари вселенной.

Старый человек не был новичком. Он не закричал от радости. Он не возликовал и не ринулся вперед за помощью, которая могла бы спасти от уничтожения его старое изможденное тело. Нет -- он выбрал себе камень и сел на него только тогда, когда удостоверился, что ни одна змея урутус не устроила под ним своего логовища. После этого он взял свою дорожную флягу и опорожнил ее, глотая в то же время хинин пилюлю за пилюлей. Затем он нашел несколько темных орехов и стал жевать их.

Солнце стояло в зените и жгло со всею тропическою яростью. Воздух как будто высекал искры в густых и сухих зарослях. Так, по крайней мере, казалось одинокому старику.

Это и на самом деле был старый человек. Его спина была сгорблена, а жажда и голод изглодали мускулы его лица почти до черепа. Волосы и борода висели жидкими спутанными прядями и составляли странное обрамление его черт с кожею, сухою, как у мумии. Но ввалившиеся глаза еще горели глубоким огнем. Была ли то лихорадка, которая в течение целых месяцев бушевала в его крови во время путешествия на юг? Или, быть может, хинин зажег новую искру жизни в его слабом, смертельно усталом теле? Трудно было сказать, но, должно быть, это был способный к стойкому сопротивлению старик, тренированный старый охотник с дублеными мышцами и стальною волею.

А теперь он должен был умереть. Он знал это. Тяготы имеют свои границы, а те, которые он испытал, давно бы убили человека и моложе его. Он стоял теперь на пороге неведомого. А несколько месяцев тому назад он стоял на пороге великого открытия. И это открытие поддерживало Раймонда Сен-Клэра, а, потому это знание не должно было умереть, подобно столь многочисленным открытиям, столетиями погребенным под снегом и льдом или в пустынной стране девственного леса.

Далеко впереди, на равнине, служащей преддверием к самому Matto grosso [Огромные пампасы в Америке], виднелись признаки огня, разведенного белым человеком. Этот тонкий голубоватый дымок не мог исходить из индейского лагеря. Белый человек или несколько белых сидели там внизу и пекли в золе мясо зверя или птицы.

Через несколько часов он будет среди этих белых. Быть может, ему еще удастся спасти свою жизнь.

Но при одной мысли об этой возможности он покачал головой. Он сам был врач, известный доктор Сорбонны, перешедший в молодые годы из Парижа в университет города Лимы [Столица южно-американской республики Перу]. Сначала он смотрел на своё пребывание там, как на переходную стадию. Но Перу стало его судьбою. Эта таинственная страна завораживала его своею чудесною увлекательною историей. И не только его. Многие ученые, изъездившие всю страну, познакомившиеся с индейским племенем, господствовавшим в Перу до завоевания страны испанцами, мечтали на берегах озера Титикаки, разделить участь Раймонда Сен-Клэра. Их наука стала грезою, а греза -- наукою.

Он пощупал себе пульс. Удары его были слабые и медленные, как лопавшиеся пузырьки.

Старый профессор, который на заре своей жизни сидел у ног Пастера и шел бок о бок с Ру, Шарко и Дойенном, не страшился смерти, стоявшей у его изголовья уже многие месяцы. Но его мучила одна забота. В окрестностях Лимы в одном из бунгало сидела юная темноглазая девушка и, не отрываясь, смотрела на синие горы. Он покинул ее, чтобы преследовать новое, изумительное открытие. Он нашел все то, что искал. Но плод, отведанный им от древа познания, оказался для него роковым. Подобно Моисею, он заглянул в обетованную страну. Теперь он должен умереть с этим последним видением в сверкающем взоре...

Раймонд Сен-Клэр был добросовестным человеком. Он основательно позаботился о своей внучке и оставил ей, как наследство, превосходное воспитание, которое, вместе с прирожденным стремлением к самостоятельности, должно было охранить ее от первых опасных рифов молодости.

С глубоким вздохом профессор встал на ноги, но вдруг остановился, словно пригвожденный к земле. Прямо на него двигалась небольшая змея с красно-коричневыми разводами на коже и с удлиненною головою. Сен-Клэр хорошо знал это маленькое животное. То был урутус, владелец солнечного камня, на котором сидел профессор, ядовитейшая и опаснейшая из всех змей в девственных лесах Южной Америки... Невольно дряхлая рука его стала искать у пояса револьвер, но вдруг остановилась...

Случилось нечто необыкновенное. Маленькая кровожадная змея уже подняла свое тело, намереваясь укусить старика, но как будто внезапно одумалась. Она раскачивала головою из стороны в сторону в какой-то нерешительности -- потом отказалась от нападения и медленно уползла в чащу.

Старик с грустью улыбнулся. Странное отступление змеи было для него почти разочарованием. Он знал, что оно означает: эта змея никогда не трогает умирающего человека.

Но он еще жил. У него было нечто, что он должен был оставить в наследие людям. Одно из удивительных открытий, достойных только тех, которые доводят свои исследования до грани между жизнью и смертью.

То было лишь несколько скромных чисел; но они должны были поднять неслыханное кудахтанье в курятнике науки. Его имя было хорошо известно в ученом мире. Ни один знаток не усомнится в его показаниях -- тем более, что за успех он уплатил ценою своей жизни. Теперь необходимо было найти кого-нибудь, кто мог бы передать его завещание человечеству. В нескольких километрах к востоку блестел огонь в стоянке белого человека. Теперь он должен был собрать весь остаток своей воли, чтобы израсходовать ее до конца.

Спокойные и зоркие глаза исследователя приняли выражение твердой решимости. Он сложил с себя все лишние предметы и оставил только лесной нож и револьвер. И колеблющимися шагами он продолжал свой путь к востоку. Он шел, словно слепой. Механически спускался он по крутым откосам скал. Порою он падал, но быстро поднимался снова. Он шел все дальше и дальше по направлению к равнине, к медленно исчезавшему столбу дыма, шел, не обращая внимания на колючки, царапавшие его, и на диких кошек, разбегавшихся перед ним, так как он был отмеченный смертью человек.

Наконец, он достиг степи. Язык прилипал к его гортани, и лихорадка трясла его тело. С закрытыми глазами и с опущенною головою он пролагал себе дорогу через густую траву, словно бык, ощущающий сталь матадора на своем затылке...

Внезапно колени его подкосились и он упал навзничь. Так лежал он в течение нескольких минут, и хриплый звук вырывался из его измученной груди; затем он повернулся на бок и попытался подняться. Он хотел крикнуть, но издал лишь слабый стон. Итак, ему не суждено было достигнуть своей цели!

Непреодолимое желание бросить все и уснуть охватило его. Он пытался освободиться от этого чувства, но оно давило его, словно стопудовая тяжесть...

Тогда слабая искра блеснула вдруг в его серых глазах. Его рука нащупала револьвер и вытащила его... Большой браунинг упал и остался лежать подле него... Последним усилием воли схватил он оружие. Слабый палец нажал на курок, и над ширью бесконечной прерии раздались три глухих выстрела.

ГЛАВА II

Индеец племени тоба

Цивилизованный индеец племени тоба был не только мыслителем, но и мечтателем. Иезуиты из Парагвая уже давно лишили его собственной индианской культуры. Она невысоко ценится испанцами и евреями Аргентины. Кроме того, он приобрел много полезных знаний, которые пригодились ему в общении с белыми людьми. Его покойный учитель, отец Амброзио, был человек весьма образованный, но в своем преподавании не мог отрешиться от чисто-иезуитских приемов. Сын Шакона [т.е. воспитанник иезуитов -- В. Е.] научился скрывать свои мысли и приобрел тот опыт, который дает человеку господство над людьми.

Это умственное превосходство было причиною того, что у Паквая было много друзей как среди белых, так и среди краснокожих. Никто так основательно, как он, не изъездил огромный южно-американский материк, от Огненной земли и до большой водной границы у Ориноко. Никто не был знаком со всеми различными индейскими диалектами так, как он, и если какой-нибудь европеец организовывал экспедицию в местности, где редко ступала человеческая нога, Паквай всегда оказывался бесценным проводником.

Иногда он отряхал от ног своих пыль цивилизации и отправлялся один в те места, где его опасные и воинственные родичи еще и поныне не прочь сожрать с хорошим аппетитом своих врагов.

В течение целых веков эти тобаи выдерживали, подобно стене, все натиски с юга и с севера. Они отличались от других родственных племен бросавшимися в глаза светлыми волосами и светлою кожею. В них было некоторое сходство с альбиносами, но их глаза были серо-голубого цвета и составляли замечательный контраст с желто-бледною кожею и почти золотыми волосами. Тип лица был чисто-индианский: с покатым лбом, выдающимся величаво-орлиным носом и мягко округленным подбородком. Прихоти природы многообразны, и тобаи были тому ярким примером.

Но примечательная светлая окраска кожи и волос этой породы не была признаком открытого и дружелюбного характера.

Тобаи жили в совершенном отъединении от других племен и молились своим богам с суровою важностью. Другие племена очень боялись тобаев и предпочитали обходить их на далеком расстоянии, а белые, попадавшие в их руки, теряли возможность сообщить что-нибудь о них впоследствии. Они бывали поголовно убиты, и, если их мясо обладало особыми достоинствами, то и съедены до костей.

Отец Амброзио, единственный белый, вернувшийся от них живым, благодаря тому, что его медицинские познания помогли ему вылечить молодую жену вождя, утверждал, что тобаи жестоки, но при случае могут выказать некоторое величие души. Из этой экспедиции привез он с собою юного сироту Паквая, который с трогательною верностью следовал за своим учителем до самой его смерти и похоронил его под пальмою на берегу Кассикаире, небольшой речки, соединяющей Амазонку с Ориноко.

Обо все этом размышлял Паквай, сидя у небольшого костра в огромном пампассе Матто гроссо. Маленькая речная свинка, застреленная им несколько часов тому назад, поджаривалась на горячих угольях.

Тобай сидел неподвижно. Он наслаждался одиночеством и тихим шелестом сухой, жесткой травы. Высоко на небе птица описывала большие круги. То был кондор.

Внезапно мысли Паквая приняли другое направление. Суровые, твердые черты его лица стали мягкими, а глаза -- мечтательными.

Он вспомнил одно из величайших своих приключений. Это было, когда в его жизнь вошел человек с дальнего севера, "Белый Кондор", который появился среди гаучасов близ города Корриентес [город в Аргентине] и сталью своих глаз принудил их подчиниться ему. Велика была сила его кулаков. Он стал для Паквая господином и другом...

Внезапно вблизи раздались три выстрела. Тобай вскочил на ноги. С вытянутою шеей и с пальцем на спуске ружья, он ждал, удивленный и взволнованный. Паквай знал, что на всей земле не было места, столь пустынного, как это. Для него было вообще сомнительным, чтобы человек мог ступить на эту негостеприимную землю с ее смертельно-ядовитою мангровой. До сих пор ему ни разу не удалось заметить следов человека в этом страшном уголке прерии. И вдруг теперь прозвучали внезапные, но явные свидетели человеческой культуры -- три револьверных выстрела.

Паквай был опытен и прекрасно знал, что эти глухие короткие выстрелы не могли исходить из винчестера или браунинга крупного калибра. Даже револьверы Смит-Вессон или наган дают более громкий выстрел.

Но кто же мог стрелять в этой безрадостной пустыне?

Вдруг тобай заметил маленькое, голубоватое кольцо дыма, которое поднялось над степью и растаяло в лучах солнца. Выстрелы, значит, были направлены в небо, и так как ни один разумный человек не станет стрелять в кондора, находящегося на высоте тысячи метров, то нетрудно было угадать, в чем дело.

Паквай опустил свое охотничье ружье и без дальнейших раздумий пошел на выстрел по траве в человеческий рост вышиною. Несколько минут спустя он склонился над потерявшим сознание профессором. К своему изумлению, он увидел старого седого человека в смертельном изнеможении. Револьвер выпал из худой руки, более похожей на иссохшую лапу. Выстрелы были, по-видимому, произведены последним усилием слабеющей воли. Но человек был еще жив.

Паквай не терял времени.

Он взял на руки исхудалое тело, легкое, как тело ребенка, и перенес его к своему костру. Он распустил платье старика, влил смесь коньяка и воды в сухие безжизненные губы и проделал над ним движения, необходимые для восстановления искусственного дыхания. Этими разумными приемами он скоро достиг своей цели. Через несколько минут старик открыл глаза и осмотрелся спокойным и ясным взглядом. Он не пытался приподняться, но быстро взвесил положение. Его испытующий взор устремился на склонившегося над ним человека, и, казалось, он остался доволен своим наблюдением.

-- Что могу я сделать для вас? -- спросил по-испански Паквай, и его мягкий, спокойный голос покрывал чуть заметный гортанный индейский акцент. -- Я принадлежу к миссии красного креста из Коимбры, -- продолжал он. -- Мое имя -- Паквай.

Слабая улыбка пробежала по отмеченным смертью чертам старика.

-- Немного воды, -- прошептал он.

Сделав несколько глотков, профессор остался лежать тихо в течение нескольких минут. Он собирался с последними силами. Затем он начал говорить короткими, сжатыми фразами, как человек, желающий рассказать возможно больше в короткое время.

-- Во внутреннем кармане у меня на груди лежит мой путевой дневник, -- сказал он. -- Возьми его и, когда я умру, отошли к тому, кто может продолжать работу, которую мне пришлось прервать. Мое имя, адрес и завещание найдешь ты в том же кармане. Этот дневник содержит важные сведения -- путь к великой тайне. Остальные бумаги пригодятся, быть может, для того, кому суждено окончить мое дело. У меня было достаточно воли, но не хватило силы. Цель так высока, что стоит пожертвовать силы и жизнь, чтобы достигнуть ее. Я не сожалею о моем путешествии -- иначе я был бы плохим сыном науки. Понимаешь ли ты меня, друг?

-- Да, -- ответил Паквай торжественно. -- И твой дневник я передам верному человеку, обладающему истинною силою духа. Но ты говоришь о смерти. Жизнь еще нуждается в тебе, господин.

Старик покачал головою.

-- Я сам врач, -- сказал он. -- Уже восемь дней, как смерть подстерегает меня. Конец мой близок. Во мне остались живы, быть может, только несколько мозговых клеток. Они -- хранители моей последней воли. Пройдет немного минут, и все будет кончено...! Но я могу теперь умереть спокойно. Ты -- человек, достойный доверия, Паквай. Твое имя известно по ту сторону Аконкагуа [Высочайшая из гор Южной Америки / Паквай-проводник -- знаток всех существующих индианских наречий]. Но теперь оставь меня в покое... Как хорошо старому человеку уснуть!..

Около двух часов просидел Паквай у изголовья умирающего Раймонда Сен-Клэра. Он отгонял от него насекомых и заслонял его от жгучих лучей солнца, меж тем, как тяжелое дыхание старика становилось все тише и тише.

Вдруг умирающий приподнялся, опираясь на руки.

-- Инеса! -- воскликнул он, -- берегись черного Антонио! Проклятие ему и всему его роду!

Со стоном он упал навзничь. Судорога, сводившая черты его лица, стихла, и лицо приняло мягкое и ясное выражение, в то время как жизнь медленно отлетела от старика. Бледные губы его двигались, словно шепча что-то. Он теперь был далеко, далеко, в ином времени. Быть может, сидел он у кафедры Пастера и повторял слова учителя: прекрасно умереть за великое знание.

Через несколько минут Паквай поднялся. Он долго стоял, склонив голову. Ни один звук не нарушал окружавшей его торжественной тишины.

Только высоко в небе кружился кондор, далекий и величавый.

ГЛАВА III

Хирург

Операция была окончена.

Высокий, сильный доктор, целой головой превышавший всех ассистентов, умывал окровавленные руки в то время, как уносили пациента.

Сестра милосердия подошла к нему,

-- Пятнадцать минут, -- сказала она отрывисто.

Хирург, довольный, кивнул головой.

-- Идет, идет, -- сказал он спокойно, -- а как с наркозом?

-- Больной уже проснулся. Он вполне благополучен. Это необыкновенно симпатичный, терпеливый юноша. Его мать здесь и желает говорить с доктором.

-- Я сейчас приду.

В приемной стояла высокая, бедно одетая женщина в черном. Она была очень бледна, а покрасневшие глаза и нервно трепетавшие руки свидетельствовали о бессонных ночах. Ее низкий приятный голос дрожал, когда она обратилась к доктору с ясными голубыми глазами.

-- Ну что? Как?..

-- Это тяжелый случай, сударыня. Операция прошла прекрасно. Остальное должны довершить туберкулезные врачи.

-- Я не совсем понимаю...

-- Как вам известно, у вашего сына сильно затронуто одно легкое. Это легкое мы изъяли из употребления, удалив несколько ребер.

-- Все это кажется мне ужасным!

-- Почему? Лучше освободиться от больного органа, который мешает и причиняет вред. Многие люди, -- старые и молодые, живут с одним легким и чувствуют себя великолепно... А ваш сын, я думаю, будет совсем здоров. Это также мнение специалиста по легочным болезням, который присутствовал при операции. Никаких излишеств. Если он обладает спокойной и уравновешенной природой, он проживет дольше, чем кто-либо из нас.

Бедная женщина словно помолодела на десять лет. Она схватила руку доктора и горячо пожала ее.

-- Как мне благодарить вас! -- промолвила она, -- Это мой единственный сын, и я вырастила его моими трудами. Сегодня -- самый счастливый день в моей жизни!

Она быстро отвернулась, чтобы скрыть слезы радости, выступившие на ее глазах.

Доктор посмотрел на нее. Уже не было перед ним пожилой, измученной матери -- словно молодая девушка, выбежала она из серой больничной комнаты.

Но хирург не торопился.

В глубоком раздумии вышел он из громадной больницы, на фасаде которой виднелась вывеска красного креста.

Был восхитительный весенний день, и воздух словно трепетал радостью всевозможных обещаний.

-- Здесь -- дорога к настоящей жизни, -- словно говорил ему фиорд. -- Приди ко мне, и я подарю тебе новые приключения, новые чувства и новую весну!..

Врач горько усмехнулся и медленно пошел вниз по широкому шоссе. Никогда он не ощущал так ясно, как в эти норвежские весенние дни, что он сидит в клетке, красивой, раззолоченной, с будничным, обычным уютом, в клетке, которая так мало соответствует его непрерывному стремлению, его тоске по чужим странам, где найдется место для его силы и отваги.

В конце концов, здесь, дома, в столице Норвегии, он чувствовал себя не лучше, чем тот человек с одним легким. Здесь было достаточно воздуха, здесь было солнце над фиордом и скалами. Но посреди всего этого великолепия повсюду кишели досадно люди с их обывательскими интересами.

Великан-доктор продолжал свой путь по городу и, наконец, вошел в Театральное кафе. Он заказал чашку кофе и газету. Кофе показался ему достаточно крепким. Газета угнетала его политикой, финансовыми процессами, ненужными концертами. Крупные заголовки, мелкие события, -- все наводило на него тоску своим мещанским благополучием.

Он отбросил газету. Заплатил и вышел. Та чудесная, полная богатырских сил страна, что называется Норвегией, задыхается под гнетом лицемерной действительности. Она носит на челе знак приключений, но их давно уже нет в ее жизни.

Он медленно пошел по направлению к Дворцовому Холму. Воздух словно пел в его ушах. Сильнее, чем когда-либо, он ощущал чей-то зов. Словно какое-то нетерпение зудило под его кожей. Он ясно чувствовал, что снова наступает время уехать далеко, далеко отсюда. Это чувство уверенности, не раз приходившее к нему в течение богатой событиями жизни, охватило его на миг с такой силой, что он уже ожидал какого-то события, которое должно произойти здесь, между деревьями Дворцового парка. Но так как ничего не случилось, он ускорил шаги, и через несколько минут большие чугунные ворота его жилища в квартале Гомансбюен с шумом захлопнулись за ним.

Стоя в маленьком саду, он с удивлением посмотрел вокруг себя. Ему показалось, что сад странным образом встрепенулся и ожил. У стены стоял бюст человека с широким лицом и опущенными веками. Казалось, большое лицо улыбалось ему.

-- Ну, Иенс, -- сказал он старому матросу, встретившему его в холле, -- что новенького?

Старик покачал головой.

Доктор почувствовал почти разочарование. Итак, на этот раз инстинкт обманул его.

-- В вашей рабочей комнате лежит несколько писем, -- промолвил достойный фактотум и принялся за чистку медных прутьев перед окнами.

Доктор сейчас же поспешил в "святая святых". На письменном столе, под бронзовым кулаком, лежало толстое письмо, имевшее такой вид, словно оно прошло множество почтовых испытаний. Конверт был истрепан и покрыт пятнами. Ряд штемпелеванных марок указывал на то, что письмо пришло из Асунсиона, столицы Парагвая. Непохоже было, чтобы доктор спешил открыть это письмо. Он взвесил его на руке с выражением напряженного любопытства в глазах. Там, внутри большого грязного конверта, дремало приключение. Он не ошибся.

-- Паквай, -- пробормотал он, завидев крупные беспомощные буквы.

Адрес, впрочем, был достаточно ясно написан. Он гласил:

Д-ру Ионасу Фиэльду.

Христиания.

Норвегия.

ГЛАВА IV

Письмо из Парагвая

Письмо Паквая было просто и кратко. Он рассказывал о том, как во время поездки на север, в малоисследованные местности, он встретил умиравшего человека, назвавшегося профессором патологии Лимского университета. Этот профессор был так близок к смерти, что на пространные объяснения не хватило времени. Но умирающий француз поручил Пакваю передать находящиеся при нем бумаги какому-нибудь смелому и энергичному ученому, который бы захотел продолжать опасные и необычайно интересные исследования, о которых сообщал дневник профессора. Несмотря на то, что Паквай не имел понятия о содержании дневника, написанного по-французски, он все же был убежден, что речь шла о чем-то совершенно особенном. Поэтому Паквай думал, что это дело заинтересует великого господина и друга. И Паквай надеялся, что его друг совершит путешествие через великое море и что документы попадут в его руки. Если же дело потребует экспедиции в Перу или Боливию, то Паквай находится в его распоряжении и будет ожидать приказаний своего друга и господина у их общей приятельницы, донны Франчески, которая со своим мужем проживает в Буэнос-Айресе, все в том же месте, у Палерм-Парка.

Таково было в основных чертах содержание письма Паквая. Завещание, по-видимому, было в полном порядке, составлено римским адвокатом и подписано надлежащими свидетелями. Оно гласило, что все имущество Раймонда Сен-Клэра, движимое и недвижимое, должно было перейти после его смерти к его единственной внучке, Инесе Сен-Клэр. Кроме этого, завещание содержало точный баланс денежного имущества Сен-Клэра. Состояние, хотя и небольшое, все же вполне обеспечивало юность Инесы Сен-Клэр и давало ей возможность заняться чем она захочет, и спокойно закончить свое образование. Недвижимость состояла из небольшого летнего домика-бунгало в окрестностях Лимы, а движимость -- в деньгах и бумагах -- была помещена в парижском отделении Лионского Кредита.

Ионас Фиэльд записал адрес молодой девушки в Лиме и имя адвоката, назначенного исполнителем завещания.

Затем он принялся за чтение дневника. Дневник был написан лапидарным стилем, указывающим, что у автора не было времени на подробности и на красноречивые описания природы. Он обрывался приблизительно за три месяца до смерти профессора.

То был знаменательный день в доме Фиэльда.

Когда Катарина Фиэльд вернулась с покупками из города, она нашла мужа в том состоянии отчуждения, которого она всегда боялась. Он стоял с блестящими глазами, наклонившись над какими-то пожелтевшими бумагами. Он отказался от обеда -- нет, ему не хочется есть, -- снял трубку телефона, и даже малютка Ионас должен был безуспешно удалиться, так как он застал отца углубленным в чтение тонкой в кожаном переплете книги, которая имела такой вид, словно долго пролежала в кофейной гуще.

Так прошло несколько часов. Перед ним были бесшумно поставлены бутерброды. Он не притронулся к ним. Только когда часы пробили полночь, Ионас Фиэльд вскочил со своего стула и огляделся вокруг себя с таким выражением, какое бывает у человека, внезапно очнувшегося от странного сна. Он заметил бутерброды и поспешно съел их, запивая пивом из бутылки, поставленной рядом.

Но все это он сделал совершенно машинально. Он был весь полон тем, что прочитал. Он рассеянно и удивленно смотрел на окружающие его предметы. Словно он испытывал некоторое разочарование по поводу того, что его тело находится в большом кресле кабинета в Христиании, в то время, как его дух живет в голубых горах Кордильер.

"Изумительно, -- подумал он, -- изумительно..."

Дверь тихонько отворилась, и Катарина Фиэльд вошла в комнату. Красивая, представительная женщина, на лице которой годы, казалось, не оставили никакого следа, приветливо улыбалась, но голос ее чуть заметно дрожал, когда она обернулась к мужу.

-- Ну, Ионас, что случилось? У тебя такой вид, словно ты только что упал с луны на землю.

Высокий доктор посмотрел на нее каким-то странным, словно невидящим взором. Кто-то нарушил строй его мыслей. Чуть заметная морщина неудовольствия появилась было на лбу, но тотчас исчезла.

-- Милая Катарина, -- сказал он нежно, -- это нечто замечательное...

И в нескольких словах он рассказал ей известную нам историю.

-- Но загадка? Тайна Сен-Клэра и его поездки, в чем состоит она?

Фиэльд, по-видимому, не желал распространяться об этом.

-- На этот вопрос не так-то легко ответить, -- сказал он после некоторого раздумья. -- Сведения Раймонда Сен-Клэра не совсем ясны; он высказывает некоторые гипотезы, которые представляются из ряда вон выходящими. Он сам, по-видимому, глубоко убежден в правильности своих теорий. Но об этом трудно составить себе мнение, не сделав собственных наблюдений. Ты понимаешь...

Катарина Фиэльд невольно вздохнула. Она поняла только одно, а именно, что отныне страсть к приключениям снова наложила свою лапу на душу ее мужа. И теперь для него был только один путь. Она знала его. Вся его фигура сияла свежею радостью. Каждый нерв, каждый мускул его сильного тела были заряжены электричеством.

Очевидно, ее долгом было радоваться вместе с мужем. Ведь она замечала, как он отяжелел и устал за последний год. Иногда ей даже в голову приходила мысль о Самсоне на мельнице. Трудно было ему приспособиться к филистерам современного общества. Повседневная обывательщина действовала, подобно яду, на его организм. По-видимому, он получил теперь необходимое противоядие. Оно состояло неизменно в одном: в опасностях, переживаниях, испытаниях, налитых в драгоценный кубок приключений.

Но она уже не могла так же легко, как прежде, вооружаться терпением. В глубине души она питала надежду, что эта страсть к приключениям постепенно исчезнет. Эта страсть походила у него на болезнь. Но когда Катарина бросила взгляд на громадную сильную фигуру, которая в течение нескольких часов вернула весь свой электрический заряд, она поняла, что ощущение жизни было условием жизни для этого, к одиночеству и свободе рожденного человека.

Он был одной породы с великими авантюристами всех времен. Тоска по неведомым странам и жажда действия нормандских викингов были выжжены на его лбу.

Итак, теперь ей предстояло остаться одной с ее мальчиком и долго, долго сидеть и с истомлением и страхом ждать мужа. Потому что там, где странствовал Ионас Фиэльд, всегда было опасно.

-- Когда ты едешь? -- спросила она со вздохом.

Он с удивлением посмотрел на жену. Затем подошел и поцеловал ее в лоб.

-- Во всем мире не найдется для меня женщины, подобной тебе, -- сказал он с нежностью. -- Ты поняла меня с первого мига, когда мы встретили друг друга. Но я не был для тебя настоящим мужем.

-- Ты был моим приключением, -- шепнула она и прильнула головой к его груди. -- И куда бы ты ни поехал, в какое место земли, ты всегда будешь жить в моем сердце.

Она выскользнула из его объятий и выбежала вон из комнаты, чтобы подавить свое волнение и не расплакаться при нем.

Ионас Фиэльд грустно посмотрел ей вслед. Он вспомнил о тех долгих месяцах, когда его терпеливая молодая жена сидела в этом жилище одна со своим мальчиком и ждала, в то время как он странствовал в неизвестности между жизнью и смертью.

-- Кондор не может умереть, -- сказал ему однажды Паквай, когда его жизнь висела на тонком волоске.

И, по-видимому, Паквай был прав. На теле Фиэльда было много следов от ран, нанесенных как животными, так и людьми. То были раны от пули, от ножа, и длинные багровые шрамы от когтей хищников. Но ни одной из них не удалось сломить его непоколебимую силу.

Он невольно вытащил наружу маленькую неуклюжую фигурку из золота, висящую на длинной цепи, надетой на шею. Он вспомнил донну Франческу, маленькую черноглазую девушку, жизнь которой он некогда спас.

-- Покуда золотой амулет инков висит на твоей шее, ты будешь жить, -- сказала восхитительная девочка-подросток, когда подарила ему медальон.

Фиэльд не был суеверен, но он любил старинные предания, окутывающие нашу жизнь бессмертной поэзией своих неведомых нитей.

И до сих пор золотой старинный амулет инков как будто действительно дарил ему бессмертие.

А теперь он снова должен отправиться в голубые горы, где индейское племя детей солнца некогда в гордом одиночестве углубилось в неприступные проблемы жизни и смерти.

Потому что в дневнике Раймонда Сен-Клэра проливался слабый свет на самый загадочный из вопросов, задаваемых человечеством, -- на бессмертие, существующее не только в идее, но и в действительности.

Когда Ионас Фиэльд в этот вечер вошел в спальню, его жена там усердно занималась укладкой его чемоданов и предметов, необходимых под тропиками. А в коридоре старый Иене старательно чистил и полировал его охотничье ружье и револьверы.

Оба они имели вид людей, занятых самым обыкновенным будничным делом. Фру Катарина тихонько напевала, а старый Иене насвистывал песенку норвежских моряков "На корабле Океания".

ГЛАВА V

На пути к приключению

Моторное судно "Георг Вашингтон" быстро рассекало волны Карибского моря.

То было гордое зрелище.

Элегантный, огромный "Георг Вашингтон" мог по справедливости быть назван украшением морей. Светло-серая окраска судна сверкала на темной синеве неба и моря. Не было дыма, поднимавшегося из трубы, не было следов черной угольной копоти на чистой палубе. Мотор-дизель работал, играя, чисто и легко, словно исполинская швейная машина, без пыхтения и стонов, потрясавших старые пароходы. То был вестник нового времени, бороздивший синее море, по которому некогда медленно продвигались старинные конквистадоры с высоко поднятой головой и жадно трепещущими ноздрями навстречу новизне и приключению.

На капитанском мостике "Георга Вашингтона" стояли два человека и пристально всматривались в чуть видную линию берега, выступавшую на южном горизонте. Оба были высокие и сильные жители Севера, незаурядной наружности и темперамента. Оба, по-видимому, наслаждались без лишних слов обществом друг друга. То были люди вольного воздуха, больше всего любившие широкие горизонты и вечно беспокойные волны океанов.

Капитан Хольмсон сделал движение головой:

-- Там находится маяк, -- сказал он. -- Течение отнесло нас немного в сторону.

Ионас Фиэльд кивнул головой. Он медленно вдыхал соленый воздух, ощущал запах земли, удивительный запах сухих трав, который под тропиками доносится издали, когда приближаешься к берегу. Каждый моряк безошибочно узнает его. Он является вернейшим признаком того, что морские волны неподалеку ударяются о лесистый берег.

-- Вы хорошо знаете эту местность? -- спросил капитан.

-- Да, -- ответил Фиэльд... -- Несколько лет тому назад по этим волнам шло бразильское военное судно, направлявшееся к Панамскому каналу, на торжество его открытия. На борту этого судна находился умирающий человек, который вследствие необычайного случая был подобран на песчаном берегу Гвианы. Это был я. Я возвращался с реки Амазонки. Туземцы преследовали и подстерегали меня, чтобы сожрать. Я ускользнул от их зубов, и мне удалось дотащиться до моря. То было суровое испытание. Впоследствии я провалялся довольно долго в госпитале в Колоне. Но я все же, как видите, справился с лихорадкой.

-- Да, не всем так везло, как вам, -- задумчиво проговорил капитан. -- В моей юности смерть в Колоне от лихорадки вошла в поговорку... Теперь времена стали другие. Тот, кто желает прожить спокойно и долго, должен лишь отправиться в Панаму и скучать там до столетнего возраста. -- Немного западнее, рулевой...

Маяк у входа в канал теперь ясно обрисовывался, и длинный мол походил на резкую тонкую черту, пересекающую огромный бассейн гавани. Дома города Колон блестели, словно пятна белой меловой краски на темно-зеленых массивах возвышенностей. А дым нескольких тяжелых грузовых пароходов, стоящих в бассейне, поднимался прямо вверх, меж тем как удары молотов в больших мастерских раздавались как далекие, глухие раскаты грома.

Пароходы приходили и уходили, то соединяясь в группы, то расходясь в стороны. Все вместе походили на гигантскую пищеварительную систему, хватающую тоннажи своими жадными челюстями и отправляющую их в желудок.

После полудня "Георг Вашингтон" был поднят шлюзом у Габуна, пересек воды искусственного озера, образованного на ядовитом русле реки Шаргрес, и тонкую полоску речки Кулебра. И когда сумерки опустились над шлюзом Педро-Мигуэля, судно начало спускаться к Тихому океану между высотами Дариен.

И в то время, когда гордый красавец "Георг Вашингтон" подвигался сквозь шлюзы, влекомый маленькими локомотивами Какерлака, полумесяц лил свой волшебный свет на это чудо современной строительной техники. Порой попадались навстречу старые, заржавленные, землечерпальные машины времен Лессенса. Они имели вид громадных виселиц. Это были памятники величайшего из тех биржевых мошенничеств, какими до сих пор славится капиталистический мир. И также можно было назвать их могильными памятниками над желтой лихорадкой и малярией.

Теперь тучи москитов уже не жужжали над сумеречными водами. Большая часть москитов погибла в керосине. А те, которые остались, были ручные и дезинфицированные и кусались очень скромно, они были так же безопасны, как и жирные крокодилы в Кулебре, которым пришлось превратиться в достопримечательности и наполнять чувствительную душу туриста сладким, таинственным ужасом.

В Бальбоа Ионас Фиэльд сошел на берег. Здесь он узнал, что может отправиться на следующий же день пассажиром на японском пароходе к западному берегу Южной Америки.

Он намеренно избегнул большой гостиницы в Бальбоа. Маленький американский городок основался и вырос, благодаря строительным работам канала. Он походил на все другие новоотстроенные города, которые воздвигнуты не архитекторами, а инженерами. Он чуть не лопался от чистоты и порядка, обладал великолепно функционирующей полицией и первоклассно организованным отделом здравоохранения. Но все это благоустройство так же мало согласовывалось с окружающей природой, как пуговицы от брюк с дамским бальным платьем.

Фиэльд быстро отделался от таможенных служащих и нанял автомобиль, который в пятнадцать минут доставил его в город Панаму, столицу республики, управляемой по испанской старинке. Здесь нет ни прямых улиц, ни особенной чистоты. Городское управление, вероятно, очень лениво, а нравы оставляют желать лучшего. Но зато город свободен от математики и предписаний. Всякий в Панаме делает, что хочет. Всю ночь напролет играют мандолины, рыдают скрипки, и выпивается изрядное количество вина и виски. На балконах сидят красивые девушки и вращают черными, как уголь, глазами. А в задних дворах серьезные кабальеро натравливают петухов на драку. Всюду царствует жизнь, веселье и лень. Население сжигает ежедневно бесчисленное количество свечей, всаживая в своих мечтах нож в спину каждому американцу. Но этот живописный город, гордый и свободно рожденный, живет старыми воспоминаниями и никогда не сумеет приспособиться к темпу той жизни, где целью являются доллары, доллары и еще раз доллары.

Фиэльд миновал огромную интернациональную гостиницу и нашел себе жилище, где его приняли с распростертыми руками. Вся семья до последнего младенца в пеленках последовала за ним в его комнату с балконом. Комната была очень большая, но грязная, с ветхой обстановкой, и Фиэльд быстро обнаружил, что там уже были постоянные жильцы -- крысы. Но он очень скоро заключил дружбу с этими доброжелательными домашними животными... и долго сидел на узеньком балконе в обществе звезд, в то время как огненные мухи плясали в саду и мягкие звуки музыки юга лились к нему из сада под аккомпанемент всевозможных струнных инструментов.

То было его первое после долгих лет посещение тропического города, и с полузакрытыми глазами наслаждался он легкой прохладой, веявшей с Тихого океана, который напевал ему на ухо свои старые, давно знакомые мелодии и нашептывал о тех временах, когда здесь, на этом берегу, странствовали Цизаро, Бальбоа и Альварадо с неутолимой жаждой в сердцах.

ГЛАВА VI

Маленький редактор

Большой японский пароход "Киту-Мара" входил среди царящих на палубе криков и шума в гавань Калльяо. Рядом с низким басом местного лоцмана слышались звенящие приказания японского капитана; и "Киту-Мара" буквально содрогался от нерешительности и сомнения в широком бассейне гавани. То раздавалось "вперед", то "назад", то требовалась работа одного винта, то деятельность еще и другого. И ни разу не слышалось столь желанное "стоп".

Наконец, огромное судно приблизилось к пристани настолько, чтобы бросить первый канат. Он несколько раз срывался со шпиля и ударял по дюжим неграм, возившимся над ним, но понемногу удалось прикрепить пароход к больверку, и оглушенные машинисты "Киту-Мара" могли, наконец, насладиться заслуженным отдыхом.

Несколько пассажиров сошло на землю. В их числе был фильмовой директор из Лос-Анджелоса, несколько дельцов из Сан-Франциско, боксер-негр из Нового Орлеана и два-три молодые перуанца, приехавшие из Парижа, куда они ездили пополнить свое невежество полезными и необходимыми знаниями, необходимыми бездарным богатеньким маменькиным сынкам для теплого местечка в католической администрации. Остальные были косоглазые и курносые монголы, направлявшиеся дальше на восток в глубь страны. Роскошное, и в то же время нищее Перу было подходящею страной для этих быстроногих "Japs" [Так зовут американцы желтых, которые имеют особый талант жить и устраиваться в странах, бедствующих среди природных своих богатств.].

Последний из сошедших на землю пассажиров сильно отличался от других. Японцы рассматривали его с недоверием, так как он был, по крайней мере, в два раза больше, чем самый крупный из них. Фильмовой директор уже определил ему в мыслях роль капитана пиратов в "Конце Буканеров", а боксер-негр высчитывал возможные шансы против этого феномена светлолицей первобытной силы.

Но Ионас Фиэльд окружил себя крепкой оградой неприступности, способной выдержать любую осаду. И когда он ступил на почву старой исторической земли Калльяо, ему не пришлось обменяться ни одним поклоном и не пришлось пожать ни одной руки. Он позаботился, чтобы его багаж был благополучно перенесен с парохода и отправлен на вокзал, где уже стоял поезд, отходивший в Лиму, знаменитую столицу Перу.

Он не мог пожертвовать много времени на прогулку по Калльяо, несмотря на то, что этот портовый город имеет свою прелесть и своеобразную приключенческую окраску. От времени до времени он сбрасывается землетрясением и смывается наводнением. На нем виднеются шрамы бесчисленных революций, и люди всех наций встречаются на его улицах.

Калльяо -- один из главнейших портов на всем американском побережье Тихого океана от Аляски до Патагонии, и его географическое положение обеспечивает блестящую будущность этому маленькому подвижному городу.

Покончив с багажом, Фиэльд занял место в вагоне, стараясь по возможности найти пустое купе. Но как раз в тот момент, когда поезд трогался, к нему впихнули маленького, худого перуанца. То был человек пожилой, изящно одетый, со множеством бриллиантовых колец, один из тех людей, каких можно встретить повсюду в парижских танц-залах. Несмотря на свою типичную наружность вивера и на свои довольно жалкие попытки казаться юношей, стареющий кавалер имел вид добродушного и уютного малого. Оправившись от приступа астмы, он сейчас же пустился в разговор, обнаруживая ту словоохотливую живость, которая заслужила перуанцам прозвище "парижан Южной Америки".

Он отрекомендовал себя доктором Хозе ла Фуэнте и не без гордости известил, что он состоит редактором газеты "Комерцио". В течение пяти минут он забрасывал Фиэльда вопросами, сведениями, комплиментами до тех пор, пока новый приступ кашля не прервал добродушной болтовни благожелательного редактора.

Фиэльд сообразил, что сведения всезнающего джентльмена об этой стране и ее народе могли оказаться ему очень полезными, и он охотно рассказал своему спутнику, что приехал в Перу собственно в качестве туриста, но, будучи сам доктором медицины, хотел бы воспользоваться этим случаем, чтобы познакомиться с интересной фауной и флорой страны, особенно у притоков Амазонки.

Эти слова вызвали у маленького любезного редактора всевозможные предложения помощи словом и делом иностранному ученому. Он заявил Фиэльду, что вся газета "Комерцио" находится отныне в его распоряжении, и спросил его, знает ли он кого в Лиме.

Норвежец ответил на это, что он намеревается навестить своего коллегу, профессора Сен-Клэра. Во время одного из своих пребываний в Париже он слышал имя Сен-Клэра, названное в институте Пастера, как имя одного из величайших знатоков Амазонки.

При этом сообщении спутник Фиэльда позабыл совсем свою астму. Он подпрыгнул, как резиновый мячик, и с выражением величайшей скорби заломил руки, словно только что получил известие, что крокодил сожрал его единственного сына.

-- Ах, сеньор, -- сказал он. -- Вы приехали слишком поздно. Великий свет университета Св. Марка погас. Раймонд Сен-Клэр, наверно, уже умер. Разве вы не слыхали об этом обстоятельстве?

Фиэльд отрицательно покачал головой.

-- Это -- трагическая загадка, которой никто до сих пор не может разъяснить. Он, должно быть, пал жертвой своей необычайной жадности к познанию. Вот уже более полутора лет, как совершенно исчез всякий след Сен-Клэра. С четырьмя спутниками отправился он для неизвестной цели в Иквитос на реке Амазонке. Он был уже старый человек, но никто не мог отговорить его от этой экспедиции. Он верил в свои силы и энергию. Из Иквитоса пришло письмо на имя его внучки Инесы. Он писал, что выезжает из Иквитоса дальше на юг, в местности, где живут индейцы племени майуруна, к горам, называемым Анды Кономамас. Эти местности опасны. Что он там искал -- никто не знает. С тех пор о нем больше ничего не слыхали. Правительство сделало все возможное. На помощь ему была послана экспедиция, но она возвратилась обратно без результатов. Сен-Клэра и его людей, вероятно, уже нет в живых. Это большая потеря для науки и еще большая потеря для Перу.

-- Вы что-то говорили о его внучке?

-- Да, прекрасная и гордая Инеса. Она теперь живет у адвоката Мартинеца, который взял ее к себе из сожаления... Обнаружилось, что Сен-Клэр потерял почти все небольшое состояние в спекуляциях на парижской бирже. Мартинец, конечно, не из выгоды, а из дружбы к столь знаменитому ученому был его поверенным и много раз отговаривал его от подобных дел, но Сен-Клэр был упрям и потерял все в последнем большом понижении. Но Мартинец -- добрый и в высшей степени порядочный человек. Его сын и компаньон поехали в Париж, чтобы спасти хоть что-нибудь. Это -- молодой человек, подающий большие надежды, хотя и любит немного покутить. Он вернулся с известием, что все состояние Сен-Клэра погибло. Но я сам слышал во французском клубе, как старый Мартинец ручался, что дочь его друга и клиента никогда не будет терпеть нужду, пока он, Мартинец, жив.

-- Какого рода люди эти, Мартинецы?

Ла Фуэнте сделал движение, словно он падал на колени перед иконой.

-- Это один из самых выдающихся наших адвокатов. Старик -- честный человек, без хитростей и задних мыслей, а сын -- кавалер до мозга костей. Париж и Лима в удачном соединении. Говорят о предстоящем браке между ним и Инесой. С его стороны это в высшей степени благородно! Вы сами знаете, молодая девица без приданого...

-- Знаете ли вы внучку Сен-Клэра?

Глаза перуанца приняли ангельское выражение. Он как будто стоял под балконом и щипал струны мандолины.

-- Знаю ли я ее? -- прошептал он со сладкой чувствительностью. -- Она -- мечта. Красивее ее нет женщины во всем Перу. Но она не похожа на других девушек. Она не склоняет покорно головы и не говорит: да, мой повелитель! Сен-Клэр воспитал ее сам, в свободе и независимости. Она занимается спортом, но не по-дамски, а совсем как мужчина, и раздражает многих жителей нашего города тем, что ездит верхом в штанах.

Фиэльд недослушал историю о мужественных наклонностях сеньориты Инесы. Поезд вдруг остановился среди вокзального шума и суеты большого города.

Маленький редактор схватил свой чемодан.

-- Мне было очень приятно, -- проговорил он, низко кланяясь... -- Если вы пожелаете посетить редакцию "Комерцио", мы все вам устроим... Вы, наверное, остановитесь в гостинице "Делигенция"?.. Великолепно. Я пришлю вам сегодня вечером человека. До свидания, сеньор.

Он открыл дверь вагона и исчез.

Лима, прекрасная старинная столица Лима, нежилась и сверкала в лучах послеполуденного солнца.

ГЛАВА VII

"Мартинец и Kо"

В то самое время, когда Ионас Фиэльд, восхищенный, бродил по прекрасному испанскому городу на берегах реки Римак, в большой фирме "Мартинец" происходил своеобразный семейный совет.

Хозе Мартинец собственными руками добился положения самого видного и достойного доверия адвоката Лимы. То был красивый мужчина с достойной и благородной наружностью. Его контора находилась как раз на Носко, и важнейшим людям в Перу нередко приходилось долго ожидать в его передней, прежде чем предстать перед могущественным и влиятельным юристом. Его защита и совет имели величайшее значение для каждого экономического или политического предприятия.

Имя Мартинеца каждый раз упоминалось при выборах нового президента, особенно за последние годы. Но старый Хозе был слишком умен, чтобы пускаться на такой риск. Представительная власть в южноамериканских республиках несет за собой, как известно, немало опасностей. Дорожка от президентского кресла до тюремной скамьи очень часто не так длинна. И границы между жизнью и смертью для народных избранников, по-видимому, несколько туманны. Мартинец предпочитал оставаться за кулисами и отсюда дергать нити. Некогда он был так беден, что его настоящей целью было исключительно золото. Этот порок стяжания весьма обычен у потомков Низарро и Альварадо. В течение всей жизни он оставался осторожным человеком и сумел осенить себя ореолом справедливости. Его поступки, его образ жизни, его внешность -- все укрепляло эту веру в его неприступную, неподкупную честность. Но столь цветущее, по-видимому, жизненное древо фирмы "Мартинец" подтачивал червь. И этот червь был Мартинец-сын, Мануэль, который в свое время с грехом пополам выдержал экзамен в парижской Сорбонне. Но зато молодой человек был центром внимания в латинском квартале мирового города благодаря своему образу жизни, блиставшему самыми циничными пороками. Прослыть испорченным в Париже стоит недешево, и молодой Мартинец расточил там деньги в размерах, причинивших много беспорядка в несгораемых шкафах старого Мартинеца.

Но дон Хозе любил этого сына, красивого, как Адонис, и очаровательного, как Алкивиад. Блестящие пороки Мануэля льстили его самолюбию и наполняли его отцовское сердце гордостью. Он хитро и осторожно выкачивал деньги из карманов своих клиентов в пользу хорошеньких любовниц Мануэля и на покрытие его проигрышей в клубе. Молодежь должна перебеситься, думал он. И Мануэль с веселой дерзостью бросался на ложные радости жизни. Его знали в среде прожигателей жизни от бульвара Сен-Мишель до вокзала Монпарнас.

Все это, конечно, могло бы пройти без больших затруднений и неприятностей для оборотов фирмы, так как доходы дон Хозе были очень велики. Но, к несчастью случилось, что юный и неотразимый перуанец был вовлечен в биржевую игру богатыми и влиятельными друзьями. Красивый Мануэль, как и все смазливые юноши, был самоуверенным глупцом и благодарной жертвой для всяческих золотых обманов. Его долги росли, и он ничего не имел против того, чтобы получить возможность одним ударом освободиться от всех кредиторов. Ему удалось завоевать сочувствие дон Хозе к этим его намерениям. У старого юриста в глубине души был маленький уголок, где пряталась и порой ворчала страсть к игре.

С небольшим капиталом и кредитом отца Мануэль включился в бесплоднейшую и пошлейшую азартную биржевую игру. Но ростовщики оказались жестокими к нему. Они заманили его маленькими выигрышами, которые постепенно превратились в огромные проигрыши. Красивый Мануэль был обчищен до нитки. Его любовницы охладели к нему, его портные выражали нетерпение, а его банк беспрестанно требовал все новых взносов. Дон Хозе платил и платил, сперва из своих собственных средств, а затем, когда они пришли к концу, из чужих. Он слепо доверял своему красивому сыну, ловко составленные телеграммы которого изобиловали блистательными перспективами на будущее. Наконец, в один прекрасный день на Мануэля обрушился решающий удар... Его отъезд из Парижа весьма походил на бегство. Он оплатил свое возвращение целым рядом векселей на имя отца и приехал прямо в Перу, где вот уже полгода упражнял свои чарующие качества в клубах и дансингах.

Теперь отец и сын, за спущенными гардинами, развалясь каждый в своем кресле, обсуждали положение.

-- Тебе вовсе не надо жениться на ней, -- говорил дон Хозе своим благозвучным голосом, проливающим всегда утешающий бальзам на скорби вдов и сирот, тосковавших в его приемной... -- Но Сен-Клэр был моим другом. Моя, -- гм, гм, -- совесть была бы несколько спокойнее, если бы малютка вошла в нашу семью.

Приторно красивое лицо юного Мануэля выразило слабые признаки удивления.

-- Честное слово, я еще не знаю, хочет ли она меня, -- сказал он медленно, с принужденным смехом.

-- Пустяки, -- сказал вдруг жестко отец, -- это для нее единственный случай... Для бедной девушки...

Молодой человек, казалось, вернул снова свое прекрасное расположение духа.

-- Да, да, это правда, -- шумно засмеялся он, -- у нее, конечно, нет ни гроша.

Старый джентльмен посмотрел на сына с упреком.

-- Профессор Сен-Клэр был необыкновенно даровитым человеком, -- проговорил он наставительно. -- Но немного непрактичным и неосторожным.

-- Ну да, он ведь доверил тебе свои деньги, когда уехал. Дон Хозе опасливо осмотрелся вокруг себя.

-- Лучше не говорить так громко... Его завещание исчезло, а свидетели погибли.

-- Не ты ли устроил это дело?

-- Упаси боже, нет! Что ты болтаешь, Мануэль? Но они нам больше не помешают. Часть состояния Сен-Клэра была вложена в наше собственное дело, это было счастьем, не то нам пришлось бы плохо, Мануэль!

-- Но разве ты не намерен уделить кое-что этой девчонке?

-- Нет, -- ответил спокойно дон Хозе. -- Не больше чем это предписывает мне старая дружба с Сен-Клэром. Если ты женишься на ней, то все дело будет гораздо легче. Ты пожертвуешь собой, но зато...

Мануэль подскочил в глубоком кресле.

-- Ты слишком мало ее знаешь, -- сказал он с раздражением. -- Она самая странная девушка, какую я когда-либо встречал. Я охотно пожертвую жизнью, чтобы получить ее. Но я не думаю, чтобы она согласилась выйти за меня замуж даже под угрозой попасть в самые безжалостные тиски бедности.

Дон Хозе с изумлением посмотрел на сына.

-- Что ты говоришь, Мануэль? Она, наверно, спятила.

-- Наоборот. Она слишком умна. Я же чувствую, что она видит меня насквозь. Я даже не удивлюсь, если она подозревает кое-что...

-- Невозможно. Сен-Клэр взял с собой дубликат завещания.

-- А если теперь вдруг найдут его тело?

Самоуверенная улыбка сморщила его губы.

-- Ты, значит, мало знаешь девственные леса Амазонки и утесы Кордильер, мой мальчик. Там пожирается все. Даже природа в этой местности обладает аппетитом.

-- Но его спутники?

-- Трое из них умерли прежде, чем Сен-Клэр достигнул границы Перу, а после этого никто ничего не слыхал о нем. Это было больше года тому назад.

-- Не находишь ли ты, что мы поступаем не очень правильно с молодой девицей?

Дон Хозе зорко взглянул на сына.

-- Это ты довел меня до этого, -- сказал он холодно. -- Ты должен помнить, что твои безумные спекуляции заставили меня искать необходимого выхода. Состояние Сен-Клэра спасло нас от разорения и скандала. И если маленькая Инеса так высоко задирает нос, что отказывается от такого мужа, как ты, то она не заслуживает участия. К тому же у нее есть еще чековая книжка на тысячу фунтов, лежащих в Лондонском Банке.

-- Это выудить ты не смог? -- спросил сын.

-- Тебе нечего смеяться надо мной, Мануэль. Но я не желаю, по твоей милости, унизиться до открытого грабежа.

-- А вилла?

Старый юрист нахмурил брови. Его глаза загорелись злобно, словно угли.

-- Она будет продана, -- сказал он отрывисто.

-- А почему?

-- Потому что мои книги показывают, что Раймонд Сен-Клэр должен мне слишком много денег и я могу покрыть его долг не иначе, как продажей бунгало.

Мануэль расхохотался, как безумный.

-- Ты -- сущий черт.

-- Я -- то, чем мне пришлось стать из-за тебя.

Дон Хозе, по-видимому, хотел разъяснить эту замечательную точку зрения, когда зазвонил телефон.

Отец и сын испуганно посмотрели друг на друга. Телефон -- инструмент своеобразный. Он обладает иногда способностью потрясать неспокойную совесть. После короткой паузы дон Хозе схватил трубку. Его рука дрожала.

Через несколько минут он повесил трубку на место.

-- Что это было? -- спросил Мануэль.

-- Ничего особенного, -- ответил отец с мрачным взглядом. -- Это Ла Фуэнте из "Комерцио". Он спрашивал, не слыхали ли мы чего-нибудь нового о Сен-Клэре. Какой-то иностранец, по его словам, желает получить сведения о нем и об его дочери.

-- Быть может, родственник?

-- Кто знает?

-- Мне кажется, что ты за последнее время немного нервничаешь.

Дон Хозе проворчал что-то. Затем вытащил большой шелковый носовой платок и вытер им пот со лба.

ГЛАВА VIII

Негр-боксер

Перуанская столица Лима является живописным типом староиспанского города.

Поистине достойно удивления, что несколько капель кастильской крови в жилах местного населения могли сообщить городу своеобразный оттенок, которого, впрочем, достаточно, чтобы придать современному городу и свой собственный характер и настроение.

Так обстоит дело в Лиме. Современная "Business-Kultur" ни в каком отношении не получила перевеса в этом городе, корни которого глубоко нисходят к тому времени, когда испанские авантюристы узурпировали могущественное царство инков.

Ни в одном городе Перу история так тесно не связана с испанским завоеванием. Памятником его служит римская католическая церковь, которая, подобно старинной крепости, все еще медлит сдаваться Южной Америке. Те, кто хочет ознакомиться ближе с историей гордых и умных инков, наложивших некогда свою печать на эту страну, должны прежде всего отправиться в Лиму, чтобы там найти прочную базу для своих исследований.

Лима, впрочем, построена по образцу всех испанских городов с большой центральной площадью. Одну сторону этой площади занимает собор, а на другой находится национальный дворец, то есть правительственные здания. Остальное пространство предоставлено фешенебельным клубам и лучшим магазинам.

Более современен огромный парк со знаменитыми лимскими Елисейскими полями, где стоит памятник Христофору Колумбу.

Ионас Фиэльд бесцельно бродил по сверкающему городу и наслаждался строгой, великолепной гордостью испанцев и веселой, экспансивной улыбкой испанок.

Ему случилось пройти мимо редакции "Комерцио", оказавшейся громадным, величественным дворцом. Он знал, что эта богатая газета была для Перу тем же, чем была некогда газета "Таймс" для Англии. В свое время, много лет тому назад, она была рупором боровшихся за освобождение черных невольников, а теперь это был лишь орган крупной буржуазии и биржевиков.

После долгого странствования в этом современном лабиринте прессы, Фиэльд, наконец, нашел частную контору Ла Фуэнте. Маленький редактор принял его словно старого друга. Он отложил в сторону свою работу, засыпал Фиэльда всевозможными сведениями и советами и в конце концов пригласил его отобедать с ним во французском клубе.

-- Там вы, наверное, встретите адвоката Мартинеца, -- сказал он ему. -- Он был ближайшим другом Сен-Клэра и, конечно, может оказаться чрезвычайно полезным для вас. Я вчера звонил ему по телефону, но он, оказывается, не имеет никаких новых известий о судьбе Сен-Клэра. Для меня не может быть сомнений, что он погиб в горах.

После минутного раздумья, Фиэльд принял это дружелюбное приглашение. Встретиться с Мартинецем как будто совершенно случайно -- как раз входило в его намерения. Он еще не совсем ясно отдавал себе отчет в том, как он примется за все это дело. Единственное, что он знал твердо, это то, что нечего спешить с сообщением о находящихся в его руках документах о последних минутах Сен-Клэра. Какое-то инстинктивное чувство, что тут что-то неладное, удерживало его. После разговора с Ла Фуэнте в нем смутно возникло убеждение, что в трагедии Раймонда Сен-Клэра было два акта. Первый завершился в огромной травяной пустыне Матто гроссо, второй только что развертывается здесь, в столице Перу.

И таким образом газете "Комерцио" не пришлось напечатать на следующий день касающиеся Сен-Клэра сенсационные новости, которые Фиэльд привез с собой в Лиму. И завещание профессора осталось лежать нетронутое и неиспользованное в самом недоступном кармане норвежца.

Следующие дни Фиэльд провел на улицах и в ресторанах, где оживленно пульсировала народная жизнь. Он в полной мере наслаждался этим своеобразным чувством, знакомым каждому путешественнику по призванию: наблюдать в новом для него народе многообразные проявления темперамента, брызжущего ему навстречу в свете и в тени. Все здесь говорило на новом для него языке: все, от старых домов, в которых еще сидели пули последней революции, до новых дворцов, дерзко и самоуверенно возвышавшихся над красивыми развалинами старинного города Франческо Низарро.

Наконец, жара принудила его укрыться в маленьком лежащем в стороне трактире. Он был не особенно элегантен, но зато прохладен и старомоден. Хозяин, старый метис, принес ему пенящуюся кружку пива на маленькую веранду, до которой не достигло еще солнце. Когда прохладный напиток, лучше которого, сказать кстати, не могло бы найтись в знаменитых пивных Мюнхена, был осушен, Фиэльд вдруг заметил человека, понуро сидевшего за номером газеты "Пренса".

К своему удивлению, Фиэльд узнал в нем боксера-негра, ехавшего с ним на пароходе "Киту-Мара".

Тяжелый, огромный детина с невероятно добродушным лицом, видимо, переживал какое-то несчастье. Он оперся головой на руки, и по временам из его груди вырывались злобные возгласы.

Встретив взгляд Фиэльда, он узнал его и дружелюбно улыбнулся. День и ночь быстро сменяются в душе у чернокожего, и когда светловолосый исполин кивнул ему головой, он подсел к нему с бесконечными извинениями. По-видимому, что-то было у него на сердце, отчего он хотел облегчиться.

-- Ужасный город, -- сказал негр по-английски и положил свой увесистый кулак на мраморный столик.

Фиэльд был с ним не совсем согласен. Но негр не дал ему ответить и разразился потоком слов.

-- Мое имя -- Карсон, -- сказал он, -- Кид Карсон из Штатов... Я тренировал Демисея и я победил Гарри Вильса... Мне принадлежит рекорд тяжести. Мне пишут из Лимы, что перуанский маэстро желает со мой сразиться. Я получаю вызов. Я ставлю мои условия. Дорога и две тысячи долларов. Мои условия приняты. Я еду. Я приезжаю сюда и являюсь. Здесь я, Кид Карсон, говорю председателю местного клуба бокса, который послал мне путевые деньги и составил контракт.

Он посмотрел мне пристально в глаза.

-- Ты проклятый негр, -- сказал он и плюнул.

-- Джек Джонсон и сам Лангфорд тоже были негры, -- сказал я, -- а что касается силы, то...

-- Мы не деремся с неграми, -- сказал он и повернул мне спину.

-- А контракт! -- завопил я и заметил, что мои кулаки начали сжиматься.

-- К черту контракт! -- сказал он и вытащил из кармана револьвер... Что мне было делать? Я бью хорошо, но револьвер бьет лучше. Тогда я пошел к адвокату, очень важному господину, который говорил по-английски. Прежде всего он потребовал с меня пять долларов за совет. Затем он взял деньги и посоветовал мне уехать отсюда с первым пароходом. И когда я взглянул на него с легким удивлением, то он уже на этот раз задаром обругал меня и попросил убраться немедленно. Я страшно рассердился, но это ничему не помогло. Когда я хотел наброситься с кулаками на этого малого, он тоже начал играть револьвером. Тогда я ушел. И теперь я сижу здесь, и в кармане у меня столько денег, что едва хватит, чтобы добраться до Калао.

Негр уныло смотрел перед собою. Этот, по-видимому, добрый малый чувствовал себя бесконечно оскорбленным и униженным жителями Лимы.

-- Хотите воспользоваться случаем? -- спросил Фиэльд после минутного размышления.

-- Каким угодно! -- радостно воскликнул негр.

-- Случалось ли вам путешествовать по горам?

-- Мне?.. Кид Карсон -- не самый обыкновенный негр. Мой отец был школьный учитель. Бедный, но грамотный человек из Невады. Летом я пас скот в горах. Благодаря этому я приобрел силу и выносливость.

-- Мне нужен помощник и спутник, -- прервал его Фиэльд. -- Преданный и сильный человек, который мог бы сопровождать меня в утомительное и опасное путешествие в Кордильеры...

Боксер вскочил и заплясал, как сумасшедший.

-- Это как раз то, о чем я мечтал! -- воскликнул он. -- Бокс уже давно осточертел мне...

-- Ну, там уж, наверно, найдется случай для проявления ловкости и силы.

-- Чем больше, тем лучше.

-- All right, -- сказал Фиэльд. -- Ступайте за вашим багажом и приходите ко мне через час в гостиницу "Делигенция", мы поговорим об условиях. Мы поедем на днях.

Так-то вот случилось, что Карсон, тяжелый боксер, победивший Гарри Вильса и в пятнадцать приемов сразивший Джесса Виланда, отказался от своего ремесла и сделался верным спутником Ионаса Фиэльда на путях его приключений в голубых горах.

ГЛАВА IX

"Cercle Francais"

Фиэльд ощутил какое-то неприятное чувство, входя в холл французского клуба.

Все устройство и обстановка были, впрочем, прямо из Парижа. Английский клуб существовал для людей, которые давно изменили эстетике для комфорта. Но во французском клубе не думают прежде всего о членах, которых безжалостное время наградило толстыми животами и ревматизмами. Вообще, не заботятся о тех земных существах, которым стул нужен затем, чтобы сидеть на нем, а не затем, чтобы им любоваться. Французы охотно стоят и садятся осторожно и заботливо на причудливо изогнутые стулья в стиле рококо, меж тем как мы, люди грешные, укладываем наши путы в практичный аппарат, приспособленный для отдыха и оказывающий должное внимание весу и размерам.

Слабость перуанцев ко всему гальскому особенно проявлялась в обстановке клуба. Все было изящно, неудобно и приятно только для глаз. Но когда позднее Фиэльд в сопровождении своего хозяина вошел в большую столовую, где все сверкало серебром и белизною, он познакомился с французскою кухнею и с французскими винами, которые напомнили ему современные храмы обжорства в самом сердце Парижа. Тон общества был тоже насквозь французский. И, что еще подчеркивало сходство с французским клубом, тут было немало офицеров, в столь блестящих парадных мундирах этой страны, что им не поздоровилось бы, если бы они вдруг очутились на берегах Рейна. Это явление подтверждало тот факт, что вся армия Перу была организована в духе генерала Фоша.

Ла Фуэнте был очень гостеприимным хозяином. Маленький перуанец пустил в ход все свои интернациональные качества. Он провел годы своей молодости в больших культурных центрах Европы и говорил безукоризненно на большинстве живых языков великих держав.

Но во всем его существе горела любовь к этому Перу, где уже веками жили и страдали его предки. Несмотря на старую кастильскую кровь, которая текла в его жилах, он все же чувствовал себя в родстве с первобытным народом, который был побежден жестокою волей его отцов. Это может показаться странным, но история инков была его святынею. В этом отношении он сумел оградить "Комерцио" от постороннего влияния, и его статьи об индейцах, их быте, их освобождении всегда блистали огнем неподдельной любви и вдохновения.

-- Я бы очень хотел представить вас друзьям Сен-Клэра, -- сказал Ла Фуэнте, когда они после обеда взялись за гаванские сигары. -- Профессор был почетным членом клуба, и в Лиме нет ни одного человека, который бы не сожалел и не грустил о его потере... Ну... он был, правда, уже очень старый человек. Но он был еще удивительно крепкий и сильный. И когда мы с ним прощались, никто из нас не мог подумать, что мы видим его в последний раз. Он сиял радостью исследователя, который отправляется в страну своей научной мечты.

-- Но какое обстоятельство было причиною последней поездки Сен-Клэра? -- спросил Фиэльд.

-- Этого никто не знает, -- ответил Ла Фуэнте. -- Даже его внучка. Он однажды шутя сказал, что едет на охоту за бессмертием... Да, да, воспоминание о Раймонде Сен-Клэре будет бессмертно в этой стране.

-- А его спутники?