Перевод с греческого Ф. Г. Мищенко под редакцией С. А. Жебелева

Печатается по изданию: Фукидид. История. Тома I, II. Перевод Ф. Мищенко

М.: Издание М. и С. Сабашниковых, 1915

СОДЕРЖАНИЕ I--VIII КНИГ "ИСТОРИИ" ФУКИДИДА

Первая книга

Введение (1--23). Значение Пелопоннесской войны в сравнении с предшествующими ей событиями истории Эллады (1). Эллада в древнейшую эпоху. Распространенность пиратства и морское могущество Миноса (2--8). Троянская война (9--11). Переселения после Троянской войны (12). Тирании. Успехи в морском деле (13--15). Причины, задерживавшие развитие Эллады: Персидское царство, тираны (16--17). Конец тираний. Персидские войны. Соперничество Афин и Спарты. Различие лакедемонской и аттической гегемонии (18--19). Недостоверность поэтов и прозаиков в известиях о временах давних. Особенности и задачи предлежащего труда (20--23). Разлад между Коринфом и Керкирой (24--55). Внутренние смуты в Эпидамне, который ищет помощи в Керкире, потом в Коринфе. Коринфяне отправляют в Эпидамн колонистов и гарнизон. Осада Эпидамна керкирянами. Коринфская экспедиция в Эпидамн. Битва при Левкимне. Капитуляция Эпидамна. Коринфская экспедиция к Ам-пракийскому заливу. Большие вооружения коринфян. Обращение керкирян и коринфян в Афины (24--31). Речи керкирских и коринфских послов в Афинах (32--43). Афиняне заключают оборонительный союз с керкирянами и посылают им помощь (44--45). Большая коринфская экспедиция в Керкиру. Битва при Сиботских островах (46--55). Трения между Коринфом и Афинами из-за Потидеи (56--66). Предупредительные мероприятия афинян по отношению к Потидее и другим городам на Фракийском побережье (56--57). Отпадение Потидеи, халкидян и боттиеев (58). Афинский флот идет против Македонии (59). Коринфяне посылают помощь Потидее (60). Афиняне посылают вспомогательный корпус и флот против Потидеи (61). Победа афинян при Потидее (62--63). Осада Потидеи (64--66). Собрание лакедемонян по поводу жалоб союзников и его решение (67--88). Коринфяне и другие государства Пелопоннесского союза обращаются в Спарту с жалобами на афинян (67). Речь коринфских послов (68--71). Присутствующие в собрании афинские послы просят выслушать и их (72). Речь афинских послов (73--78). Речь спартанского царя Архидама (79--85). Речь эфора Сфенелаида (86). Решение лакедемонского собрания: афиняне нарушили договор; вопрос о войне должен быть решен на союзном собрании (87). Истинная причина такого решения: боязнь все возрастающего значения Афин (88). История возникновения и развития афинского могущества со времени битвы при Микале (89--118). Завоевание Сеста. Восстановление Афин и их стен (89). Препятствия Спарты и хитрость Фемистокла (90--92). Постройка стен в Пирее (93). Война против персов под предводительством Павсания (94). Его образ действий по отношению к союзникам. Отозвание Павсания (95). Организация афинского морского союза (96). Основания, побуждающие Фуки-дида изложить историю дальнейших событий (97). Походы афинян на Эион, Скирос, Карист и Накс; последний теряет свою самостоятельность (98). Причины частых возмущений среди афинских союзников. Характер афинской гегемонии (99). Битва при Евримедонте. Отпадение Фасоса. Поражение афинян во Фракии (100). Покорение Фасоса (101). Союз Афин с Аргосом и Фессалией (102). Поселение ифомских мессенян в Навпакте. Присоединение Мегар к Афинам (103). Поход афинян в Египет (104). Борьба Афин с Коринфом, Эпидавром и Эгиною (105--106). Построение длинных стен в Афинах (107). Поражение афинян при Танагре. Битва при Энофитах. Покорение Эгины. Экспедиция Толмида в Пелопоннес (108). Война афинян в Египте (109--110). Поход афинян в Фессалию, в Сикион и в Эниады (111). Пятилетнее перемирие между Афинами и Пелопоннесским союзом. Поход афинян на Кипр и Египет. Поход спартанцев и афинян в Фокиду (112). Поражение афинян при Коронее (113). Отпадение от Афин Евбеи и Мегар. Вторжение пелопоннесцев в Аттику. Покорение Евбеи Периклом (114). Тридцатилетний мир между Афинами и Пелопоннесским союзом. Отпадение Самоса и Византия (115). Осада Самоса (116). Сдача Самоса и Византия (117). Лакедемоняне обращаются к Дельфийскому оракулу (118). Окончательное решение лакедемонян и их союзников воевать. Вооружения пелопоннесцев и последние переговоры Спарты с Афинами (119--145). Совещание пелопоннесских союзников в Спарте по вопросу о войне (119). Речь коринфских послов (120--124). Собрание союзников решает войну. Начало вооружений (125). Обоюдные жалобы и требования. Кощунство в деле Кил она. Кощунство лакедемонян. Предательство и смерть Павсания (126--134). Обвинения против Фемистокла (135--138). Другие требования лакедемонян. Народное собрание в Афинах для принятия окончательного решения (139). Речь Перикла (140--144). Постановление афинян (145). Заключительные замечания о событиях, предшествующих войне (146).

Вторая книга

Переход к рассказу о войне (1). Первый год войны. (2--471). Летняя кампания. Нападение фивян на Платеи (1--6). Вооружение лакедемонян и афинян. Союзники тех и других (7--9). Собрание лакедемонской армии на Истме (10). Речь Архидама (11). Последние переговоры с Афинами. Вторжение лакедемонского войска в Аттику (12). Увещание Перикла энергично вести войну. Средства Афин (13). Переселение жителей Аттики в Афины (14). Состояние Аттики в древнейшую эпоху (15--16). Вооружение афинского флота для нападения на Пелопоннес (17). Пребывание лакедемонян в Аттике (18--20). Возбуждение в Афинах. Недовольство политикой Перикла (21--22). Отступление лакедемонян из Аттики. Отправление афинского флота в пелопоннесские воды (23). Оборонительные мероприятия афинян (24). Военные операции афинского флота у берегов Пелопоннеса и восточной Локриды (25--26). Переселение эгинян в Фирею (27). Солнечное затмение (28). Союз Афин с Ситалком и Пердиккою (29). Дальнейшие операции афинского флота в западных водах (30). Вторжение афинян в Мегариду и укрепление Аталанты (31--32). Зимняя кампания. Военные действия коринфян (33). Государственные похороны павших в войне афинян. Речь Перикла (34--471). Второй год войны (472--70). Летняя кампания. Эпидемия в Аттике (472--54). Опустошение пелопоннесцами Аттики. Опустошение афинским флотом Трозена, Галии и Гермионы. Взятие Прасий (55--57). Экспедиция афинян к Фракийскому побережью (58). Недовольство афинян против Перикла (60). Речь Перикла (60--64). Последние действия Перикла. Его смерть. Характеристика Перикла (65). Нападение пелопоннесцев на Закинф (66). Умерщвление пелопоннесских послов в Афинах (67). Поход ампракиотов в Аргос Амфилохский (68). Зимняя кампания. Отправка афинского флота к Навпакту и стратега Мелесандра к берегу Малой Азии (69). Взятие Потидеи (70). Третий год войны (71--103). Летняя кампания. Нападение пелопоннесцев на Платеи и попытка взять город (71--78). Поход афинян против фракийских халкидян и боттиеев (79). Поход ампракиотов и лакедемонян в Акарнанию (80--82). Битва между пелопоннесцами и афинянами в Коринфском заливе; речи предводителя пелопоннесского флота и Формиона (83--92). Зимняя кампания. Нападение пелопоннесского флота на Пирей и Саламин (93--94). Поход Ситалка в Македонию (95). Царство одрисов (96--97). Присоединение к войску Ситалка фракийских племен (98). Македония при Пердикке (99). Вторжение войска Ситалка в Македонию (100). Ситалк отправляет часть войска в Халкидику и сам возвращается в свое царство (101). Поход Формиона в Акарнанию. Замечание об Эхинадских островах (102). Возвращение Формиона в Навпакт и Афины. Обмен пленными (103).

Третья книга

Четвертый год войны (1--25). Летняя кампания. Третье вторжение пелопоннесцев в Аттику (1). Отпадение Лесбоса, за исключением Мефимны (2--6). Поход афинян к Лаконике, Эниадам и Левкаде (7). Посольство митиленян в Пелопоннес; речь послов в Олимпии (8--14). Принятие митиленян в Пелопоннесский союз. Сборы лакедемонян к новому вторжению в Аттику (15). Афинский флот у Истма. Снаряжение лакедемонянами флота на помощь Лесбосу (16). Состав афинского флота и издержки на его содержание (17). Поход митиленян против Мефимны и мефимнян против Антиссы. Возведение укреплений против Митилены (18). Зимняя кампания. Отправка афинских кораблей для сбора дани с союзников и установление в Афинах прямых налогов (19). Платеяне приготовляются сделать вылазку (20). Осадные работы в Платеях (21). Вылазка 220 платеян, спасающихся в Афины (22--24). Прибытие лакедемонянина Салефа в Митилену (25). Пятый год войны (26--88). Летняя кампания. Отправление пелопоннесского флота к Лесбосу. Четвертое вторжение пелопоннесцев в Аттику (26). Сдача митиленян Пахету на капитуляцию (27--28). Появление пелопоннесских кораблей с Алкидом во главе в водах Ионии и преследование его Пахетом (29--33). Пахет захватывает Нотий, Пирру и Эрес и отправляет виновников отложения Митилены в Афины (34--35). Решение афинян по делу митиленян в первом собрании (36). Второе собрание. Речь Клеона (37--40). Речь Диодота (41--48). Постановление афинян и приведение его в исполнение (49--50). Поход Никия против Миной (51). Взятие Платей и суд над платеянами (52). Речь платеян (53--59). Возражение фивян; речь их (60--67). Наказание Платей (68). Кровавые события на Керкире в результате междоусобных распрей (69--85). Первый поход афинян в Сицилию (86). Зимняя кампания. Вспышка чумы в Афинах. Землетрясения в различных местах (87). Поход аттического флота, находившегося в Сицилии, против Эоловых островов (88). Шестой год войны (89--116). Летняя кампания. Нападению пелопоннесцев на Аттику помешало землетрясение. Другие чудесные явления природы (89). Сицилийская Мессена вступает в Аттический союз (90). Походы афинян к берегам Пелопоннеса и Мелосу. Вторжение в Беотию; битва при Танагре. Опустошение берегов восточной Локриды (91). Основание Герак-леи Трахинской (92--93). Поход Демосфена против Левкады и на этолян; поражение его (94--98). Поход афинян на локров эпизефирских (99). Поход этолян с лакедемонянином Еврилохом во главе против Навпакта (100--102). Зимняя кампания. Операции афинян в Сицилии и на берегу Италии (103). Очищение Делоса афинянами. Делосское празднество (104). Поход ампракиотов и пелопоннесцев на Аргос Амфилохский и поражение их афинянами и акарнанами при Олпах и Идомене. Союз между ампракиотами и акарнанами и амфилохами (105--114). Новые операции афинян в Сицилии (115). Извержение Этны (116).

Четвертая книга

Седьмой год войны (1--51). Летняя кампания. Мессена в Сицилии отлагается от Афин. Опустошение Регия локрами (1). Пятое вторжение пелопоннесцев в Аттику. Отправление 40 кораблей в Сицилию (2). Укрепление Пилоса (3--5). Удаление пелопоннесского войска из Аттики (6). Взятие Эиона (7). Лакедемоняне отбиты при Пилосе. Отряд спартанцев перешел на Сфактерию. Укрепление ее Демосфеном (8--9). Речь Демосфена (10). Попытка лакедемонян напасть на Пилос (11). Отражение их лакедемонянами (12). Блокада Пилоса афинским флотом (13--14). Перемирие относительно Пилоса; тщетные усилия лакедемонян заключить мир с афинянами; речь спартанских послов в Афинах; ответ афинян (15--22). Возобновление военных действий под Пилосом (23). События в Сицилии (24--25). Взятие Сфактерии Демосфеном и Клеоном (26--41). Поход афинян в коринфскую землю под командою Никия (42--44). Высадка афинского флота в Кроммионе и на эпидаврском берегу (45). Афинские стратеги Евримедонт и Софокл пристают на пути в Сицилию к Керкире и принуждают к сдаче керкирских олигархов; избиение их демократами (46--48). Взятие Анактория афинянами и акарнанами (49). Захват афинянами Артаферна (50). Срытие укреплений Хиоса (51). Восьмой год войны (52--116). Летняя кампания. Митиленские изгнанники заняли Ройтей и Антандр (52). Поход афинян против Киферы (53--54). Тревожное состояние лакедемонян (55). Поход на Фирею и Эгину (56--57). Съезд депутатов греческих городов в сицилийской Геле (58). Речь Гермократа (59--64). Примирение сицилийцев (65). Поход афинян на Мегары, взятие Нисеи и длинных стен (66--74). Взятие афинянами Антандра. Неудача Ламаха на вифинском побережье (75). Беотийс-кие демократы уговариваются с Гиппократом и Демосфеном о политическом перевороте в Беотии (76--77). Поход Брасида на Фракийское побережье; речь его в Аканфе. Отпадение Аканфа и Стагира (78--89). Тщетная попытка Демосфена овладеть Сифами (89). Зимняя кампания. Занятие Делия Гиппократом (90). Беотяне собираются у Танагры (91). Речь Пагонда (92). Беотяне выступают против Делия (93). Приготовления афинян к битве (94). Речь Гиппократа (95). Битва при Делии (96). Посольство беотян в Афины (97--99). Взятие Делия беотянами (100). Потери афинян и беотян при Делии. Высадка Демосфена в Сикионской области. Смерть Ситалка (101). Поход Брасида на Амфиполь. Падение Амфиполя. Спасение Эиона Фукидидом. Сдача Брасиду Миркина, Галепса и Эсимы (102--107). Последствия падения Амфиполя (108). Срытие мегарянами длинных стен. Большинство городов на Акте переходят на сторону Брасида (109). Поход Брасида на Торону. Взятие им Тороны и Лекифа (110--116). Девятый год войны (117--135). Летняя кампания. Однолетнее перемирие между лакедемонянами и афинянами (117--119). Отпадение Скионы от Афин; переговоры по этому поводу между лакедемонянами и афинянами (120--122). Отпадение Менды от Афин (123). Вторичный поход Брасида и Пердикки против Аррабея. Речь Брасида (124--128). Взятие Менды и осада Скионы афинянами (129--131). Союз Пердикки с афинянами (132). Взятие фивянами укрепления феспиян. Пожар храма Геры Аргосской (133). Зимняя кампания. Стычки мантинеян и тегеян при Лаодикии (134). Тщетная попытка Брасида овладеть Потидеей.

Пятая книга

Десятый год войны (1--24). Летняя кампания. Выселение афинянами делосцев с острова Делоса (1). Поход Клеона на Торону, занятие беотянами Панакта, отправка Феака в Сицилию (2--5). Сражение между афинянами и лакедемонянами при Амфиполе, смерть Клеона и Брасида (6--11). Прибытие в Гераклею Трахинскую лакедемонского войска с Рамфием во главе (12). Зимняя кампания. Возвращение отряда Рамфия домой (13). Обстоятельства, побуждавшие лакедемонян и афинян к заключению мира (14--17). Заключение пятидесятилетнего мира между лакедемонянами и афинянами; текст договора; отношение союзников к договору (18--21). Пятидесятилетний союз между лакедемонянами и афинянами. Возвращение пленников, взятых на Сфактерии. Начало одиннадцатого года войны (22--24). Общие замечания о дальнейшем ходе событий вплоть до возобновления военных действий (25). Переход ко второй части труда. Двадцатисемилетняя продолжительность войны (26). Одиннадцатый год войны (27--39). Летняя кампания. Стремление коринфян заключить союз против Спарты (27). Аргивяне склоняются на сторону коринфян (28). К союзу присоединяется Мантинея (29). Протест спартанцев против действий коринфян. Заключение союза между аргивянами, элеянами, коринфянами и фракийскими халкидянами (30). Взятие Скионы афинянами. Возвращение делосцев на Делос. Война между локрами и фокидянами. Попытка коринфян и аргивян побудить Тегею отпасть от Спарты. Переговоры беотян и коринфян с афинянами по поводу перемирия (31--32). Поход лакедемонян против паррасиев (33). Обращение лакедемонян с илотами, сражавшимися под начальством Брасида (34). Взятие Фиссадиянами. Пререкания между афинянами и лакедемонянами (35). Зимняя кампания. Усилия военной партии в Спарте нарушить мир между лакедемонянами и афинянами (36--38). Взятие Мекиберны олинфянами. Отдельный союз между лакедемонянами и беотянами (39). Двенадцатый год войны (40--51). Летняя кампания. Переговоры между аргивянами и лакедемонянами (40--41). Недовольство афинян заключением отдельного союза между лакедемонянами и беотянами (42). Союз афинян, по совету Алкивиада, с аргивянами и союзниками их (43--47). Коринфяне не присоединяются к союзу афинян с аргивянами, но сближаются снова с лакедемонянами (48). Оскорбление лакедемонян элеянами. Тщетные переговоры в Коринфе (49--50). Зимняя кампания. Поражение гераклеотов энианами и другими соседними народами (51). Тринадцатый год войны (52--56). Летняя кампания. Взятие Гераклеи беотянами. Деятельность Алкивиада в Пелопоннесе. Война между аргивянами и эпидаврянами (52--55). Зимняя кампания. Пререкания между лакедемонянами и афинянами (56). Четырнадцатый год войны (57--81). Летняя кампания. Война между аргивянами и лакедемонянами. Враждебные действия между Эпидавром и Аргосом (57--75). Зимняя кампания. Заключение договора и союза между лакедемонянами и аргивянами (76--79). Требование, предъявленное афинянам, удалиться из Пелопоннеса. Союз Пердикки с лакедемонянами и аргивянами. Союз мантинеян с лакедемонянами. Установление строгой олигархии в Сикионе. Падение демократии в Аргосе (80--81). Пятнадцатый год войны (82--83). Летняя кампания. Отпадение диев от Афин. Вступление лакедемонян в Ахайю. Восстановление демократии в Аргосе (82). Зимняя кампания. Поход лакедемонян против аргивян. Поход аргивян во флиунтскую землю. Афиняне блокируют македонское побережье (83). Шестнадцатый год войны (84--VI, 7). Летняя кампания. Начало враждебных действий со стороны афинян против Мелоса. Переговоры между афинянами и мелиянами. Осада Мелоса (84--114). Вторичный поход аргивян во флиунтскую землю. Аттический гарнизон в Пилосе захватывает большую добычу в области лакедемонян. Война коринфян с афинянами. Вылазка мелиян (115). Зимняя кампания. Политические преследования в Аргосе. Сдача мелиян афинянам и жестокая расправа победителей (116).

Шестая книга

Помыслы афинян о походе в Сицилию. Отступление автора о величине и населении Сицилии (1--5). Просьба эгестян о помощи у афинян (6). Поход лакедемонян в аргивскую землю. Опустошение афинянами из Мефоны страны Пердикки (7). Семнадцатый год войны (8--93). Летняя кампания. Посольство из Сицилии в Афинах. Решение афинян идти на Сицилию и назначение стратегами Алкивиада, Никия и Ламаха (8). Речь Никия (9--14). Речь Алкивиада (15--18). Противодействие со стороны Никия и вторая речь его (19--23). Сборы афинян к походу (24--26). Повреждение герм. Возбуждение умов в Афинах. Прикосновенность к делу Алкивиада (27--29). Великолепие афинского войска, выступавшего в поход (30--32). Совещание сиракусян по случаю наступления афинян. Речь Гермократа (33--34). Вмешательство Афинагора и речь его (35--40). Конец спорам между сиракусянами положил один из стратегов (41). Флот афинский у Керкиры (42--43). Переправа афинского войска через Ионийский залив к Регию (44). Приготовление сиракусян к отпору (45). Известия, полученные афинскими стратегами от передовых кораблей о положении дел в Сицилии. Совещания стратегов (46--49). Предварительные действия афинян в Сицилии (50--52). Отозвание Алкивиада в Афины по подозрению в кощунстве (53). Отступление автора о Писистратидах (54--59). Донос на Алкивиада и его бегство в Пелопоннес (60--61). Поход афинян на Гиккары. Попытка овладеть Гиблою (62). Зимняя кампания. Первое нападение афинян на Сиракусы (63--71). Речь Гермократа к сиракусянам и отправка послов в Коринф и Лакедемон (72--73). Зимовка афинян у Накса и отправка ими триеры в Афины (74). Поход сиракусян к Катане (75). Посольство афинян и сиракусян в Камарине. Речь Гермократа и Евфема (76--87). Решение камаринян. Способ действия афинян по отношению к сикулам и другим народам. Решение афинян перенести стоянку кораблей в Катану. Приготовления к нападению на Сиракусы. Сиракусские послы в Лакедемоне и Коринфе (88). Речь Алкивиада в народном собрании в Лакедемоне (89--92). Решение лакедемонян помогать сиракусянам и назначение Гилиппа в Сицилию. Решение афинян послать в Сицилию деньги и конницу (93). Восемнадцатый год войны (94--VII, 18). Летняя кампания. Поход афинян на Мегары Гиблейские, Кенторипы и другие города (94). Враждебные действия между лакедемонянами и аргивянами. Междоусобные распри в Феспиях (95). Осада Сиракус афинянами (96--103). Прибытие Гилиппа в Тарант (104). Вторжения лакедемонян в Арголиду, афинян в Лаконику (105).

Седьмая книга

Прибытие Гилиппа в Сицилию и занятие им Лабдала (1--3). Сооружение укреплений сиракусянами на Эпиполах, афинянами на Племмирии. Два сухопутных сражения (4--6). Прибытие коринфских, ампракиотских и левкадских кораблей в Сиракусы и дальнейшие приготовления сиракусян к войне (7). Обращение Никия за помощью в Афины (8). Поход Еветиона и Пердикки на Амфиполь (9). Зимняя кампания. Письмо Никия к афинянам и постановление афинян. Назначение Евримедонта и Демосфена (10--16). Снаряжение Демосфеном второй большой экспедиции. Отправка афинских кораблей против коринфян (17). Сборы лакедемонян к вторжению в Аттику и к укреплению Декелей (18). Девятнадцатый год войны (19--VIII, 6). Летняя кампания. Оккупация Декелей лакедемонянами. Отправка ими, беотянами, коринфянами и сикионянами свежих войск в Сицилию (19). Отправка афинского флота в Пелопоннес и Сицилию (20). Увещания Гилиппа и Гермократа, обращенные к сиракусянам, и действия сиракусян против афинян (21--24). Заботы сиракусян о новых подкреплениях (25). Действия Демосфена и Харикла у Эпидавра Лимерского подле Кифер (26). Прибытие в Афины и отсылка фракийских наемников. Финансовый кризис в Афинах (27--28). Разгром фракийскими наемниками Микалесса (29). Поражение, нанесенное им фивянами (30). Демосфен и Евримедонт в водах Акарнании (31). Помощь сикулов, мессапиев и метапонтян афинянам, помощь гелеян и большей части сицилийцев сиракусянам, нейтралитет Акраганта. Демосфен и Евримедонт в Фуриях (32-- 33). Морская битва между афинянами и пелопоннесцами подле Эринея (34). Демосфен и Евримедонт в окрестностях Регия (35). Битвы между афинянами и сиракусянами (36--41). Прибытие Демосфена и Евримедонта в Сиракусы (42). Ночная битва и поражение афинян (43--45). Обращение сиракусян к Акраганту и за новой помощью к сицилийцам (46). Совещание афинских стратегов, мнения Демосфена и Никия (47--49). Намерение Никия отступить от Сиракус. Лунное затмение (50). Решимость сиракусян не выпустить афинян из Сицилии (51). Морская и сухопутная битвы. Поражение афинян. Смерть Евримедонта. Уныние афинян (52--55). План сиракусян запереть афинян в гавани (56). Перечисление союзников обеих воюющих сторон (57--58). Закрытие выхода из большой гавани (59). Решимость афинян покинуть материковые укрепления и дать морскую битву (60). Речь Никия (61--64). Приготовления сиракусян к битве. Речь сиракусских стратегов и Гилиппа (65--68). Новое воззвание Никия (69). Генеральная морская битва. Поражение афинян (70--71). Напрасные сборы афинян к отступлению по суше (72--74). Отступление афинян. Упадок духа в войске (75). Усилия Никия ободрить войско. Речь Никия (76--77). Попытки афинян овладеть Акрейской скалой (78--79). Ночной поход Никия и Демосфена. Паника в афинском войске (80). Сдача Демосфена сиракусянам. Переправа Никия через Эриней (81--82). Последние стычки афинян с сиракусянами. Сдача Никия Гилиппу (83--85). Казнь Никия и Демосфена. Страдания афинян в плену. Значение сицилийской катастрофы (86--87).

Восьмая книга

Настроение афинян после сицилийской катастрофы и решимость продолжать борьбу (1). Зимняя кампания. Общее возбуждение эллинов и надежды пелопоннесцев (2). Поход Агида против этеян и фтиотидских ахеян. Решение лакедемонян построить флот. Вооружения афинян (3--4). Обращение евбеян, лесбосцев, хиосцев, эрифреян к лакедемонянам. Посольство Тиссаферна и Фарнабаза в Лакедемоне. Хлопоты Алкивиада за хиосцев и эрифреян (5--6). Двадцатый год войны (7--60). Летняя кампания. Первая экспедиция лакедемонян на Хиос и действия афинян против Хиоса (7--11). Отправка лакедемонских кораблей к Ионии по совету Алкивиада. Возвращение пелопоннесских кораблей из Сицилии. Отпадение от Афин Хиоса, Эрифр и Клазомен (12--14). Постановление афинян о запасной тысяче талантов и об усилении вооружения (15). Восстание Теоса, Милета (16--17). Первый договор между лакедемонянами и персидским царем (18). Враждебные афинянам действия хиосцев. Восстание Лебеда и Эр (19). Назначение Астиоха навархом лакедемонян. Действия афинян против Теоса и Эр (20). Народное восстание на Самосе против олигархии. Дарование Самосу независимости (21). Неудача хиосцев и Астиоха на Лесбосе. Усмирение Клазомен афинянами (22--23). Высадка афинян в области Милета. Враждебные действия афинского флота против Хиоса. Благосостояние хиосцев. Желание некоторой части хиосцев вернуться к афинянам (24). Безуспешный поход афинян и аргивян к Милету (25--27). Взятие Иаса пелопоннесцами, выдача ими Аморгеса и укрепления Тиссаферну; Педарит на Хиосе, Филипп в Милете (28). Зимняя кампания. Двусмысленное поведение Тиссаферна относительно пелопоннесцев (29). Часть афинского флота отправляется от Самоса к Хиосу и Милету (30). Тщетная попытка пелопоннесцев взять Птелей, Клазомены и Киму (31). С целью отложиться от афинян, лесбосцы сносятся с Астиохом (32--33). Афиняне на пути от Самоса к Хиосу застигнуты бурею (34). Неудачная попытка афинян покорить восставший Книд (35). Второй договор между лакедемонянами и персидским царем (36--37). Смерть Феримена. Высадка афинян на Хиосе и укрепление Дельфиния. Наступление на Милет (38). Отправка флота из Пелопоннеса с Антисфеном и одиннадцатью спартанцами в Геллеспонт (39). Нежелание Астиоха помогать хиосцам. Прибытие Астиоха к Книду. Поражение афинян (40--42). Афинский флот соединяется у Самоса. Разлад между лакедемонянами и Тиссаферном (43). Отпадение Родоса от Афин при содействии пелопоннесцев (44). Переход Алкивиада к Тиссаферну и совет его поддерживать равновесие сил в Элладе (45--46). Алкивиад подготовляет себе возвращение в Афины (47). Заговор на Самосе, направленный к возвращению Алкивиада и ниспровержению демократии в Афинах. Донос Фриниха Астиоху на Алкивиада. Усилия Алкивиада расположить Тиссаферна в пользу афинян. Успешные действия Писандра в Афинах в пользу установления олигархии (48--54). Нападение афинян на Родос и Хиос (55). Безуспешные переговоры Писандра с Тиссаферном и Алкивиадом (56). Третий договор между лакедемонянами и персидским царем (57--59). Взятие Оропа беотянами при содействии эретриян. Прибытие пелопоннесцев от Родоса к Милету (60). Двадцать первый год войны (61--109). Летняя кампания. Отправка Деркилида из Лакедемона на Геллеспонт. Нерешительная битва между хиосцами и афинянами (61). Восстание Абида и Лампсака. Покорение Лампсака афинянами (62). Неудачные действия Астиоха против афинского флота. Установление олигархии Писандром и его сообщниками сначала на Самосе, потом в Афинах. Правление "четырехсот" (63--71). Провозглашение демократии на Самосе под влиянием Леонта, Диомедонта, Фрасибула и Фрасилла (72--77). Недовольство пелопоннесцев в Милете Астиохом и Тиссаферном. Удаление Астиоха к Микале и возвращение в Милет (78--79). Отправка пелопоннесцами Фарнабазу сорока кораблей. Отпадение Византия (80). Возвращение Алкивиада на Самос. Избрание его в стратеги, его успешное противодействие нападению войска на Афины, затем отправка его к Тиссаферну (81--82). Восстание пелопоннесцев в Милете против Астиоха (83--84). Прибытие наварха Миндара на место Астиоха (85). Послы от "четырехсот" на Самосе. Решительное обращение к ним Алкивиада. Услуга Алкивиада отечеству (86). Удаление Тиссаферна в Аспенд будто бы за финикийским флотом. Алкивиад следует за ним (87--88). Противодействие правлению "четырехсот" (89--93). Возмущение Евбеи при содействии пелопоннесского флота (94--96). Низвержение "четырехсот" и установление правления пяти тысяч. Переход Энои в руки беотян (97--98). По приглашению Фарнабаза пелопоннесский флот отправляется на Геллеспонт. Афиняне собирают свой флот у Элеунта (99--103). Поражение пелопоннесцев в битве при Киноссемате (104--106). Покорение восставшего Кизика афинянами (107). Возвращение Алкивиада на Самос. Поход на Галикарнасс и Кос (108). Тиссаферн направляется на Геллеспонт и останавливается прежде всего в Эфесе (109).

ПЕРВАЯ КНИГА ИСТОРИИ ФУКИДИДА

Фукидид афинянин написал историю войны между пелопоннесцами и афинянами, как они вели ее друг против друга. Приступил он к труду своему тотчас с момента возникновения войны в той уверенности, что война эта будет войною важною и самою достопримечательною в сравнении со всеми предшествовавшими. Заключал он так из того, что обе воюющие стороны вполне к ней подготовлены, а также из того, что прочие эллины, как он видел, стали присоединяться то к одной, то к другой стороне, одни немедленно, другие после некоторого размышления. Действительно, война эта вызвала величайшее движение среди эллинов и некоторой части варваров, да и, можно сказать, среди огромного большинства всех народов. То, что предшествовало этой войне и что происходило в еще более ранние времена, невозможно было за давностью времени исследовать с точностью. Все же на основании свидетельств, при помощи которых мне удается проникнуть с достоверностью в очень далекое прошлое, я заключаю, что тогда не случилось ничего важного ни в области военных событий, ни в каком-либо ином отношении.

По-видимому, страна, именуемая ныне Элладою, прочно заселена не с давних пор. Раньше происходили в ней переселения, и каждый народ легко покидал свою землю, будучи тесним каким-либо другим, всякий раз более многочисленным народом. Дело в том, что при отсутствии торговли и безопасных взаимных сношений как на суше, так и на море, каждый возделывал свои поля лишь настолько, чтобы было на что жить; никто не имел избытка в средствах, не культивировал землю, потому что неизвестно было, когда нападет на него другой и, пользуясь беззащитностью его жилища, отнимет у него имущество; к тому же каждый рассчитывал, что везде можно будет добыть себе необходимое дневное пропитание. Вот почему все легко снимались с места, и вследствие этого же ни у кого не было ни больших сильных городов, ни вообще каких бы то ни было приспособлений для обороны. Всегда перемене населения подвергались преимущественно наилучшие земли Эллады, именно области, называемые теперь Фессалией и Беотией, также большая часть Пелопоннеса, кроме Аркадии, наконец, все плодороднейшие области остальной Эллады. Но если благодаря плодородию почвы могущество некоторых племен и возрастало, то, порождая внутренние распри, ведшие их к гибели, оно вместе с тем еще скорее вызывало посягательства на себя со стороны иноплеменников. Напротив, Аттика по причине скудости почвы с самих давних времен не испытывала внутренних переворотов и всегда занята была одним и тем же населением. Весьма важным подтверждением этой мысли служит и то, что в остальных частях Эллады население вследствие иммиграции увеличивалось не в одинаковой степени с Аттикой. Объясняется это тем, что вытесняемые войною или междоусобицами самые могущественные обитатели из прочей Эллада удалялись к афинянам, так как те сидели на земле крепко, и, становясь тотчас гражданами Аттики, уже с давней поры сделали государство еще большим по количеству населения, так что впоследствии, когда в Аттике не оказалось достаточно земли, афиняне отправили колонии даже в Ионию.

Точно так же следующее обстоятельство служит для меня преимущественным указанием на бессилие древних обитателей Эллады: до Троянской войны она, очевидно, ничего не совершила общими силами. Мне даже кажется, что Эллада во всей своей совокупности не носила еще этого имени, что такого обозначения ее вовсе и не существовало раньше Эллина, сына Девкалиона, но что названия ей давали по своим именам отдельные племена, преимущественно пеласги. Только когда Эллин и его сыновья достигли могущества в Фтиотиде {Южная часть Фессалии.} и их стали призывать на помощь в остальные города, только тогда эти племена одно за другим, и то скорее вследствие взаимного соприкосновения друг с другом, стали называться эллинами, хотя все-таки долгое время название это не могло вытеснить все прочие. Об этом свидетельствует лучше всего Гомер. Он жил ведь гораздо позже Троянской войны и, однако, нигде не обозначает всех эллинов, в их совокупности, таким именем, а называет эллинами только тех, которые вместе с Ахиллом прибыли из Фтиотиды, -- они-то и были первыми эллинами, -- других же Гомер в своем эпосе называет данаями, аргивянами и ахейцами. { Илиада. II. 684 сл.} Точно так же Гомер не употребляет и имени варваров, потому, мне кажется, что сами эллины не обособились еще под одним именем, противоположным названию варваров. Итак, эллины, жившие отдельно по городам, понимавшие друг друга и впоследствии названные все общим именем, до Троянской войны, по слабости и отсутствию взаимного общения, не совершили ничего сообща. Да и в этот-то поход они выступили вместе уже после того, как больше освоились с морем.

Минос раньше всех, как известно нам по преданию, приобрел себе флот, овладел большею частью моря, которое называется теперь Эллинским, {Т. е. Эгейским.} достиг господства над Кикладскими островами и первый заселил большую часть их колониями, причем изгнал карийцев и посадил правителями собственных сыновей. Очевидно также, что Минос старался, насколько мог, уничтожить на море пиратство, чтобы тем вернее получать доходы. В древности эллины и те из варваров, которые жили на материке близ моря, а равно все обитатели островов, обратились к пиратству с того времени, как стали чаще сноситься друг с другом по морю. Во главе их становились лица наиболее могущественные, которые и поддерживали пиратство ради собственной корысти и для доставления пропитания слабым. Нападая на неукрепленные города, состоящие из отдельных селений, они грабили их и большею частью так добывали себе средства к жизни. Тогда занятие это не считалось еще постыдным, скорее, приносило даже некоторую славу. Доказательство этого представляют еще и теперь те из обитателей материка, у которых ловкость в этом деле пользуется почетом, а также древние поэты, везде предлагающие пристающим к берегу людям один и тот же вопрос: не разбойники ли они? {Ср.: Одиссея. III. 71 сл. Гимн к Аполлону. 453.} так как ни те, которых спрашивают, не считают занятие это недостойным, ни те, которым желательно это узнать, не вменяют его в порок. Впрочем, жители грабили друг друга и на суше; во многих же частях Эллады и до сих пор практикуется старинный способ жизни, именно у локров озольских, этолян, акарнанов и у обитателей пограничного с ними материка. {Ср.: III. 101.} Самый обычай ношения с собою оружия сохранился у этих материковых народов от старинного занятия их разбоем. Дело в том, что жители всей Эллады ходили тогда вооруженными: жилища не были защищены, пути сообщения не безопасны, что и ввело в обычай жить с оружием, как живут варвары. Те части Эллады, в которых ведут еще и теперь такой образ жизни, свидетельствуют о существовании некогда подобных обычаев у всех эллинов. Из их числа афиняне первые сняли с себя оружие и благодаря вольному образу жизни перешли к большей роскоши; среди них старшие из числа богатых вследствие склонности к изнеженности только недавно перестали носить льняные хитоны и укреплять себе волосы на голове в кробил с помощью золотых цикад. Поэтому-то и старшие из ионян, по родству своему с афинянами, долго удерживали у себя такой же убор. С другой стороны, лакедемоняне первые стали носить скромное одеяние нынешнего образца, и вообще у них люди более зажиточные в образе жизни очень приблизились к народной массе. Лакедемоняне же первые, сняв с себя одежду и выступив обнаженными в присутствии других, жирно умащивали себя маслом при гимнастических упражнениях. А в прежнее время на Олимпийских состязаниях борцы состязались с поясом вокруг детородных частей и только немного лет назад перестали надевать его. Впрочем, еще и теперь у тех варваров, преимущественно азиатцев, которые устраивают состязания в кулачном бою и в борьбе, последние происходят в поясах. Можно было бы указать и на многое другое в образе жизни древних эллинов, чем они походили на нынешних варваров.

Все города, основанные в последнее время, когда мореплавание получило уже большее развитие, а средства имелись в большом избытке, обводились стенами и строились непосредственно на морских берегах; кроме того, в видах торговли и для ограждения себя от соседей, все старались занимать перешейки. Напротив, древние города как на островах, так и на суше вследствие долго державшегося пиратства большею частью были построены вдали от моря, потому что и жители этих городов грабили друг друга так же, как и все береговые жители, хотя бы и не занимавшиеся мореплаванием; и до сих пор города эти расположены внутри материка. Ничуть не меньше занимались разбоем и островитяне, именно карийцы и финикяне, заселившие большинство островов. Вот доказательство этого: когда афиняне во время этой войны {Под "этою" войною у Фукидида разумеется здесь и в других местах описываемая им Пелопоннесская война в различных ее стадиях.} очищали Делос {См.: III. 104.} и удалили все гробницы, бывшие на острове, то больше половины погребенных в них покойников оказались карийцами; их признали по вооружению, положенному вместе с ними в могилы, и по способу погребения, до сих пор существующему. С образованием флота Миноса взаимные сношения на море усилились, потому что Минос очистил острова от разбойников и тогда же заселил большинство их колонистами. Кроме того, приморские жители владели еще большими средствами и потому крепче сидели на местах, а некоторые, разбогатев, оградили себя стенами. Стремление к наживе вело к тому, что более слабые находились в рабстве у более сильных, тогда как более могущественные, опираясь на свои богатства, подчиняли себе меньшие города. В таком состоянии эллины находились довольно долго, прежде чем они выступили в поход против Трои.

Мне кажется, Агамемнон собрал свое войско не столько потому, что принудил к этому походу женихов Елены, связанных клятвою с Тиндареем, сколько потому, что выдавался над современниками своим могуществом. К тому же лица, получившие от предков самые достоверные предания о судьбах Пелопоннеса, рассказывают, что Пелоп приобрел силу благодаря прежде всего большому богатству, с которым он явился из Азии к людям бедным. Потому он и назвал страну своим именем, хотя и был пришельцем. Впоследствии потомкам его посчастливилось еще больше, именно: когда в Аттике пал от руки Гераклидов Еврисфей, поручивший при отправлении на войну Микены и власть Атрею как родственнику -- Атрей был его дядею с материнской стороны, -- случилось так, что последний из-за убийства Хрисиппа бежал от отца. Между тем Еврисфей все не возвращался. Тогда Атрей получил царскую власть над Микенами и над всеми землями, которыми правил Еврисфей, согласно желанию самих микенян: они боялись Гераклидов, а Атрей представлялся им могущественным и вместе с тем успел угодить народной массе. Таким-то образом Пелопиды стали могущественнее потомков Персея. Все это достояние, по-видимому, получил Агамемнон; сверх того, он значительно превосходил всех прочих морскими силами и потому собрал войско в поход не столько вследствие расположения к себе, сколько действуя страхом. Очевидно, сам Агамемнон явился под Трою с наибольшим числом кораблей, а также доставил корабли для аркадян, о чем свидетельствует Гомер, { Илиада. II. 576 сл.} если только на свидетельство его можно полагаться. И в рассказе о передаче скипетра Гомер { Илиада. II. 101-108.} сказал об Агамемноне, что он "владычествует над многими островами и над всем Аргосом". Действительно, живя на материке, Агамемнон не имел бы власти над островами, за исключением ближайших (этих же не могло быть много), если бы у него вовсе не было флота. По Троянскому походу следует представлять себе состояние Эллады в предшествовавшее время. Если бы из того обстоятельства, что Микены были малы или что какой-нибудь из тогдашних городов оказывается теперь незначительным, кто-нибудь стал относиться с недоверием к тому, что Троянский поход был действительно столь грандиозен, как изображают его поэты и как установилось о нем предание, то такое недоверие было бы недостаточно обоснованным. Предположим, что город лакедемонян {Спарта.} был бы разорен и от него уцелели бы только святилища да фундаменты строений; при таких условиях, полагаю, у наших потомков по прошествии долгого времени возникло бы сильное сомнение в том, что могущество лакедемонян соответствовало их славе. Между тем они владеют двумя пятыми Пелопоннеса, имеют гегемонию над всем им и над множеством союзников за его пределами. Тем не менее город лакедемонян мог бы показаться ниже присущего ему значения, так как он не был объединен путем синэкизма, в нем нет пышных храмов и строений, но, по древнему обычаю Эллады, он состоит из селений. Напротив, если бы той же участи, что Спарта, подверглись афиняне, то по наружному виду их города могущество их могло бы показаться вдвое большим, сравнительно с действительностью. Итак, в указанном случае следует верить преданию и, считаясь более с могуществом городов, нежели с внешним видом их, допускать, что Троянский поход был самым грандиозным из всех предшествовавших, хотя и уступал нынешним, конечно, если можно и здесь сколько-нибудь доверять поэзии Гомера, который как поэт, разумеется, преувеличил и приукрасил поход. Однако даже и в таком виде он оказывается слишком незначительным. В самом деле, Гомер повествует, { Илиада. II. 510. 719.} что из числа тысячи двухсот кораблей на беотийских было по ста двадцати человек, а на кораблях Филоктета -- по пятидесяти, указывая этим, как мне кажется, на самые большие и самые малые корабли; по крайней мере, в списке кораблей о величине других не упоминается. Что все гребцы были в то же время и воинами, видно по кораблям Филоктета: все гребцы их, по Гомеру, были стрелками из луков. Невероятно, чтобы, исключая царей и высших должностных лиц, низшие корабельные слуги отплыли в большом числе вместе с воинами, тем более, что им предстояло переплывать море с военными принадлежностями, да и суда их были не палубные, а, скорее, по древнему способу, сооружены, как суда пиратские. Итак, если принять во внимание среднюю величину между самыми большими и самыми малыми кораблями, окажется, что эллинов явилось под Трою немного, даром что воинов посылала вся Эллада сообща. Причиною этого была не столько малочисленность населения, сколько отсутствие у него материальных средств. Из-за скудости провианта эллины выступили с меньшим войском, таким только, какое, по их расчетам, могло содержаться во время войны на добываемые на войне средства. По прибытии к Трое эллины одержали победу в сражении, -- это несомненно, потому что иначе они не могли бы возвести укреплений подле своей стоянки. Однако и под Троей эллины, очевидно, употребили в дело не все свое войско, а стали заниматься земледелием на Херсонесе и разбоем по недостатку средств к жизни. Главным образом вследствие этой раздробленности эллинов троянцы и могли оказывать им сопротивление в течение десяти лет, каждый раз будучи равносильны остающимся на месте неприятелям. Напротив, если бы жизненных припасов эллины взяли с собою в изобилии, если бы они не занимались грабежом и обработкою земли и вели войну непрерывно общими силами, они легко одержали бы победу в открытом сражении и овладели бы городом: они давали ведь отпор неприятелю, и не будучи все в сборе, а действуя только с тою частью войска, какая каждый раз бывала налицо. Поэтому если бы они приналегли на осаду, то взяли бы Трою и скорее и с меньшим трудом. Однако вследствие недостатка материальных средств не только предприятия, предшествовавшие Троянской войне, были незначительны, но и эта война, самая замечательная из всех происходивших раньше, оказывается в действительности не столь значительною, как рисует ее молва и установившееся ныне через поэтов предание. Даже и после Троянской войны в Элладе все еще происходили перемещения жителей и новые заселения, так что страна не знала покоя и потому не преуспевала. Возвращение эллинов из-под Илиона замедлилось, что повело к многочисленным переменам: в государствах возникали большею частью междоусобицы, вследствие которых изгнанники стали основывать новые города. Так, на шестидесятом году по взятии Илиона нынешние беотяне, вытесненные фессалийцами из Арны, заселили теперешнюю Беотию, прежде именовавшуюся Кадмейской землей (впрочем, отряд беотян и раньше еще жил в этой области; часть их и отправилась в поход на Илион). { Илиада. II. 494.} На восьмидесятом году доряне вместе с Гераклидами овладели Пелопоннесом. Лишь много времени спустя и то с трудом Эллада прочно успокоилась, в ней не было больше передвижений, и эллины стали высылать колонии: афиняне заселили тогда Ионию и большинство островов, пелопоннесцы -- большую часть Италии, {Южной.} Сицилии {Ср.: VI. 3--5.} и некоторые местности в остальной Элладе. Все эти заселения имели место после Троянской войны.

В то время как Эллада становилась могущественнее, богатела еще больше прежнего, в государствах вследствие увеличения их материального достатка большею частью стали возникать тирании (раньше там была наследственная царская власть с определенными привилегиями), эллины начали снаряжать флоты и больше прежнего стремились к обладанию морем. Говорят, коринфяне первые усвоили морское дело ближе всего к теперешнему его образцу, и первые в Элладе триеры сооружены были в Коринфе. По-видимому, и для самиян коринфский кораблестроитель Аминокл сколотил четыре судна; с того времени, как он прибыл к самиянам, до окончания этой войны прошло по меньшей мере триста лет. Древнейшая морская битва, насколько мы знаем, была у коринфян с керкирянами; от этой битвы до того же времени {Т. е. до окончания этой войны.} прошло не менее двухсот шестидесяти лет. Коринф расположен был на перешейке, и потому с древнейших времен там находился рынок. А так как в старину эллины, жившие в Пелопоннесе и за его пределами, сносились друг с другом больше сухим путем, нежели морем, и сношения эти совершались через Коринф, то коринфяне разбогатели, что видно и из древних поэтов: они прозвали Коринф богатым. Когда эллины стали ходить по морям больше, коринфяне, заведя флот, обратились к уничтожению морских разбоев и, представляя для эллинов рынок, усилили свой город притоком богатств в него по обоим путям. У ионян {Малоазийских.} флот появляется гораздо позже, в царствование Кира (560--529 гг.), первого царя персов, и сына его Камбиса (529--522 гг.). В войну с Киром ионяне некоторое время были господами на своем море. {Т. е. Эгейском.} Тиран Самоса в царствование Камбиса Поликрат также имел сильный флот, подчинил своей власти различные острова, между прочим завладел Ренеей, которую посвятил Аполлону Делосскому. Наконец фокеяне, населяющие Массалию (600 г.), {Теперь Марсель.} побеждали в морских сражениях карфагенян. Таковы были наиболее значительные морские силы. Хотя флоты эти образовались много поколений спустя после Троянской войны, однако, как и в то время, они заключали в себе, по-видимому, мало триер, состоя все из пентеконтер и длинных судов. Незадолго до Персидских войн и смерти Дария (485 г.), который был царем персов после Камбиса, появилось очень много триер у сицилийских тиранов и у керкирян. Это были значительные флоты в Элладе, составившиеся в последнее время перед походом Ксеркса. Эгиняне же, афиняне и некоторые другие эллины располагали ничтожным количеством судов, и то большею частью пентеконтер. Флот появился у афинян поздно, с того времени, как Фемистокл убедил афинян во время их войны с эгинянами (488/487 г.) и ввиду ожидаемого вторжения варваров соорудить корабли; на этих кораблях афиняне и сразились на море. {При Саламине в 480 г.} Впрочем, и эти корабли не были еще вполне палубными.

Вот каковы были морские силы эллинов в древнее время и каковы они стали впоследствии. Все же эллины, которые обратили внимание на развитие морского дела, приобрели довольно значительную силу частью благодаря притоку денежных средств, частью путем владычества над другими эллинами. Во время морских походов они покоряли острова, особенно те из эллинов, которые не имели в достаточном количестве собственной земли. Напротив, такой сухопутной войны, которая привела бы к возникновению какой-либо сильной державы, не было ни одной. Все войны, какие были, происходили каждый раз только между соседями; походов в чужие земли, далеко от родины, с завоевательными целями эллины не предпринимали. Дело в том, что к сильнейшим государствам более слабые не примыкали на положении подчиненных; с другой стороны, и сами эллины не совершали общих походов на равных для всех условиях, а каждый предпочитал вести войну с соседями самолично. Лишь давно, во время войны, происшедшей между халкидянами и эретриянами, и остальные эллины разделились, вступив в союз с тою или другою из воюющих сторон. Для разных эллинов существовали в различных местах препятствия к усилению. Между прочим, на ионян в то время, когда благосостояние их сильно возросло, обрушилось войною персидское царство с Киром во главе после покорения им Креса (548 г.) и всех земель по сю сторону реки Галиса до моря. Кир поработил города на материке, а впоследствии Дарий, опираясь на финикийский флот, подчинил себе и острова. Все тираны, бывшие в эллинских государствах, обращали свои заботы исключительно на свои интересы, на безопасность своей личности и на возвеличение своего дома. Поэтому при управлении государством они преимущественно, насколько возможно, озабочены были принятием мер собственной безопасности; ни одного замечательного дела они не совершили, кроме разве войн отдельных тиранов с пограничными жителями. Так, в течение долгого времени со всех сторон Эллада была задерживаема в своем развитии, не совершала общими силами ничего видного, и отдельные государства ее были слишком мало предприимчивы.

Афинские тираны и большинство тиранов остальной Эллады, и раньше того долго томившейся под властью тирании, были наконец, исключая тиранов сицилийских, низложены лакедемонянами. (Сам Лакедемон после заселения его дорянами, живущими теперь в этой области, очень долго, насколько мы знаем, страдал от внутренних волнений; однако с давних уже пор он управлялся благими законами и никогда не был под властью тиранов; в течение четырехсот с небольшим лет, протекших до окончания этой войны, лакедемоняне имеют одно и то же государственное устройство; благодаря этому они стали могущественны и организовали дела в остальных государствах.) Немного лет спустя после упразднения тирании в Элладе произошло при Марафоне сражение персов с афинянами (490 г.). На десятом году после этой битвы персы снова явились в Элладу с огромным войском с целью поработить ее. Когда над головою всех нависла великая опасность, лакедемоняне, опираясь на превосходство своих сил, стали во главе общеэллинского ополчения, а афиняне при наступлении персов решили покинуть свой город, собрали свое имущество, сели на корабли и, таким образом, сделались морским народом. Вскоре после отражения персов общими силами эллины, как те, что отложились от персидского царя, так и те, которые вместе воевали, распределились между афинянами и лакедемонянами. И те и другие, действительно, оказались наиболее могущественными: лакедемоняне сильны были на суше, афиняне на море. Взаимный союз между ними сохранился недолго. Вскоре разделенные враждою лакедемоняне и афиняне вместе со своими союзниками воевали друг против друга, {Ср.: I. 107-115.} а остальные эллины, в случае если им приходилось где-либо враждовать между собою, стали присоединяться или к афинянам, или к лакедемонянам. Поэтому со времени Персидских войн и до этой войны афиняне и лакедемоняне постоянно то заключали союз, то воевали или между собою, или с отпадавшими от них союзниками; при этом они усовершенствовались в военном деле, изощряясь среди опасностей, и приобрели большой опыт. Лакедемоняне пользовались гегемонией, не взимая дани со своих союзников, а заботясь только о том, чтобы, подобно им, и у союзников был олигархический строй управления. Афиняне, напротив, с течением времени, отобрали у союзных с ними государств, за исключением хиосцев и лесбосцев, {M. 1161.} корабли и обложили всех союзников денежною данью. Оттого ко времени этой войны боевая подготовка афинян была значительнее, нежели в пору высшего процветания их союза, когда последний не был еще обессилен.

Вот какова была древность по моим изысканиям, хотя и трудно положиться на относящиеся сюда, безразлично каковы бы они ни были, свидетельства. Дело в том, что люди перенимают друг от друга предания о прошлом, хотя бы оно относилось к их родине, одинаково без всякой критики. Так, например, большинство афинян полагает, что Гиппарх пал от руки Гармодия и Аристогитона (514 г.), в то время как он был тираном; они не знают того, что правителем тогда был Гиппий как старший из сыновей Писистрата, что Гиппарх и Фессал были его братья, что в день заговора в решительный момент Гармодий и Аристогитон, возымев подозрение, будто кто-то из сообщников их открыл уже кое-что Гиппию и что тот, следовательно, предупрежден, не тронули его; однако, желая сделать хоть что-нибудь решительное прежде, чем схватят их, они умертвили Гиппарха, занятого устройством Панафинейской процессии, встретив его подле так называемого Леокория. Точно так же и прочие эллины неправильно представляют себе многие иные события, даже современные, не изглаженные из памяти временем. Например, думают, будто лакедемонские цари подают каждый по два голоса, а не по одному, и будто у них есть Питанатский лох, какового никогда и не существовало. Столь мало большинство людей озабочено отысканием истины и охотнее принимает готовые мнения. И все же не ошибется тот, кто рассмотренные мною события признает, скорее всего, в том виде, в каком я сообщил их на основании упомянутых свидетельств, кто в своем доверии не отдаст предпочтения ни поэтам, воспевшим эти события с преувеличениями и прикрасами, ни прозаикам, сложившим свои рассказы в заботе не столько об истине, сколько о приятном впечатлении для слуха: ими рассказываются события, ничем не подтвержденные и за давностью времени, когда они были, превратившиеся большею частью в невероятное и сказочное. Пусть знают, что события мною восстановлены с помощью наиболее достоверных свидетельств, настолько полно, насколько это позволяет древность их. Хотя люди, пока воюют, считают всегда каждую в данный момент войну важнейшею, а по окончании ее больше восхищаются стариною, тем не менее эта война окажется важнее прежних, если судить по имевшим в ней место событиям. Что касается речей, произнесенных отдельными лицами или в пору приготовления к войне, или во время уже самой войны, то для меня трудно было запомнить сказанное в этих речах со всею точностью, как то, что я слышал сам, так и то, что передавали мне с разных сторон другие. Речи составлены у меня так, как, по моему мнению, каждый оратор, сообразуясь всегда с обстоятельствами данного момента, скорее всего мог говорить о настоящем положении дел, причем я держался возможно ближе общего смысла действительно сказанного. Что же касается имевших место в течение войны событий, то я не считал согласным со своею задачею записывать то, что узнавал от первого встречного, или то, что я мог предполагать, но записывал события, очевидцем которых был сам, и то, что слышал от других, после точных, насколько возможно, исследований относительно каждого факта, в отдельности взятого. Изыскания были трудны, потому что очевидцы отдельных фактов передавали об одном и том же неодинаково, но так, как каждый мог передавать, руководствуясь симпатией к той или другой из воюющих сторон или основываясь на своей памяти. Быть может, изложение мое, чуждое басен, покажется менее приятным для слуха; зато его сочтут достаточно полезным все те, которые пожелают иметь ясное представление о минувшем и могущем, по свойству человеческой природы, повториться когда-либо в будущем в том же самом или подобном виде. Мой труд рассчитан не столько на то, чтобы послужить предметом словесного состязания в данный момент, сколько на то, чтобы быть достоянием навеки.

Из прежних событий самое важное -- Персидские войны. Тем не менее и они решены были быстро двумя морскими и двумя сухопутными сражениями. Напротив, эта война затянулась надолго, и за время ее Эллада испытала столько бедствий, сколько не испытывала раньше в равный промежуток времени. Действительно, никогда не было взято и разорено столько городов частью варварами, частью самими воюющими сторонами (в некоторых городах после завоевания их переменилось даже население), не было столько изгнаний и смертоубийств, вызванных или самою войною, или междоусобицами. Что рассказывается о прошлом на основании преданий и на деле подтверждается слишком редко, то стало теперь несомненным: землетрясения, охватившие разом и с ужасною силою огромную часть земли, солнечные затмения, случавшиеся чаще сравнительно с тем, как передают по памяти о прежних временах, потом засухи и как их следствие жестокий голод, наконец, заразная болезнь, причинившая величайшие беды и унесшая немало людей. Все это обрушилось зараз вместе с этой войной. Начали войну афиняне и пелопоннесцы нарушением тридцатилетнего мира, который был заключен между ними после покорения Евбеи (446/445 г.). Чтобы в будущем кто-нибудь не стал доискиваться, откуда возникла у эллинов такая война, я предварительно изложил распри и причины, вследствие которых мир был нарушен. Истиннейший повод, хотя на словах и наиболее скрытый, состоит, по моему мнению, в том, что афиняне своим усилением стали внушать опасения лакедемонянам и тем вынудили их начать войну. Что же касается тех причин, о которых с обеих сторон говорилось открыто и которые привели к нарушению мира и возникновению войны, то они заключались в следующем.

Есть в Ионийском заливе на правой стороне от входа в него город Эпидамн. {Теперь Дураццо.} В окрестностях его живут варвары тавлантии иллирийского племени. Город основали керкиряне, вождем же колонии был сын Эратоклида Фалий (627 г.), по происхождению коринфянин, из потомков Геракла, согласно древнему обычаю приглашенный из метрополии. {Т. е. из Коринфа, так как Керкира была его колонией.} В числе колонистов были также некоторые коринфяне и остальные доряне. С течением времени эпидамняне усилились, и город стал многолюдным. Однако, говорят, вследствие долголетних междоусобных распрей они потерпели урон от какой-то войны с соседними варварами и лишились могущества. Наконец, перед самым началом этой войны демократия Эпидамна изгнала олигархов из города, а последние вместе с варварами стали грабить оставшихся в городе жителей и с суши, и с моря. Оставшиеся в городе эпидамняне, находясь в угнетенном положении, отправляли послов в Керкиру, как свою метрополию, с просьбою не оставить их без внимания в их бедственном положении, примирить с изгнанниками и положить конец войне с варварами. Вот о чем просили послы, расположившись в качестве умоляющих в храме Геры. Однако керкиряне не вняли их мольбам, но отпустили послов ни с чем. Узнав, что от Керкиры не будет им никакой защиты, эпидамняне были в затруднении, как им уладить создавшееся положение. Поэтому они отправили в Дельфы послов вопросить бога: не передать ли им свой город коринфянам как основателям колонии и не попытаться ли получить от них какую-нибудь защиту. Бог дал послам ответ: передать город коринфянам и признать их главенство. Согласно прорицанию эпидамняне явились в Коринф, передали колонию коринфянам, причем указывали, что основателем колонии был коринфянин, и сообщили изречение оракула. Они просили не допускать их до погибели, но защитить их. Коринфяне, по долгу справедливости, согласились подать помощь, считая, что Эпидамн столько же их колония, сколько и керкирян, а также вследствие ненависти к керкирянам за то, что те относились к ним пренебрежительно, хотя и были их колонистами. Так, керкиряне не посылали на Коринф на общие всенародные празднества установленных обычаем жертв, не предоставляли коринфянину первенствующей роли при жертвоприношениях, как поступали прочие колонии, и вообще относились к коринфянам презрительно. По своему материальному положению керкиряне были равны богатейшим эллинам того времени, в боевой подготовленности были могущественнее их. Они кичились иногда значительным превосходством своего флота, тем, что раньше Керкиру занимали феаки, славившиеся морским делом. Вот почему они прилагали и ранее большие заботы об устройстве флота и тогда были могущественны: при начале войны у них было сто двадцать триер. При всех упомянутых выше поводах к жалобам коринфяне с радостью занялись отправкою вспомогательного войска в Эпидамн, предлагали отправляться туда в качестве колонистов всякому желающему и послали гарнизон из ампракиотов, левкадян и собственных граждан. Путь свой они направили по суше через Аполлонию, колонию коринфян, из страха перед керкирянами, как бы те не помешали их переправе по морю. Между тем керкиряне были раздражены известием, что в Эпидамн прибыли колонисты и гарнизон, и что их колония передалась коринфянам. Они тотчас же вышли в море на двадцати пяти кораблях, потом выступили с другой эскадрой и с угрозами требовали от эпидамнян принять изгнанников обратно; дело в том, что изгнанники из Эпидамна явились на Керкиру и, ссылаясь на могилы {Своих предков, похороненных на Керкире.} и выставляя на вид родственные связи, просили вернуть их на родину. Керкиряне требовали также отослать гарнизон, присланный коринфянами, и новых колонистов. Эпидамняне не вняли ни одному из этих требований. Тогда керкиряне на сорока кораблях пошли на Эпидамн, имея при себе изгнанников, которых они желали снова водворить на родине, и прихватив с собою иллирийцев. Блокировав город, они объявили, что все желающие эпидамняне и находившиеся в Эпидамне чужестранцы могут безопасно удалиться, угрожая в противном случае поступить с ними как с неприятелями. Так как эпидамняне не послушали их, то керкиряне приступили к осаде города (лежал он на перешейке). Когда посланные из Эпидамна явились в Коринф с известием об осаде, коринфяне стали снаряжать войско и вместе с тем через глашатаев предлагали всем желающим отправляться в Эпидамн на жительство на равных и одинаковых условиях с прежними жителями и новыми колонистами; если же кто не решается отплыть тотчас, но желает все-таки участвовать в колонии, тому предлагалось оставаться в Коринфе со внесением пятидесяти коринфских драхм в качестве залога. Готовых отплыть и вносивших деньги нашлось много. Коринфяне просили также мегарян сопровождать со своим флотом колонистов на тот случай, если бы керкиряне вздумали задержать их на море. Мегаряне изъявили готовность отплыть вместе с ними на восьми кораблях, также палеяне из Кефаллении на четырех. Просили коринфяне и эпидаврян; они доставили пять кораблей, также гермионяне один, трозенцы два, левкадяне десять и ампракиоты восемь. У фивян и флиунтян коринфяне просили денег, у элейцев также денег и невооруженных кораблей. Самими коринфянами снаряжались тридцать кораблей и три тысячи гоплитов. Когда керкиряне узнали об этих приготовлениях, то вместе с лакедемонскими и сикионскими послами, которых они взяли с собою, явились в Коринф с требованием отозвать назад из Эпидамна и гарнизон и колонистов, как не имеющих никакого касательства к Эпидамну. Если же коринфяне на Эпидамн имеют какие-либо претензии, то они готовы предстать на суд перед пелопоннесскими государствами, выбранными по обоюдному соглашению: за кем суд признает колонию, те и будут ею владеть. Они изъявили также желание предоставить вопрос на решение Дельфийского оракула, лишь бы не доводить дела до войны. В противном случае, говорили керкиряне, коль скоро коринфяне действуют насилием, и они будут вынуждены искать себе помощи у союзников, нежелательных для себя, вообще у других, а не у тех, которых имеют теперь. {Т. е. не у пелопоннесцев, а у афинян, союза с которыми керкиряне не желали бы заключать, так как афиняне не одного с ними племени.} Коринфяне отвечали, что обсудят эти предложения, если керкиряне уведут от Эпидамна свои корабли и варваров; а пока жители Эпидамна находятся в осаде, им не к чему предоставлять свое дело на решение суда. Керкиряне возражали, что они готовы сделать это, если и коринфяне отзовут обратно своих людей из Эпидамна. Соглашались они и на то, чтобы обоим войскам оставаться на местах и до решения суда заключить перемирие. Коринфяне не шли ни на одно из этих предложений; когда же корабли их были вооружены и союзники явились, они предварительно послали глашатая к керкирянам с объявлением войны, потом вышли в море на семидесяти пяти кораблях с двумя тысячами гоплитов и направились к Эпидамну с намерением начать военные действия против керкирян. Флотом командовали сын Пеллиха Аристей, сын Каллия Калликрат и сын Тиманфа Тиманор, сухопутным войском -- сын Евритима Архетим и сын Исарха Исархид. Когда коринфяне прибыли к Актию в Анакторийской земле, у входа в Ампракийский залив, там, где находился храм Аполлона, керкиряне послали вперед в лодке глашатая с требованием воздержаться от нападения на них; в то же время они сажали военную команду на свои корабли, скрепили скрепами старые, чтобы сделать их годными к плаванию, а остальные подремонтировали. Когда глашатай возвратился от коринфян без каких-либо мирных известий и восемьдесят керкирских кораблей снаряжены были войском (сорок кораблей керкирян заняты были осадою Эпидамна), тогда керкиряне направились против них в открытое море, выстроились в боевой порядок и дали сражение. Решительная победа одержана была керкирянами, причем они вывели из строя пятнадцать коринфских кораблей (435/434 г.). В тот же день керкирянам удалось и другое: осаждавшие Эпидамн принудили город к сдаче, причем было поставлено условие, что иноземцы будут проданы в рабство, коринфяне же будут находиться в оковах впредь до какого-либо последующего решения. После битвы керкиряне водрузили трофей на мысе Керкиры Левкимне, всех захваченных ими в морской битве пленных перебили, а коринфян заключили в оковы. Потом, когда вследствие понесенного поражения коринфяне и их союзники возвратились на своих кораблях домой, керкиряне стали господами всего тамошнего моря. {Т. е. Ионийского.} Затем они обратились против Левкады, колонии коринфян, опустошили ее землю и предали пламени корабельную верфь элейцев Киллену за то, что они дали коринфянам корабли и деньги. В течение очень долгого времени после этого морского сражения керкиряне владычествовали на море, нападали на союзников коринфян и наносили им ущерб, пока коринфяне в конце лета не отправили против них корабли и войско, так как союзники их бедствовали. Коринфяне расположились лагерем подле Актия и около Химерия, что в Феспротиде, для ограждения Левкады и прочих дружественных с ними городов. Со своей стороны керкиряне разбили лагерь у Левкимны, имея при себе флот и сухопутное войско. Ни одна сторона не переходила в наступление и, простояв так лето друг против друга, враги ввиду наступления зимы возвратились по домам.

Раздраженные войною с керкирянами, коринфяне в течение целого года (434/433 г.), последовавшего за битвой, и даже в следующем году, сооружали корабли и готовились к большой морской экспедиции, причем флот они собирали из Пелопоннеса, а гребцов нанимали также и из остальной Эллады. При известии о приготовлениях коринфян к войне керкиряне испугались и, так как они не состояли в союзе ни с кем из эллинов и не вписались в число союзников ни афинских, ни лакедемонских, то решили обратиться к афинянам и вступить в их союз или попытаться найти у них какую-либо помощь. Узнав об этом, коринфяне со своей стороны отправили послов в Афины (433/432 г.) из опасения, как бы присоединение афинского флота к керкирскому не помешало им окончить войну так, как они хотели. На состоявшемся народном собрании стороны обменялись речами. Керкиряне сказали следующее.

"Афиняне, если кто обращается к другому за помощью, ни оказав ему ранее крупного благодеяния, ни находясь с ним в союзнических отношениях, как мы в настоящем случае, то справедливость требует, чтобы просящий помощи прежде всего доказал, что в просьбе его заключается предпочтительная выгода для другой стороны, или, по крайней мере, в ней нет вреда для нее, а затем, что тот, к кому обращаются с просьбой, может наверное рассчитывать на благодарность. Если просящие ничего этого не сумеют доказать с очевидностью, им нечего сердиться в случае неудачи. Керкиряне послали нас к вам с просьбою принять нас в союз и поручили нам заверить вас, что исполнением нашей просьбы гарантируется соблюдение вышеупомянутых ее условий. Прежнее наше поведение в отношении вас оказалось и нерасчетливым ввиду теперешней нашей вынужденной просьбы и невыгодным для нас при настоящем положении дел. До сих пор мы по собственной воле не вступали еще ни с кем в союз, а теперь являемся просить его у других, да еще тогда, когда вследствие нашего образа действий мы оказались изолированными в теперешней войне с коринфянами. Уклонение от союза с чужеземцами, во избежании сопряженных с ним опасностей в угоду другому, представлялось нам прежде благоразумием, а теперь оказывается безрассудством и источником нашей слабости. Правда, в происшедшем морском сражении мы одни собственными силами отразили коринфян; но теперь они собираются на нас с большими силами, собранными в Пелопоннесе и остальной Элладе, и потому мы чувствуем себя не в силах одолеть их исключительно собственными средствами. Кроме того, в случае подчинения коринфянам нам угрожает большая опасность, которая и вынуждает нас искать помощи и у вас, и у всякого другого. Если наша теперешняя решимость противоречит прежнему бездействию, то оправданием пусть послужит то, что ранее мы поступали так по заблуждению, а не по злонамеренности".

"Если нам удастся убедить вас, то случай, заставивший нас обратиться с просьбою, будет для вас выгоден во многих отношениях. Прежде всего вы подадите помощь тем, кого обижают и кто не причиняет вреда другим; затем, приняв нас в союз в очень критическое для нас время, вы, конечно, окажете нам незабвенную навеки услугу; наконец, мы располагаем флотом самым сильным помимо вашего. Подумайте также о том слишком редком случае, благоприятном для вас и нежелательном для ваших врагов, когда государство, для привлечения которого на свою сторону вы не пожалели бы ни больших денег, ни услуг, является к вам по собственному побуждению, отдается под ваше покровительство, не вовлекая вас ни в опасности, ни в расходы, сверх того, выставляет в общественном мнении вашу доблесть, обязывает благодарностью тех, кому вы окажете помощь, и увеличивает вашу силу. Во все времена немногим выпадало на долю столько выгод зараз, и нечасто случается, чтобы просящие о помощи имели возможность оказать в будущем тем, к кому они обращаются, такую же поддержку и почет, какие они желают получить сами. Что касается войны, в которой мы можем быть полезны вам, то ошибаются те, кто полагает, будто такой войны не будет. Они не замечают, что лакедемоняне из страха перед вами уже собираются воевать, что коринфяне, имеющие влияние на лакедемонян и враждебно настроенные к вам, пытаются теперь предварительно завладеть нами с тем, чтобы потом сделать нападение на вас. Коринфяне опасаются, как бы мы ни соединились с вами против них, побуждаемые общею враждою, и как бы им заранее достигнуть хоть одной из двух целей: или нанести вам вред, или самим усилиться. Наша же общая задача состоит в том, чтобы предупредить их; ради этого мы и предлагаем вам союз, а вы примите его. Лучше предупредить их замыслы, чем отвечать на них такими же замыслами с нашей стороны".

"Если коринфяне скажут, что вы поступаете не по праву, принимая в союзники их колонистов, то пусть будет им известно, что всякая колония чтит свою метрополию, пока та поступает с нею хорошо, и становится чуждой метрополии, когда подвергается от нее обидам. Ведь колонисты высылаются не для того, чтобы быть рабами остающихся на родине, но чтобы сохранить равенство с ними. А что коринфяне были к нам несправедливы, это очевидно. Так, когда по делу об Эпидамне мы предложили им разрешить наши жалобы на суде, они предпочли решить их оружием, а не судом, равным для обеих сторон. Их поведение по отношению к нам, родственным с ними по крови, пусть послужит для вас своего рода предостережением не давать ввести себя в обман и не исполнять того, о чем они будут просить вас открыто: тот вернее всего гарантирован от опасностей, кто наименее раскаивается в услугах, оказанных своим врагам. Принимая нас в союз, вы не нарушите договора с лакедемонянами, {Тридцатилетнего.} потому что мы по отношению к обеим сторонам занимаем нейтралитет. Ведь в договоре сказано, что каждый эллинский город, не находящийся ни с кем в союзе, волен примыкать к какой-угодно из двух сторон. Было бы возмутительно, если коринфянам можно будет набирать воинов для кораблей из среды союзников и сверх того из жителей остальной Эллады, даже из числа ваших подданных, и если они станут возбранять нам вступать в предстоящий союз и обращаться за помощью куда бы то ни было, потом вменив вам в вину удовлетворение нашей просьбы. С гораздо большим основанием мы будем жаловаться на вас, если вы нам не внемлете. В самом деле, мы не враги ваши, а вы оттолкнете нас среди опасностей, им же, врагам и зачинщикам, не только не будете препятствовать, но еще дозволите усиливать их могущество воинами из ваших же владений. Это несправедливо: следует или воспрепятствовать коринфянам набирать наемников в ваших владениях, или послать и нам вспомогательный отряд на условиях, какие вам будут угодны, а всего лучше, приняв нас открыто в свой союз, помогать нам. Еще в начале нашей речи мы указали на немногие выгоды, проистекающие для вас от этого союза. Важнее всего то, что враги у нас общие (это и составляет важнейший залог прочности союза), что они не бессильны, а в состоянии нанести вред отступникам. Наконец, для вас не безразлично, отклоняете ли вы союз с морским государством или с материковым; напротив, должно по мере возможности препятствовать образованию флота у кого бы то ни было другого; если же этого нельзя сделать, быть в дружбе с сильнейшим морским государством".

"Некоторым из вас покажется наше предложение выгодным, но они только опасаются, как бы, приняв его, не нарушить договора. Знайте, что боязнь разрыва способна скорее устрашить врагов, если за нею стоит сила; полагаться же на воздержание от союза с нами, при собственном бессилии, значило бы стать еще менее страшными для могущественного врага. Кроме того, при обсуждении нашего предложения нужно иметь в виду, что теперь разбирается вопрос не столько о Керкире, сколько об Афинах, и очень мало заботится о них тот, кто ввиду грозящей, почти что объявленной, войны считается только с настоящим моментом и колеблется привлечь на свою сторону государство, добрые и враждебные отношения к которому имеют очень важные преимущества. Ведь Керкира удобно расположена на пути в Италию и Сицилию, благодаря чему может не пропускать оттуда кораблей к Пелопоннесу, а равно парализовать движение пелопоннесского флота в те страны; весьма выгодно положение Керкиры и в других отношениях. В итоге, чтобы возможно короче изложить сказанное для всех и каждого, узнайте и то, почему вы не должны отвергать нас. У эллинов есть три значительных флота: ваш, наш и коринфский. Если вы дадите соединиться двум этим флотам в один и мы попадаем под власть коринфян, то вам придется сражаться на море против керкирян и пелопоннесцев вместе. Если же вы примете нас в союз, то для борьбы с пелопоннесцами будете иметь флот, усиленный нашими кораблями".

Вот что сказали керкиряне. Вслед за ними коринфяне произнесли следующее.

"Так как керкиряне в своей речи говорили не только о принятии их в союз, но и о том, будто мы обижаем их и вопреки справедливости идем на них войною, то нам необходимо остановиться сначала на этих двух пунктах и только тогда перейти к прочим предметам, затронутым в речи; таким образом вы заранее более определенно узнаете наши требования и вполне сознательно отвергнете их просьбу.

Керкиряне уверяют, {I.324.} что до сих пор они ни с кем не вступали в союз из благоразумия. На самом деле они действовали так по злостным, а не честным побуждениям: они не желали иметь кого-либо союзником в своих несправедливых деяниях или свидетелем их, не желали привлекать к себе кого-либо, чтобы не подвергаться посрамлению. К тому же местоположение их государства, делая их независимыми, позволяет им самим скорее быть судьями в тех обидах, какие они наносят другим, чем связывать себя договорами. Дело в том, что керкиряне очень редко ходят на кораблях в чужие земли, тогда как весьма часто принимают в свои гавани прочих эллинов, по необходимости пристающих к их берегу. Вот в чем заключается благовидный предлог того, что они воздерживаются от договоров -- не в том, чтобы не участвовать в попрании справедливости другими, но чтобы одним творить несправедливости, действовать насилием там, где они властны, чтобы захватить побольше, когда это можно сделать тайно, и не испытывать стыда, если им удается что-либо где-либо урвать. Если бы они действительно были люди порядочные, как они это утверждают о себе, то, предоставив свое дело на решение суда, они могли бы доказать свою правоту тем очевиднее, чем труднее они уловимы для других. На самом деле не так они относятся ни к нам, ни ко всем другим. Будучи нашими колонистами, они постоянно отпадают от нас, да и теперь ведут против нас войну, заявляя, что их отправили в колонию не для того, чтобы испытывать несчастия. Мы со своей стороны тоже утверждаем, что основывали колонию не для того, чтобы терпеть оскорбления от наших колонистов, но для того, чтобы иметь главенство над ними и пользоваться от них подобающим уважением. В самом деле, прочие колонии чтут нас и колонисты нас очень любят. Если большинство довольно нами, то, очевидно, недовольство одних керкирян не имеет для себя основания, и мы не стали бы предпринимать столь чрезвычайного похода, если бы не были обижены ими исключительным образом. Допустим даже, что мы виноваты, все же керкирянам следовало бы уступить нашему раздражению, а для нас позорны были бы насильственные против них действия при их умеренности. Напротив, вследствие б высокомерия и основанной на богатстве разнузданности керкиряне совершили в отношении нас много несправедливого; между прочим, и на Эпидамн как наш город они не предъявляли никаких притязаний, пока он находился в беде, а когда мы явились к нему на помощь, они взяли его силою и удерживают в своей власти. Далее, керкиряне говорят, что они готовы были вначале решить дело судом. {I. 34.2.} Но ждать каких-либо серьезных объяснений следует не от тех людей, которые вызывают на суд, превосходя противника и находясь в безопасности, а от тех, которые и на деле и на словах ставят себя в равное положение с противником до того, как браться за оружие. Между тем керкиряне выступили с благовидным предложением отдать дело на суд не до осады Эпидамна, но лишь тогда, когда поняли, что мы не посмотрим на эту осаду сквозь пальцы. Не довольствуясь проступками, совершенными там, у себя, они являются теперь сюда и стараются привлечь вас не к военному союзу, а к соучастию в неправдах, и делают это тогда, когда стали нашими врагами. Обращаться к вам следовало им не теперь, когда мы оскорблены, а им угрожает опасность, но тогда, когда они сами были вне всякой опасности. Таким образом, не воспользовавшись раньше их военными силами, вы теперь будете оказывать им поддержку и, непричастные к их поступкам, наравне с ними окажетесь виноватыми перед нами. Если бы издавна у вас с ними были общие военные силы, то вы обязаны были бы нести сообща с ними и последствия своей политики".

"Итак, стало ясно, что мы являемся к вам со справедливыми жалобами, а они -- насильники и корыстолюбцы. Необходимо, однако, еще показать, что вы поступите несправедливо, если примете керкирян в свой союз. Правда, в договоре сказано, что каждое государство, не приписанное к союзу, вольно становиться на ту или на другую сторону по собственному выбору. Однако это условие существует не для тех, которые примыкают к союзу с целью вредить другим, а для тех, которые нуждаются сами в безопасности, не разрывают связей с другими союзниками и не приносят мира вместо войны принявшим их в свой союз, если последние благоразумны; а это и случится с вами, если вы не послушаетесь нас. Ведь вы станете не только пособниками керкирян, но из союзников обратитесь в наших врагов. Коль скоро вы выступите вместе с керкирянами, они неизбежно будут защищаться не без вашего участия. Поэтому вы поступите наиболее справедливо, если будете держаться нейтралитета или же вместе с нами пойдете против керкирян, а не наоборот (с коринфянами вы связаны договором, а с керкирянами никогда даже еще и кратковременного договора не заключали), если не станете вводить в обычай принимать в свой союз тех, которые отлагаются от одной из находящихся в союзе сторон. Во время восстания против вас самиян (440/439 г.), {I. 1152.} когда голоса прочих пелопоннесцев в вопросе о помощи восставшим разделились, мы не подали голоса против вас, а открыто признали право за каждым наказывать своих союзников. Между тем, если вы примете в свой союз виноватых в чем-либо перед нами и станете помогать им, то, очевидно, случится, что и ваши союзники не в меньшей степени будут обращаться к нам, и таким образом вы установите обычай, более опасный для вас самих, нежели для нас".

"Таковы наши справедливые требования к вам, согласные с эллинскими обычаями; с другой стороны, мы считаем себя в праве советовать вам и надеемся получить от вас благодарность, подчеркивая при этом, что мы не враги ваши, чтобы вредить вам, да и не настолько друзья, чтобы пользоваться вашими услугами; мы требуем только одного -- заплатить нам теперь равною мерою. И вот почему: в свое время, еще до Персидских войн (488/487 г.), во время войны с эгинянами вы нуждались в военных кораблях, и двадцать кораблей получили от коринфян. Эта услуга, равно как и другая в деле самиян, когда благодаря нам пелопоннесцы отказали самиянам в помощи, дала вам возможность одержать победу над эгинянами и наказать самиян. Случилось это при таких обстоятельствах, когда в особенности люди ко всему бывают равнодушны, лишь бы одержать победу над своими врагами. Тогда помогающий считается другом, хотя бы до того он был врагом, а оказавший сопротивление признается врагом, хотя бы раньше он был другом, так как ради соперничества в данный момент люди пренебрегают даже тем, что им ближе всего".

"Вот на что обратите внимание, младшие же пусть узнают об этом от старших и считают своим долгом заплатить нам взаимностью. И не думайте, что, хотя доводы эти справедливы, но ваши выгоды, если будет война, требуют другого решения. Выгоды всего вернее получаются тогда, когда менее всего делается ошибок, а возможность войны, которою страшат нас керкиряне, стремящиеся побудить нас на неправый поступок, пока еще неясна, и не стоит, увлекшись этою возможностью войны, навлечь на себя явную вражду со стороны коринфян уже теперь, а не в будущем. Благоразумнее устранить поскорее и прежние недоразумения, существующие между нами из-за мегарян. {1.674.} Ведь услуга, оказанная под самый конец, но вовремя, будь она даже не столь значительна, способна загладить и более важную вину. Не увлекайтесь и тем, что керкиряне вместе с союзом предлагают вам свой могущественный флот: не поступать несправедливо с равными сила более надежная, нежели иметь перевес над другими, коль скоро он достигается в результате увлечения тем, что бросается в глаза в данный момент, и сопряжен с опасностями. Мы попали именно в такое положение, в котором, как мы указывали сами ранее в Лакедемоне, каждому вольно наказывать своих союзников; теперь мы требуем, чтобы вы признали то же самое: извлекши пользу из нашего решения, не вредите нам решением вашим. Воздайте равным за равное и поймите, что настоящий момент такой, когда приходящий на помощь является всего более другом, а оказавший противодействие -- врагом. Не принимайте керкирян в союз наперекор нам, не помогайте им в попрании ими справедливости. Такое ваше поведение будет соответствовать долгу, и такое решение будет наилучшим для вас самих".

Вот что сказали коринфяне. Выслушав обе стороны, афиняне дважды созывали народное собрание. В первом собрании речь коринфян была принята так же благосклонно, как и речь керкирян; во втором же собрании афиняне переменили мнение и решили не заключать с керкирянами такого союза, в силу которого у них были бы общие враги и друзья (ведь если бы керкиряне потребовали от афинян идти вместе с ними на Коринф, то афинянами был бы нарушен их договор с пелопоннесцами), но вступить с ними в оборонительный союз на условии оказывать взаимную помощь в случае нападения кого-либо на Керкиру или на Афины или на их союзников. Война с пелопоннесцами, по мнению афинян, была неизбежна во всяком случае, и потому они не желали уступать Керкиру, обладавшую столь значительным флотом, коринфянам. Кроме того, афинянам преимущественно хотелось поселить вражду между двумя этими государствами и, если придется вести войну с коринфянами или с каким-нибудь другим государством, обладавшим флотом, иметь дело с противником, уже ослабленным. Наконец, афиняне находили удобным положение острова, лежавшего на пути в Италию и Сицилию. {1.362.} Таковы были соображения афинян, на основании которых они приняли керкирян в свой союз. Вскоре по удалении коринфян афиняне отправили керкирянам на помощь десять кораблей под командою сына Кимона Лакедемония, сына Стромбиха Диотима и сына Эпикла Протея. Стратегам приказано было не вступать с коринфянами в битву, если те не отправятся со своим флотом против Керкиры с целью высадиться на ней или в какой-нибудь другой местности, принадлежащей керкирянам; тогда стратеги обязаны, по мере возможности, этому препятствовать. Такое приказание отдано было для того, чтобы не нарушать договора с лакедемонянами. Афинские корабли прибыли к Керкире. Коринфяне, со своей стороны, окончив приготовления к войне, отправились на ста пятидесяти кораблях против Керкиры. В числе этих кораблей было десять элейских, двенадцать мегарских, десять левкадских, двадцать семь ампракиотских, один анакторийский и девяносто коринфских. Корабли имели особых начальников соответственно тем государствам, которым они принадлежали; коринфскими кораблями командовал с четырьмя товарищами сын Евфикла Ксеноклид. Отправляясь от Левкады, они приблизились к материку, что против Керкиры, и пристали к берегу у Химерия в Феспротиде. Химерий -- гавань, а выше нее, дальше от моря, в Элеатской области Феспротиды лежит город Эфира, подле него изливается в море Ахеронтское озеро. Через Феспротиду протекает река Ахеронт, впадающая в это озеро, откуда оно и получило свое название. Здесь же течет и река Фиамис, отделяющая Феспротиду от Кестрины; между обеими реками выдается в море мыс Химерий. В этом-то месте материка коринфяне пристали к берегу и расположились лагерем. Узнав о приближении коринфян, керкиряне вооружили сто десять кораблей под начальством Микиада, Эсимида и Еврибата и расположились лагерем у одного из островов, называющихся Сиботами; туда же явились и десять аттических кораблей. У мыса Левкимны стало сухопутное войско керкирян и тысяча закинфских гоплитов, прибывших к ним на помощь. К коринфянам на материке явилось еще на помощь много варваров: обитатели материка около Химерия издавна были дружески расположены к ним. Окончив приготовления, коринфяне взяли с собою на три дня провианта и ночью отплыли от Химерия в открытое море с намерением дать морскую битву. На заре они заметили в открытом море керкирские корабли, которые шли против них. Увидев друг друга, неприятели стали строиться в боевой порядок. На правом крыле керкирян стояли аттические корабли; другое крыло занимали одни керкиряне, разделив свой флот на три эскадры, причем во главе каждой стоял особый стратег. Так выстроились керкиряне. У коринфян правое крыло занимали мегарские и ампракиотские корабли, в середине помещались прочие союзники, особо друг от друга, а левое крыло занято было одними коринфянами; корабли их имели наилучший ход и стояли против афинян и правого крыла керкирян. По данному с обеих сторон сигналу флоты сошлись, и началось сражение. На палубах кораблей обоих противников было много гоплитов, много стрелков из лука и копьеметателей; вообще сражающиеся вооружены были еще далеко несовершенно, по древнему способу. Сражение было ожесточенное, и не столько по проявляемому в нем искусству со стороны сражающихся, сколько потому, что оно походило больше на сухопутную битву. Дело в том, что неприятели, когда схватывались друг с другом, с трудом расходились вследствие многочисленности кораблей и их тесного расположения; они рассчитывали одержать победу скорее при помощи гоплитов, которые сражались, имея твердую базу на палубах, в то время как корабли оставались в спокойствии. Атак с целью прорвать неприятельскую линию не было; в сражении полагались не столько на умение, сколько на порыв и силу. Поэтому повсюду царил сильный шум, и сражение велось крайне беспорядочно. Аттические корабли каждый раз, когда керкирян где-нибудь теснили, являлись им на помощь и наводили страх на неприятеля, но афинские стратеги битвы не начинали из страха нарушить данное им приказание. Всего больше терпело правое крыло коринфян, так как керкиряне на своих двадцати кораблях обратили их в бегство, рассеяли и преследовали до материка, дошли до лагеря коринфян, там высадились, сожгли пустые палатки и разграбили имущество. Таким образом, в этом месте коринфяне и б союзники их терпели поражение, и перевес был на стороне керкирян. Напротив, на левом крыле, где стояли сами коринфяне, последние одержали решительную победу, потому что у керкирян, и без того имевших меньше кораблей, не было еще тех двадцати, которые пустились в погоню за неприятелем. Ввиду стесненного положения керкирян афиняне стали более решительно помогать им. Правда, вначале они воздерживались от какого-либо нападения; но после того, как поражение керкирян было полное, и коринфяне настойчиво преследовали их, каждый начал принимать участие в деле, и различия больше уже никакого не делалось; наоборот, положение стало до того затруднительным, что коринфяне и афиняне бросились в рукопашную. Обратив 50 неприятеля в бегство, коринфяне не стали тянуть за собою на буксире остовы поврежденных кораблей, но, прорываясь между ними, старались избивать врагов, а не брать их живыми. Не имея сведений о своем поражении на правом крыле, коринфяне, по неведению, избивали даже своих друзей. {Т. е. мегарян и ампракиотов.} Так как с обеих сторон было много кораблей и на море они занимали большое пространство, то в общей схватке нелегко было различать, кто одерживал победу, кто терпел поражение. Действительно, по количеству принимавших участие в битве кораблей это -- самое большое морское сражение эллинов против эллинов, какое до того времени было. Прогнав керкирян до берега, коринфяне стали подбирать обломки кораблей и трупы своих воинов. Большую часть их они собрали и доставили к Сиботам, где находилось у них сухопутное вспомогательное войско варваров. Сиботы -- пустынная гавань Феспротиды. После этого коринфяне собрались снова и поплыли на керкирян. Керкиряне вышли против них на кораблях, годных к плаванию, и на тех, что оставались еще с афинскими кораблями; они боялись, как бы неприятель не попытался высадиться на их земле. Было уже поздно, раздался пеан, какой пели перед вступлением в бой; но вдруг, заметив приближение двадцати афинских кораблей, коринфяне стали грести назад, не поворачивая судов. Эти двадцать кораблей отправлены были афинянами вслед за десятью на помощь прежним из опасения, что керкиряне потерпят поражение, как это и случилось на самом деле, и что десяти кораблей будет мало для подкрепления их. Эти корабли были издали замечены коринфянами, которые догадались, что это корабли из Афин, но вообразили, будто их больше, и потому начали отступление. Керкиряне не видели афинских кораблей, так как они подплыли незаметно, и потому с удивлением глядели на коринфян, как те отступали кормами вперед; наконец, некоторые керкиряне, заметив их, объявили, что подплывают новые корабли. Но тогда и сами керкиряне начали отступать (уже темнело), а коринфяне повернули свои корабли и тем положили конец сражению. Так разошлись воюющие, и битва кончилась к ночи. Керкиряне расположились стоянкой подле Левкимны. Двадцать афинских кораблей под начальством Главкона, сына Леагра, и Андокида, сына Леогора, проходя между трупами и обломками, подплыли к керкирянам и вошли в стоянку вскоре после того, как они были замечены. Так как была уже ночь, то керкиряне испугались, не неприятельские ли это корабли, но потом узнали их, и афиняне стали на якорь. На следующий день тридцать аттических кораблей и все керкирские, годные к плаванию, выступили в открытое море и поплыли к гавани при Сиботах, где стояли на якоре коринфяне; они желали узнать, решатся ли коринфяне на морскую битву. Коринфяне на своих кораблях отчалили от берега, выстроились в ряд в открытом море и держались спокойно; они не имели намерения по своей воле начинать битву, принимая в расчет прибывшие из Афин не поврежденные еще корабли, а также считаясь с создавшимися у них многочисленными затруднениями: необходимостью сторожить пленных, содержавшихся на кораблях, и невозможностью в пустынной местности исправить корабли. Больше всего помышляли они о том, как бы возвратиться домой; они боялись, что афиняне после происшедшей стычки сочли договор {Тридцатилетний.} нарушенным и не дозволят им отплыть обратно. Ввиду этого коринфяне решили послать к несколько человек в лодке, без жезла глашатая, и испытать их настроение. Через послов они говорили следующее: "Несправедливо поступаете вы, афиняне, начиная войну и нарушая договор. Поднимая на нас оружие, вы препятствуете нам отомстить нашим врагам. Если вы решили мешать нам идти на Керкиру или куда-нибудь в другое место, куда мы хотим, и нарушаете договор, то берите нас, послов, первыми и поступайте с нами, как с неприятелями". Так говорили послы. Все, слышавшие это в керкирской стоянке, закричали, чтобы тотчас схватить послов и перебить их. Однако афиняне дали такой ответ: "Пелопоннесцы, мы не начинаем войны и не нарушаем договора, но явились на помощь керкирянам как нашим союзникам. Если вы желаете плыть в какое-нибудь другое место, мы вам не мешаем; но если вы направите свои корабли на Керкиру или на какую-нибудь другую принадлежащую им местность, мы, по мере сил наших, не допустим этого". Получив такой ответ от афинян, коринфяне стали собираться в обратный путь и водрузили трофей на материке подле Сибот. Со своей стороны, керкиряне подобрали обломки кораблей и трупы, выброшенные на их берег течением и поднявшимся ночью ветром, разбросавшим их повсюду, и тоже водрузили трофей как победители на острове Сиботах. И вот на каком основании каждая сторона приписывала победу себе: коринфяне поставили трофей потому, что они были победителями на море до наступления ночи, благодаря чему собрали большую часть корабельных обломков и трупов, взяли в плен не менее тысячи человек и сделали пробоины почти в семидесяти кораблях; керкиряне же поставили трофей потому, что повредили около тридцати кораблей, а когда прибыли афиняне, собрали в своих владениях корабельные обломки и трупы, и потому еще, что накануне коринфяне, увидев аттические корабли, отступили кормами вперед, наконец, по прибытии афинян, не выступили против них из Сибот. Таким образом, каждая сторона претендовала на победу. На обратном пути домой коринфяне хитростью завладели Анакторием, лежащим у входа у Ампракийский залив (Анакторий принадлежал сообща им и керкирянам), ставили там коринфских колонистов и затем возвратились домой. Восемьсот керкирян, которые были рабами, коринфяне продали в рабство, а двести пятьдесят пленников содержали под стражей, но обходились с ними хорошо ради того, чтобы те, по возвращении на родину, старались привлечь Керкиру на сторону коринфян. Случилось так, что большинство пленников были по своему положению знатнейшими людьми в государстве. Таким-то образом Керкира вышла счастливо из войны с коринфянами, и афинские корабли возвратились оттуда. Следовательно, первым поводом к войне между коринфянами и афинянами послужило то, что афиняне, состоящие в договоре с коринфянами, сражались против них на море вместе с керкирянами.

Непосредственно вслед за этим следующее обстоятельство также послужило поводом к распре между афинянами и пелопоннесцами, приведшей к войне. Так как коринфяне стремились отомстить афинянам, то последние, подозревая враждебные замыслы с их стороны, потребовали от живущих на перешейке Паллены потидеян, своих союзников, обложенных данью, но коринфских колонистов, срыть стены со стороны Паллены, {Вследствие чего город оставался со стороны моря открытым и доступным для афинян.} выдать заложников, отослать эпидемиургов, которых ежегодно присылали коринфяне, и впредь не принимать новых. Афиняне опасались, как бы подстрекаемые Пердиккою и коринфянами потидеяне не отложились от них и не увлекли за собою прочих афинских союзников на Фракийском побережье. Такие предварительные меры принимали афиняне по отношению к потидеянам, непосредственно после морского сражения при Керкире. Коринфяне находились тогда уже в открытой вражде с ними. Врагом их был и Пердикка, сын Александра, царь македонский, прежний союзник и друг афинян. Врагом афинян сделался он вследствие того, что афиняне заключили союз с братом его Филиппом и Дердою, сообща враждовавшими против Пердикки. Из страха перед ними Пердикка через послов своих, отправленных в Лакедемон, хлопотал о том, чтобы вовлечь афинян в войну с пелопоннесцами, а коринфян старался склонить на свою сторону, чтобы заставить Потидею отложиться от Афин. Пердикка советовал также путем переговоров халкидянам Фракийского побережья и боттиеям примкнуть к восстанию, полагая, что в союзе с жителями этих пограничных местностей ему легче будет вести войну. Афиняне, в узнав об этом, хотели предупредить отпадение городов; для этого они поручили начальникам флота взять заложников от потидеян, срыть их стену и наблюдать за тем, чтобы не отложились близко к ним расположенные города; в то же время они послали в землю Пердикки тысячу гоплитов на тридцати кораблях под командою Архестрата, сына Ликомеда, с четырьмя другими стратегами. Со своей стороны потидеяне отправили посольство к афинянам с поручением попробовать убедить их не изменять ни в чем положения Потидеи; в то же время потидеяне вместе с коринфянами явились в Лакедемон хлопотать о том, чтобы был заготовлен для них на случай нужды вспомогательный отряд. Так как от афинян, несмотря на продолжительные старания, потидеяне не добились никакого благоприятного ответа, а, напротив, афинские корабли шли теперь против Македонии, равно как и против них, так как высшие должностные лица в Лакедемоне обещали им вторгнуться в Аттику, в случае если афиняне пойдут на Потидею, то только теперь ввиду таких благоприятных обстоятельств потидеяне заключили одновременно клятвенный союз с халкидянами и боттиеями и отложились от Афин. В то же время Пердикка убедил халкидян, покинув приморские города и разрушив их, переселиться в Олинф и укрепить только один этот город. Покинувшим свои города халкидянам Пердикка предоставил на все время войны с афинянами для жительства участок собственной земли в Мигдонии, в окрестностях озера Болбы. Халкидяне стали разрушать свои города, переселяться в глубь материка и готовиться к войне. Между тем тридцать афинских кораблей явились к Фракийскому побережью и нашли Потидею и прочие города уже отложившимися. Полагая невозможным при наличных силах вести войну против Пердикки и восставших местностей, афинские стратеги обратились на Македонию, против которой они и были первоначально отправлены; заняв прочную базу, они начали войну вместе с Филиппом и братьями Дерды, вторгшимися сюда с войском изнутри материка. В то время, когда Потидея отложилась и афинские корабли находились в водах Македонии, коринфяне в тревоге за судьбу местности, критическое положение которой они близко принимали к сердцу, отправляли из своей среды добровольцев, а из прочих пелопоннесцев наемников, всего тысячу шестьсот гоплитов и четыреста легковооруженных. Начальником их был сын Адиманта Аристей. Большинство коринфских солдат-добровольцев последовало за Аристеем главным образом из расположения к нему, а он издавна благоволил к потидеянам. На сороковой день после отпадения Потидеи коринфяне явились к Фракийскому побережью. Весть о восстании городов быстро дошла до афинян. Услышав об этом, а также о подходе Аристея с войском, они отправили против восставших местностей две тысячи своих гоплитов и сорок кораблей под командою стратега Каллия, сына Каллиада, с четырьмя товарищами. По прибытии в Македонию они на первых же порах нашли, что отправленные раньше воины в числе тысячи человек только что завладели Фермою и принялись за осаду Пидны. Расположившись у Пидны, афиняне также стали осаждать ее, но затем вынуждены были примириться с Пердиккою и заключить с ним союз; побудило их к тому поведение Потидеи и прибытие Аристея. После этого афиняне удалились из Македонии и прибыли к Берое, а оттуда к Стрепсе, {Местоположение неизвестно.} и после напрасной попытки взять этот пункт направились сухим путем к Потидее; у них было три тысячи своих гоплитов, кроме множества союзников и шестисот конных воинов из македонян под предводительством Филиппа и Павсания; вместе с тем вдоль берега их сопровождал флот из семидесяти кораблей. Небольшими переходами подвигаясь вперед, афиняне на третий день достигли Гигона и там расположились лагерем. В ожидании афинян потидеяне и находившиеся под предводительством Аристея пелопоннесцы стояли лагерем на перешейке в направлении к Олинфу и за городом устроили себе рынок. Начальником всего сухопутного войска союзники выбрали Аристея, а начальником конницы Пердикку; дело в том, что последний вскоре снова отложился от афинян и сражался в союзе с потидеянами, назначив правителем на свое место Иолая. План Аристея состоял в следующем: свое войско расположить на перешейке для наблюдения за наступательными движениями афинян, а в Олинфе должны были оставаться халкидяне вместе с союзниками из-за перешейка и двумястами конных воинов Пердикки; в случае нападения афинян на его войско союзники должны были подать помощь с тыла и, таким образом, запереть врагов между двумя его отрядами. С другой стороны, Каллий, афинский стратег, и его товарищи отрядили македонских всадников и небольшое число союзников к Олинфу с тем, чтобы воспрепятствовать тамошнему войску прийти на помощь к Потидее. Сами афиняне покинули лагерь и направились к Потидее. Прибыв на перешеек и заметив, что неприятель готовится к битве, они расположились против него, и вскоре завязалась битва. Крыло Аристея с находившимися при нем отборными коринфянами и остальными воинами обратило в бегство стоявшего против него неприятеля и на большом расстоянии преследовало его; но остальное войско потидеян и пелопоннесцев потерпело поражение от афинян и искало убежища за стенами Потидеи. Когда Аристей возвратился из преследования неприятеля и увидел поражение остального войска, он оказался в затруднении, по какому из двух путей пробиться к отступлению, по направлению ли к Олинфу или к Потидее. Наконец, он решил расположить свое войско на возможно небольшом пространстве и скорым маршем пробиться силою к Потидее; обстреливаемый неприятелем, {С афинских кораблей, стоявших на якоре.} с большим трудом дошел Аристей до города вдоль каменной плотины через море, причем несколько воинов потерял, но большинство спас. К началу сражения, когда дан был сигнал, вспомогательное войско потидеян из Олинфа (а Потидея отстоит от Олинфа стадий на шестьдесят {Около 10 верст.} и видна оттуда) выступило немного вперед, чтобы подать помощь своим; но против них с целью задержать движение выстроилась македонская конница. Так как афиняне быстро одержали победу и сигнальные знаки были сняты, то вспомогательное войско отступило обратно за городские стены, а македоняне возвратились к афинянам; конница не участвовала в деле ни с той, ни с другой стороны. После битвы афиняне водрузили трофей и, согласно договору, выдали трупы потидеянам. Из потидеян и союзников пало немного меньше трехсот человек, а из афинян полтораста, в том числе и стратег Каллий. Немедленно после этого афиняне возвели укрепления с северной стороны перешейка и поставили там гарнизон; со стороны Паллены они стены не возводили, так как не считали себя достаточно сильными для того, чтобы и перешеек охранять гарнизоном и по переходе на Паллену возводить там укрепления, и вместе с тем опасались, что если разделят свои силы, то потидеяне с союзниками нападут на них. Спустя некоторое время, получив известие о том, что Паллена не ограждена стеною, из Афин была отправлена тысяча шестьсот афинских гоплитов под командою стратега Формиона, сына Асопия. По прибытии на Паллену Формион выступил с войском из Афития и, опустошая поля, небольшими переходами подошел к Потидее. Так как никто не вступал с ним в битву, то Формион отделил стеною город со стороны Паллены. Таким образом, Потидея оказалась с обеих сторон оцепленной тесным кольцом, со стороны же моря она была блокирована стоявшим на якоре флотом. После того как Потидея была отрезана, Аристей потерял всякую надежду на спасение, разве только подоспеет помощь из Пелопоннеса или поможет какой-нибудь другой неожиданный случай. Поэтому Аристей предлагал всем воинам, кроме пятисот человек, отплыть с попутным ветром, чтобы оставшимся хватило надольше съестных припасов, и сам изъявил готовность оставаться на месте. Но так как на это не соглашались воины, то Аристей, желая принять меры, какие требовались обстоятельствами, и чтобы по возможности устранить угрожающую извне опасность, отплыл от Потидеи, не замеченный афинской стражей. Оставаясь на Халкидике, он в союзе с халкидянами совершил много походов; между прочим, он устроил засаду подле города сермилиев и многих из них перебил. В то же время он хлопотал в Пелопоннесе, чтобы получить оттуда какую-нибудь помощь. Тем временем, после того как Потидея была отрезана, Формион с тысячею шестьюстами воинами занялся опустошением Халкидики и Боттики {То же самое, что Боттиея. I.575.} и взял там несколько небольших городов.

Афиняне и пелопоннесцы приводили друг против друга еще следующие обвинения: коринфяне жаловались на афинян за то, что Потидея, их колония, и находившиеся в ней коринфяне и пелопоннесцы осаждены афинянами, а афиняне укоряли пелопоннесцев в том, что они привели к отпадению город, союзный с ними и обложенный данью, пришли на помощь потидеянам и открыто сражались вместе с ними. Однако война еще не вспыхнула, и перемирие продолжалось, потому что коринфяне во всем происшедшем действовали на свой страх. Но по случаю осады Потидеи они были в тревоге, так как там находились их граждане, да и за судьбу местности они опасались. Поэтому коринфяне немедленно стали созывать союзников в Лакедемон и там громко жаловались на афинян за то, что они нарушили договор и виноваты перед Пелопоннесом. Из страха перед афинянами эгиняне открыто не отправляли посольства в Лакедемон, но тайком вместе с коринфянами ревностно стали возбуждать пелопоннесцев к войне, указывая на то, что, вопреки договору, {Тридцатилетнему.} они не пользуются автономией. Тогда лакедемоняне пригласили и других союзников, всех, кто заявлял какие-либо претензии на афинян, созвали свое ординарное собрание и предлагали союзникам высказаться. В числе других союзников, по порядку выступавших с жалобами на афинян, были и мегаряне. Помимо многих других своих неудовольствий они указывали преимущественно на то, что, вопреки договору, для них закрыты гавани в афинских владениях и аттический рынок. Последними выступили коринфяне, предоставив остальным союзникам раздражить предварительно лакедемонян, и прибавили ко всему сказанному следующее.

"Ваша лояльность, лакедемоняне, в вопросах, касающихся ваших собственных государственных дел и частных отношений, делает вас слишком недоверчивыми к тому, что говорится по адресу других. Поэтому вы отличаетесь рассудительностью, но бываете плохо осведомлены о том, что творится в области внешней политики. Так, раньше мы много раз открыто заявляли, что афиняне наносят нам обиды, но вы не расследовали тех данных, какие мы каждый раз представляли, и скорее предполагали, будто это говорится в видах наших собственных интересов. Вот почему мы созвали находящихся здесь союзников не до того, как грозила нам беда, а лишь теперь, когда она стряслась над нами. И нам подобает говорить преимущественно перед этими союзниками, поскольку у нас имеются самые серьезные жалобы и на афинян за их наглость по отношению к нам, и на вас за ваше равнодушие".

"Вам как неосведомленным людям нужны были бы дополнительные сведения об этом в том случае, если бы афиняне обижали эллинов как-нибудь скрытно. Но теперь разве нужно долго распространяться, коль скоро вы видите, что одних афиняне поработили, против других, особенно против наших союзников, замышляют козни, и что они заранее, с давних пор, приготовились на случай возможной войны в будущем? Иначе они не могли бы отнять у нас Керкиру силою и осаждать Потидею. Между тем Потидея представляет удобнейший пункт на Фракийском побережье, а Керкира могла бы доставить пелопоннесцам сильнейший флот. Вина за все это падает на вас, потому 69 что вы прежде всего дали афинянам укрепить свой город после Персидских войн и потом возвести длинные стены, {Cм.: 1.90.107.} на вас, потому что все время до настоящей поры вы лишали свободы не только порабощенных афинянами, но даже и ваших союзников. Порабощает скорее не поработивший, но тот, кто, имея возможность спасти от порабощения, не делает этого и смотрит на это сквозь пальцы, хотя и хвалится своею доблестью как освободитель Эллады. И теперь мы с трудом сошлись на собрание и все еще не с ясной целью. Ведь следовало бы рассуждать не о том, обижены ли мы, а о том, каким образом защитить нас от обиды; люди, действующие с обдуманным заранее решением против тех, которые не пришли еще ни к какому решению, подвигаются вперед не мешкая. Нам известно, по какому пути идут афиняне и как они шаг за шагом наступают на других. Они действуют пока не так смело, потому что думают, будто вследствие вашей нечувствительности действия их незаметны; но они крепко налягут, когда увидят, что вы на все смотрите сквозь пальцы, хотя и все знаете. Из всех эллинов, вы одни, лакедемоняне, сохраняете спокойствие, обороняясь от врагов не силою оружия, но медлительностью, вы одни подавляете рост враждебной силы не в самом начале, а после того, как она станет вдвое больше. Правда, о вас говорили, что вы в безопасности; но на деле оказалось, что такая молва не соответствует действительности. Так, мы сами знаем, что персы явились с окраин земли к Пелопоннесу прежде, чем встретили с вашей стороны противодействие, достойное вас. И теперь вы не обращаете внимания на афинян, хотя они живут не так далеко, как персы, но вблизи вас, предпочитаете не нападать на них, а отражать их нападение, и на волю случая предоставили решение борьбы с противником, гораздо более могущественным, нежели вы. Вы знаете также, что персы потерпели неудачу главным образом по собственной вине, что и мы много уже раз имели перевес над афинянами, не столько благодаря вашей помощи, сколько вследствие собственных их ошибок. Надежды на вас уже погубили некоторых, так как они были уверены в вас и не приготовились к опасности. {См.: 1.101.114.} Пусть не подумает кто из вас, что б все это говорится скорее из чувства вражды, а не в виде жалобы: жалоба обращается к друзьям, когда они стоят на ошибочном пути, а обвинение направляется против врагов, если они нанесли обиды".

"Кроме всего этого мы считаем себя в праве порицать вас более, чем кто-либо другой, особенно принимая во внимание обстоятельства данного момента, всего важного значения которых вы, нам кажется, не сознаете. Вы, по-видимому, вовсе не приняли в расчет, что представляют собою те афиняне, с которыми предстоит вам борьба, до какой степени они во всем отличаются от вас. Афиняне любят всякие новшества, отличаются быстротою в замыслах и в осуществлении раз принятых решений; вы же, напротив, стремитесь к тому, как бы сохранить существующее, не признаете ничего нового, не исполняете на деле даже необходимого. Далее, афиняне отваживаются на то, что превышает их силы, рискуют до безрассудства, и надежда не покидает их даже в критических обстоятельствах, тогда как вы делаете меньше, чем сколько позволяют ваши силы, не доверяете даже надежным расчетам и полагаете, что никогда не избавитесь от опасностей. Афиняне решительны, вы медлительны; они ходят в чужие земли, вы приросли к своему месту; удаляясь от родины, они рассчитывают приобрести себе что-либо, вы же опасаетесь, как бы, выйдя из пределов своей страны, не нанести ущерба тому, чем вы владеете. Побеждая врагов, афиняне преследуют их возможно дальше, а, терпя поражение, дают оттеснить себя возможно меньше. Сверх того, свою жизнь афиняне отдают за свое государство так, как будто она вовсе не принадлежит им; напротив, духовные свои силы они берегут как неотъемлемую собственность, чтобы служить ими государству. Если замыслы их не удаются, они смотрят на это как на потерю своего достояния; если же план их осуществился и они приобрели что-либо, достигнутая удача кажется им незначительной в сравнении с тем, что предстоит еще сделать. Если в каком-либо предприятии афиняне и ошибутся, они взамен того питают новые надежды и тем восполняют то, чего им недостает. Обладание и надежда на то, что они замышляют, сливаются в одно целое только у афинян благодаря той быстроте, с какою они стремятся осуществить свои решения. Так непрестанно всю жизнь трудятся они с напряжением сил и среди опасностей. Наличными благами наслаждаются они очень мало, будучи постоянно заняты стремлением к приобретению, и нет для них другого праздника, как выполнить то, что требуется обстоятельствами; напротив, на праздный покой они смотрят так же, как на утомление без отдыха. Поэтому, если бы кто-нибудь, желая кратко охарактеризовать афинян, сказал, что они рождены для того, чтобы самим не иметь покоя и другим не давать его, он был бы прав".

"И вот, лакедемоняне, когда такое-то государство стоит против вас, вы все медлите и думаете, что продолжительное спокойствие является уделом не тех людей, которые своими вооружениями не попирают права, но в то же время выказывают явную решимость не допускать нарушения прав по отношению к себе; вы же считаете справедливым не причинять горя остальным и, даже защищаясь, не вредить никому. Вы могли бы осуществить это, и то едва ли, в том случае, если бы вы жили по соседству с таким же государством, как и ваше. Но при создавшихся отношениях ваш образ действия по сравнению с афинским, как мы только что показали, устарел. Между тем в политике, как и в искусстве, вообще всегда дают перевес новшества. Пока государство в покое, наилучшие установления те, которые остаются неизменными, но когда необходимость вынуждает людей ко многим предприятиям, тогда требуются и многие усовершенствования. Вот почему афинская политика, как основанная на большом опыте, гораздо более носит характер новизны, чем политика ваша".

"Итак, медлительность ваша не должна идти дальше. Теперь же, как вы обещали, {Ср.: I.581.} быстрым вторжением в Аттику помогите прочим эллинам и потидеянам, чтобы не отдавать друзей и сородичей ваших на произвол злейших врагов, чтобы своим пассивным отношением не заставлять нас искать другого какого-нибудь союза; если мы сделаем это, мы не поступим несправедливо ни перед богами, хранителями клятвы, ни перед рассудительными людьми; не те нарушают договор, кто вследствие своей изолированности обращаются к другим, но те, которые не помогают союзникам, связанным с ними клятвою. Мы будем верны вам, если вы б пожелаете взяться за дело энергично, потому что, изменяя вам, мы нарушили бы наши священные обязанности, да и не нашли бы других союзников, более нам близких. Поэтому примите правое решение и постарайтесь о том, чтобы под вашею гегемонией Пелопоннес не стал меньше сравнительно с тем, как вам его передали предки".

Вот что сказали коринфяне. Случилось так, что по другим делам в Лакедемоне еще раньше находилось афинское посольство. Узнав об этих речах, оно решило выступить перед лакедемонянами вовсе не с целью защищаться от тех обвинений, которые взводили на афинян государства, но чтобы вообще показать лакедемонянам, что им не следует принимать поспешного решения, а поглубже вникнуть в положение дел. Вместе с тем афинские послы желали дать понять, как велико могущество их государства, старшим напомнить о том, что им было известно, а младшим поведать, чего они не знали. Таким образом, послы рассчитывали своими речами склонить лакедемонян скорее к сохранению мира, нежели к войне. Явившись к лакедемонским властям, они заявили и о своем желании говорить перед народом, если нет к тому каких-либо препятствий. Власти предложили им явиться в собрание. Афиняне выступили и произнесли такую речь.

"Нас послали сюда в качестве послов не для того, чтобы препираться с вашими союзниками, но чтобы уладить дела, касающиеся нашего государства. Однако, услышав о том, что против нас возбуждены немаловажные обвинения, мы выступаем теперь не для ответа на жалобы государств (ни наши речи, ни речи их представителей не были бы уместными перед вами, как перед судьями), но для того, чтобы, доверяя союзникам, вы в важном деле не приняли с легким сердцем несоответственного решения. Кроме того, по поводу всего, что говорилось о нас, мы желаем показать, что мы владеем нашим достоянием совершенно по праву и что государство наше достойно уважения".

"Зачем говорить о событиях очень давних, свидетелем которых оказывается не столько собственное наблюдение слушателей, сколько отголоски передаваемых им рассказов? Но о Персидских войнах, обо всем, что вы знаете по собственному опыту, необходимо говорить, хотя бы вам было и неприятно, что события эти постоянно выставляются на вид. Действительно, когда мы в то время действовали, мы шли на опасность ради общей пользы, и если в доле ее вы приняли участие фактически, то не лишены же мы права, по крайней мере, говорить о том, что хоть сколько-нибудь для нас полезно. Впрочем, мы будем говорить о наших тогдашних действиях не столько с целью оправдать себя, сколько для того, чтобы засвидетельствовать их и показать, с каким государством предстоит вам борьба, если вы не склонитесь к правильному решению. Итак, мы утверждаем, что при Марафоне мы одни, раньше всех, сразились против персов (490 г.); потом, когда они появились вторично и мы не в силах были отразить их на суше, мы все поголовно сели на корабли, чтобы сразиться с врагом на море при Саламине (480 г.). Это имело своим последствием то, что персы не могли подойти по морю, от города к городу, к Пелопоннесу и разорять его, в то время как ввиду множества неприятельских кораблей города не были бы в состоянии помогать друг другу. Лучшее подтверждение этому дали сами враги; разбитые на море, они поспешно отступили с большею частью войска, {Остальное войско под начальством Мардония оставалось в Элладе.} так как сознавали уже неравенство своих сил. Однако, когда обстоятельства сложились таким образом и когда стало ясно, что спасение Эллады зависит от ее флота, мы для этого выполнили три полезнейших дела: доставили наибольшее число кораблей, дали проницательнейшего стратега и обнаружили неустанную ревность, именно: из четырехсот кораблей мы доставили немного меньше двух третей, начальником флота назначили Фемистокла, который был главным виновником того, что сражение было дано в узком проливе, а это, несомненно, и спасло Элладу. Фемистокла и вы почтили на это выше всех чужеземцев, приходивших к вам. Энергию и отвагу мы показали величайшие: когда на суше никто не помогал нам, так как все прочие эллины до нашей границы были уже покорены, мы решились покинуть наш город, отдать на гибель свое имущество и сделали это не для того, чтобы оставить на произвол судьбы общее дело прочих союзников, рассеяться и стать бесполезными для них. Нет, мы сели на корабли, чтобы попытать счастья в борьбе, и не гневались за то, что вы раньше не помогли нам. Вот почему мы утверждаем, что были со своей стороны полезны вам не меньше, как и себе... Из страха больше за себя, нежели за нас, вы прибыли тогда на помощь из государств, не подвергшихся разорению, чтобы владеть ими и впредь (по крайней мере, пока город наш был цел, вы не являлись). Напротив, мы вышли из нашего города, когда его уже не существовало, и, питая слабую надежду на его восстановление, решились на битву; тем самым мы спасли нас самих и отчасти вас. Если бы из опасения за нашу территорию мы, подобно другим, раньше перешли на сторону персов, или если бы впоследствии, считая наше дело потерянным, мы не отважились взойти на корабли, тогда вам, при недостаточном числе ваших кораблей, было бы уже нечего сражаться на море, и все спокойно удалось бы для персов так, как они того желали".

"Неужели же, лакедемоняне, благодаря энергии и мудрой решимости, обнаруженным в то время нами, мы не заслуживаем со стороны греков менее завистливого отношения к той власти, какою мы пользуемся? Притом же мы получили ее не насилием: когда вы не захотели довести дело с персами настойчиво до конца, к нам обратились союзники и сами просили принять гегемонию над ними. {См.: 1.95-96; ср: 1.19.} Мы вынуждены были довести нашу власть до теперешнего состояния прежде всего самим течением обстоятельств больше всего из страха перед персами, потом из чувства чести, наконец, ради наших интересов. Впоследствии для нас казалось уже небезопасным ослабить нашу власть и тем самым подвергаться риску: большинство союзников относилось к нам с ненавистью, иные уже отложились и должны были быть покорены силою, а вы не были уже больше нашими друзьями, как прежде, но относились к нам подозрительно и враждебно; да ведь отложившиеся от нас и перешли бы на вашу сторону. Ни для кого не предосудительно принимать надлежащим образом полезные меры ввиду величайших опасностей. Так, по крайней мере, вы, лакедемоняне, пользуетесь главенством над государствами Пелопоннеса, дав им организацию, полезную для вас. Если бы в то время вы, оставаясь до конца во главе союзников, встретили с их стороны такую же ненависть, какую встречаем теперь мы, то -- это нам хорошо известно -- не меньше нашего вы были бы суровы с союзниками и были бы вынуждены или властвовать над ними силою, или подвергать себя опасности. Таким образом, и в нашем поведении нет ничего странного или противоестественного, коль скоро предложенную нам власть мы приняли и не выпускаем ее из рук под влиянием трех могущественнейших стимулов: чести, страха и выгоды. С другой стороны, не мы первые ввели такой порядок, а он существует искони, именно что более слабый сдерживается более сильным. Вместе с тем мы считаем себя и достойными власти, каковыми и вам казались до сих пор. Только теперь, преследуя свои собственные интересы, вы взываете к праву, а оно никем еще не противопоставлялось стяжанию грубой силой, когда представлялся к тому такой случай, ради которого никто не забывал своих выгод. Похвалы достойны те люди, которые, по свойству человеческой природы устремившись к власти над другими, оказываются более справедливыми, чем могли бы быть по имеющейся в их распоряжении силе. Мы полагаем, что всякий другой, очутившись на нашем месте, лучше всего доказал бы, насколько мы умеренны, между тем как нам и за нашу корректность досталась скорее незаслуженная дурная слава, нежели одобрение. Действительно, хотя в судебных процессах с союзниками, возникающих из деловых договоров, мы находимся в худшем, чем наши союзники, положении, а у себя дома творим суд по законам, одинаковым для нас и для них, тем не менее оказывается, будто мы имеем страсть к сутяжничеству. Никто из союзников не обращает внимания на то, почему другие не подвергаются упрекам, хотя они и пользуются властью над подчиненными с меньшею умеренностью, нежели мы. Ведь кто имеет возможность пустить в ход силу, тому вовсе нет нужды обращаться к суду. В отношениях с нами союзники привыкли обращаться как равные с равными; поэтому, если сверх ожидания они потерпят какой бы то ни было ущерб, в силу ли судебного приговора или насильственной меры в интересах нашей власти, или по чему-нибудь другому, они не благодарят нас за то, что мы не отнимаем у них более важного, но переносят свое неполное с нами равноправие с большим огорчением, чем если бы мы с самого начала откинули в сторону всякий законный порядок и открыто преследовали наши выгоды; тогда и они не стали бы отрицать, что более слабый обязан уступать сильному. По-видимому, несправедливость больше раздражает людей, чем насилие: первая, с точки зрения равенства, кажется посягательством, второе, с точки зрения превосходства одного над другим, представляется неизбежною необходимостью. Так, под властью персов союзники терпеливо переносили более тяжкие притеснения, чем те, о которых было упомянуто, наше же господство они находят тягостным и это понятно: настоящее всегда тяготит подчиненных. Итак, если бы вы, сокрушив нас, достигли над нами господства, то скоро потеряли бы то благорасположение со стороны наших союзников, каким вследствие их страха перед нами пользуетесь теперь, если только стали бы следовать тем же принципам, каким следовали тогда, в пору кратковременной нашей гегемонии во время войны с персами. В самом деле, государственные порядки, вам свойственные, непримиримы ни с какими другими; к тому же каждый из вас за пределами своей страны не сообразуется ни с этими порядками, {См.: 1.95.130.} ни с теми, которые признают остальные эллины".

"Итак, выносите ваше решение неторопливо, так как дело идет не о мелочах, и не возлагайте на себя несоответственного вам бремени, склоненные к тому чужими намерениями и жалобами. Наперед сообразите, сколь велики неожиданности войны, прежде чем она вас застигнет. Надолго затягивающаяся война ведет обыкновенно к таким случайностям, от которых мы, как и вы, одинаково не застрахованы, и каков будет результат ее, остается неизвестным. Когда люди предпринимают войну, то начинают прямо с действий, какие должны были бы следовать позже, а рассуждать принимаются тогда уже, когда потерпят неудачи. Мы еще не сделали никакой подобной ошибки, не видим ее и с вашей стороны. Пока правильное решение зависит вполне от вашей и нашей воли, мы советуем не нарушать договора и не преступать клятв, разногласия же между нами решим судом, согласно условию. В противном случае, если вы начнете войну, мы, призывая в свидетели богов, охранителей клятв, попытаемся защищаться так, как подскажет нам ваш образ действия".

Так говорили афиняне. По выслушании жалоб союзников против афинян и речи последних, лакедемоняне, удалив посторонних, стали одни совещаться о положении дел. Большинство единодушно решило, что афиняне уже виноваты и что необходимо поскорее объявить войну. Тогда выступил с такою речью царь лакедемонян Архидам, славившийся проницательностью и благоразумием.

"И сам я, лакедемоняне, испытан во многих уже войнах, считаю таковыми и тех из вас, которые одного возраста со мною; поэтому вы не можете жаждать войны по недостатку опыта, что свойственно большинству, и не можете считать ее делом хорошим и безопасным. По здравом размышлении никто не мог бы признать войну, о которой вы теперь рассуждаете, маловажною. Правда, против пелопоннесцев и ваших соседей {Главным образом Аргоса, постоянного врага Спарты.} мы располагаем равными с ними силами и можем быстро появиться на любом пункте. Но как можно с легким сердцем начинать войну против народа, который живет далеко от нас, к тому же чрезвычайно опытен в морском деле и все остальное имеет в большом избытке: частные и государственные капиталы, флот, лошадей, вооружение и столь многолюдное население, как ни в одной из эллинских областей, против народа, у которого, кроме того, множество союзников, платящих дань? На что же мы рассчитываем, кидаясь в войну без приготовлений? Не на флот ли? Но тут мы слабее афинян, а если мы станем упражняться и равносильно с афинянами вооружаться, то на это будет потребно время. Не на деньги ли? Но в этом отношении мы уступаем афинянам еще больше: у нас нет денег в государственной казне, нелегко взимаем мы подати и с частных лиц. Быть может, кто-нибудь полагается на то, что мы превосходим афинян хорошо вооруженными силами, и потому можем часто делать набеги на их землю и опустошать ее. Но во власти афинян много другой земли, все же нужные запасы они могут доставлять себе морем. Если, с другой стороны, мы попытаемся поднять их союзников, то и им должны будем помогать флотом, так как большинство союзников островитяне. Итак, как же нам вести войну? Ведь, если мы не одолеем афинян на море и не лишим их тех доходов, на которые они содержат флот, то мы больше повредим себе. И прекращать войну при таких условиях не было бы почетно, потому что главными виновниками разрыва будем считаться мы. Нечего одушевлять себя и тою надеждою, что война скоро прекратится в том случае, если мы разорим их землю. Я скорее опасаюсь того, что мы передадим войну в наследие и нашим детям: до такой степени правдоподобно, что афиняне при их гордости не пожелают быть в зависимости у своих полей и что они не испугаются войны, подобно людям неопытным".

"Однако я вовсе не предлагаю относиться к нашим союзникам равнодушно, дозволять афинянам обижать их и смотреть сквозь пальцы на козни врагов. Я советую только не браться пока за оружие, а через посольство обратиться к афинянам с укоризнами, не показывая при этом ни слишком воинственного задора, ни уступчивости, тем же временем устраивать собственные дела, привлекая к нам союзников, и эллинов и варваров, и стараться откуда бы то ни было приумножать наши силы флотом и деньгами: ничего нет предосудительного в том, если все эллины, против которых, как против нас, афиняне строят козни, будут ради спасения привлекать на свою сторону не только эллинов, но и варваров; в то же время мы должны добывать и собственные средства к войне. Если афиняне внемлют хоть сколько-нибудь нашему посольству, это -- самое лучшее; в противном случае мы через два-три года, если таково будет наше решение, пойдем на них, уже лучше вооруженные. Быть может, видя наши приготовления, слыша соответственные им указания наших послов, афиняне скорее пойдут на уступки, пока земля их еще не опустошена, пока речь идет о существующем достоянии, а не об истребленном. Вы смотрите на поля их только как на залог, тем более верный, чем лучше они обработаны; поэтому необходимо щадить их возможно дольше, не доводить врагов до отчаяния и тем не вселять в них более упорное сопротивление. Напротив, если теперь мы, не приготовленные к войне, подстрекаемые жалобами союзников, опустошим землю афинян, то смотрите, как бы действия наши не причинили Пелопоннесу слишком большого позора и затруднений. Претензии государств и частных лиц можно удовлетворить; но не так легко окончить под благовидным предлогом войну с неизвестным еще исходом, если ее предпримут все сообща из-за частных интересов".

"Недостаток быстроты при нападении многих на одно государство пусть не покажется кому-либо трусостью. Ведь и у афинян не меньше, чем у нас, союзников, платящих им дань; война же зависит не столько от вооруженных сил, сколько от денежных средств, помощью которых вооруженные силы только и могут принести свою пользу, особенно война континентальной державы против морской. Поэтому запасемся прежде всего денежными средствами, а до тех пор не дадим увлечь себя речами союзников. Мы понесем наибольшую ответственность за последствия войны при том или ином исходе ее, а потому должны заранее все спокойно предусмотреть. Нерешительности и медлительности, в чем всего более нас упрекают, не стыдитесь: чем скорее поспешите, тем позже должны будете кончить, потому что беретесь за дело, не будучи к нему подготовлены. К тому же наше государство пользуется неизменною свободою и величайшим престижем. Наш образ действий означает, скорее всего, разумную сдержанность. Благодаря ей мы одни не высокомерны в счастии и меньше других склоняемся перед несчастием. Если похвалами подстрекают нас на рискованное предприятие, противное нашему разумению, мы не увлекаемся сладостью похвал, и если бы кто-нибудь вздумал побуждать нас упреками, то из чувства досады мы не станем более уступчивы. Мы воинственны и рассудительны вследствие нашей благопристойности, воинственны потому, что с рассудительностью теснее всего связано чувство чести, а с чувством чести мужество; рассудительны мы потому, что воспитание делает нас не настолько просвещенными, чтобы презирать законы, и слишком суровыми и скромными, чтобы не подчиняться им. Правда, мы не слишком понимаем толк в предметах бесполезных, чтобы в прекрасных речах порицать военные приготовления врагов, а на деле расходиться со словами; напротив, мы считаем планы других не уступающими нашим, полагаем, что не речами можно разъяснить угрожающие случайности судьбы. Мы будем всегда на деле так готовиться к войне, как если бы противники наши принимали мудрые решения. И надежды следует возлагать не на возможные ошибки врагов, а на собственные верно рассчитанные средства. Не должно воображать, будто люди сильно разнятся между собою, но нужно считать сильнейшим того, кто получает самое суровое воспитание".

"Попечение об этом воспитании завещали нам отцы наши, оно всегда было полезно нам, и нам не следует изменять ему. Не станем поспешно решать вопрос о массе жизней и денежных средств, о городах и славе в короткую часть дня, а будем обсуждать этот вопрос спокойно.

При нашем могуществе нам это более возможно, нежели другим. Отправьте к афинянам посольство и по делу Потидеи, и по поводу обид, на которые жалуются союзники, тем более что афиняне сами готовы дать ответ перед судом; а на того, кто готов предстать пред судом, незаконно идти раньше войною, как на обидчика; в то же время готовьтесь к войне. Такое решение будет наиболее выгодно для нас и наиболее грозно для врагов".

Вот что сказал Архидам. Последним выступил Сфенелаид, в то время один из эфоров, и произнес следующую речь.

"Длинных речей афинян я не понимаю. В многочисленных самовосхвалениях они нигде не опровергли того, что наносят обиды союзникам нашим и Пелопоннесу. Хотя они были доблестны в прежнее время в борьбе с персами, но теперь по отношению к нам поступают подло, а потому вдвойне достойны кары, так как из людей порядочных стали подлыми. Мы же какими были тогда, такими остаемся и теперь; не дозволим, если будем благоразумны, обижать наших союзников, и не замедлим наказать афинян: бедствия не ждут союзников. У других есть денежные средства, корабли и лошади, а у нас храбрые союзники, и нам не должно выдавать их афинянам; нечего решать судом и речами их дела, потому что и союзников обижают не на словах; необходимо поскорее всеми силами помочь им. И пусть никто не указывает, что, несмотря на нанесенные нам обиды, нам следует еще размышлять: долговременное размышление прилично скорее тому, кто замышляет обиду. Итак, лакедемоняне, подавайте голоса, согласно с достоинством Спарты, за войну, не давайте усиливаться афинянам, не бросим на произвол наших союзников и с помощью богов пойдем на обидчиков!".

После того Сфенелаид, по своему званию эфора, стал собирать голоса в собрании лакедемонян. Так как они голосуют криком, а не камешками, то Сфенелаид объявил, что нет возможности различить по крику, на какой стороне большинство, и, желая еще больше настроить лакедемонян в пользу войны открытою подачею голосов, сказал: "Тот из вас, лакедемоняне, кто признает, что договор нарушен и что афиняне виновны, пусть встанет и займет это место", -- и показал им определенное место, -- "а тот, кто этого не признает, пусть становится на другой стороне". Лакедемоняне поднялись со своих мест и разделились, причем гораздо больше оказалось тех, которые признавали договор нарушенным. Тогда приглашены были союзники и им объявлено, что по решению лакедемонян афиняне виновны, но что желательно привлечь к голосованию всех союзников, чтобы войну, если это будет постановлено, вести по общему решению. После того как союзники добились всего этого, они отправились восвояси; удалились потом и афинские послы по выполнении поручений, с которыми явились в Лакедемон. Указанное постановление народного собрания состоялось на четырнадцатом году тридцатилетнего договора (432 г.), заключенного после Евбейской войны. {См.: 1.114.} Лакедемоняне признали, что мир нарушен и что необходимо начать войну, не столько под влиянием речей союзников, сколько из страха перед афинянами, опасаясь дальнейшего роста их могущества: они видели, что уже большая часть Эллады находится у них в подчинении.

Обстоятельства, способствовавшие усилению могущества афинян, 89 были следующие. Когда персы, потерпев поражение от эллинов на море и на суше" {При Саламине и при Платеях.} удалились из Европы, а бежавшие на кораблях к Микале были истреблены, царь лакедемонян Леотихид, командовавший эллинами при Микале (479 г.), возвратился домой с союзниками из Пелопоннеса. Между тем афиняне и уже отложившиеся от персидского царя союзники из Ионии и Геллеспонта остались на месте сражения и начали осаду Сеста, занятого персами. Перезимовав там, они овладели городом (478 г.) по удалении варваров, а затем отплыли из Геллеспонта каждый на свою родину. Афинское государство после того, как варвары ушли из Аттики, немедленно стало перевозить обратно афинских детей, женщин и уцелевшее домашнее имущество оттуда, куда все это было помещено ради безопасности, и принялось за восстановление города и его стен. Дело в том, что от обводной стены уцелели лишь небольшие куски, большинство домов было разрушено, остались только те немногие, в которых расположились в свое время знатные персы. Лакедемоняне, предугадывая будущее, отправили в Афины посольство. Они предпочитали, чтобы ни афиняне, ни кто другой не имели стен, а еще больше были подстрекаемы союзниками и устрашены небывалою до тех пор численностью афинского флота и отвагою афинян в Персидских войнах. Послы требовали от афинян не возводить стен, а лучше помочь лакедемонянам срыть окружные стены во всех тех городах, где только они были, за пределами Пелопоннеса. Не открывая перед афинянами своих целей и подозрений, лакедемоняне заботились будто бы о том, чтобы персы в случае вторичного нападения не могли опереться на какой-либо укрепленный пункт, каковым на тот раз служили Фивы; {Бывшие операционною базою для Мардония.} лакедемоняне уверяли, что Пелопоннес может служить и убежищем, и достаточным оплотом для всех эллинов. Когда лакедемоняне высказали это, афиняне, по совету Фемистокла, отвечали, что по делу, о котором идет речь, они пришлют к ним послов, и тотчас отпустили лакедемонян. Тогда Фемистокл предложил отправить его самого возможно скорее в Лакедемон, других же выбранных вместе с ним послов не посылать немедленно, а выждать до тех пор, пока стена не будет выведена до достаточной для обороны необходимой высоты; в то же время Фемистокл советовал, чтобы поголовно все афиняне, находившиеся в городе, занялись сооружением стен, не щадя при этом ни частных, ни общественных построек, которые могли бы быть полезны для дела, и не останавливаясь перед разрушением всего этого. Дав эти наставления и присовокупив, что остальное устроит он сам в Лакедемоне, Фемистокл отправился в путь. По прибытии в Лакедемон он не являлся к властям, а под разными предлогами медлил. Если же кто-нибудь из должностных лиц его спрашивал, почему он не является к государственным властям, Фемистокл отвечал, что он поджидает товарищей, что они задержались в Афинах по какому-то делу, однако он надеется, что товарищи его прибудут скоро, то же, что их все еще нет, удивляет его самого. Лакедемоняне верили словам Фемистокла из расположения к нему. Но когда из Афин стали приходить другие лица и вполне определенно сообщать, что стены возводятся и что они уже высоки, лакедемоняне не могли не поверить им. Узнав об этом, Фемистокл советовал лакедемонянам не давать себя провести россказнями, а послать из своей среды добросовестных людей с тем, чтобы они разузнали и по возвращении представили точные сведения. Лакедемоняне отправили таких лиц, а Фемистокл послал относительно их секретное донесение афинянам с поручением задержать лакедемонян под возможно менее явным предлогом и не отпускать их до возвращения афинского посольства (к тому времени товарищи Фемистокла по посольству Аброних, сын Лисикла, и Аристид, сын Лисимаха, уже прибыли в Лакедемон с известием, что стена уже достаточно высока). Фемистокл стал опасаться, как бы лакедемоняне не задержали его с товарищами, когда они получат точные известия. Афиняне, согласно поручению Фемистокла, задерживали лакедемонских послов. Фемистокл явился тогда перед лакедемонянами и открыто заявил им: Афины уже настолько ограждены стенами, что в состоянии защищать своих обитателей; если лакедемоняне или союзники желают, они могут отправить послов к афинянам, которые сумеют на будущее время различать свои собственные и общеэллинские интересы. Когда афиняне нашли более выгодным покинуть свой город и сесть на корабли, говорили послы, они решились на это без лакедемонян; с другой стороны, когда приходилось совещаться вместе с лакедемонянами, афиняне никому не уступали в рассудительности. Так и теперь они сочли за лучшее, чтобы их город был огражден стеною и, таким образом, мог принести большую пользу, как, в частности, гражданам, так и всем союзникам. Дело в том, что, не имея равносильных приспособлений для обороны, нет возможности участвовать в общих решениях с мало-мальски одинаковым и равным правом голоса. Поэтому или никто из союзников не должен иметь укреплений, или и возведение стены афинянами следует признать правильным. Услышав это, лакедемоняне не выразили открыто своей досады против афинян (дело в том, что и посольство-то они отправляли, по-видимому, вовсе не для того, чтобы мешать возведению стен, но чтобы подать свой совет на общую пользу; к тому же они были в то время дружественно настроены к афинянам, памятуя энергию их в борьбе против персов). Однако втайне лакедемоняне были недовольны тем, что план их не удался. Оба посольства возвратились домой без взаимных укоризн. Таким образом афиняне в короткое время укрепили свой город. Что постройка стен производилась поспешно, можно видеть еще и теперь: нижние слои их состоят из всевозможных камней, в некоторых частях даже не обделанных для укладки, а в том виде, в каком приносили их в отдельности. В стену было вложено множество надгробных стел и обделанных для других целей каменей. Дело в том, что на всем протяжении обводная стена выступала сравнительно с прежней за пределы города, и вследствие этого поспешно сносилось все без различия. Фемистокл уговорил афинян застроить и остальную часть Пирея, начало чему положено было раньше, в год архонтства его в Афинах (493/492 г.). Местность эту, с тремя естественными гаванями, Фемистокл находил прекрасною, а превращение афинян в морской народ должно было, по его мнению, много содействовать их усилению. Действительно, Фемистокл первый осмелился сказать, что необходимо заняться морским делом, и сам немедленно положил тому начало. По его совету, афиняне возвели стену такой толщины, какая видна еще и теперь кругом Пирея. Камни для нее доставлялись на двух телегах, подъезжавших с противоположных сторон. Внутри между камнями не было ни извести, ни глины, а складывались большие камни, обтесанные под прямым углом, и с наружной стороны скреплялись железными скобами при помощи свинца. {Расплавленным свинцом припаивалось железо в отверстиях камней.} Однако стена выведена была приблизительно на половину той высоты, какая предположена была Фемистоклом. Дело в том, что он желал высотою и толщиною стен противостоять замыслам неприятелей и полагал, что для защиты стен достаточно будет небольшого караула из самых неспособных для военной службы граждан, тогда как все остальные должны сесть на суда. Больше всего Фемистокл обращал внимание на флот, как мне кажется, потому что находил для персидского войска нападение на Афины более доступным с моря, нежели с суши. Поэтому, по его мнению, Пирей мог принести большую пользу сравнительно с верхним городом, и Фемистокл многократно увещевал афинян, если они когда-либо будут теснимы с суши, спуститься в Пирей и против всяких врагов бороться на кораблях. Таким образом афиняне, немедленно по удалении персов, оградили себя стенами и занялись прочими приготовлениями.

Павсаний, сын Клеомброта, послан был из Лакедемона, в звании стратега эллинов, с двадцатью кораблями от Пелопоннеса (478 г.). Вместе с ним подплыли на тридцати кораблях афиняне и масса других союзников. Они пошли войною на Кипр, покорили большую часть его, а потом направились к Византии, занятой персами, и взяли ее осадою. Во время уже этого командования своими насильственными действиями Павсаний вызывал раздражение всех эллинов, в особенности ионян и всех тех, которые незадолго перед тем освободились от персидского царя. Союзники стали обращаться к афинянам (477 г.) с просьбою принять гегемонию над ними в силу кровного родства {Те союзники, которые, как и афиняне, принадлежали к ионийскому племени.} и не дозволять Павсанию насильничать. Афиняне приняли их предложение и твердо решили не допускать произвола со стороны Павсания и все остальное устроить к наибольшей своей выгоде. Тем временем лакедемоняне отозвали Павсания, чтобы потребовать от него ответа в том, что доходило до их сведения. В самом деле, возвращавшиеся с войны эллины обвиняли Павсания во многих несправедливостях, между прочим в том, что командование его скорее оказывалось подражанием тирании. Предъявленное к Павсанию требование явиться на суд состоялось в то самое время, когда союзники, за исключением воинов из Пелопоннеса, перешли на сторону афинян из ненависти к Павсанию. По прибытии в Лакедемон Павсаний был признан виновным в частных обидах против некоторых лиц, но по важнейшим пунктам оправдан. Павсаний обвинялся главным образом в приверженности к персам, что, казалось, было совершенно несомненным. Поэтому лакедемоняне больше не посылали его для командования войском, а отправили на его место Доркиса с несколькими товарищами и с небольшим войском. Однако союзники уже не предоставили им гегемонии. Узнав об этом, военачальники вернулись, и впоследствии лакедемоняне не посылали уже других командиров из опасения, как бы они не развратились за пределами родины, пример чего они видели на Павсаний. К тому же лакедемоняне желали избавиться от тягостей войны с персами и считали афинян, с которыми в то время находились в дружественных

96 отношениях, способными к главнокомандованию. Получив таким образом гегемонию по желанию союзников вследствие ненависти их к Павсанию, афиняне определили перечень как тех городов, которым для борьбы с варварами нужно было доставлять деньги, так и тех, которые должны были доставлять корабли. Предлогом к образованию такого союза было намерение подвергнуть опустошению владения персидского царя в отмщение за те бедствия, какие претерпели эллины. В то же время афиняне впервые учредили должность эллинотамиев, которые и принимали форос -- так названы были денежные взносы союзников. Первоначальный форос был определен в четыреста шестьдесят талантов; {Около 672 382 р. -- Перевод античных сумм в рубли сделан по состоянию русской валюты на начало XX в. При этом надо иметь в виду, что талант был высшей условной денежно-весовой единицей. Наиболее распространенный у греков аттический серебряный талант равнялся 26.2 кг. Талант делился на 60 мин, а мина равнялась 100 драхмам, каждая из которых равнялась 6 оболам. Драхмы и оболы чеканились в виде серебряных монет различного достоинства. (Прим. научн. ред.)} казнохранилищем служил Делос, и союзные собрания происходили в тамошней святыне.

Имея гегемонию над союзниками, которые вначале были автономны и совещались на общих собраниях, вот что предприняли афиняне в своем внутреннем управлении и в войнах, в промежуток времени между Персидской и этой войной, в отношении к варварам, к бунтующим своим союзникам и к тем пелопоннесцам, с какими им приходилось иметь дело в каждом отдельном случае. Я описал это и тем самым сделал отступление в своем повествовании по той причине, что у всех моих предшественников {Логографов и Геродота.} эта эпоха не была изложена. Они излагали эллинскую историю до Персидских войн, или историю самих Персидских войн. Даже тот из моих предшественников, который в своей истории Аттики касается этих событий, Гелланик, упомянул о них кратко и в отношении хронологии неточно. Вместе с тем события этой эпохи содержат в себе доказательство того, каким образом организовалась афинская держава.

Прежде всего афиняне под начальством сына Мильтиада Кимона после осады взяли занятый персами Эион (475 г.), что на Стримоне, и жителей его обратили в рабство. Затем они обратили в рабство жителей Скироса острова на Эгейском море, заселенного долопами, и заселили его сами. {Своими клерухами-колонистами.} Афиняне вели войну против каристян без участия остальных евбеян и, спустя некоторое время, вступили с ними в мирное соглашение. Потом они воевали с отложившимися наксиянами и осадою принудили их к сдаче. Это первый союзный город, покоренный вопреки установившимся отношениям к союзникам; впоследствии то же случилось и с рядом остальных городов. Помимо иных причин отложения союзников важнейшими были: недоимки в уплате фороса, отказы в доставке кораблей и уклонение от службы в войске, случавшееся время от времени. Действительно, афиняне взыскивали определенно то, что полагалось доставлять союзникам, и применением принудительных мер раздражали их, не привыкших или не желавших сносить эти строгости. И в других отношениях главенство афинян было далеко не по вкусу союзникам в такой степени, как сначала, да и в совместных военных предприятиях равенства между афинянами и союзниками не было, и афиняне с большою легкостью приводили восстававших к повиновению. Виноваты в этом оказались сами союзники: вследствие нерасположения к военной службе, из нежелания удаляться с родины большинство союзников обложили себя денежною данью вместо доставки кораблей с тем, чтобы вносить приходящиеся на их долю издержки. Таким образом флот афинян увеличивался на средства, вносимые союзниками, а последние в случае восстания шли на войну неподготовленные и без необходимого опыта.

После этого в Памфилии, при реке Евримедонте, произошло сражение (465 г.) морское и сухопутное между афинянами вместе с союзниками и персами, и в один и тот же день афиняне под командою сына Мильтиада Кимона одержали победу в обоих сражениях, взяли финикийские триеры и уничтожили в общем до двухсот кораблей. Позже отложились от афинян жители Фасоса, поссорившись с ними из-за мест торговли и приисков, которыми они владели на противолежащем берегу Фракии. Афиняне отправились против Фасоса на кораблях, одержали победу в морском сражении и высадились на берег. Около того же времени они послали из числа своих граждан и союзников десять тысяч человек к Стримону для заселения местности, которая тогда называлась Девятью путями, а теперь называется Амфиполем. Девять путей, занятые эдонами, афиняне взяли, но в дальнейшем походе в глубь Фракии (464 г.) были истреблены подле Драбеска, в земле эдонов, соединенными силами всех фракиян, которые смотрели на основание колоний в местности Девяти путей, как на враждебный акт. Разбитые в битве и будучи осаждаемы, фасияне взывали о помощи к лакедемонянам, советуя им вторгнуться в Аттику. Тайно от афинян лакедемоняне обещали помочь фасиянам и уже собирались в поход, но помешало землетрясение (464 г.). В это время у лакедемонян илоты, а из периеков фуриаты и эфейцы восстали и удалились на Ифому. Большинство илотов были потомками в свое время обращенных в рабство древних мессенян, почему мессенянами называли вообще всех илотов. Итак, у лакедемонян была война против засевших на Ифоме, фасияне же на третьем году осады сдались афинянам на капитуляцию (463/462 г.), срыли укрепления, выдали флот, обязались внести немедленно ту сумму, какою они были обложены, в будущем платить дань и отказались от владений на материке и от приисков.

Так как война лакедемонян против ифомцев затянулась, то они призвали на помощь, кроме других союзников, и афинян. Афиняне явились со значительным отрядом под начальством стратега Кимона. Лакедемоняне пригласили афинян главным образом потому, что считали их искусными в осаде укреплений. Но так как осада тянулась долго, то, казалось, у них тут не хватало искусства: иначе они взяли бы этот пункт силою. Этот поход впервые повлек к открытой вражде между лакедемонянами и афинянами: после того как укрепление не могло быть взято силою, лакедемоняне, опасаясь отваги афинян и страсти их к новшествам, считая их к тому же чуждыми себе по происхождению, встревожились, как бы они, по внушению ифомцев, во время своего пребывания в Пелопоннесе, не произвели какого-нибудь государственного переворота. Поэтому из всех союзников лакедемоняне отпустили одних только афинян, причем подозрений своих они не обнаруживали, а просто объявили, что больше в них не нуждаются. Афиняне, однако, поняли, что их удаляют не на основании этого благовидного предлога, а в силу возникшего какого-то подозрения, оскорбились этим и, сочтя недостойным терпеть эти обиды от лакедемонян, тотчас, по возвращении домой, разорвали заключенный с лакедемонянами против персов союз и вступили в союз (462 г.) с врагами лакедемонян аргивянами; потом и афиняне, и аргивяне заключили скрепленный одинаковыми клятвами союз с фессалийцами. Между тем ифомцы, не будучи в состоянии держаться долее, на десятом году осады (455/454 г.) сдались лакедемонянам под условием, что они уйдут из Пелопоннеса и никогда не вступят в него, что всякий из них, кто будет захвачен здесь, становится рабом захватившего. Еще до того лакедемоняне получили пифийское изречение: умоляющего во имя Зевса Ифомского отпускать. Ифомцы удалились с женами и детьми, а афиняне уже из вражды к лакедемонянам приняли их и поселили в Навпакте, который удалось им незадолго перед тем отнять у локров озольских (456/455 г.). К афинскому союзу примкнули также мегаряне, отложившиеся от лакедемонян, потому что коринфяне из-за пограничной области пошли на них войною (460--458 гг.). Афиняне заняли Мегары и Пеги, соорудили для мегарян длинные стены от города до Нисеи и поставили там свой гарнизон. Отсюда-то прежде всего и возникла главным образом сильная вражда коринфян против афинян.

Ливиец Инар, сын Псамметиха, царь пограничных с Египтом ливиян, двинувшись от города Марей, что над Фаросом, поднял (461 г.) против царя Артоксеркса большую часть Египта, принял на себя начальство и призвал на помощь афинян. Афиняне в то время пошли войною против Кипра на двухстах кораблях, своих и союзнических; покинув Кипр, они прибыли в Египет. От моря афиняне поднялись по Нилу, завладели рекой и двумя частями Мемфиса и начали войну против третьей части, именуемой Белою стеною. Там находились беглецы из персов и мидян, а также те из египтян, которые не участвовали в восстании.

Между тем у афинян, высадившихся в Галиях, произошла битва (458/457 г.) с коринфянами и эпидаврянами, и победу одержали коринфяне. После этого афиняне сразились на море с флотом пелопоннесцев подле Кекрифалеи и одержали победу. В происшедшей затем войне (457 г.) афинян с эгинянами была большая морская битва при Эгине между афинянами и эгинянами, в которой с обеих сторон участвовали союзники; победу одержали афиняне; они захватили семьдесят эгинских кораблей, высадились на сушу и под начальством стратега Леократа, сына Стреба, стали осаждать Эгину. Желая помочь эгинянам, пелопоннесцы отправили на Эгину триста гоплитов, которые раньше составляли вспомогательный отряд коринфян и эпидаврян, и заняли высоты Гераней. Коринфяне спустились в Мегариду с союзниками, полагая, что афиняне без того значительного войска, которое находилось при Эгине и в Египте, будут не в состоянии помогать мегарянам; если же и подадут помощь, то должны будут отвлечь войска от Эгины. Однако афиняне не тронули своего войска на Эгине, но из оставшихся в городе граждан самые старые и самые юные под начальствам стратега Миронида явились к Мегарам. После нерешительной битвы с коринфянами обе стороны отступили, причем ни одна из них не пожелала признать себя побежденной в сражении. По удалении коринфян афиняне водрузили трофей, так как некоторый перевес все-таки был на их стороне. Вернувшиеся коринфяне, подвергаясь упрекам со стороны старейших граждан, остававшихся в городе, дней через двенадцать после этого приготовились, прибыли на место сражения и поставили свой трофей как победители. Афиняне ударили из Мегар на тех, которые водружали трофей, перебили их и в схватке с остальными одержали победу. Разбитые коринфяне начали отступать, а один довольно значительный отряд их, жестоко стесненный неприятелем, сбился с дороги и попал на землю какого-то частного лица, кругом обведенную глубокой канавой и не имевшую выхода. Афиняне заметили это, с фронта заперли коринфян гоплитами, кругом расставили легковооруженных и всех попавших на эту землю перебили каменьями; тяжким бедствием было это для коринфян. Но главная часть войска все же возвратилась домой.

Около этого времени афиняне начали возводить и те длинные стены, которые ведут к морю, именно до Фалера и Пирея. {Ср.: 11.137.} Когда фокидяне предприняли поход на Дориду (457 г.), метрополию лакедемонян, где лежат Боий, Китиний и Эриней, и один из этих городков взяли, к дорянам поспешили на помощь лакедемоняне под начальством сына Клеомброта Никомеда, заступавшего место юного еще царя Павсания, сына Плистоанакта, в числе полутора тысяч своих гоплитов и десяти тысяч союзников; они принудили фокидян, согласно уговору, вернуть город и затем двинулись в обратный путь. На море в том случае, если бы они пожелали переправиться через Крисейский залив, {Часть Коринфского залива.} их собирались задержать афиняне, крейсировавшие на своих кораблях; небезопасным казался и путь через Геранею с того времени, как афиняне занимали Мегары и Пеги. Переход через Геранею был вообще труден и постоянно охранялся афинянами, а теперь лакедемоняне еще узнали, что афиняне намерены задержать их и там. Поэтому они решили переждать в Беотии и обсудить, каким образом им пройти на родину всего безопаснее. С другой стороны, тайно старались привлечь на свою сторону лакедемонян некоторые из афинян, рассчитывавшие упразднить в Афинах демократический строй и приостановить сооружение длинных стен. Тем временем афиняне выступили против лакедемонян со всем своим войском, а также тысяча аргивян и отдельные отряды прочих союзников; всего было четырнадцать тысяч войска. Афиняне выступили в поход против лакедемонян в уверенности, что те затрудняются пройти домой, а также потому, что подозревали с их стороны намерение ниспровергнуть демократию. На помощь афинянам явилась в силу союза {Ср.: I.1024; II.223.} и фессалийская конница, но во время битвы она перешла на сторону лакедемонян. Сражение произошло при Танагре, в Беотии, и победу одержали лакедемоняне и их союзники (457/456 г.); убитых было много с обеих сторон. Лакедемоняне вошли в Мегариду, вырубили там деревья {Главным образом маслины и виноградные лозы.} и ушли обратно домой через Геранею и перешеек. Афиняне же, на шестьдесят второй день после сражения, выступили против беотян со стратегом Миронидом во главе. В битве при Энофитах они разбили беотян, овладели всей Беотией и Фокидой, срыли укрепления Танагры и взяли в качестве заложников сто богатейших граждан из локров опунтских (455 г.). Свои длинные стены они к этому времени довели до конца. После этого и эгиняне сдались афинянам на капитуляцию, под условием срыть свои укрепления, выдать корабли и на будущее время платить дань. Затем афиняне обошли на кораблях Пелопоннес под командою стратега Толмида, сына Толмея, сожгли корабельную верфь лакедемонян, взяли коринфский город Халкиду, высадились на сушу и в сражении разбили сикионян.

Между тем афиняне и союзники их все еще оставались в Египте и 109 испытали в войне много превратностей. Так, сначала афиняне завладели было Египтом, и царь персидский послал в Лакедемон перса Мегабаза с деньгами, чтобы склонить пелопоннесцев к вторжению в Аттику и тем побудить афинян выйти из Египта. Потерпев неудачу и зря истратив деньги, Мегабаз с остатком сумм вернулся обратно в Азию. Тогда персидский царь послал в Египет Мегабиза, сына Зопира, с большим войском. По прибытии в Египет сухим путем, Мегабиз разбил в сражении египтян и их союзников, {Ливийских и иных.} вытеснил из Мемфиса эллинов, запер их, наконец, на острове Просопитиде и там осаждал год и шесть месяцев, пока не осушил канала и не отвел воды его по другому направлению. Таким образом, Мегабиз поставил корабли на сушу, большую часть острова соединил с материком и, переправившись к острову, взял его сухопутными войсками. Такой гибельный конец получило предприятие эллинов после шестилетней войны (455/454 г.). Из большого числа воинов спаслись немногие, переправившись через Ливию в Кирену, большая же часть погибла. Египет снова подпал под власть персидского царя, за исключением болот, которыми владел царь Амиртей. Обширность болот делала Амиртея неодолимым; к тому же "болотные" были храбрейшие из египтян. Царь ливиян Инар, начавший все дело в Египте, был схвачен вследствие измены и распят. Пятьдесят триер с воинами из афинян и прочих союзников отправились в Египет на смену прежде посланному войску и, ничего не зная о случившемся, бросили якорь у Мендесийского рукава. {Один из восточных рукавов Нила.} С суши напали на них сухопутные войска, а с моря финикийский флот, причем большая часть кораблей погибла; успели спастись только немногие. Так кончился большой поход афинян и союзников на Египет.

Изгнанный из Фессалии Орест, сын фессалийского царя Эхекратида, уговорил афинян вернуть его на родину (454/453 г.). Афиняне взяли с собою своих союзников, беотян и фокидян, и пошли против фессалийского города Фарсала. Они приступили к завоеванию его области, насколько это было доступно, не углубляясь вперед от места лагерной стоянки (движение их задерживала фессалийская конница), но города афиняне взять не могли, да и вообще цель похода вовсе не была достигнута; для Ореста они не сделали ничего и вернулись с ним обратно. Немного спустя после этого тысяча афинян села на корабли, находившиеся в Пегах (Пеги были в их власти), и под предводительством стратега Перикла, сына Ксантиппа, поплыли вдоль берега к Сикиону, там высадились на сушу и разбили сразившихся с ними сикионян. Немедленно затем они взяли с собою ахеян и на кораблях переправились на противоположный берег в Акарнанию, там осадили Эниады, но не могли взять их и возвратились домой.

Потом, по прошествии трех лет, между пелопоннесцами и афинянами заключен был пятилетний договор. Афиняне, воздерживаясь от военных действий против эллинов, предприняли морской поход (449 г.) против Кипра, под начальством стратега Кимона, на двухстах своих и союзнических кораблях. Шестьдесят из этих кораблей отплыли в Египет вследствие призыва Амиртея, царя "в болотах"; прочие корабли занялись осадою Кития. По случаю смерти Кимона и наступившего голода афиняне отступили от Кития, поднялись на кораблях выше Саламина, что на Кипре, и дали морское и одновременно сухопутное сражение финикиянам, кипрянам и киликиянам, в обеих битвах одержали победу и возвратились домой; вместе с ними вернулись и те корабли, которые пришли обратно из Египта (448 г.). После этого лакедемоняне предприняли так называемую священную войну, овладели Дельфийскою святынею и передали ее дельфийцам; позже, по удалении лакедемонян, афиняне также выступили в поход, одержали победу и передали святыню обратно фокидянам.

По прошествии некоторого времени после этого беотийские изгнанники заняли (446 г.) Орхомен, Херонею и некоторые другие пункты Беотии. Афиняне выступили в поход против этих враждебных им городов в числе тысячи своих гоплитов с отдельными отрядами союзников; стратегом был Толмид, сын Толмея. Взяв Херонею, обратив жителей ее в рабство и поставив там гарнизон, афиняне отступили. На пути подле Коронеи напали на них беотийские изгнанники из Орхомена вместе с локрами, евбейскими изгнанниками и всеми единомышленниками их; они одолели афинян в сражении, причем одних перебили, других взяли в плен. Афиняне вышли из пределов всей Беотии, заключив договор на условии получения обратно своих пленников и трупов павших. Беотийские изгнанники возвратились на родину, и все прочие беотяне снова стали автономными.

Немного времени спустя отложилась от афинян Евбея. Когда Перикл с афинским войском уже переправился на остров, он получил известие о восстании Мегар, о намерении пелопоннесцев вторгнуться в Аттику и об избиении мегарянами афинского гарнизона, за исключением тех, что бежали в Нисею; {1.1034.} мегаряне восстали, призвав себе на помощь коринфян, сикионян и эпидаврян. {I.1051; 1112.} Перикл поспешно повел войско назад из Евбеи. После этого пелопоннесцы под предводительством лакедемонского царя Плистоанакта, сына Павсания, вторглись в Аттику, дошли до Элевсина и Фрии, опустошили тамошние поля, но дальше не пошли и возвратились домой. Тогда афиняне под начальством стратега Перикла снова переправились на Евбею и покорили весь остров; организацию управления на всей Евбее, за исключением Гестиеи, афиняне установили на основании договоров, жителей же Гестиеи выселили и сами заняли их землю.

Вскоре по возвращении из Евбеи афиняне заключили тридцатилетний мир с лакедемонянами и союзниками их (445 г.), причем отдали назад Нисею, Пеги, Трозен и Ахайю: этими пелопоннесскими местностями владели афиняне. {I.103.107.110.111.}

На шестом году после этого возникла война между самиянами и милетянами из-за Приены (439 г.). Милетяне терпели поражение и обратились к афинянам с жалобами на самиян. К милетянам присоединились и некоторые частные лица на Самосе, желавшие перемены образа правления. {До тех пор на Самосе был аристократический образ правления.} Афиняне на сорока кораблях отправились против Самоса, установили там демократическое правление, взяли заложниками пятьдесят самосских мальчиков и столько же взрослых граждан и поместили их на Лемносе; на Самосе афиняне оставили гарнизон и отплыли обратно. Некоторые из самиян не остались на Самосе, а бежали на материк. Они вступили в союз с виднейшими самосскими аристократами и с Писсуфном, сыном Гистаспа, в то время управлявшим Сардами, собрали вспомогательного войска человек семьсот и ночью переправились к Самосу. Прежде всего они бросились на демократов, захватили большинство их, потом выкрали на Лемносе своих заложников и отложились от афинян: афинский гарнизон и находившихся у них афинских должностных лиц они выдали Писсуфну и тотчас стали собираться в поход на Милет. В восстании приняли участие и византийцы. При известии об этом афиняне на шестидесяти кораблях отплыли к Самосу; при этом они не употребили в дело шестнадцати кораблей, которые частью направились к Карий для наблюдения за финикийскими кораблями, частью к Хиосу и Лесбосу с требованием помощи. На сорока четырех кораблях афиняне под начальством стратега Перикла с девятью товарищами сразились на море подле острова Трагий с семьюдесятью кораблями самиян, в числе которых было двадцать кораблей для перевозки войска (все корабли самосские плыли от Милета). Победа осталась на стороне афинян. Затем на помощь к ним явилось из Афин сорок кораблей, а из Хиоса и Лесбоса двадцать пять; афиняне сошли с кораблей на берег и, имея перевес сухопутным войском, с трех сторон города возвели стены и стали осаждать его с суши и с моря. Между тем Перикл отделил из стоявших на якоре кораблей шестьдесят и поспешно направился к Кавну в Карий, так как получено было известие о движении против афинян финикийских кораблей; действительно, и от Самоса отплыли к финикийскому флоту Стесагор и другие лица на пяти кораблях. Тем временем самияне внезапно вышли из гавани и напали на незащищенную неприятельскую стоянку, потопили сторожевые корабли и в морском сражении одержали победу над вышедшими против них судами. Благодаря этому в течение четырнадцати дней самияне были господами моря, ввозили и вывозили все, что хотели. Но по возвращении Перикла они были снова заперты его флотом. Вслед за этим из Афин явилось к афинянам на помощь сорок кораблей под начальством Фукидида, Гагнона и Формиона, двадцать кораблей под начальством Тлеполема и Антикла и тридцать из Хиоса и Лесбоса. Самияне дали незначительную морскую битву, но не могли устоять против неприятеля, на девятом месяце взяты были осадою (439 г.) и сдались на капитуляцию, срыли укрепления, дали заложников, выдали корабли и обязались уплатить в определенные сроки военные издержки. Византийцы также обязались оставаться по-прежнему подданными афинян.

После этого прошло уже немного лет, как случились рассказанные выше события, керкирские, потидейские и вообще все другие, послужившие поводом к этой войне. {I.24 сл.} Все же вышеизложенные происшествия, поскольку они выразились как в отношениях эллинов к эллинам, так и в отношении эллинов к персам, имели место приблизительно в течение пятидесяти лет, истекших между удалением Ксеркса и началом этой войны. За это время афиняне сильнее укрепили свое внешнее могущество и значительно развили свои внутренние силы. Лакедемоняне, хотя и замечали это, не мешали афинянам, разве лишь в слабой степени. Большею частью лакедемоняне оставались спокойны, потому что и в предыдущее время не скоро, а только по необходимости, решались они на войны, а также и потому, что их удерживали войны внутренние. {Ср.: I.101.} Так продолжалось до тех пор, пока могущество афинян не обозначилось ясно и афиняне не стали затрагивать лакедемонских союзников. Тогда лакедемоняне не могли уже более сносить этого и решили, что необходимо со всей энергией взяться за дело, объявить афинянам войну и, если можно, сокрушить их мощь.

Хотя лакедемоняне и признали, что договор их с афинянами нарушен и что афиняне виновны в этом, тем не менее они послали в Дельфы вопросить бога: {Аполлона.} будет ли лучше им воевать. Говорят, бог отвечал, что они одержат победу, если будут воевать с полным напряжением сил; сам же он, будет ли призван или нет, станет содействовать им.

Затем лакедемоняне снова созвали союзников, желая решить голосованием, следует ли воевать. Когда явились послы от союзников и состоялось собрание, все высказывали свои желания, причем большинство обвиняло афинян и требовало войны. Коринфяне уже и раньше просили каждое государство в отдельности подавать голоса за войну из опасения потерять Потидею. Явились они теперь и, выступив последними, произнесли такую речь.

"Теперь, союзники, нам уже нельзя было бы винить лакедемонян за то, что они не решаются на войну, так как ради этого они теперь и собрали нас. В самом деле, если предводители в своих личных делах поступают так же, как поступают союзники в своих делах частных, то предводителям надлежит заботиться и об общем благе союза, так как во всем прочем они пользуются наибольшими преимуществами. Что касается союзников, то тех из нас, которые имели уже дело с афинянами, нет нужды учить держаться настороже; но те союзники, что живут не у моря, а в глубине материка, должны понять, что для них вывоз своих продуктов, а равно обмен их на товары, доставляемые морем на материк, будут сильно затруднены, если они не защитят приморских жителей. Им подобает быть строгими судьями в том деле, о котором идет теперь речь, и не воображать, будто оно их не касается. Они должны ожидать, что опасность настигнет и их, если только они не позаботятся о приморских жителях, и что предстоящее совещание относится к ним самим в той же мере, как и к другим. Вот почему без всякого колебания они обязаны предпочесть войну миру. Людям благоразумным свойственно сохранять спокойствие, пока их не обижают, людям же храбрым, подвергающимся обиде, должно променивать мир на войну, и потом, когда к тому представится удобный случай, заключать мир; военным счастьем они не кичатся и ради наслаждения покоем не дают себя в обиду. Тот, ведь, кто колеблется, чтобы сохранить наслаждение, вследствие своего бездействия скорее всего утратит ту сладость покойного существования, которая побуждает его к колебанию. Равным образом и тот, кто в военном счастьи преисполняется гордости, не замечает, как ненадежна увлекающая его самонадеянность. Много раз плохо взвешенные предприятия удавались вследствие еще большего безрассудства врагов; но гораздо чаще решения, по-видимому разумные, имели, наоборот, позорный исход: никто не действует с одинаковою предусмотрительностью при составлении планов и при осуществлении их; напротив, мы безопасно составляем планы и с тревогою отступаем, когда дело доходит до приведения их в исполнение".

"Теперь мы приглашаем начать войну, потому что терпим обиды и имеем достаточные основания к жалобам, и пора окончить войну настанет тогда только, когда мы отомстим афинянам. Что победа будет за нами, это правдоподобно по многим причинам: во-первых, мы превосходим афинян численностью и военным опытом; во-вторых, все мы единодушны в исполнении приказаний. Что касается флота, составляющего силу афинян, то мы снарядим его на те средства, какие имеются у каждого из нас, а также на дельфийские и олимпийские сокровища. При помощи займов мы получим возможность высшею наемною платою сманить от афинян моряков иноземцев: ведь у афинян войско не столько свое, сколько купленное за деньги. С нашим войском это не может случиться так легко, потому что сила его больше в людях, а не в деньгах. По всей вероятности, одной морской победой афиняне будут преодолены; а если они станут сопротивляться дольше, то и мы будем иметь больше времени для усовершенствования в морском деле и, когда сравняемся с ними в морском искусстве, наверное, превзойдем их храбростью: научиться доблести, свойственной нам по природе, афиняне не могут, а то, в чем они превосходят нас, именно в искусстве, мы одолеем при помощи упражнения. Нужные для этой цели средства мы соберем. В самом деле, будет возмутительно, если афинские союзники не станут отказываться вносить деньги на свое порабощение, а мы будем воздерживаться от затрат для отмщения врагам и вместе с тем для своего спасения и таким образом лишенные врагами средств, подвергнемся чрез это бедствиям. Впрочем, есть у нас и другие способы ведения войны: возмущение союзников, это вернейшее средство лишить афинян доходов, составляющих их силу, возведение укреплений на неприятельской земле и многое другое, чего теперь и не предусмотреть. Действительно, война никогда не ведется по определенным правилам; большая часть мер подсказывается самой войной ввиду привходящих в нее случайных обстоятельств. В войне тот вернее достигает успеха, кто ведет себя сдержанно; наоборот, чем больше кто горячится, тот тем чаще испытывает неудачи".

"Примем в соображение еще следующее: если бы дело шло о пограничных распрях отдельных союзников с равносильными им противниками, это было бы еще терпимо; но теперь афиняне в силах сопротивляться всем нам, вместе взятым, и гораздо сильнее каждого государства в отдельности. Поэтому если мы не отразим их единодушно, общими силами и племенных союзов и каждого города в отдельности, то при нашем разъединении они без труда завладеют нами. И да будет известно, что поражение -- страшно сказать -- грозит не чем иным, как полным порабощением. Но даже говорить нерешительно об этом постыдно для Пелопоннеса; постыдно также стольким государствам терпеть обиды от одного. Тут о нас могли бы сказать, что или мы терпим по праву, или переносим такое положение из трусости, и оказываемся хуже отцов наших, которые освободили Элладу; а мы не можем даже самим себе упрочить свободу, допускаем, чтобы установилась тирания одного государства, считая в то же время своим долгом ниспровергать "монархов" в отдельных государствах. И мы не понимаем, каким образом подобное поведение может быть свободно от трех величайших несчастий: глупости, слабости и беззаботности. Вы свободны от этих ошибок, а потому не дошли до самонадеянности, столь гибельной для большей части людей, погубившей многих и за то переименованной в безумие. Но зачем так долго жаловаться на прошлое, если от этого нет пользы для настоящего? Ввиду будущего следует помочь настоящему и не жалеть новых трудов: ведь завет наших отцов -- трудами стяжать себе доблесть. Хотя вы теперь немного богаче и сильнее их, не изменяйте этому завету: несправедливо при избытке терять то, что приобретено в бедности. Идите смело на войну по многим причинам: и потому, что бог изрек ее и обещал помогать вам, и потому, что остальная Эллада вся будет бороться вместе с вами, частью из страха, частью ради выгоды. К тому же не вы первые нарушите договор, который признает поруганным и бог, раз он повелевает воевать; скорее, вы будете мстителями за его нарушение. Ведь нарушают договор не те, которые защищаются, а те, которые нападают первые".

"Итак, лакедемоняне, когда со всех сторон представляется благоприятный случай к войне, и мы убеждаем вас предпринять ее во имя общих интересов, -- ведь в объединении выгод государственных и частных надежнейший залог успеха, -- не медлите подать помощь потидеянам, дорянам, которых осаждают ионяне, -- прежде бывало иначе {Превосходство дорян над ионянами было общепризнанным.} -- и спешите добиться свободы прочих эллинов. {Имеются в виду афинские союзники.} Нам нельзя ждать дольше, коль скоро одних {Особенно коринфян и мегарян.} уже теснят, а другие вскоре подвергнутся той же участи, если станет известно, что мы, здесь собравшиеся, не дерзаем наказать врага. Поймите же, союзники, что настала крайняя нужда, что мы даем наилучший совет, и решайте за войну, не страшась опасностей настоящей минуты и стремясь к более продолжительному миру, который последует за ними. Война делает мир более прочным, но не так безопасно воздерживаться от войны ради покоя. Будьте уверены, что образовавшееся в Элладе тираническое государство угрожает всем одинаково: над одними оно уже властвует, над другими замышляет властвовать. Поэтому пойдем и укротим его; тогда в будущем и сами будем жить, не подвергаясь опасности, и порабощенным теперь эллинам даруем свободу". Так говорили коринфяне.

Выслушав мнения всех, лакедемоняне пригласили присутствовавших в собрании союзников подавать голоса по порядку, не делая различия между большими и меньшими государствами. Большинство подало голос за войну. Несмотря на такое решение, начинать войну тотчас было невозможно, так как пелопоннесцы не были готовы; поэтому решили, что каждое государство доставит все нужное, что замедления быть не должно. Тем не менее в необходимых приготовлениях до вторжения в Аттику и открытого начала военных действий прошло около года.

В течение этого времени пелопоннесцы отправляли к афинянам посольства с жалобами, чтобы в случае отказа в чем-либо иметь возможно более основательный предлог к войне. Так, прежде всего лакедемоняне потребовали от афинян через своих послов изгнания виновных в кощунстве против богини. {Афины.} Кощунство состояло в следующем: был афинянин Килон, победитель на Олимпийских состязаниях (640 г.), человек древнего знатного рода и влиятельный; он женился на дочери мегарянина Феагена (около 625 г.), в то время бывшего тираном в Мегарах. Когда Килон вопрошал Дельфийский оракул, тот дал ему прорицание захватить афинский акрополь во время величайшего праздника Зевса. Килон получил от Феагена войско, подговорил своих друзей и, когда наступили Олимпии, празднуемые в Пелопоннесе, захватил акрополь с целью сделаться тираном (636--624 гг.); празднество это он считал величайшим Зевсовым праздником и имеющим ближайшее отношение к нему, как к победителю на Олимпийских состязаниях. Имел ли в виду оракул наибольший праздник в Аттике или в каком-нибудь ином месте, Килон в то время об этом не рассуждал, да и оракул не открывал этого. Дело в том, что у афинян за городом бывают Диасии, называемые величайшим праздником Зевса Милостивого, причем от имени всего народа приносятся не крупные жертвенные животные, но местные жертвы. Килон, полагая, что он правильно понял изречение оракула, приступил к делу. Узнав об этом, афиняне всем народом устремились с полей против Килона и его соумышленников и, расположившись у акрополя, начали осаждать его. Осада тянулась, и большинство афинян, утомленных ею, ушли, предоставив девяти архонтам сторожить Килона и дав им неограниченные полномочия на все прочее по собственному их усмотрению. В то время большая часть административных функций принадлежала архонтам. Между тем соумышленники Килона терпели во время осады крайнюю нужду от недостатка хлеба и воды. Поэтому Килон и брат его тайком бежали, а остальные (из них многие уже умерли от голода), будучи в стесненном положении, сели у алтаря {Афины Полиады.} на акрополе в качестве молящих о защите. Когда афиняне, на которых возложена была охрана, увидели, что осужденные умирают в священном месте, они предложили им удалиться, {Присутствие трупов в освященном месте осквернило бы последнее.} причем обещали не причинять им никакого зла. Но когда они вывели их оттуда, то всех перебили; кроме того, они лишили жизни еще несколько человек, усевшихся на пути подле алтарей Почтенных богинь. Отсюда и сами убийцы и потомство их получили название нечестивцев и величайших преступников пред богинею. Этих нечестивцев изгнали тогда и афиняне, а впоследствии потомков их изгнал и лакедемонянин Клеомен (508 г.) при помощи восставших афинян; живущие были изгнаны, а кости умерших вырыты из земли и выброшены. Однако оставшиеся в живых изгнанники впоследствии возвратились, а потомки их проживают в государстве еще и теперь. Очищения от этой скверны и требовали от афинян лакедемоняне, ратуя как бы больше всего за богов. На самом деле, они знали, что со стороны матери причастен к преступлению и Перикл, сын Ксантиппа, и рассчитывали, что по изгнании его переговоры с афинянами могли бы пойти у них успешнее. Впрочем, лакедемоняне не столько надеялись на изгнание Перикла, сколько на то, что их требование вызовет в гражданах раздражение против него, так как причиною войны будет отчасти его несчастие. {С точки зрения лакедемонян родство Перикла с нечестивцами было для него несчастьем.} Будучи в то время влиятельнейшим лицом и руководителем афинской политики, Перикл во всем действовал наперекор лакедемонянам и не допускал уступок, а напротив, возбуждал афинян к войне.

Афиняне со своей стороны также требовали от лакедемонян изгнания запятнанных скверною на Тенаре. Некогда лакедемоняне предложили молящим о защите илотам покинуть святилище Посидона, вывели их оттуда и перебили (464 г.); за это, по мнению лакедемонян, Спарта и подверглась сильному землетрясению. {Ср.: I.1012.} Афиняне требовали, чтобы лакедемоняне также очистились от кощунства, совершенного против Меднодомной. {Афины.} Тут дело было такое: после того как лакедемонянин Павсаний в первый раз был отозван спартанцами от должности главнокомандующего на Геллеспонте и, по привлечении его к суду, признан невиновным, {Ср.: I.95.} государство ему не давало более поручений. Тогда он частным образом, без разрешения лакедемонян, снарядил гермионскую триеру и прибыл на Геллеспонт под предлогом участия в войне против персов, а на самом деле для того, чтобы завести тайные сношения с персидским царем, что он пытался сделать уже в первое свое командование, стремясь к власти над Элладой. Начало этим сношениям Павсаний положил следующей услугой, оказанной персидскому царю. После отступления от Кипра он взял в прежнее пребывание свое на Геллеспонте Византию (478 г.), которая занята была персами, в том числе некоторыми приближенными и родственниками царя, тогда же взятыми в плен. Имея пленников в своей власти, Павсаний отпустил их к царю тайком от прочих союзников; сам же он говорил, будто они убежали от него. Сношения свои Павсаний вел при помощи эретрийца Гонгила, которому он и доверил Византии вместе с пленниками. Этого же Гонгила Павсаний послал к царю с письмом, в котором, как открыто было впоследствии, стояло следующее: "Спартанский предводитель Павсаний, желая оказать тебе услугу, отпускает этих военнопленных; предлагаю тебе, если ты согласен, взять в жены твою дочь и подчинить тебе Спарту и остальную Элладу. Посоветовавшись с тобою, я думаю, окажусь в состоянии выполнить этот план. Поэтому, если тебе угодно принять какое-либо из моих предложений, пришли к морю верного человека для ведения дальнейших переговоров". Вот что содержало письмо. Ксеркс обрадовался письму и отправил к морю сына Фарнака Артабаза с поручением отрешить от должности Мегабата, тогдашнего правителя сатрапии Даскилитиды, и принять ее в свои руки; далее он приказал отправить возможно скорее Павсанию в Византии ответное письмо и показать ему царскую печать, {На письме.} возможно лучше и вернее исполнять все поручения, какие по делам царя даст Павсаний. По прибытии на место Артабаз сделал все, как было приказано, и отослал письмо. Ответ гласил следующее: "Вот что царь Ксеркс говорит Павсанию: услуга твоя относительно людей, которых ты спас мне из-за моря, из Византии, на вечные времена будет запечатлена в нашем доме, и на предложения твои я согласен. Ни днем, ни ночью пусть не покидает тебя неослабная забота об исполнении твоих обещаний; не должны быть помехой тебе ни затраты золота и серебра, ни нужда в многочисленном войске, где бы ни потребовалось его появление. Действуй смело при содействии Артабаза, человека хорошего, которого я послал тебе, устраивай свои и мои дела возможно лучше и для нас обоих возможно выгоднее". Павсаний, и раньше того пользовавшийся у эллинов большим уважением за свое командование при Платеях, по получении этого письма возгордился еще гораздо больше прежнего. Обычным образом жизни он уже не мог довольствоваться: выходил из Византия, надевая на себя персидские уборы, на пути через Фракию его сопровождали копьеносцы из персов и египтян; он велел готовить себе персидский стол и вообще не мог скрывать своих истинных намерений, но даже в вещах незначительных заранее давал знать о том, что задумывал совершить после в больших размерах. Доступ к себе Павсаний сделал затруднительным и относился ко всем без различия с таким тяжелым раздражением, что никто не мог подступиться к нему. Это-то и было главною причиною перехода союзников на сторону афинян. {I.951-4.967.} При известии обо всем этом лакедемоняне, по той же причине и в первый раз отозвавшие Павсания, отозвали его и вторично, когда он без их позволения отплыл (477/476 г.) на упомянутом выше гермионском корабле и продолжал держать себя, как прежде. После того как афиняне силою заставили Павсания покинуть Византии, он не возвращался в Спарту, а поселился в троадских Колонах и, как дошли известия до лакедемонян, вел сношения с персами и оставался в Колонах вообще не с добрыми намерениями. После всего этого лакедемоняне больше уже не медлили: эфоры отправили к Павсанию глашатая со скиталою и велели ему не оставлять Павсания; иначе спартанцы объявляют ему войну. Желая как можно меньше возбуждать подозрение и рассчитывая с помощью денег снять с себя обвинение, Павсаний вторично возвратился в Спарту. Сначала эфоры заключили его в тюрьму (они имеют право так поступать с царем), но потом Павсаний добился того, что вышел на свободу и отдал себя на суд тем, которые желали изобличать его. Явных улик спартанцы, ни враги Павсания, ни целое государство, не имели никаких, чтобы, вполне опираясь на них, могли наказать Павсания, человека царского происхождения, в то время облеченного царским достоинством (как двоюродный брат юного еще царя Плистарха, сына Леонида, он был опекуном его). Однако нарушением обычаев {Свойственных грекам.} и подражанием варварам {Персам.}. Павсаний возбуждал сильные подозрения в нежелании подчиняться существующему порядку. Поэтому лакедемоняне стали обращать внимание и на прочие его поступки, не нарушил ли он своим поведением в чем-либо установившихся обычаев; между прочим, припомнили они и то, что некогда Павсаний велел начертать, не спросясь разрешения государства, на том треножнике в Дельфах, который, как начатки персидской добычи, был посвящен эллинами, следующее двустишие:

Эллинов вождь и начальник Павсаний в честь Феба владыки

Памятник этот воздвиг, полчища мидян сломив.

Лакедемоняне тогда же соскоблили это двустишие на треножнике и начертали имена всех государств, которые общими силами сокрушили персов и посвятили им этот памятник. Уже в то время поступок Павсания казался преступным, а при теперешнем его поведении представлялся таковым тем больше, так как он стоял в согласии с питаемыми Павсанием замыслами. Кроме того, ходили слухи, будто Павсаний поддерживает какие-то сношения с илотами, что и было на самом деле, так как он обещал илотам свободу и права гражданства, если они примут участие в восстании и во всем будут помогать ему. Однако на основании каких-либо показаний илотов спартанцы не находили возможным принимать против Павсания какую-нибудь чрезвычайную меру. Они поступили согласно господствующему у них правилу: не спешить, без неопровержимых улик не принимать относительно спартиата какого-либо непоправимого решения. Наконец, как рассказывают, явился обличителем Павсания один уроженец Аргила, прежний любовник Павсания и довереннейшее лицо у него; он должен был доставить Артабазу последнее письмо Павсания к царю, но испугался при мысли о том, что ни один из прежних посланцев до сих пор не возвратился. Тогда он подделал печать с целью утаить вскрытие письма на тот случай, если он ошибся в своем предположении или если Павсаний потребует письмо обратно для каких-нибудь изменений; позже, вскрыв письмо, он нашел в нем дополнительное распоряжение об умерщвлении самого посланца, как и сам предполагал нечто подобное. Теперь, когда аргилец показал письмо, эфоры поверили больше, однако пожелали еще сами выслушать, что станет говорить Павсаний. Для этого сделаны были следующие приспособления: аргилец удалился на Тенар в качестве молящего, там соорудил себе хижину, перегородкою разделив ее на две части, и в ней скрыл нескольких эфоров. Когда пришел к аргильцу Павсаний и стал спрашивать, зачем тот сюда явился в качестве молящего, эфоры явственно слышали все, как человек этот упрекал Павсания в том, что написано было о нем в письме, как он подробно говорил и обо всем остальном, указывая на то, что исполнением поручений к персидскому царю он никогда еще не подводил его, и тем не менее за это он почтен смертью наравне с другими слугами. Эфоры слышали, как Павсаний во всем соглашался и просил не гневаться за случившееся, гарантировал аргильцу безопасность, если он выйдет из святилища, требовал поскорее отправиться в путь и не задерживать сношений с царем. Внимательно выслушав, эфоры в тот момент удалились, но так как они уже достоверно знали дело, то отдали в городе распоряжение арестовать Павсания. Рассказывают, что, когда собирались схватить Павсания на пути, он, по выражению лица подходившего к нему эфора, понял его намерение, а другой эфор из расположения к Павсанию дал знать ему об этом незаметным кивком головы. Тогда Павсаний бегом направился к святыне Меднодомной и добежал к ней раньше эфоров: священный округ лежал близко. Там Павсаний вошел в небольшое здание, находящееся в пределах святыни, чтобы под открытым небом не терпеть от непогоды, и сохранял спокойствие. Преследуя Павсания, эфоры на мгновение запоздали, но затем они велели снять со здания крышу и двери, выждали, чтобы Павсаний вошел внутрь, отрезали ему выход оттуда и замуровали, потом расположились подле и изморили Павсания голодом. Заметив, что он кончается в домике, эфоры вывели его из святыни (468 г.) еще с признаками жизни {Чтобы Павсаний не осквернил своей смертью святыни.} и он, едва вышел, скончался тут же. Они думали было кинуть тело его в Кеаду, куда бросали преступников, но потом решили закопать его где-то недалеко оттуда. Впоследствии Дельфийское божество дало прорицание лакедемонянам перенести гробницу Павсания на то место, где он умер (и теперь еще прах его покоится на месте перед священным округом, на что указывает и надпись на плите), а также возвратить Меднодомной два тела вместо одного, так как деяние их было кощунством. Лакедемоняне сделали две бронзовые статуи и посвятили их как бы за Павсания.

Так как божество признало умерщвление Павсания кощунством, то афиняне со своей стороны потребовали от лакедемонян изгнания виновников этого кощунства. Лакедемоняне, отправив послов к афинянам, обвиняли по делу Павсания вместе с ним в сочувствии к персам также и Фемистокла, доказательства чего они находили в показаниях против Павсания. Поэтому лакедемоняне требовали подвергнуть такой же каре и Фемистокла. Афиняне поверили этому (Фемистокл, изгнанный остракизмом, проживал в то время в Аргосе, но посещал также и другие места Пелопоннеса) и вместе с лакедемонянами, выражавшими готовность преследовать Фемистокла, послали несколько своих граждан с приказанием доставить его в Афины, где бы они с ним ни встретились. Заблаговременно узнав об этом, Фемистокл бежал из Пелопоннеса на Керкиру, так как он был "благодетелем" керкирян. Керкиряне стали говорить, что они боятся держать его у себя, чтобы не возбудить к себе вражды со стороны лакедемонян и афинян, и потому перевезли его на противолежащий материк. {Т. е. Эпир.} Так как назначенные к тому лица преследовали Фемистокла, куда бы он, по сведениям их, ни направился, то, испытывая какое-то затруднение, Фемистокл вынужден был обратиться к царю молоссов Адмету, хотя тот не был ему другом. Адмета в то время не было дома. Фемистокл явился в качестве молящего перед женою его и, по ее наставлению, взял на руки их ребенка и сел у очага. Когда вскоре после того вернулся Адмет, Фемистокл объяснил, кто он, и просил его не мстить изгнаннику, хотя он в свое время и отговорил афинян исполнить просьбу Адмета: в настоящем положении, указывал Фемистокл, он гораздо слабее Адмета, и Адмет в состоянии сделать ему зло, но благородному человеку свойственно мстить только равным себе и при одинаковых условиях. Кроме того, он, Фемистокл, выступал против царя по случаю какой-то его просьбы, когда и речи не было о спасении жизни; напротив, если царь выдаст его (при этом Фемистокл сказал, кто и за что преследуют его), то отнимет у него всякую возможность спасти свою жизнь. Царь выслушал это, велел Фемистоклу встать вместе с сыном своим (Фемистокл так и сидел у очага с ребенком на руках, что было самым надежным способом умилостивления), и когда вскоре после того явились афиняне и лакедемоняне и обратились к Адмету с настоятельными просьбами, он не выдал Фемистокла, а приказал проводить его сухим путем, к другому морю в Пидну, принадлежавшую Александру, так как Фемистокл пожелал отправиться к персидскому царю. В Пидне он нашел грузовое судно, собиравшееся идти к Ионии, и сел на него. Буря отбросила судно к афинскому войску, которое осаждало тогда Наксос. Объятый страхом, Фемистокл открыл капитану корабля, кто он и почему убегает (находившиеся на корабле не знали его), и, если капитан не спасет его, грозил сказать, что он подкуплен и перевозит его за деньги; всякая опасность, прибавил Фемистокл, будет устранена, если никто не сойдет с корабля до тех пор, пока можно будет плыть дальше. При этом Фемистокл обещал не забыть услуги и достойно отблагодарить капитана, если тот послушает его. Капитан так и сделал: простоял день и ночь на якоре выше афинской стоянки и потом прибыл к Эфесу. Фемистокл удовлетворил капитана денежным подарком (деньги пришли к нему позже из Афин от друзей и из Аргоса, где они хранились), затем вместе с одним персом из приморских жителей удалился в глубь материка (465 г.) и послал оттуда письмо недавно воцарившемуся Артоксерксу, сыну Ксеркса. Письмо гласило следующее. "К тебе прихожу я, Фемистокл, больше всех эллинов причинивший бед вашему дому, пока я вынужден был защищаться от нападений твоего отца; но еще гораздо больше сделал я добра, когда я сам находился в безопасности, а ему предстояло возвращение домой, сопряженное с опасностями (здесь Фемистокл упоминал о заблаговременном предупреждении царя из Саламина относительно отступления и о том, как благодаря Фемистоклу не были разрушены мосты, что ложно приписывал себе); за эту услугу ты в долгу у меня. Гонимый эллинами за расположение к тебе, я явился теперь сюда и могу оказать тебе важные услуги в будущем. Зачем я пришел, желаю объяснить сам, прожив здесь год". Царь, рассказывают, удивился намерению Фемистокла и предоставил ему действовать так, как он желал. За время, какое Фемистокл прожил в Персии, он усвоил себе, насколько мог, персидский язык и порядки страны. По прошествии года он явился к царю и достиг у него такого значения, каким не пользовался еще ни один эллин, благодаря прежней своей репутации, а также благодаря подаваемым царю надеждам на порабощение эллинов, больше же всего потому, что он являл доказательства своей рассудительности. В самом деле, Фемистокл неоспоримо доказал природную даровитость и в этом отношении заслуживает удивления несравненно больше всякого другого. С помощью присущей ему сообразительности, не получив ни в ранние, ни в зрелые годы образования, способствовавшего его развитию, Фемистокл после самого краткого размышления был вернейшим судьею данного положения дел и лучше всех угадывал события самого отдаленного будущего. Он способен был руководить всяким делом, которое было ему сподручно, мог объяснять и то, к чему он не имел непосредственного касательства; в особенности же он заранее предусматривал лучший или худший исход предприятия, скрытый еще во мраке будущего. Говоря вообще, Фемистокл в силу природного дарования при ограниченности необходимой для него подготовки обладал в наивысшей степени способностью моментально изобретать надлежащий план действия. Умер Фемистокл от болезни. Некоторые, впрочем, рассказывают, что он умер добровольно от яда, признав невозможным выполнить данные царю обещания. Памятник его находится в азиатской Магнесии на площади, потому что он был правителем этой области. Царь дал Фемистоклу Магнесию на хлеб, и она приносила ему ежегодного дохода пятьдесят талантов, {Около 73 000 руб.} Лампсак на вино (местность эта считалась в то время богатейшею своими виноградниками), а Миунт на приправу. Родствен- б ники Фемистокла уверяют, что кости его, согласно его распоряжению, перенесены были на родину и погребены в Аттике тайно от афинян: хоронить его здесь не было дозволено как изгнанника за измену. Таков был конец лакедемонянина Павсания и афинянина Фемистокла, знаменитейших в свое время эллинов.

Итак, вот какое поручение с первым посольством дали лакедемоняне 139 афинянам и вот какое приказание они получили, в свою очередь, от афинян по делу об удалении запятнанных кощунством. {I.126-1281.} Впоследствии они не раз являлись в Афины и требовали снять осаду с Потидеи и предоставить автономию Эгине. {I.642-673.} Но всего больше и всего определеннее лакедемоняне заявляли, что войны не будет, если афиняне отменят постановление о мегарянах, возбраняющее им пользоваться гаванями, находящимися в пределах афинской державы, и рынком в Аттике. {I.673.} Афиняне отказывали лакедемонянам во всем и постановления своего не отменяли, причем жаловались на мегарян за то, что они возделали священную землю и другую, не обозначенную никакими границами, и приняли к себе беглых рабов афинских. Наконец, явились к афинянам из Лакедемона последние послы: Рамфий, Мелесипп и Агесандр; они не предлагали уже ничего того, о чем говорилось обыкновенно раньше, а сказали лишь следующее: "Лакедемоняне желают мира, а он будет, если вы оставите эллинов {Т. е. греческие государства, принадлежащие к афинскому союзу.} автономными". Афиняне созвали народное собрание, предоставили каждому высказывать свое мнение и постановили, обсудив зараз все обстоятельства, дать окончательный ответ. Многие выступали с речами, причем голоса разделились: по мнению одних, следовало воевать, по мнению других, постановление о мегарянах не должно быть помехой миру, и необходимо его отменить. Выступил также Перикл, сын Ксантиппа, в то время первый человек в Афинах, самый могучий и словом и делом. Он увещевал афинян следующим образом.

"Афиняне! Я неизменно держусь одного и того же убеждения -- не уступать пелопоннесцам, хотя и знаю, что люди действуют на войне не с таким одушевлением, с каким дают себя убедить начинать ее, и меняют свое настроение сообразно со случайностями войны. Однако я вижу, что и теперь я должен советовать вам решительно то же самое, и считаю себя вправе требовать от тех из вас, которые разделяют мое мнение, поддерживать состоявшееся общее решение, хотя бы мы и потерпели какую-либо неудачу, а если будет удача, не приписывать своей проницательности доли участия в ней. Ведь может случиться, что все дело окажется столь же мало отвечающим расчету, как и мысли человека. Поэтому-то обыкновенно мы и виним судьбу во всем, что случается, вопреки нашим расчетам".

"Ясно было, что лакедемоняне и прежде питали против нас враждебные замыслы, а теперь больше, чем когда-нибудь. Хотя в договоре {Тридцатилетнем.} сказано: "взаимные споры следует отдавать на суд и подчиняться его решению и каждой стороне владеть тем, что она имеет", однако до сих пор сами пелопоннесцы не потребовали суда, а когда мы предлагаем его, они не принимают его. Войною, а не речами предпочитают они разрешать недоразумения, и вот являются уже не с жалобами, а с приказаниями. Они велят нам снять осаду с Потидеи, предоставить автономию Эгине и отменить постановление о мегарянах. Наконец, последние явившиеся к нам послы приказывают предоставить автономию эллинам. Пусть не подумает кто-либо из вас, будто мы начинаем войну из-за мелочей, когда не хотим отменить постановления о мегарянах, на чем лакедемоняне настаивают всего больше, уверяя, что войны не будет, если постановление это будет отменено. Не упрекайте себя в том, будто вы начали войну по маловажной причине. На самом деле, эта мелочь дает случай показать всю нашу твердость и испытать ваше настроение: если вы уступите лакедемонянам, они тотчас предъявят вам какие-нибудь другие более тяжкие требования, полагая, что вы из страха пошли на уступки. Напротив, решительным отказом вы ясно дадите понять им, что они должны обращаться с вами, как равные с равными. Тут же поразмыслите, повиноваться ли им прежде, чем потерпеть какую-либо неудачу, или воевать, -- по-моему, последнее лучше, чтобы не уступать им ни по важным, ни по ничтожным поводам и безбоязненно владеть нашим достоянием. Ведь как самое важное, так и самое ничтожное требование равносильно порабощению, если требование это исходит от равного и обращено к другому до решения суда".

"Что касается приспособлений к войне и тех средств, которыми располагают обе стороны, то знайте, что мы будем не слабее их, о чем и услышите от меня подробно. Пелопоннесцы живут трудами рук своих, у них нет денег ни частных, ни общественных; потом, они неопытны в войнах продолжительных и в тех, которые ведутся за морем, так как вследствие бедности они воюют только между собою, и то кратковременно. Такие люди не могут часто высылать на войну ни вооруженных воинами кораблей, ни сухопутных войск, чтобы не удаляться от своих владений и вместе с тем не тратить своих средств; кроме того, море для них закрыто. Между тем войны ведутся не столько на взносы, выколачиваемые силой, сколько на готовые средства. Люди, живущие трудами рук своих, охотнее жертвуют для войны жизнью, нежели деньгами: они твердо убеждены, что жизнь может быть еще спасена и в опасностях; напротив, они не уверены в том, что средства не истощатся раньше окончания войны, особенно если сверх ожидания война, как это и бывает, затянется. Правда, в одном сражении пелопоннесцы вместе с союзниками могут устоять против всех остальных эллинов, но они бессильны для борьбы с противником, вооруженным иначе, нежели они. Пока у них нет единого совещательного учреждения, они ничего не совершают быстро, на месте. Так как все они имеют равный голос, к тому же разноплеменны, то каждый преследует лишь собственные цели; а результатом этого бывает то, что обыкновенно они ничего не доводят до конца. Дело в том, что в то время, как одни желают возможно сильнее отомстить кому-нибудь, другие озабочены тем, чтобы возможно меньше расстроить свои домашние дела. Редко сходясь на общие собрания, они лишь малую часть их посвящают рассмотрению общих дел, будучи заняты большую часть времени собственными делами. Каждый союзник у них полагает, что его небрежное отношение к делу не причинит вреда и что кто-нибудь другой обязан заботиться за него. Таким образом, все руководствуются только своими личными соображениями и не замечают того, как страдает общее дело. Однако важнейшею помехою для них будет недостаток денег, так как с доставкою их они будут медлить и всегда запаздывать, а военные события не ждут. Не стоит также страшиться ни их земляных укреплений, ни флота. Что касается укреплений, то если и в мирное время трудно возвести их в таком виде, чтобы они равнялись укреплениям нашего города, тем труднее, конечно, сооружать их на неприятельской земле, особенно потому, что и со своей стороны мы можем выставить такие же укрепления. Если даже они возведут крепостцу и часть нашей земли может страдать от набегов и перебежчиков, {Т. е. беглых рабов.} все-таки они не в состоянии будут и возводить укрепления на нашей земле и мешать нам плыть на кораблях, в чем наша сила, в их землю и мстить им. Морская служба нам дает больше опыта для войны на суше, нежели служба сухопутная лакедемонянам для морской войны. Научиться же морскому делу им будет нелегко. Если вы, отдавшись ему тотчас после Персидских войн, все еще не овладели им вполне, то каким образом люди, занятые земледелием, а не мореплаванием, могут совершить что-либо значительное, когда к тому же вы непрерывными нападениями на многочисленных кораблях не дадите им возможности заниматься морскими упражнениями? Если бы при своем невежестве в морском деле, почерпая отвагу в численности, они и рискнули напасть на небольшую эскадру, то, сдерживаемые сильным флотом, они не двинутся с места, а потому по недостатку упражнений будут менее искусны и чрез то более трусливы. Морское дело, как и всякое другое, есть искусство, и невозможно заниматься им, когда придется, как чем-то побочным; даже более того, при нем нет места ничему постороннему. Далее предположим, они наложили бы руку на олимпийские или дельфийские сокровища и попытались бы высшею наемною платою переманить от нас иноземных моряков; это, действительно, было бы опасно, если бы мы со своей стороны не имели возможности сравняться с ними, вооружив корабли собственными гражданами и метеками. Но теперь эта возможность есть у нас, и, что всего важнее, кормчие -- наши же граждане, и вообще судовая команда у нас многочисленнее и искуснее, чем у всех остальных эллинов. Кроме того, никто из иноземцев не может решиться ввиду угрожающей опасности покинуть отечество и сражаться в рядах пелопоннесцев лишь из-за слабой надежды получать в течение нескольких дней высокую наемную плату".

"В таком или приблизительно в таком виде представляется мне положение пелопоннесцев. Напротив, наше положение, свободное от тех недостатков, которые я осуждал в них, имеет и другие более важные преимущества. Если они вторгнуться в нашу страну по суше, мы пойдем на их землю морем, а опустошение одной какой-либо части Пелопоннеса будет иметь далеко не то же значение, как опустошение целой Аттики, потому что взамен этой области они не смогут получить без борьбы никакой другой, тогда как у нас есть много земли и на островах, и на материке. {Т. е. на Фракийском побережье.} Так важно иметь силу на море! Подумайте только: если бы мы стали островными жителями, кто был бы неуловимее нас? Следует и теперь мысленно ставить себя возможно ближе к такому положению, покинуть поля и жилища, оберегать море и город и, хотя бы это способно было вселить раздражение, не давать все-таки битвы пелопоннесцам, превосходящим нас численностью. Ведь даже в случае победы мы снова будем иметь дело с неприятелем не менее многочисленным, а при поражении мы потеряем сверх того и союзников, которые составляют нашу силу: они не останутся спокойными, раз мы не будем в состоянии идти на них войною. Не жилищ и полей должны мы жалеть, но жизней человеческих, так как не жилища и поля приобретают людей, но люди приобретают их. И если бы я рассчитывал убедить вас, то посоветовал бы вам самим опустошить вашу землю и покинуть ее и тем показать пелопоннесцам, что из-за этого вы не покоритесь им".

"У меня есть много других оснований надеяться на победу, если в этой войне вы не будете стремиться к новым приобретениям и не станете добровольно создавать себе еще другие опасности. В самом деле, меня больше страшат наши собственные ошибки, нежели замыслы врагов. Но это будет выяснено в другой речи, в связи с самыми событиями, {Ср.: II.13.} а теперь отошлем послов с таким ответом: "Мы дозволим мегарянам пользоваться рынком и гаванями, если и лакедемоняне не будут издавать распоряжений касательно ксенеласии нас или союзников наших (договором ведь не возбраняется ни то, ни другое); {Т. е. ни спартанская ксенеласия, ни закрытие гаваней рынка для мегарян.} государствам союзным мы предоставим автономию, если они были автономны при заключении нами договора и если точно так же лакедемоняне предоставят своим городам, каждому в отдельности, управляться автономно так, как они хотят, не считаясь с лакедемонянами; мы готовы, согласно договору, подчиниться решению суда, войны начинать не будем, но если они первые начнут ее, то будем защищаться". Вот ответ справедливый и достойный нашего государства! Нужно знать, что война неизбежна. Чем охотнее мы примем вызов, тем с меньшею настойчивостью враги будут налегать на нас. Следует знать также, что величайшие опасности доставляют, в конце концов, величайший почет как государствам, так и частным лицам. Ведь отцы наши противостояли же персам; они были не в таком блестящем положении, как мы теперь, а оставили и то, что у них было, и отразили варваров благодаря не столько слепому счастью, сколько собственному благоразумию, не столько материальными силами, сколько нравственной отвагою, и подняли наше могущество на такую высоту. Мы должны не отставать от наших отцов, но всякими способами отражать врага и стараться передать это могущество потомкам в неуменьшенном виде".

Вот что сказал Перикл. Афиняне признали, что он дает им наилучший совет, и постановили так, как он предлагал: лакедемонянам ответили согласно с его мнением, по отдельным пунктам, как говорил Перикл, и вообще, что не исполнят ни одного из их требований, но готовы, по договору, разрешать споры судом равным и одинаковым. Послы возвратились домой, и позже больше посольств уже не было.

Таковы были обоюдные жалобы и распри, предшествовавшие войне и возникшие непосредственно за событиями в Эпидамне и на Керкире. Однако во время отдельных конфликтов взаимные сношения между афинянами и лакедемонянами не прерывались; они посещали друг друга, правда, без глашатаев, но и не без подозрительности: все случившееся подрывало договор и служило поводом к войне.

ВТОРАЯ КНИГА ИСТОРИИ ФУКИДИДА

Война между афинянами и пелопоннесцами с участием союзников тех и других начинается нижеследующими событиями, когда обе стороны сносились между собою уже при посредстве глашатаев {Ср.: I.146.} и, взявшись за оружие, вели войну непрерывно. Мною записаны события в том порядке, в каком следовали они одно за другим, по летам и зимам.

В течение четырнадцати лет сохранялся в силе тридцатилетний договор, заключенный после покорения Евбеи. {I.114.115.} На пятнадцатом году в сорок восьмой год жречества Хрисиды в Аргосе, когда эфором в Спарте был Энесий, а архонтству Пифодора в Афинах оставалось до срока четыре месяца, на шестнадцатом месяце после сражения при Потидее, {I.625.} в начале весны, триста с небольшим фиванских граждан под командою беотархов Пифангела, сына Филида, и Диемпора, сына Онеторида, вторглись с оружием в начале ночи в беотийский город Платею, бывший в союзе с афинянами. Фивян призвали и открыли им платейские ворота граждане Навклид и его сообщники с намерением захватить власть в свои руки, погубить неприязненных им граждан и подчинить город фивянам. Они исполнили это при посредстве влиятельнейшего гражданина Фив Евримаха, сына Леонтиада. Фивяне предвидели наступление войны и желали заранее захватить всегда враждебно к ним настроенную Платею еще в мирное время, до начала открытой войны; они незаметно проникли в город, тем легче, что в нем не стояло гарнизона. Выстроившись с оружием в руках на городской площади, они отказались повиноваться тем, которые призвали их, и не желали немедленно приступить к делу и нападать на жилища врагов; напротив, они решили обратиться к платеянам через глашатая с соответственным заявлением, предпочитая склонить город к дружественному соглашению. Они полагали, что таким способом легко привлекут город на свою сторону. Глашатай объявил: кто желает, согласно отцовским заветам всех беотян, вступить в их союз, пускай подле них сложит свое оружие. Платеяне перепугались, когда заметили фивян в городе, который захвачен был внезапно, и, предполагая, что их вторглось гораздо больше (за темнотою они не могли их разглядеть), пошли на соглашение, приняли условия фивян и остались в покое, тем более что фивяне ни против кого не предпринимали никаких строгих мер. Приступив к исполнению этого соглашения, платеяне сообразили, что фивян немного и что, напав на них, они легко могут их одолеть; надо иметь в виду, что большинству платейского населения нежелательно было отлагаться от афинян. Итак, решено было попытаться сделать нападение. Платеяне стали собираться друг к другу на совещания, проломав промежуточные стены в своих домах, чтобы не ходить открыто по улицам; на улицах они поставили незапряженные повозки, которые должны были служить баррикадами, и делали все приспособления, какие каждому казались полезными при данном положении. Когда по мере возможности все было приготовлено, платеяне вышли из домов против неприятеля еще ночью, на ранней заре. Такую пору они выбрали для того, чтобы не нападать при дневном свете, когда враг мог бы быть отважнее и оказался бы в равном положении с нападающими; напротив, ночью, рассчитывали платеяне, они, уступая фивянам в числе, могли вселить в них больший страх благодаря лучшему своему знакомству с расположением города. Платеяне быстро кинулись на врагов и поспешно вступили в рукопашный бой. Поняв обман, фивяне сдвинули свои ряды и, где встречали нападение, отражали его. Два-три раза они отбили нападающих. Но когда потом платеяне бросились на них с сильным шумом, когда к тому же женщины и слуги с криком и воплями стали кидать в них с домов камнями и черепицею, когда притом целую ночь шел проливной дождь, фивяне, объятые ужасом, обратили тыл и бежали через город. Большинство их не знало переулков, где можно было бы укрыться; они бежали в темноте (случилось это в конце месяца) и по грязи, тогда как преследовавшие их знали расположение города; поэтому множество фивян было перебито. Кроме того, кто-то из платеян запер ворота, через которые вошли фивяне и которые одни только были открыты, воспользовавшись для этой цели концом копья и вложив его в болт вместо шкворня, так что и здесь не было выхода. Гонимые по городу, некоторые из фивян взобрались на стену и оттуда бросились за город, причем большая их часть погибла; другие тайком ушли через ворота, оставленные без призора, разрубив болт с помощью топора, данного какою-то женщиной; но таких было немного, потому что это скоро было замечено; третьи рассеялись и погибли в различных частях города. Огромное большинство, все те, которые держались возможно теснее друг друга, попали в большое здание, примыкавшее к стене; случилось так, что двери этого здания были открыты, и фивяне приняли их за ворота, ведущие прямо за город. При виде запертых в доме фивян платеяне стали совещаться, сжечь ли их тотчас, поджегши дом, или поступить с ними как-нибудь иначе. Наконец, и эти фивяне, и все прочие, оставшиеся в живых и блуждавшие по городу, сдались платеянам, предоставляя сделать с ними и с их оружием все, что угодно. Такова была участь фивян в Платее. Остальные фивяне, которые должны были явиться со всем войском еще ночью на тот случай, если бы вошедших в город постигла какая-нибудь неудача, получили известие о случившемся в пути и потому спешили на помощь. Платея отстоит от Фив на семьдесят стадий. {Около 12 верст.} Выпавший ночью дождь замедлил движение фивян: река Асоп разлилась и переправиться через нее было нелегко. Двигаясь по дождю и с трудом переправившись через реку, фивяне прибыли слишком поздно, когда часть воинов их была уже перебита, а другие находились в плену. При известии о случившемся фивяне замышляли напасть на тех из платеян, которые находились за городом (на полях, действительно, были люди и движимое имущество, так как беда случилась неожиданно в мирное время); фивяне рассчитывали удержать тех платеян, которых им удалось бы захватить, у себя как заложников за фивян, находившихся в городе, если только кто-нибудь из них еще остался в живых. Таков был план фивян. Пока они еще обдумывали все это, платеяне догадались, что должно случиться нечто подобное, и в страхе за тех, что были за городом, отправили к фивянам глашатая; он заявил, что покушением захватить город в мирное время фивяне совершили нечестивое дело; требовал не причинять обиды тем, кто за городом; в противном случае, говорили платеяне, они умертвят фиванских граждан, находящихся у них в плену; если же фивяне уйдут обратно из их земли, то платеяне выдадут им этих граждан. Так рассказывают фивяне и прибавляют, что платеяне дали при этом клятвы. Напротив, показания платеян несогласны с этим: они не обещали выдать пленных немедленно, но лишь после переговоров, если они приведут к какому-либо соглашению, и клятвы при этом не давали. Итак, фивяне, не причинив никакого вреда, ушли обратно с платейских полей. Тогда платеяне поспешно перевезли в город свою движимость и тотчас перебили фивян. Пленников было сто восемьдесят человек; в числе их был Евримах, с которым предатели вошли в соглашение. После этого платеяне отправили вестника в Афины, а фивянам, согласно уговору, выдали трупы, свои же государственные дела устроили, считаясь с данным положением, так, как желали. Лишь только афиняне получили весть о платейских событиях, они немедленно схватили всех беотян, находившихся в пределах Аттики, а в Платею послали глашатая с приказанием не принимать никаких мер против взятых в плен фивян, пока они сами, афиняне, не постановят о них какого-либо решения: об умерщвлении фивян они не были еще извещены. Первый вестник вышел из Платеи в одно время со вступлением фивян в город, а другой тотчас после поражения и взятия их в плен; о дальнейшем афиняне не знали ничего. Пребывая в этом неведении, они и отправили своего глашатая, который, по прибытии на место, узнал, что фивяне умерщвлены. Тогда афиняне выступили в поход к Платее, подвезли ей съестных припасов и оставили там гарнизон, а совсем негодное к войне мужское население вместе с женщинами и детьми вывели из города.

Ввиду совершившегося в Платеях дела, когда нарушение договора было явное, афиняне начали готовиться к войне; готовились и лакедемоняне вместе с союзниками, причем обе стороны собирались отправить посольства к персидскому царю и в другие места к варварам, от которых и те и другие надеялись получить какую-нибудь помощь; заключали они и союзы с теми государствами, какие оставались вне их владычества. Кроме кораблей, имевшихся дома, лакедемоняне приказали соорудить двести кораблей в Италии и Сицилии тем городам, которые приняли их сторону, {См.: III.862.} смотря по величине каждого города, так что общее число их кораблей должно было доходить до пятисот. Они приказали также иметь наготове определенные денежные суммы, вообще же держаться спокойно и, пока приготовления не кончены, допускать афинян в свои гавани на отдельных кораблях. Афиняне старались определить силы своих тогдашних союзников и отправляли посольства преимущественно в местности, соседние к Пелопоннесу: на Керкиру, Кефаллению, в Акарнанию и на Закинф; они понимали, что в состоянии будут одолеть окрестности Пелопоннеса, если дружба этих местностей будет им обеспечена. О каких-либо мелочах не думала ни та, ни другая сторона, напротив, все силы они напрягли к войне; и это понятно: всякий вначале берется за дело с большим воодушевлением. Как в Пелопоннесе, так и в Афинах, тогда было много молодежи, которая, по неопытности, принималась за войну с большою охотою. И вся остальная Эллада была в напряженном состоянии, так как должны были сразиться между собою первенствующие государства. Многочисленные изречения ходили из уст в уста, многое вещали гадатели как в среде собиравшихся воевать, так равно и в остальных государствах. К тому же незадолго перед этим на Делосе произошло землетрясение, чего никогда еще на нем не было, насколько помнили эллины; говорили и думали, что это -- предзнаменование для грядущего, и вообще искали повсюду, не случилось ли чего-либо другого в этом же роде. Сочувствие эллинов склонялось больше на сторону лакедемонян, в особенности благодаря заявлению их, что они освобождают Элладу. Напрягал свои силы каждый, и частные лица, и государства, стараясь, по мере возможности, помогать лакедемонянам и словом и делом; всякому казалось, что дело встретит помеху в том случае, если он сам не будет при нем. Вместе с тем большинство эллинов было раздражено против афинян: одни потому, что желали избавиться от их владычества, другие из страха попасть под это владычество. С такими-то приготовлениями и в таком настроении оба государства приступали к войне. То и другое государство начинало ее со следующими союзниками. В союзе с лакедемонянами состояли все пелопоннесцы, живущие по сю сторону Истма, за исключением аргивян и ахеян, находившихся в дружественных отношениях с обеими сторонами. Из ахеян одни пелленяне воевали вместе с лакедемонянами с самого начала, а остальные ахеяне только впоследствии. За пределами Пелопоннеса в союзе с ними были мегаряне, беотяне, локры, фокидяне, ампракиоты, левкадяне, анакторийцы. Из них доставляли флот коринфяне, мегаряне, сикионяне, пелленяне, элейцы, ампракиоты и левкадяне, конницу -- беотяне, фокидяне и локры, пехоту -- остальные государства. Таков был союз лакедемонян. В союзе с афинянами состояли хиосцы, лесбосцы, платеяне, мессеняне в Навпакте, {Ср.: I.1033.} большинство акарнанов, керкиряне, закинфяне и другие государства, обложенные данью и принадлежавшие следующим народностям: приморская часть Карий, смежные с карийцами доряне, Иония, Геллеспонт, Фракийское побережье, все Кикладские острова, лежащие к востоку между Пелопоннесом и Критом, кроме Мелоса и Феры. Из них корабли доставляли хиосцы, лесбосцы, керкиряне, остальные -- сухопутное войско и деньги. Таковы были союзники обеих сторон и такова была их боевая подготовка. Лакедемоняне тотчас после платейских событий разослали приказание по городам Пелопоннеса и по союзникам вне его вооружать войска и заготовлять все необходимое к далекому походу, так как они намерены вторгнуться в Аттику. По мере того как отдельные государства были готовы, две трети войска от каждого из них к назначенному времени собрались на Истме. И когда все войско было в сборе, царь лакедемонян Архидам, бывший главнокомандующим в этом походе, созвал стратегов от всех государств, высших должностных и наиболее значительных лиц и ободрял их такою речью.

"Пелопоннесцы и союзники! И отцы наши совершили много походов как в самом Пелопоннесе, так и за его пределами, да и старшие из нас самих не лишены военного опыта. Однако мы еще никогда не выступали в поход с большими силами, как в этот раз. Кроме того, мы идем теперь против могущественнейшего государства и сами начинаем войну с огромнейшим и доблестнейшим войском. Поэтому наш долг показать себя не хуже отцов наших и не ниже нашей собственной славы. Действительно, вся Эллада возбуждена настоящим движением, следит за ним со вниманием и вследствие ненависти к афинянам сочувствует нам, готова содействовать осуществлению наших планов. Хотя кому-либо и может показаться, что мы идем в поход с громадным войском и что вследствие этого вполне обеспечены от попытки неприятеля вступить с нами в открытый бой, однако это не должно нисколько умалять нашей заботливости в приготовлениях к войне; напротив, вождь и воин каждого государства должны всякий за себя постоянно ждать какой-либо опасности. Ход войны неведом, и большею частью нападения совершаются внезапно и под влиянием возбуждения. Часто меньшее по количеству, но осмотрительно действующее войско с успехом отражало более многочисленного неприятеля, если последний по самонадеянности оказался неприготовленным. В неприятельской земле следует постоянно подвигаться вперед со смелостью в душе, на деле же со всею осмотрительностью быть готовым ко всему. При таком условии можно наступать на врагов с величайшею отвагою и с полнейшею безопасностью нападать на них. А мы идем на такое государство, которое в состоянии сопротивляться, которое во всех отношениях прекрасно подготовлено. Поэтому следует твердо надеяться, что афиняне вступят в битву с нами, хотя бы теперь, пока мы еще не в их стране, они и не трогались с места; другое дело, когда они увидят, что мы опустошаем их землю и истребляем их достояние. Ведь все люди приходят в ярость, когда их постигает что-либо необычное в их глазах и внезапно, и те, которые меньше всего следуют голосу рассудка, с наибольшею горячностью кидаются в дело. Афиняне, вероятно, поступят так скорее всякого другого: они изъявляют притязания владычествовать над остальными, скорее совершать нападения на других и опустошать их земли, нежели видеть разорение собственной земли. Итак, коль скоро вы идете войной против такого государства, коль скоро борьба эта в зависимости от того или иного ее исхода принесет вашим предкам и вам самим или величайшую славу, или такой же позор, следуйте всюду, куда бы ни повели вас, наблюдайте выше всего порядок и бдительность и быстро исполняйте приказания. Лучше и безопаснее всего, когда многие проявляют готовность подчиняться одному порядку".

После этой краткой речи Архидам распустил собрание и прежде всего отправил в Афины спартиата Мелесиппа, сына Диакрита, предполагая, что, быть может, афиняне скорее пойдут на какие-либо уступки теперь, видя неприятеля уже в пути. Но афиняне не пропустили Мелесиппа ни в город, ни к властям. Дело в том, что еще раньше одержало верх предложение Перикла не принимать ни глашатая, ни посольства от лакедемонян, раз те выступят в поход. Поэтому афиняне отослали Мелесиппа обратно, не выслушав его, и приказали ему покинуть границы Аттики в тот же день; а если впредь лакедемоняне еще пожелают прислать посольство, они должны предварительно отступить в свои владения. Чтобы Мелесипп ни с кем не вступил в сношения, афиняне послали вместе с ним провожатых. Когда он находился уже на границе и собирался проститься с провожатыми, он сказал только: "День этот будет для эллинов началом великих бедствий" и продолжал путь. Когда Мелесипп прибыл в свой лагерь и Архидам узнал, что афиняне ни в чем не согласны уступить, он снялся со стоянки и с войском стал подвигаться дальше в их землю. В помощь пелопоннесцам беотяне доставили часть своей пехоты и конницу; с остальным войском они подошли к Платее и стали опустошать ее поля.

Пелопоннесцы собирались еще на Истм и были в пути перед вторжением в Аттику, когда Перикл, сын Ксантиппа, один из десяти афинских стратегов, узнал о предстоящем вторжении. Перикл подозревал, что Архидам, связанный с ним узами гостеприимства, пожалуй, не тронет и не опустошит его полей или по собственному побуждению из желания угодить ему, или даже по внушению, сделанному лакедемонянами, с целью возбудить против Перикла подозрение сограждан, подобно тому, как из-за него же лакедемоняне потребовали изгнания лиц, оскверненных кощунством. {I.127.} Поэтому Перикл объявил афинянам в народном собрании, что хотя Архидам связан с ним узами гостеприимства, но от этого не последует для государства вреда, что, если неприятель не станет разорять его полей и домов так же, как и прочих граждан, он уступает их государству и тем самым освобождает себя от всякого подозрения. Относительно настоящего положения Перикл советовал то же самое, что и прежде, {I.143.} именно готовиться к войне и свезти движимость с полей в город, не выходить на битву, но запереться и охранять город, снаряжать флот, составляющий силу афинян, держать союзников в руках; при этом Перикл указывал, что сила афинян зиждется на приливе денег от союзников, а в войне большею частью побеждают рассудительность и обилие денег. Перикл убеждал афинян сохранять бодрость духа, ссылаясь на то, что обыкновенно государство получает в год шестьсот талантов {Около 874 000 руб.} дани от союзников, не считая прочих доходов, да на акрополе еще хранилось в то время чеканной монеты шесть тысяч талантов {Около 8 740 000 руб.} (наибольшая сумма этих денег доходила до девяти тысяч семисот талантов, {Около 14 121 000 руб.} но из них произведены были расходы на Пропилеи акрополя и на другие постройки, а также на Потидею). Кроме того, говорил Перикл, есть нечеканенное золото и серебро в виде посвящений от частных лиц и государства, вся та священная утварь, которая употребляется в процессиях и на состязаниях, добыча от персов и т. п., не меньше, как на пятьсот талантов. {Около 728 000 руб.} Он присоединял сюда еще сверх того значительные денежные суммы из остальных святилищ, которыми афиняне также могут воспользоваться, равно как и золотым облачением самой богини, {Афины.} если бы все источники доходов были закрыты. Перикл объяснил, что статуя эта имеет на себе веса сорок талантов чистого золота {Около 64 пуд., с переводом на деньги 90 000 руб. с лишним.} и что все оно может быть снято; но, употребив это золото на спасение государства, необходимо будет, прибавил Перикл, возвратить его в неменьшем количестве. Так Перикл возбуждал мужество афинян перечислением денежных средств. Далее он напомнил, что у них есть тринадцать тысяч гоплитов, не считая стоявших в гарнизонах и тех шестнадцати тысяч воинов, которые поставлены были вдоль стен. Таково было количество воинов, охранявших город вначале, когда производил вторжение неприятель; оно состояло из граждан самого старшего и самого младшего возрастов, а также из тех метеков, которые служили в гоплитах. От Фалерской стены до обводной городской тридцать пять стадий, {5 верст с лишним.} а часть последней, занятая гарнизоном, тянулась на сорок три стадии {6 1/4 версты с лишним.} (другая часть ее оставалась без охраны, именно между длинной и Фалерской стенами). Наружная сторона длинных стен, идущих на протяжении сорока стадий {Около 6 верст.} до Пирея, охранялась стражей. Вся окружность Пирея вместе с Мунихией имеет шестьдесят стадий; {Около 9 верст.} половина этого пространства находилась под охраной. Далее Перикл указал на то, что имеется тысяча двести человек конницы вместе с конными стрелками, тысяча шестьсот стрелков и триста годных к плаванию триер. Таковы, ничуть не меньшие, средства были у афинян вообще и в частности в то время, когда предстояло первое вторжение пелопоннесцев и афиняне начинали войну. Перикл говорил, по принятому обыкновению, и о другом с целью доказать, что перевес в войне останется за афинянами.

Афиняне выслушали Перикла и приняли его предложение: стали переселять с полей в город женщин и детей и перевозить остальную движимость, которою пользовались в хозяйстве, уничтожали даже деревянные части самих жилищ; мелкий скот и вьючных животных они переправили на Евбею и другие прилегающие острова. Тяжело было для афинян сниматься с места, потому что большинство их привыкло постоянно жить на своих полях. Такой образ жизни с очень древних времен вели афиняне в больших размерах, чем другие эллины. Дело в том, что при Кекропе и первых царях до Тесея население Аттики жило постоянно отдельными городами, имевшими свои пританеи и правителей. Когда не чувствовалось никакой опасности, жители городов не сходились на общие совещания к царю, но управлялись и совещались отдельно сами по себе. Некоторые города по временам даже воевали между собою, например Элевсин с Евмолпом во главе против Эрехфея. Но после того как царскую власть получил Тесей, соединявший в себе силу с умом, он привел в порядок страну вообще, между прочим, упразднил советы и должностных лиц прочих городов и объединил путем синэкизма всех жителей вокруг нынешнего города, учредив один совет и один пританеи. Жителей отдельных селений, возделывавших свои земли, как и прежде, Тесей принудил иметь один этот город, {Т. е. Афины.} и так как все жители принадлежали теперь уже к одному городу, то он стал велик, и таким передан был Тесеем его потомкам. С тех пор и еще по сие время афиняне совершают в честь богини празднество на общественный счет Синэкии. Ранее этого {Т. е. до Тесея.} город составлял акрополь в его теперешнем объеме и значительно к югу обращенная часть его склона. Доказательство этого: государственные святыни, также святыни других божеств находятся на самом акрополе и расположены вне его большею частью по направлению к этой части города, как-то: святыня Зевса Олимпийского, Пифий, {Т. е. святыня Аполлона Пифийского.} святыни Геи {Земли.} и Диониса в Лимнах, {Т. е. в болотах.} в честь которого справляются двенадцатого анфестериона древнейшие Дионисии; в этот день справляют праздник еще и теперь происходящие от афинян ионяне. И другие древние святыни лежали также в этой местности. Здесь же находится и источник, называемый теперь, после того как его привели в настоящий вид тираны, Эннеакрунами, {Т. е. Девятиструйным.} а некогда, когда ключи его были видны, носившие название Каллирои; {Т. е. Прекрасного источника.} водою этого источника вследствие его близости пользовались тогда при большей части торжественных церемоний; да и в настоящее время сохранился от древности обычай брать воду из этого источника пред свадебными празднествами и для других священнодействий. Вследствие древнего заселения акрополя он и по сие еще время называется афинянами "городом". Итак, афиняне в течение долгого времени жили, пользуясь автономией, в различных частях своей страны, и после объединения их путем синэкизма как в древнее, так и в последующее время до настоящей войны большинство их от рождения жило семьями все-таки на своих полях в силу привычки; поэтому нелегко им было сниматься с места всем домом в особенности потому, что после Персидских войн они лишь незадолго до того устроились снова со своим хозяйством. Неохотно, с тяжелым чувством покидали афиняне дома и святыни, которые были для них "отцовскими" искони, со времени их старинной государственной организации; они должны были изменять свой образ жизни, и каждый из них покидал не что иное, как свой город. Когда они явились в Афины, то помещений там нашлось только для немногих; кое-кто нашел приют у друзей или родственников. Большинство же афинян поселилось на городских пустырях, во всех святынях богов и героев, за исключением расположенных на акрополе и Элевсиния, а также некоторых других, крепко запертых святилищ. Под давлением теперешней нужды заселен был даже так называемый Пеларгик, лежащий у подошвы акрополя и необитаемый в силу заклятия; заселять его возбранялось и следующими заключительными словами пифийского оракула, гласившими: "Лучше Пеларгику быть невозделанным". Мне кажется, оракул исполнился в смысле, обратном тому, как предполагали, именно: несчастия постигли город не вследствие противозаконного заселения местности, но сама нужда в заселении Пеларгика возникла по причине войны; не называя войны, оракул предугадал, что место это никогда не будет заселено при счастливых обстоятельствах. Многие устроились в крепостных башнях и вообще, где и как могли: город не мог вместить в себя всех собравшихся; впоследствии они заняли даже длинные стены, поделив их между собою, и большую часть Пирея. В то же время афиняне принялись за приготовления к войне, собирали союзников и снаряжали сто кораблей для нападения на Пелопоннес с моря. Так готовились афиняне.

Пелопоннесское войско подвигалось тем временем вперед и достигло Аттики прежде всего у Энои, где пелопоннесцы и намеревались совершить вторжение. Там они расположились лагерем и готовились приступить к штурму укреплений, между прочим с помощью машин. Дело в том, что Эноя, находясь на границе Аттики с Беотией, была укреплена, и афиняне всякий раз, когда случалась война, держали там гарнизон. Пелопоннесцы в приготовлениях к штурму бесполезно тратили время подле Энои. Архидама очень обвиняли за это, так как он, казалось, вяло вел войну и питал расположение к афинянам, не советуя энергичного способа действий. После того как войско было в сборе, происшедшая остановка на Истме и промедление на остальном пути, а в особенности задержка подле Энои, вызвали неудовольствие против Архидама. И в самом деле, за это время афиняне со своим имуществом переселились в город, пелопоннесцы же полагали, что быстрым натиском можно было бы захватить все это еще за городом, если бы не помешала тому медлительность Архидама. Таким образом, войско негодовало на Архидама за его медлительность, он же выжидал, как рассказывают, в той надежде, что афиняне пойдут на какие-нибудь уступки, пока земля их еще не тронута, и не решатся допустить ее до разорения. Однако, когда штурмом пелопоннесцы взять Эною не могли, несмотря на то что испытаны были всевозможные средства, а афиняне вовсе и не думали присылать глашатая, тогда примерно на восьмидесятый день после платейских событий и вторжения фивян в Платею, в разгар лета, в пору созревания хлеба, пелопоннесцы снялись с лагеря у Энои и вторглись в Аттику. Во главе их шел царь лакедемонян Архидам, сын Зевксидама. Во время остановки пелопоннесцы занялись прежде всего опустошением Элевсина и Фриасийской равнины и подле так называемых Рейтов обратили в бегство отряд афинской конницы. Затем они двинулись дальше через Кропию, оставляя с правой стороны гору Эгалей, пока не пришли в Ахарны, обширнейшую местность Аттики из числа так называемых демов. Здесь они остановились, разбили лагерь и, оставаясь долгое время, опустошали поля. Говорят, Архидам стоял подле Ахарн с войском, готовым к битве, и не спустился во время этого вторжения в равнину по следующему соображению. Он надеялся, что афиняне, в среде которых было много цветущей молодежи и которые приготовились к войне лучше, чем когда-либо раньше, перейдут, быть может, в наступление и не станут относиться равнодушно к опустошению своих полей. Но после того как афиняне не вышли против Архидама ни в Элевсин, ни на Фриасийскую равнину, он расположился лагерем подле Ахарн с целью испытать, не выйдут ли они против него теперь. Кроме того, что самая местность представлялась удобной для стоянки, ему казалось, что ахарняне, составлявшие значительную часть городского населения (из них было три тысячи гоплитов), не потерпят разорения своего имущества и станут подстрекать всех граждан к битве. Если даже афиняне во время этого вторжения и не выступят против пелопоннесцев, думал Архидам, он с меньшим уже страхом будет опустошать их равнину впоследствии и приблизится к самому городу, потому что ахарняне, лишившись своего достояния, не будут впредь с такою же готовностью подвергаться опасности ради чужой земли и что поэтому возникнут распри. Вот с каким расчетом Архидам оставался подле Ахарн. Пока войско находилось в Элевсине и на Фриасийской равнине, афиняне питали еще некоторую надежду, что неприятель не подойдет ближе; им пришел на память царь лакедемонян Плистоанакт, {I.1142.} сын Павсания, когда за четырнадцать лет до этой войны он вторгся в Аттику с пелопоннесским войском именно в Элевсин и Фриасий, но не пошел дальше и вернулся назад (за это Плистоанакт и был изгнан из Спарты, так как спартанцы полагали, что он возвратился, будучи подкуплен). Но когда афиняне увидели неприятельское войско подле Ахарн, на расстоянии шестидесяти стадий {Около 9 верст.} от города, они не могли долее сдерживать себя: земля их опустошалась у них на глазах, чего младшие еще не видали, да и старшие видели только во время Персидских войн. Ужасно, как и следовало ожидать, было смотреть на это; все, в особенности молодежь, решили, что нельзя долее терпеть и что следует идти на неприятеля. На сходках происходили большие споры: одни требовали похода, кое-кто из других не соглашались на него. Прорицатели вещали всевозможные предсказания, к которым каждый прислушивался с жадностью. Ахарняне понимали, что они составляют весьма значительную часть афинян и, так как опустошалась их земля, больше всего настаивали на выступлении из города. Возбуждение охватило весь город; граждане негодовали на Перикла, не вспоминали его прежних внушений, но все бранили его за то, что, будучи стратегом, он не ведет их в битву, и считали его виновником всего того, что им приходилось терпеть. Перикл, замечая, с одной 22 стороны, недовольство граждан настоящим положением дел и отсутствие с их стороны рассудительности, с другой -- веря в правильность своего решения не переходить в наступление, не созывал народного собрания и не устраивал вообще никаких совещаний из опасения, как бы граждане в собрании не впали в ошибку, действуя скорее под влиянием раздражения, а не по внушению рассудка. В то же время Перикл охранял город и главным образом, по возможности, поддерживал в нем спокойствие. Однако он непрерывно высылал конницу с целью препятствовать летучим неприятельским отрядам отдельно от остального войска нападать на близкие к городу поля и разорять их. Подле Фригии произошла даже легкая конная стычка между одним из отрядов афинской конницы, которому помогали и фессалийцы, и беотийскими всадниками. В этой битве афиняне и фессалийцы держались до тех пор, пока на помощь к беотянам не подоспели гоплиты; тогда афиняне и фессалийцы обратились в бегство, причем немногие из них были убиты; в тот же день, впрочем, без уговора афиняне и фессалийцы унесли своих убитых. На следующий день пелопоннесцы водрузили трофей. Фессалийцы оказали помощь афинянам в силу давних союзнических отношений. {1.1024.} К афинянам явились ларисеяне, фарсальцы, краннонцы, пирасии, гиртоняне и фереяне. Начальниками их были от Ларисы Полимед и Аристоной, каждый от своей партии, а от Фарсала Менон; были начальники и у прочих фессалийцев, особо от каждого города. Так как афиняне не выходили на бой, то пелопоннесцы сняли лагерь в Ахарнах и занялись опустошением некоторых других демов из числа тех, что лежат между горами Парнефом и Брилессом. Пелопоннесцы находились еще в Аттике, когда афиняне отправили в воды Пелопоннеса сто кораблей, те, которые они снаряжали, с гоплитами в числе тысячи человек и с четырьмястами стрелков и лука; стратегами были: Каркин, сын Ксенотима, Протей, сын Эпикла, и Сократ, сын Антигена. С такими силами афиняне снялись с якоря и крейсировали кругом Пелопоннеса. Между тем пелопоннесцы, пробыв в Аттике столько времени, насколько хватило у них запасов, отступили обратно через Беотию, не тем путем, по которому вторглись в Аттику. Миновав Ороп, они опустошили так называемую Грайскую землю, которую возделывают афинские подданные оропяне. По прибытии в Пелопоннес они все разошлись по своим государствам.

Когда пелопоннесцы отступили, афиняне поставили на суше и на море сторожевые посты, каковые они намеревались сохранить на все время войны. Затем они постановили отделить из сумм, хранившихся на акрополе, {II.133.} тысячу талантов, {Около 1 456 000 руб.} отложить их и не тратить, а воевать на остальные средства. Кто же предложит тронуть эти деньги, или поставит это предложение на баллотировку, для какой-нибудь иной цели, кроме как только на случай защиты от неприятеля, если он с флотом своим нападет на город, тому афиняне назначили смертную казнь. Кроме того, афиняне отделяли каждый год сто самых лучших триер с триерархами их, чтобы употребить эти триеры в дело, если понадобится, вместе с упомянутыми деньгами, не иначе, как в случае той же опасности.

Афиняне на ста кораблях вместе с явившимися к ним на помощь керкирянами на пятидесяти кораблях и с некоторыми другими из тамошних {Т. е. около Керкиры.} союзников крейсировали в водах Пелопоннеса, разоряли различные местности; между прочим, они высадились на сушу в Лаконике у Мефоны и штурмовали там слабое укрепление, охраняемое недостаточным гарнизоном. Случилось так, что в этих местах находился с гарнизоном спартанский гражданин Брасид, сын Теллида. Узнав о нападении, он поспешил на помощь к мефонцам с сотнею гоплитов, прорвался через афинское войско, рассеявшееся в этой местности и занятое возведением укрепления, и вступил в Мефону; при вторжении он потерял несколько воинов, но спас город; за этот первый отважный подвиг в военном деле в Спарте Брасиду была объявлена похвала. Афиняне снялись с якоря и продолжали крейсировать; {Вдоль берегов Пелопоннеса.} затем, пристав к элейскому городу Фии, опустошали поля ее в течение двух дней и разбили в сражении триста отборных элейских воинов, прибывших из Глубокой Элиды и из тамошних окрестностей. Когда поднялся сильный ветер и афиняне в местности, не имевшей гавани, стали терпеть от непогоды, большинство их взошло на корабли, обогнуло мыс, именуемый Ихтисом, и прибыло в гавань, что подле Фии, в то время как мессеняне {Из Навпакта.} и некоторые другие, не имевшие возможности сесть на корабли, двинулись по суше и отняли Фию. Потом, обогнув полуостров, подошли корабли, взяли их и, покинув Фию, отплыли оттуда в открытое море; к Фии прибыло на помощь уже остальное войско элеян. Афиняне поплыли вдоль берега к другим пунктам и занялись опустошением их.

Около того же времени афиняне отправили тридцать кораблей к Локриде, {Опунтской.} которые вместе с тем должны были наблюдать за Евбеей; стратегом был Клеопомп, сын Клиния. Высадившись на сушу, он опустошил некоторые прибрежные местности и взял Фроний, получил оттуда заложников и при Алопе разбил в сражении локров, явившихся на помощь.

В ту же летнюю кампанию афиняне изгнали из Эгины эгинян вместе 27 с их женами и детьми, поставив им в вину то, что они были главными виновниками войны; кроме того, афинянам казалось более безопасным, если лежащая подле Пелопоннеса Эгина будет занята их поселенцами. Немного времени спустя они послали на Эгину колонистов. Изгнанным эгинянам лакедемоняне дали для жительства Фирею и предоставили в их пользование поля ее отчасти из вражды к афинянам, отчасти за те благодеяния, какие оказали им эгиняне во время землетрясения и восстания илотов. {I.101.102.} Фирейская область лежит на границе Арголиды и Лаконики и простирается до моря. Одни из эгинян поселились здесь, другие рассеялись по остальной Элладе.

В ту же летнюю кампанию, в новолуние, {3 августа (новый стиль).} -- кажется, только тогда это и возможно, -- солнце после полудня затмилось, приняло вид полумесяца, причем появилось несколько звезд, и снова стало полным.

В ту же летнюю кампанию афиняне сделали своим проксеном абдерского гражданина Нимфодора, сына Пифея, на сестре которого женат был Ситалк и который пользовался у последнего большим значением. Прежде афиняне считали Нимфодора своим врагом, а теперь пригласили его в Афины, желая заключить союз с Ситалком, сыном Тереса, царем фракиян. Этот Терес, отец Ситалка, первый расширил царство одрисов, простиравшееся на большую часть остальной Фракии {Ср.: II.96.97.} (значительная часть фракиян автономна). Он не состоит ни в каком родстве с Тереем, женившимся на Прокне, дочери Пандиона из Афин, и родом оба они были не из одной и той же Фракии. Терей жил в Давлии, в той земле, которая называется теперь Фокидою, а тогда заселена была фракиянами; в этой-то земле женщины и совершили свое деяние над Итисом (у многих поэтов при упоминании о соловье птица эта называется давлийскою). Очевидно, и Пандион ради взаимной помощи вступил в свойство через дочь с фокидянами, жившими так близко от него, а не с одрисами, отделенными многими днями пути. Что касается Тереса, который и имя-то имеет иное, чем Терей, то он был первым могущественным царем одрисов. С сыном его Ситалком афиняне старались заключить союз, желая, чтобы он помог им покорить фракийские местности и Пердикку. По прибытии в Афины Нимфодор устроил союз афинян с Ситалком и побудил их даровать права гражданства его сыну Садоку; довести до конца войну на Фракийском побережье Нимфодор принял на себя, обещая уговорить Ситалка отправить на помощь афинянам фракийское войско из конных воинов и пелтастов. Нимфодор достиг также соглашения между Пердиккою и афинянами и склонил их возвратить ему Ферму. {I.612.} Пердикка немедленно пошел войною вместе с афинянами и Формионом на халкидян. {I.642.653.} Таким-то образом афинскими союзниками сделались царь фракиян Ситалк, сын Тереса, и царь македонян Пердикка, сын Александра.

Между тем афиняне на ста кораблях, крейсируя все еще в водах Пелопоннеса, {II.254.} взяли городок коринфян Солий и передали его вместе с принадлежащими к нему полями для жительства акарнанским палерянам одним; силою они захватили также Астак, находившийся во власти тирана Еварха, выгнали последнего, а местность присоединили к своему союзу. Потом афиняне направились против острова Кефаллении и без боя привлекли его на свою сторону. Кефалления расположена против Акарнании и Левкады и представляет четырехградие, в состав которого входят: Пала, Крании, Сама, Пронны. Немного времени спустя афинские корабли возвратились в Афины.

Под осень в эту летнюю кампанию все афинское войско, состоявшее из граждан и метеков, вторглось под начальством стратега Перикла, сына Ксантиппа, в Мегариду. Случилось так, что крейсировавшие в водах Пелопоннеса на ста кораблях афиняне находились в это время на обратном пути уже подле Эгины; узнав, что оставшиеся в городе афиняне со всем войском находятся в области Мегар, они направились к ним и соединились с ними. Это было огромное афинское войско, собранное воедино в то время, когда государство было еще в полном цвете сил и не пострадало еще от болезни. Действительно, одних афинских граждан было не меньше десяти тысяч гоплитов (не считая тех трех тысяч, которые находились у Потидеи); вместе с ними выступило из Афин не менее трех тысяч тяжеловооруженных метеков. Остальное войско состояло из значительного числа легковооруженных. Опустошив большую часть территории мегарян, афиняне возвратились. Впоследствии во время войны афиняне совершали другие вторжения в Мегариду ежегодно то с конницей, то со всем войском, пока не взяли Нисеи. {См.: IV.66-69.}

В конце той же летней кампании афиняне обратили в укрепление Аталанту, остров подле Локриды Опунтской, до того времени необитаемый, с целью воспрепятствовать пиратам, выплывающим из Опунта и остальной Локриды, разорять Евбею. Вот что произошло в эту летнюю кампанию после отступления пелопоннесцев из Аттики.

В следующую за тем зимнюю кампанию акарнан Еварх, желая возвратиться в Астак, {II.301.} уговорил коринфян прибыть к нему на сорока кораблях с полуторами тысячами гоплитов и возвратить его на родину; сам он также собрал кое-какое наемное войско. Начальствовали над войском Евфамид, сын Аристонима, Тимоксен, сын Тимократа и Евмах, сын Хрисида. Коринфяне прибыли на кораблях и вернули Евмаха в Астак. Они желали завладеть некоторыми береговыми пунктами и остальной части Акарнании, сделали попытку, но безуспешно, и отплыли домой. На обратном пути они держались близко к Кефаллении, высадились в земле краниев и, будучи введены ими в обман каким-то договором, потеряли несколько своих воинов при неожиданном нападении краниев; жестоко теснимые неприятелем, коринфяне вышли в открытое море и возвратились домой.

В ту же зимнюю кампанию афиняне, согласно обычаю предков, следующим образом совершили на государственный счет погребение первых воинов, павших в этой войне. За три дня до похорон они соорудили подмостки и там выставили останки павших воинов; каждый афинянин делал приношения своим родственникам, какие хотел. Во время выноса десять колесниц двигались с кипарисовыми гробами, по одному на каждую филу; кости каждого находились в гробу той филы, к которой покойник принадлежал. Несли еще одно пустое ложе, приготовленное для погибших без вести, останки которых не могли отыскать для погребения. В процессии участвовали все желающие, горожане и иноземцы; у могилы присутствовали и женщины, родственницы покойников, плакальщицы. Гробы поставлены были на государственное кладбище, находящееся в красивейшем городском предместье, где всегда хоронили павших в войне; исключение было сделано для убитых при Марафоне: так как доблесть последних признана была выдающеюся, то их и похоронили на месте сражения. Когда останки были засыпаны, выбранное государством лицо, по общему признанию обладавшее выдающимся умом и занимавшее высокое положение в государстве, произносит над усопшими подобающее похвальное слово, после чего все и расходятся. Так совершаются похороны, и в течение всей войны афиняне, при каждом подобном погребении, соблюдали этот порядок. Для произнесения речи над первыми павшими воинами в этой войне выбран был Перикл, сын Ксантиппа. Когда пришло время, он выступил вперед от места погребения, взошел на высокую трибуну, чтобы голос его был слышен возможно дальше в толпе, и произнес следующую речь.

"Большинство уже говоривших с этого места воздает похвалы тому, 35 кто прибавил к погребальному обряду произнесение похвального слова, так как действительно прекрасно произносить такое слово при погребении павших в войнах. Мне казалось бы достаточным, чтобы людям, проявившим доблесть на деле, и почести оказывались на деле, что сделано, как вы видите, и теперь настоящими похоронами, совершенными на счет государства; но мне казалось бы недостаточным ставить оценку доблести многих людей в зависимость от одного человека на том основании, что ему все равно поверят, хорошо ли он скажет или не вполне хорошо. Трудно соблюсти меру в словах там, где уверенность в истине сказанного с трудом лишь становится прочною. В самом деле, слушателю, во все посвященному и благосклонно настроенному, оценка заслуг может показаться недостаточною сравнительно с тем, что ему желательно слышать и что ему известно; напротив, слушатель несведущий, из чувства зависти может подумать, что некоторые заслуги и преувеличены, коль скоро они в том или ином отношении превосходят его собственные природные силы. Ведь похвалы, воздаваемые другим, терпимы в той только мере, в какой каждый из слушателей сознает себя способным сам совершить те дела, о которых он слышит; то, что в похвалах превосходит эту меру, возбуждает в слушателях зависть и недоверие. Но так как люди старого времени признали обычай этот {Т. е. обычай произнесения похвального слова.} прекрасным, то и я обязан подчиниться ему и попытаться по мере возможности удовлетворить желаниям и ожиданиям каждого из вас".

"Я начну прежде всего с предков, потому что и справедливость и долг приличия требуют воздавать им при таких обстоятельствах дань воспоминания. Ведь они всегда и неизменно обитали в этой стране {Ср.: I.25.} и, передавая ее в наследие от поколения к поколению, сохранили ее благодаря своей доблести свободною до нашего времени. И за это они достойны похвалы, а еще достойнее ее отцы наши, потому что к полученному ими наследию они не без трудов приобрели то могущество, которым мы располагаем теперь, и передали его нынешнему поколению. Дальнейшему усилению могущества содействовали, однако, мы сами, находящиеся еще теперь в цветущем зрелом возрасте. Мы сделали государство вполне и во всех отношениях самодовлеющим и в военное и в мирное время. Что касается военных подвигов, благодаря которым достигнуты были отдельные приобретения, то среди людей, знающих это, я не хочу долго распространяться на этот счет и не буду говорить о том, с какой энергией мы или отцы наши отражали вражеские нападения варваров или эллинов. Я покажу сначала, каким образом действуя мы достигли теперешнего могущества, при каком государственном строе и какими путями мы возвеличили нашу власть, а затем перейду к прославлению павших. По моему мнению, о всем этом уместно сказать в настоящем случае, и всему собранию горожан и иноземцев полезно будет выслушать мою речь".

"Наш государственный строй не подражает чужим учреждениям; мы сами скорее служим образцом для некоторых, чем подражаем другим. Называется этот строй демократическим потому, что он зиждется не на меньшинстве, {Демоса, граждан.} а на большинстве их. По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех; что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, стяжающей ему добрую славу в том или другом деле; равным образом, скромность звания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только он может оказать какую-либо услугу государству. Мы живем свободною политическою жизнью в государстве и не страдаем подозрительностью во взаимных отношениях повседневной жизни; мы не раздражаемся, если кто делает что-либо в свое удовольствие, и не показываем при этом досады, хотя и безвредной, но все же удручающей другого. Свободные от всякого принуждения в частной жизни, мы в общественных отношениях не нарушаем законов больше всего из страха перед ними, и повинуемся лицам, облеченным властью в данное время, в особенности прислушиваемся ко всем тем законам, которые существуют на пользу обижаемым и которые, будучи написанными, влекут общепризнанный позор. {За нарушение их.} Повторяющимися из года в год состязаниями и жертвоприношениями мы доставляем душе возможность получить многообразное отдохновение от трудов, равно как и благопристойностью домашней обстановки, повседневное наслаждение которой прогоняет уныние. Сверх того, благодаря обширности нашего города к нам со всей земли стекается все, так что мы наслаждаемся благами всех других народов с таким же удобством, как если бы это были плоды нашей собственной земли. В заботах о военном деле мы отличаемся от противников следующим: государство наше мы предоставляем для всех, не высылаем иноземцев, никому не препятствуем ни учиться у нас, ни осматривать наш город, так как нас нисколько не тревожит, что кто-либо из врагов, увидев что-нибудь несокрытое, воспользуется им для себя; мы полагаемся не столько на боевую подготовку и военные хитрости, сколько на присущую нам отвагу в открытых действиях. Что касается воспитания, то противники наши еще с детства закаляются в мужестве тяжелыми упражнениями, мы же ведем непринужденный образ жизни и тем не менее с не меньшей отвагой идем на борьбу с равносильным противником. И вот доказательство этому; лакедемоняне идут войною на нашу землю не одни, а со всеми своими союзниками, тогда как мы одни нападаем на чужие земли и там, на чужбине, без труда побеждаем большей частью тех, кто защищает свое достояние. Никто из врагов не встречался еще со всеми нашими силами во всей их совокупности, потому что в одно и то же время мы заботимся и о нашем флоте, и на суше высылаем наших граждан на многие предприятия. Когда в стычке с какою-либо частью наших войск враги одерживают победу над нею, они кичатся, будто отразили всех нас, а потерпев поражение, говорят, что побеждены нашими совокупными силами. Хотя мы и охотно отваживаемся на опасности, скорее вследствие равнодушного отношения к ним, чем из привычки к тяжелым упражнениям, скорее по храбрости, свойственной нашему характеру, нежели предписываемой законами, все же преимущество наше состоит в том, что мы не утомляем себя преждевременно предстоящими лишениями, а, подвергшись им, оказываемся мужественными не меньше наших противников, проводящих время в постоянных трудах. И по этой и по другим еще причинам государство наше достойно удивления. Мы любим красоту без прихотливости и мудрость без изнеженности; мы пользуемся богатством как удобным средством для деятельности, а не для хвастовства на словах, и сознаваться в бедности у нас непостыдно, напротив, гораздо позорнее не выбиваться из нее трудом. Одним и тем же лицам можно у нас и заботиться о своих домашних делах, и заниматься делами государственными, да и прочим гражданам, отдавшимся другим делам, не чуждо понимание дел государственных. Только мы одни считаем не свободным от занятий и трудов, но бесполезным того, кто вовсе не участвует в государственной деятельности. Мы сами обсуждаем наши действия или стараемся правильно оценить их, не считая речей чем-то вредным для дела; больше вреда, по нашему мнению, происходит от того, если приступить к исполнению необходимого дела без предварительного уяснения его речами. Превосходство наше состоит также и в том, что мы обнаруживаем и величайшую отвагу и зрело обсуждаем задуманное предприятие; у прочих, наоборот, неведение вызывает отвагу, размышление же нерешительность. Самыми сильными натурами должны, по справедливости, считаться те люди, которые вполне отчетливо знают и ужасы и сладости жизни, и когда это не заставляет их отступать перед опасностями. Равным образом, в отношениях человека к человеку мы поступаем противоположно большинству: друзей мы приобретаем не тем, что получаем от них услуги, но тем, что сами их оказываем. Оказавший услугу, более надежный друг, так как он своим расположением к получившему услугу сохраняет в нем чувство признательности; напротив, человек облагодетельствованный менее чувствителен: он знает, что ему предстоит возвратить услугу, как лежащий на нем долг, а не из чувства благодарности. Мы одни оказываем благодеяния безбоязненно, не столько из расчета на выгоды, сколько из доверия, покоящегося на свободе. Говоря коротко, я утверждаю, что все наше государство -- центр просвещения Эллады; каждый человек может, мне кажется, приспособиться у нас к многочисленным родам деятельности, и, выполняя свое дело с изяществом и ловкостью, всего лучше может добиться для себя самодовлеющего состояния. Что все сказанное не громкие слова по поводу настоящего случая, но сущая истина, доказывает самое значение нашего государства, приобретенное нами именно благодаря этим свойствам. Действительно, из нынешних государств только одно наше выдерживает испытание выше толков о нем; {Т. е. выше похвалы и порицания.} только одно наше государство не будит негодования в нападающих на него неприятелях в случае поражения их такими людьми, {Как мы.} не вызывает упрека у подчиненных, что они будто бы покоряются людям, недостойным владычествовать. Создав могущество, подкрепленное ясными доказательствами и достаточно засвидетельствованное, мы послужим предметом удивления для современников и потомства, и нам нет никакой нужды ни в панегиристе Гомере, ни в ком другом, доставляющем минутное наслаждение своими песнями в то время как истина, основанная на фактах, разрушит вызванное этими песнями представление. Мы нашей отвагой заставили все моря и все земли стать для нас доступными, мы везде соорудили вечные памятники содеянного нами добра и зла. В борьбе за такое-то государство положили свою жизнь эти воины, считая долгом чести остаться ему верными, и каждому из оставшихся в живых подобает желать трудиться ради него".

"Я и распространялся-то так долго о положении нашего государства с целью показать вам, что мы и враги наши, не имеющие у себя ничего подобного, ведем борьбу за неравное, и фактическими доказательствами подкрепить хвалу тем, над которыми я говорю теперь. Важнейшее уже сказано, потому что доблести этих {Воинов.} и им подобных украсили наше государство всем тем, что я прославил здесь, и немного найдется эллинов, дела которых, как этих граждан, соответствовали бы похвале их. Мне кажется, постигший этих воинов конец впервые обнаружил и окончательно засвидетельствовал их мужество. Ведь справедливость требует, чтобы прочие недостатки людей заглаживались мужественною доблестью их в войнах за отечество: добром они стирают зло и целому государству они больше приносят пользы, нежели повредили ему своими личными недостатками. Между тем ни один из этих воинов не предпочел дальнейшего наслаждения богатством и не показал себя робким в надежде, что он мог бы еще избавиться от бедности и разбогатеть, и не уклонился от опасности. Отмстить врагу для них было желательнее этих благ, идти на опасности они признавали делом самым прекрасным и пожелали ценою этой опасности врагу отмстить, а от предстоящих им благ отказаться. На долю надежды они оставили неверность успеха, в действительной же борьбе лицом к лицу с опасностью они считали долгом полагаться только на собственные силы. Они предпочли, отражая врага, пострадать, нежели уступить и тем спасти себе жизнь. Они избегли позорящей молвы, спасли дело своею смертью и в кратчайший роковой момент расстались с жизнью, преисполненные не столько страха, сколько славы".

"Столь достойными государства оказались эти воины. Оставшимся в живых следует молиться о более безопасном для них исходе, но они должны решиться проявлять нисколько не меньшую отвагу по отношению к врагам. Не обращайте внимания на то, что вы слушаете теперь только речи о преимуществах мужества; иной может распространяться о них с излишнею обстоятельностью, хотя вы и сами знаете это не хуже его, и будет вычислять все блага, какие приносит с собой отражение врагов. Напротив, вы обязаны ежедневно на деле взирать на могущество государства и полюбить его, и, если оно покажется вам великим, имейте в виду, что его стяжали люди отвагою, умением принимать надлежащие меры, люди, руководившиеся в сражениях чувством чести. Если в предприятиях и они терпели в чем-нибудь неудачу, они не считали позволительным лишать государство своей доблести и приносили в жертву ему прекраснейший взнос. Они отдавали ради общего дела свою жизнь, и за то для себя лично они стяжали нестареющую похвалу и почетнейшую могилу, не столько эту, в которой они покоятся теперь, сколько ту, где слава их остается незабвенною, именно в каждом слове, в каждом деянии потомков. Могилою знаменитых людей служит вся земля, и о них свидетельствуют не только надписи на стелах {Надгробных плитах.} в родной стране. Не столько о самих подвигах, сколько о мужестве незаписанное воспоминание вечно живет в каждом человеке и не в родной его земле. Соревнуйте этим воинам, считайте счастьем свободу, а свободою мужество, и потому не озирайтесь перед военными опасностями. Не тем несчастным, у которых нет надежды на счастливую долю, более справедливо не щадить своей жизни, но и тем, которым предстоит еще опасность обратной перемены в жизни {Т. е. от счастливой жизни к несчастной.} и для которых в случае поражения наступят очень большие изменения. {К худшему.} Для человека гордого тягостнее оскорбление, связанное с трусостью, нежели смерть, становящаяся нечувствительною, когда на нее идут мужественно и вместе с тем с надеждою на общее благо".

"Вот почему, присутствующие здесь родители павших ныне воинов, не горевать я буду о вас, а утешать вас. Вы ведь знаете, при каком многообразном стечении обстоятельств воспитались вы; вы понимаете, что счастье бывает уделом того, кто, подобно этим воинам, кончит дни свои благопристойнейшею смертью, того, кто, подобно вам, скорбит благороднейшею скорбью, того, наконец, кому отмерено было и жить счастливо и столь же счастливо умереть. Я сознаю, конечно, трудность убеждать вас, потому что вы часто будете вспоминать о своих детях при виде счастья других людей, которым некогда и сами вы гордились; скорбят о лишении не тех благ, которых никто не испытал, но о том благе, к которому привыкли и которого больше нет. Однако находящиеся в том возрасте, когда еще могут быть дети, должны укреплять себя надеждою на других потомков. Будущие дети дадут некоторым возможность забыть о тех, кого уже нет, а государству они принесут двоякую пользу: не уменьшится его население и не умалится его безопасность. Ведь невозможно с равным правом обсуждать дела тем гражданам, которые в одинаковой же мере не подвергались бы опасности потерять своих детей. Все же, перешедшие за этот возраст, {Когда можно иметь детей.} считайте своей прибылью ту большую часть вашей жизни, которую вы провели в счастье; считайте, что вам осталось жить недолго, и облегчайте свою скорбь доброю славою павших сыновей. Не стареет только жажда славы, и в дряхлом возрасте услаждает не столько стяжание, как утверждают иные, сколько почет. Присутствующим же здесь сыновьям и братьям павших, я вижу, предстоит великое состязание (обыкновенно всякий хвалит того, кого нет более); если бы вас, при избытке вашей доблести, не то что приравняли к павшим, но поставили только немного ниже их, и то хорошо: людям при жизни завидуют соперники, а сошедшие с пути пользуются благорасположением, не нарушаемым никаким соревнованием. Если я должен упомянуть и о доблести женщин, которые останутся теперь вдовами, то я выскажу все в кратком увещевании: быть не слабее присущей женщинам природы -- великая для вас слава, особенно если возможно менее громко говорят о ней в среде мужчин в похвалу или порицание".

"В своей речи, произнесенной по требованию обычая, я сказал все, что считал целесообразным. Что касается действительного чествования, то погребаемые частью уже почтены; кроме того, с этого дня государство будет содержать детей их до их возмужалости на государственный счет, тем самым присуждая полезный венок за участие в славной борьбе и умершим, и оставшимся в живых; в том государстве граждане наиболее доблестны, которое назначает за доблесть высшую награду. Теперь, оплакав каждый своих родных, расходитесь".

Таковы были похороны, совершенные в эту зимнюю кампанию. С окончанием ее кончился и первый год этой войны. В самом начале летней кампании пелопоннесцы и союзники их вторглись в Аттику с двумя третями своего войска так же, как и в первый раз. {II.101.191.} Во главе их находился царь лакедемонян Архидам, сын Зевксидама. Пелопоннесцы расположились в Аттике и стали опустошать поля. Немного дней пробыли они в Аттике, как появились первые признаки болезни среди афинян. Говорят, и раньше она захватила многие местности, Лемнос и другие пункты; но столь свирепой чумы и такой смертности людей, насколько помнится, не было еще нигде. Дело в том, что врачи были бессильны: первое время они лечили, не зная характера болезни, и чаще всего умирали сами, чем более входили в соприкосновение с больными; да и вообще всякое человеческое искусство было бессильно против болезни. Сколько люди ни молились в храмах, сколько ни обращались к оракулам и тому подобным средствам, все было бесполезно; наконец, одолеваемые бедствием люди оставили и это. Как говорят, с самого начала болезнь появилась в Эфиопии, что за Египтом, потом спустилась она в Египет и Ливию и охватила большую часть владений персидского царя. На Афины болезнь обрушилась внезапно и прежде всего поразила жителей Пирея, почему афиняне и говорили, будто пелопоннесцы отравили там цистерны; водопроводов в то время в Пирее еще не было. Впоследствии болезнь достигла и верхнего города, и люди стали умирать уже в гораздо большем числе. Пускай всякий говорит об этой болезни по своему разумению, врач ли он, или обыкновенный человек; пускай каждый рассуждает, от чего она произошла, о причинах, которые, по его мнению, производили такое сильное изменение в состоянии здоровья. Я же изложу только, какова была эта болезнь, и укажу те симптомы ее, при виде которых, если она когда-нибудь повторится, всякий будет в состоянии, имея хоть кое-какие предварительные сведения, распознать ее; все это я укажу, потому что сам болел и лично наблюдал других, страдавших тою же болезнью. Все были согласны в том, что год этот в отношении прочих болезней был самый здоровый; если же кто перед тем и заболевал чем-нибудь, всякая болезнь разрешалась чумою. Остальных, кто был здоров, без всякой видимой причины внезапно схватывал прежде всего сильный жар в голове, появлялась краснота и воспаление глаз; затем внутренние части, именно гортань и язык, тотчас затекали кровью, дыхание становилось неправильным и зловонным. После этих симптомов наступало чиханье и хрипота, а немного спустя страдания переходили в грудь, что сопровождалось жестоким кашлем. Когда болезнь бросалась на желудок, она производила тошноту, и затем следовали все виды извержения желчи, обозначаемые у врачей особыми именами, причем испытывалось тяжкое страдание. Дальше большинство больных подвергалось икоте без извержений, что вызывало сильные судороги, которые у одних прекращались тотчас, у других продолжались еще долгое время. Тело на ощупь не было слишком горячим, оно не бледнело, но было красноватое, синело, и на нем высыпали пузырьки и нарывы. Больной так горел, что не мог выносить прикосновения самой легкой шерстяной одежды, холщевых покровов и т. п., а раздевался донага и с особенною приятностью кидался в холодную воду. Многие, лишенные ухода, мучимые неутолимой жаждой, бросались в колодцы. И безразлично было, пил ли кто много или мало. Невозможность успокоиться и бессонница угнетали больного непрерывно. Пока болезнь была во всей силе, тело не ослабевало, но сверх ожидания боролось со страданиями, так что больные большею частью умирали от внутреннего жара на седьмой или на девятый день, все еще несколько сохраняя силы. Если больной переживал эти дни, болезнь спускалась на живот, там образовывалось сильное нагноение, сопровождавшееся жестоким поносом, и большинство больных, истощенные им, затем умирали. Зародившись прежде всего в голове, болезнь проходила по всему телу, начиная сверху; а если кто переживал самое тяжелое состояние, то болезнь давала себя знать поражением конечностей. Поражению этому подвергались детородные части, пальцы рук и ног, и многие с выздоровлением теряли эти члены, а некоторые лишались и зрения. Были и такие, которые тотчас по выздоровлению забывали решительно обо всем и не узнавали ни самих себя, ни своих близких. Что характер этой болезни 50 превосходит всякое описание, видно, между прочим, уже из того, что она поражала каждого с такою силою, которой не могла сопротивляться человеческая природа. А что болезнь эта представляла собою нечто необыкновенное, яснее всего видно из следующего: все птицы и четвероногие, питающиеся трупами, -- многие трупы оставались без погребения, -- или не приближались к ним или, отведав их, погибали. Доказательством этого служит то, что эта порода птиц на глазах у всех исчезла, и их не видно было ни подле трупов, ни в каком другом месте. Еще больше такое действие трупов {Т. е. смерть от прикосновения к ним.} замечалось на собаках, так как они живут при людях. Таков был общий характер болезни, причем мы опустили много других особенностей, какими она отличалась у отдельных больных. Никакою другою из обычных болезней люди в то время не болели; если же какая болезнь и появлялась, то разрешалась она чумою. Умирали и те, за которыми не было ухода, равно как и те, которых окружали большими заботами. Не нашлось, можно сказать, решительно ни одного врачебного средства, употребление которого должно было бы помочь больному: что шло на пользу одному, то вредило другому. Никакой организм, был ли он крепкий или слабый, не в силах был выдержать болезнь: она захватывала всех безразлично при каком бы то ни было образе жизни. Самым же ужасным во всем этом бедствии был упадок духа (лишь только чувствовалось недомогание, заболевшие теряли надежду, отдавались скорее на произвол судьбы и уже не сопротивлялись болезни), а также и то, что при уходе друг за другом люди заражались, как и животные, и умирали. Наибольшая смертность происходила именно от заразы. А если иные из страха и не желали приближаться друг к другу, то погибали в одиночестве. Так опустело множество домов по недостатку лиц, которые ухаживали бы за больными. Если же иные и приближались к больным, то погибали сами, больше всего люди, желавшие оказать какую-либо услугу другому. Из чувства чести они не щадили себя и посещали друзей, когда даже члены семьи под конец покидали своих, истомленные горем по умирающим и удрученные ужасным бедствием. Больше сострадания к умирающим и больным обнаруживали оправившиеся от болезни, потому что они сами испытали ее раньше и были уже в безопасности: вторично болезнь, по крайней мере с смертельным исходом, не постигала никого. Благословляемые другими, они сами от чрезвычайной радости в настоящем легко предавались некоторой надежде на то, что в будущем никогда больше никакая болезнь не будет для них смертельною. В довершение к постигшему бедствию афиняне были угнетены еще скоплением народа с полей в город, особенно пришельцы. Так как домов не доставало и летом они жили в душных хижинах, то и умирали при полнейшем беспорядке; умирающие лежали один на другом, как трупы, или ползали полумертвые по улицам и около всех источников, мучимые жаждою. Святыни, где расположились в палатках пришельцы, полны были трупов, так как люди умирали тут же. Так как болезнь слишком свирепствовала, люди, не зная, что с ними будет, перестали уважать и божеские, и человеческие установления. Все обряды, какие соблюдались раньше при погребении, были попраны, и каждый совершал похороны, как мог. Многие, раньше уже похоронившие немало своих, прибегли к непристойным похоронам за отсутствием необходимых принадлежностей для погребения: одни клали своего покойника на чужой костер и поджигали его прежде, чем появлялись те, которыми костер был сложен; иные бросали принесенного покойника сверху на костер в то время, как сожигался на нем другой труп, и затем удалялись. И в других отношениях болезнь прежде всего послужила для государства началом дальнейшего попрания законов. Теперь каждый легче отваживался на такие дела, какие прежде скрывались во избежание нареканий в разнузданности: люди видели, с какою быстротой происходила перемена с богачами, как внезапно умирали они, и как люди, ничего прежде не имевшие, тотчас завладевали достоянием покойников. Поэтому все желали поскорее вкусить чувственных наслаждений, считая одинаково эфемерными и жизнь, и деньги. Никто не имел охоты заранее переносить страдания ради того, что представлялось прекрасным, так как неизвестно было, не погибнет ли он прежде, чем достигнет этого прекрасного. Что было приятно в данную минуту и во всех отношениях полезно для достижения этого приятного, то считалось и прекрасным и полезным. Людей нисколько не удерживал ни страх пред богами, ни человеческие законы, так как они видели, что все гибнут одинаково, и потому считали безразличным, будут ли они чтить богов, или не будут; с другой стороны, никто не надеялся дожить до той поры, когда понесет по суду наказание за свои преступления. Гораздо более тяжким приговором считался тот, который висел уже над головою, а потому казалось естественным прежде, чем он постигнет, насладиться хоть чем-нибудь от жизни.

Вот какого рода бедствие обрушилось на афинян и угнетало их в то время, когда и внутри города умирали люди, и за стенами его опустошались поля. В несчастии, что и естественно, вспомнили и о следующем стихе, по словам стариков с древнего времени звучавшем так: "Наступит дорийская брань и чума вместе с нею". Между людьми возник спор, что в этом стихе древними названа не чума, а голод. При настоящих обстоятельствах, разумеется, одержало верх то мнение, что в стихе названа чума, потому что люди приурочивали свои воспоминания к переживаемым бедствиям. Я же полагаю, что если когда-нибудь после этой войны вспыхнет другая дорийская война и с нею совпадет голод, то, по всему вероятию, так и будут читать этот стих. С другой стороны, сведущие в том люди вспоминали изречение оракула, {Дельфийского.} данное лакедемонянам, когда на вопрос, обращенный к божеству, {Аполлону.} следует ли воевать, оно изрекло им, что они одержат победу, если будут воевать с полным напряжением сил, и объявило, что само будет содействовать им. {Ср.: I.1183.} Высказывалось предположение, что события оправдали это изречение, так как за вторжением пелопоннесцев немедленно началась чума. В Пелопоннес болезнь не проникла, по крайней мере, в такой силе, чтобы стоило говорить о том; больше всего она охватила Афины, а затем и другие местности, гуще всего заселенные. Так было с чумою.

По опустошении равнины пелопоннесцы прибыли в землю, именуемую Паралом, и дошли до Лаврия, где находятся серебряные рудники афинян. Прежде всего они разорили ту часть этой земли, которая обращена к Пелопоннесу, потом обращенную к Евбее и Андросу. Перикл, и в то время бывший стратегом, оставался при том же мнении, что и во время первого вторжения пелопоннесцев, именно, что афиняне не должны выходить против неприятеля. {II.132.221.}

В то время как пелопоннесцы находились еще на равнине, Перикл до появления их в приморской области снаряжал сто кораблей к нападению на Пелопоннес и по окончании приготовлений вышел в открытое море. На корабли он взял с собою четыре тысячи афинских гоплитов и триста человек конницы на судах, приспособленных к перевозке лошадей; тогда впервые сделаны были такие суда из старых кораблей. Вместе с афинянами выступили в поход хиосцы и лесбосцы на пятидесяти кораблях. {Ср.: I.19.} Когда это афинское войско отчалило, оно оставило позади себя пелопоннесцев в приморской области Аттики. По прибытии к Эпидавру в Пелопоннесе афиняне опустошили большую часть полей его, напали на город и возымели было надежду взять его, но не успели в этом. Отплыв от Эпидавра, они опустошили области Трозенскую, Галийскую и Гермионскую -- все это прибрежные земли Пелопоннеса. Снявшись оттуда, афиняне прибыли в Прасии, приморский городок Лаконики, опустошили часть его полей, а самый городок взяли и разорили; после этого они возвратились домой. В Аттике афиняне не застали уже пелопоннесцев: последние отступили.

Все время, пока пелопоннесцы находились в земле афинян, а последние были в морском походе, болезнь истребляла афинян и в войске, и в городе. Поэтому и пошли речи о том, что пелопоннесцы, узнав от перебежчиков о появлении в городе болезни -- да они и сами часто видели похороны -- испугались и поспешили покинуть афинскую землю. В это вторжение они дольше всего оставались в Аттике и опустошали всю страну. Действительно, они пробыли в Аттике около сорока дней.

В ту же летнюю кампанию Гагнон, сын Никия, и Клеопомп, сын 58 Клиния, товарищи Перикла по стратегии, взяли с собой войско, которое было в распоряжении у Перикла, и немедленно пошли в поход против халкидян Фракийского побережья и против Потидеи, все еще находившейся в осаде. {I.643.} По прибытии на место они придвинули машины к Потидее и употребили все средства для того, чтобы взять ее. Но это им не удалось, и вообще они не имели успеха, соответствующего их приготовлениям; дело в том, что появившаяся здесь болезнь поставила афинян в крайне тягостное положение, истребляя их войско, так что и прежде находившиеся здесь афинские воины, {1.576.} до того здоровые, заразились болезнью от отряда Гагнона, Формиона, и тысячи шестисот воинов не было больше в земле халкидян. {I.614.642.} Таким образом, Гагнон возвратился на своих кораблях в Афины, потеряв от болезни в течение сорока дней полторы тысячи гоплитов из четырех тысяч. Прежние воины оставались на месте и продолжали осаду Потидеи.

После вторичного вторжения пелопоннесцев, когда поля афинян были во второй раз опустошены, а наряду с этим угнетала их болезнь и война, у афинян изменилось настроение. С одной стороны, они стали обвинять Перикла за то, что он склонил их к войне и что через него они подверглись несчастиям; с другой, они склонны были заключить мир с лакедемонянами и послали к ним несколько послов, но ничего не достигли. Чувствуя себя беспомощными во всех отношениях, афиняне стали нападать на Перикла. Перикл замечал недовольство афинян ввиду создавшегося положения дел, видел, что они во всем поступают так, как он ожидал. Поэтому, будучи еще стратегом, он созвал народное собрание с целью ободрить афинян, смирить их раздражение, смягчить и успокоить. Выступив в народном собрании, он произнес следующую речь.

"Я ждал от вас раздражения против меня, и мне известны его причины; поэтому я и созвал народное собрание для того, чтобы кое-что напомнить вам и упрекнуть вас, так как ваше негодование и ваша уступчивость перед несчастиями не имеют до известной степени основания. Я держусь того мнения, что благополучие целого государства, если оно идет по правильному пути, более выгодно для частных лиц, нежели благополучие отдельных граждан при упадке всего государства в его совокупности. Ведь если гражданин сам по себе благоденствует, между тем как отечество разрушается, он все равно гибнет вместе с государством; напротив, если гражданин чувствует себя несчастным, то в благоденствующем государстве он гораздо скорее может найти свое спасение. Итак, если государство способно нести на себе несчастия отдельных лиц, каждый же гражданин, в отдельности взятый, не в состоянии выносить несчастий государства, то разве не следует всем нам помогать ему? И разве позволительно поступать так, как вы поступаете теперь, именно: будучи поражены домашними неудачами, вы упускаете из виду спасение государства и обвиняете меня, посоветовавшего войну, а вместе и себя самих, потому что вы же согласились со мною? Вы негодуете на такого человека, как я, который, я думаю, не хуже всякого другого понимает, что следует делать, умеет выяснить это, любит государство и свободен от корыстолюбия. Ведь кто знает что-либо и не умеет ясно научить этому другого, тот находится в равном положении с тем, который лишен всякого понимания; кто владеет тем и другим, {Т. е. знанием и умением передать его.} но не благорасположен к государству, тот все равно не в состоянии предложить ничего подходящего; если при этом есть и благорасположение, но человек поддается подкупу, то за одни деньги он может продать все. Если вы убеждены, что я обладаю этими свойствами хоть в немного большей степени, нежели другие, {Противники политики Перикла.} и, по моему совету, начали войну, то теперь незаслуженно обвиняете меня, будто я поступил неправильно. Действительно, кому при общем благополучии предстоит выбор, {Между войною и миром.} то начать войну большое безумие. Но если необходимо было или, уступив, немедленно покориться другим, {Лакедемонянам.} или ценою опасности спасти себя, то больше заслуживает упрека тот, кто бежит от опасности, а не тот, кто идет на нее. Я остаюсь тем же и не {Моей политики.} схожу со своей позиции, вы же изменяете себе, так как, пока вас не коснулась беда, вы слушались меня, когда же вас постигла неудача, вы раскаиваетесь. Мои доводы кажутся вам ошибочными вследствие вашего слабодушия, потому что каждый из вас теперь же чувствует горестные последствия, {} а о пользе у всех вас отсутствует ясное представление. После того как дела приняли решительную перемену, к тому же внезапно, дух ваш принижен, чтобы оставаться при прежнем решении. В самом деле, внезапность и неожиданность событий, обманувших к тому же большую часть расчетов, порабощает рассудок; это и случилось с вами ввиду всех других бедствий, особенно же чумы. Однако вам, гражданам великого государства, воспитанным в соответствующих его величию принципах, должно стремиться противиться самым тяжким несчастиям и не затмевать вашего достоинства: люди одинаково осуждают того, кто из трусости оказывается ниже присущей ему славы, и ненавидят того, кто по смелости домогается несоответствующей ему славы. Вы должны, забыв личные невзгоды, добиваться спасения государства".

"Для нас должно бы быть достаточно и тех доводов, какими я при других случаях многократно доказывал несостоятельность ваших подозрений, будто мы не одержим победы, как бы ни была трудна и продолжительна война. {Ср.: I.140--144; II.13.} Теперь я разъясняю вам еще одно преимущество касательно громадности средств для поддержания вашего владычества; мне кажется, вы никогда не принимали его в соображение, да и я недостаточно указывал на него в прежних речах. Не говорил бы я о нем и теперь, не желая давать повода к излишнему хвастовству, если бы я не видел, что вы испуганы без достаточных оснований. Дело в том, что вы считаете себя владыками только над союзниками; я же утверждаю, что из двух элементов, явно предоставленных в пользование человеку, суши и моря, над одним вы являетесь в полном смысле слова настоящими господами, и не только на том пространстве, на каком пользуетесь им теперь, но и дальше, если бы пожелали. И в настоящее время нет такого царя, нет ни одного народа, которые были бы в состоянии задержать плавание вашего флота при его теперешнем оборудовании. Могущество это так велико, что в сравнение с ним не может идти польза, приносимая домами и полями, потерю которых вы считаете для себя столь тяжелою. Вам надлежит огорчаться из-за них не больше, как из-за потери какого-либо садика или блестящего предмета роскоши; в сравнении с вашим могуществом вы должны считать потери эти ничтожными и сознавать, что со свободою, если мы постараемся спасти ее, легко все это восстановить. Напротив, если мы покоримся чужой власти, то умалятся, как обыкновенно бывает, и те блага, которые приобретены раньше. В том и другом отношении нам не подобает оказаться хуже отцов наших, которые не от других получили это достояние, но, приобретя его своими трудами, сохранили его в целости и передали нам; постыднее потерять то, что имеешь, нежели потерпеть неудачу в деле приобретения чего-либо. Нам следует мужественно идти на врагов, не только с гордостью, {По отношению к себе.} но и с презрением. {По отношению к ним.} Дело в том, что кичливость бывает и в трусе, если невежеству помогает счастливый случай; самоуверенность же свойственна тому, кто сознательно уверен в превосходстве над врагом, -- а эта уверенность и есть у нас. При одинаковой удаче мужество укрепляется сознанием, основанным на высокой самоуверенности, ищущим опоры не столько в надежде, сила которой сказывается при безвыходности положения, сколько в правильной оценке имеющихся налицо средств, чем обеспечивается более надежное предвидение будущего. Вам надлежит оказывать содействие тому почетному положению, которое занимает наше государство благодаря своему могуществу, которым вы все гордитесь, и или не уклоняться от трудов, или вовсе не гнаться за почетом. Не думайте, что борьба идет только об одном, о рабстве вместо свободы; она идет о потере власти и об опасности, угрожающей вам за ненавистное ваше владычество. {Над союзниками.} Отрекаться от власти вам нельзя, хотя иные из страха и праздности и разыгрывают теперь роль честных людей; ведь власть ваша имеет уже вид тирании; захватить ее считается несправедливостью, отказаться от нее опасно. {I.754; III.372.} Подобного рода люди {Сторонники мирной политики.} скоро погубили бы государство, если бы им удалось склонить на свою сторону других граждан, или если бы они устроили для себя где-либо автономное государство. Миролюбивая политика, если она не соединяется с энергией, не спасает государства; свободная от опасностей покорность полезна не в государстве господствующем, а в подчиненном".

"Не давайте совращать себя подобным гражданам и не негодуйте на меня, хотя неприятель вторгся к нам и причинил вред, какого естественно было ожидать, раз вы не захотели покориться ему: ведь вы сами вместе со мною решились воевать. Правда, сверх того, что мы ждали, постигла нас и болезнь, единственное обстоятельство, превысившее всякие предположения. И я знаю, что отчасти именно эта болезнь и усиливает еще вашу ненависть против меня. Но это несправедливо: ведь не стали бы вы вменять в заслугу мне какой-либо вашей удачи, если бы она случилась вопреки расчету. То, что исходит от божества, следует принимать с сознанием его неотвратимости, а то, что причинено врагами, -- с мужеством. Это было в обычаях нашего государства раньше, и вы не должны служить тут помехою. Сознайте, что государство наше пользуется величайшею славою у всех людей за то, что оно не склоняется перед несчастиями, что в войнах оно потеряло множество людей и потратило много труда, что оно до сих пор располагает величайшим могуществом, память о котором сохраняется вечно у потомков, если даже мы теперь слегка и уступим: всему в природе свойственно и убывать. Останется память о том, что мы, эллины, имели под своей властью наибольшее число эллинов и в жесточайших войнах устояли как против отдельных врагов, так и против всех сил их в совокупности, что мы занимали город богатейший во всех отношениях и величайший. И если нерадивый может порицать все это, то жаждущий деятельности сам будет соревновать нам, а не приобретший столько, как мы, будет нам завидовать. Что нас в настоящее время ненавидят и тяготятся нами, это общая участь всех, которые изъявили притязание господствовать на другими. Но кто стремится к высшему, тем самым навлекая на себя зависть, тот поступает правильно. И в самом деле, ненависть держится недолго, блеск же в настоящем и слава в будущем вечно остаются в памяти людей. И вы в ожидании прекрасного будущего, лишь бы непостыдно было настоящее, теперь же завоюйте своею энергией блеск и славу. С лакедемонянами не вступайте в переговоры и не показывайте вида, будто нынешние невзгоды тяготят вас; те государства и частные лица обладают наибольшей мощью, помыслы которых нисколько не омрачаются бедствиями, но которые на деле проявляют самое упорное сопротивление".

Такою речью Перикл старался парализовать раздражение афинян против него и отвратить их внимание от бедствий настоящего. Афиняне в своей политике следовали его внушениям, не отправляли больше послов к лакедемонянам и энергичнее обратились к военным действиям; но в их частной жизни несчастья их огорчали, простой народ потому, что он потерял и то немногое, что имел, людей богатых потому, что они лишились прекрасного состояния, заключавшегося в великолепных домах, расположенных на территории Аттики, драгоценной утвари, а больше всего потому, что вместо мира у них была война. Все-таки общее раздражение граждан против Перикла прошло тогда только, когда они оштрафовали его денежной пеней. Вскоре после того -- так обыкновенно поступает толпа -- они, однако, снова выбрали его в стратеги, доверили ему все государственные дела: каждый был уже менее чувствителен к личному горю, а для нужд общегосударственных Перикл считался самым драгоценным человеком. И действительно, пока он стоял во главе государства в мирное время, он руководил им с умеренностью и вполне охранил его безопасность. Государство достигло при Перикле наивысшего могущества, а когда началась война, он и в то время, очевидно, предусмотрел всю ее важность. Войну он пережил всего на два года и шесть месяцев, и, когда умер, {По-видимому, от чумы.} предвидение его относительно войны обнаружилось еще в большей степени. В самом деле, Перикл утверждал, что афиняне выйдут из войны победителями, если будут держаться спокойно, заботиться о флоте, не стремиться в войне к расширению своего владычества, не подвергать город опасности. Афиняне, однако, во всем этом поступили как раз наоборот. Кроме того, в других делах, которые не имели отношения к войне, они вели политику во вред себе и союзникам под влиянием личного честолюбия и личной корысти; если бы их предприятия удались, они принесли бы с собою почет и выгоды скорее частным лицам, а происшедшие в них неудачи были пагубны государству именно для этой войны. Происходило это от того, что Перикл, опираясь на свой престиж и ум, будучи, очевидно, неподкупнейшим из граждан, свободно сдерживал народную массу, и не столько она руководила им, сколько он ею. Благодаря тому что Перикл приобрел влияние не какими-либо неблаговидными средствами, он никогда не говорил в угоду массе, но мог, опираясь на свой престиж, даже кое в чем с гневом возражать ей. Так, Перикл всякий раз, когда замечал в афинянах заносчивость и как следствие ее несвоевременную отвагу, смирял их своими речами, доводя их до страха; наоборот, когда он видел в афинянах неосновательную боязнь, он внушал им снова отвагу. По имени это была демократия, на деле власть принадлежала первому гражданину. Преемники Перикла были, скорее, равны между собою; в то же время каждый из них, стремясь стать первым, угождал народу и предоставлял ему управление государством. Вследствие этого, как обыкновенно бывает в государствах больших и владычествующих над другими, сделано было много ошибок; в том числе это относится и к сицилийской экспедиции. Поход этот не удался не столько вследствие ошибочного представления о тех, против кого шли афиняне, сколько от того, что, отправив войско, граждане не принимали дальнейших решений, полезных для отправившегося войска; в стремлении своем к руководительству народом вожди этого войска заняты были личными нареканиями и тем ослабляли войско и взаимными распрями впервые внесли смуту в государственные дела. Однако, хотя афиняне потеряли в Сицилии большую часть флота и другие военные средства, а в городе происходили уже междоусобицы, в течение трех {Рукописное чтение испорчено, см. примечания.} лет они выдерживали еще борьбу и с прежним врагом, и с действовавшими заодно с ним сицилийцами, а также с увеличившимся числом отпавших союзников, впоследствии же и с сыном персидского царя Киром, также примкнувшим к пелопоннесцам и снабжавшим их деньгами на флот. Афиняне сдались лишь после того, как силы их были сокрушены наступившими внутренними раздорами. Вот насколько расчеты Перикла тогда {В начале войны.} оказались даже ниже действительности, когда он предсказывал афинскому государству очень легкую победу в войне с одними пелопоннесцами.

В ту же летнюю кампанию лакедемоняне и союзники их с сотнею кораблей пошли войною на остров Закинф, расположенный в виду Элиды. Жители его, колонисты пелопоннесских ахеян, состояли в союзе с афинянами. Лакедемонян отправилось на кораблях тысяча гоплитов; навархом был спартиат Кнем. Сошедши с кораблей, они опустошили большую часть острова и, так как закинфяне не покорялись, отплыли обратно.

В конце той же летней кампании коринфянин Аристей, лакедемонские послы Анерист, Николай, Пратодам, тегеец Тимагор и частным образом аргивянин Поллис отправились в Азию к персидскому царю с целью попытаться уговорить его дать денег и вести войну с ним сообща. На пути они прибыли прежде всего во Фракию к Ситалку, {II.295.} сыну Тереса, желая, если удастся, убедить его разорвать союз с афинянами и идти с войском к Потидее, где находилось занятое осадою афинское войско и куда они отправлялись, и потом, при содействии Ситалка, пройти на ту сторону Геллеспонта к Фарнаку, сыну Фарнабаза, который должен был проводить их к царю. Находившиеся в то время у Ситалка афинские послы, Леарх, сын Каллимаха, и Аминиад, сын Филемона, просили сына Ситалка Садока, получившего права афинского гражданства, передать пелопоннесцев в их руки, чтобы отнять у них возможность переправиться к персидскому царю и помешать причинить вред государству, которое отчасти имело отношение теперь и к нему. Садок склонился на просьбу послов, и когда те направлялись через Фракию к судну, на котором они рассчитывали переплыть Геллеспонт, он велел схватить их прежде, чем они сели на судно; для этого он послал вместе с Леархом и Аминиадом других людей и приказал передать послов афинянам. Афиняне взяли их и переправили в Афины. По прибытии послов, афиняне опасались, как бы Аристей снова не убежал и не причинил им еще большего вреда, так как, по-видимому, он и раньше был виновником всего того, что случилось с Потидеей и Фракийским побережьем. Хотя послы и желали сделать какие-то заявления, афиняне в тот же день без суда умертвили их и бросили в яму. Так хотели они выместить на послах то, чему лакедемоняне подвергали афинских и союзных купцов, плававших на грузовых судах в пелопоннеских водах: лакедемоняне, захватив их, убили и бросили в ямы. Дело в том, что в начале войны лакедемоняне всех, кого только захватывали на море, умерщвляли как неприятелей, состояли ли они в войне на афинской стороне или соблюдали нейтралитет.

Около того же времени, в конце летней кампании, ампракиоты с собственным войском и с множеством двинутых ими в поход варваров пошли на Амфилохский Аргос и на остальную Амфилохию. Началом враждебных отношений их с аргивянами послужило прежде всего следующее обстоятельство. Амфилохский Аргос и остальную Амфилохию, что у Ампракийского залива, занял после Троянской войны возвратившийся домой и недовольный положением дел в Аргосе сын Амфиарая, Амфилох, который назвал местность по имени своей родины Аргосом. Город этот был самым большим в Амфилохии, население его самое богатое. Спустя много поколений жители города под давлением несчастий призвали переселиться к ним пограничных с Амфилохией ампракиотов, и эллинскому языку, на котором они говорят теперь, они научились от поселившихся с ними ампракиотов; остальные амфилохи -- варвары. С течением времени ампракиоты вытеснили аргивян и сами завладели их городом. После этого амфилохи {Т. е. амфилохские аргивяне.} отдались под покровительство акарнанов и сообща с ними призвали на помощь афинян, которые и отправили к ним тридцать кораблей со стратегом Формионом. По прибытии Формиона они силою взяли Аргос, ампракиотов {Поселившихся в Аргосе.} поработили, а Аргос заселили сообща амфилохи и акарнаны. После этого впервые заключен был союз между афинянами и акарнанами. {Ср.: II.91.} У ампракиотов сначала возникла вражда к аргивянам из-за порабощения их соплеменников; впоследствии, во время войны, они совершили упомянутый поход со своим войском, а также с хаонами и некоторыми другими соседними варварами. Явившись к Аргосу, ампракиоты овладели его полями, но, не будучи в состоянии взять города приступом, возвратились домой и разошлись каждый к своему племени. Вот что произошло в эту летнюю кампанию.

В следующую затем зимнюю кампанию афиняне отправили в пелопоннесские воды двадцать кораблей со стратегом Формионом. Из Навпакта, служившего операционным базисом, он наблюдал за тем, чтобы никого не выпускать из Коринфа и Крисейского залива и не впускать туда. Шесть других кораблей со стратегом Мелесандром афиняне отрядили к берегам Карий и Ликии, чтобы взыскивать деньги с тамошних жителей и не допускать в море пелопоннесских пиратов, которые, отправляясь от берегов Карий и Ликии, тревожили торговые суда, выходившие из Фаселиды и Финикии и из тамошних материковых местностей. Углубившись в материк Ликии с афинскими воинами, которые сошли с кораблей, и с союзниками, Мелесандр потерпел поражение в битве, погиб сам и потерял незначительную часть своего войска.

В ту же зимнюю кампанию потидеяне оказались не в состоянии долее выдерживать осаду. {II.583.} Вторжения пелопоннесцев в Аттику нисколько не понуждали афинян отказаться от осады, между тем в съестных припасах у потидеян ощущался недостаток и, помимо многих других предметов, которые из нужды употреблялись в Потидее в пищу, некоторые потидеяне поедали даже друг друга. Поэтому потидеяне вступили в переговоры о сдаче с афинскими стратегами, которым поручена была осада Потидеи: с Ксенофонтом, сыном Еврипида, Гестиодором, сыном Аристоклида, и Фаномахом, сыном Каллимаха. Афинские стратеги пошли на предложение, принимая во внимание лишения, испытываемые их войском в холодной местности; да и государство издержало уже на осаду две тысячи талантов. {Около 2 912 000 руб.} Сдались потидеяне на следующих условиях: все они, вместе с детьми, женщинами и бывшим у них вспомогательным войском, должны выйти из города, мужчины с одним гиматием, женщины с двумя, и с небольшою определенною суммою денег на дорогу. Согласно уговору, потидеяне вышли на Халкидику и куда кто мог. Афиняне, однако, предъявили обвинение стратегам за то, что они заключили договор без их ведома: они полагали, что город должен был сдаться на таких условиях, какие будут угодны афинянам. Потом афиняне отправили в Потидею колонистов из среды своих граждан и заселили город. Случилось это зимою. Так закончился второй год войны, историю которой написал Фукидид.

В следующую летнюю кампанию пелопоннесцы и союзники не вторглись в Аттику, но пошли войною на Платею (479 г.); во главе их был царь лакедемонян Архидам, сын Зевксидама. Расположив войско в лагере, он собирался опустошать поля. Платеяне немедленно отправили к нему послов с такою речью: "Идя войною на Платейскую землю, вы, Архидам и лакедемоняне, поступаете несправедливо и недостойно ни вас, ни отцов ваших. Лакедемонянин Павсаний, сын Клеомброта, по освобождении Эллады от персов в союзе с эллинами, пожелавшими разделить с ними опасности битвы, происходившей у нас, совершил жертвоприношение на платейской площади Зевсу Освободителю и, призвав в свидетели всех союзников, отдал платеянам их землю и город с тем, чтобы они владели ими, пользуясь автономией, и чтобы никто никогда не нападал на них с целью обиды или порабощения; в противном случае присутствовавшие тогда союзники обязывались, по мере возможности, защищать платеян. Вот что даровали нам отцы ваши за доблесть и энергию, доказанные нами в тех опасностях; вы же поступаете не так, как отцы ваши: вместе с фивянами, нашими злейшими врагами, вы явились сюда, чтобы поработить нас. Мы призываем в свидетели богов, которые тогда стояли на страже клятвы, а также богов ваших отечественных и наших туземных, и говорим вам: не обижайте платейской земли, не преступайте клятв, оставьте нас жить, пользуясь автономией, как считал это справедливым Павсаний". Только это и сказали платеяне. Архидам, выслушав их, отвечал: "Вы говорите правду, платеяне, если поступки ваши согласуются с вашими речами. Пользуйтесь автономией сами, как предоставил вам Павсаний, и помогайте освобождать прочих эллинов, которые делили в то время с вами опасности и дали клятву вместе с вами, а теперь находятся под властью афинян; ради освобождения их и остальных эллинов предприняты столь великие приготовления и ради того же ведется эта война. Приняв возможно большее участие в деле освобождения, и вы останьтесь верны клятвам; в противном случае, владейте спокойно вашим достоянием, чего мы требовали от вас и раньше, и не присоединяйтесь ни к одной из воюющих сторон; тех и других считайте вашими друзьями, но в войне соблюдайте нейтралитет. И этим мы удовольствуемся". Так сказал Архидам. Выслушав это, платейские послы вошли в город, сообщили народу условия Архидама и потом ответили ему, что платеяне не могут исполнить его требований без согласия афинян, так как у последних находятся дети их и женщины, что они опасаются за весь свой город, как бы по удалении пелопоннесцев не пришли к ним афиняне и не воспретили исполнить эти требования, а также как бы фивяне не попытались снова захватить их город, {II.1-7.} если платеяне поклянутся быть в дружбе с обеими воюющими сторонами. Но Архидам ободрял платеян следующими словами: "Передайте город ваш и жилища нам, лакедемонянам, обозначьте границы вашей земли, сдайте по счету деревья ваши и все, что может быть сосчитано; сами же выселяйтесь, куда желаете, пока будет война. По окончании ее мы возвратим вам все, что бы ни приняли от вас, а до того времени удержим это в качестве залога, будем обрабатывать вашу землю и делать вам столько взносов, сколько было бы достаточно для вас". Послы выслушали это, снова вошли в город и, посоветовавшись с народом, отвечали, что желают прежде всего сообщить требования Архидама афинянам и потом исполнят их, если добьются на то согласия со стороны афинян; до тех пор платеяне предлагали заключить с ними перемирие и не опустошать их полей. Архидам заключил перемирие на столько дней, сколько требовалось для возвращения послов из Афин, и не разорял полей. Платейские послы отправились к афинянам и после совещания с ними возвратились, сообщив гражданам следующее: "Платейские граждане, с того времени, как мы стали вашими союзниками", говорят афиняне, "мы ни в чем не давали вас в обиду и теперь не допустим до этого и по мере сил наших поможем вам. Мы заклинаем вас во имя тех клятв, которыми клялись отцы наши, ни в чем не изменять условий союза". Выслушав это сообщение послов, платеяне постановили не изменять афинянам, выдержать, если нужно, и опустошение полей, претерпеть все, что бы ни случилось; далее платеяне решили никому из них уже не выходить из города, а лакедемонянам дать ответ с укреплений, что они не могут исполнить их требований. Только по получении этого ответа Архидам, призвав в свидетели туземных богов и героев, сказал следующее: "Все боги, властвующие в платейской земле, и герои, будьте свидетелями, что мы с самого начала не поступали несправедливо, -- так как платеяне первые изменили общей клятве, -- когда мы вошли в эту землю, в которой отцы наши молили вас о даровании победы над персами, и где вы благосклонно даровали эллинам успех в борьбе; и теперь мы не будем виновны, если употребим против платеян какие-либо меры, потому что мы многократно предъявляли им справедливые требования, но не получили от них удовлетворения. Разрешите же, чтобы те, кто раньше учинил неправду, понесли наказание, а справедливые каратели исполнили мщение".

Призвав, таким образом, богов, Архидам выстроил свое войско к военным действиям. Прежде всего он окружил город частоколом из срубленных деревьев, чтобы никому не было выхода из города; затем насыпал подле него земляной вал в той надежде, что Платея будет взята очень скоро, так как в деле участвует столь многочисленное войско. На Кифероне лакедемоняне нарубили брусьев и крест-накрест приладили их вместо стен с обеих сторон к насыпи, чтобы насыпанная земля не расползалась на далекое расстояние. На насыпь они сносили хворост, камни, землю, нагромождали все, что должно было быть пригодно для возведения вала. Пелопоннесцы насыпали землю в течение семидесяти дней и ночей без перерыва, распределив между собою работу по сменам, так что одни носили, пока другие спали или ели. Лакедемонские начальники, командовавшие союзными отрядами от каждого города, понуждали воинов к работе. Видя, как насыпь поднимается, платеяне сколотили деревянное укрепление и поставили его на городскую стену в том месте, где возводилась насыпь, заделывая промежутки в деревянном укреплении кирпичом, который они брали из соседних домов. Куски дерева на боковых стенах были связаны между собою, и все сооружение, несмотря на высоту, не было непрочным; прикрыто оно было шкурками и кожами, так что и рабочие и деревянные части не подвергались действию зажигательных стрел и находились в безопасном положении. Стена поднималась до значительной высоты, но с неменьшею поспешностью возводилась и насыпь против нее. Тогда платеяне придумали следующее: они разобрали стену в том месте, к которому примыкал вал, и стали таскать землю в город. Со своей стороны пелопоннесцы, заметив это, набросали в отверстие стены глины, набитой в тростниковые плетенки, чтобы она не могла обваливаться, как земля, и уноситься в город. Встретив здесь преграду, платеяне остановили свою работу, но провели из города подземный ход, направили его, произведя предварительно расчет, под окоп и снова стали таскать землю к себе. Долгое время стоявшее за городом войско не замечало этого, так что чем больше они насыпали земли, тем меньше подвигались к концу, потому что снизу насыпь постепенно убывала и оседала постоянно в том месте, где были ямы. Однако платеяне, опасаясь, что все-таки при своей малочисленности и при массе врагов они не в состоянии будут выдержать осаду, придумали еще следующее: работы свои над большим сооружением, что против вала, они прекратили и от низкой стены по обеим сторонам деревянного сооружения возвели стену внутри города в виде полумесяца с тою целью, чтобы держаться за этой стеной, если высокая стена будет взята, и, заставив врагов снова возводить вал против нового укрепления, таким образом взвалить на них при дальнейшем движении вовнутрь двойной труд и поставить их в положение обстреливаемых с двух сторон. Между тем пелопоннесцы одновременно с возведением насыпи стали придвигать к городу боевые машины. Одна из них, придвинутая по насыпи, повредила значительную часть высокого сооружения и навела ужас на платеян. Другие машины поставлены были против других частей стены. Однако платеяне накидывали на эти машины петли и таким образом отклоняли удары. Кроме того, на больших железных цепях они привесили концами с обеих сторон огромные брусья, укрепили их на двух бревнах, положенных на стене и выступающих вперед, и тянули брусья вверх наискось к стене; каждый раз, когда где-либо грозил удар машины, платеяне не удерживали бревна и опускали его на ослабнувших цепях; бревно стремительно падало и отламывало выдающуюся часть стенобитной машины. После того как боевые машины оказывались совершенно бесполезными, а против окопов приступлено было к возведению укрепления, пелопоннесцы поняли, что им при создавшихся затруднительных обстоятельствах трудно взять штурмом город, и стали готовиться к возведению стены вокруг него. Однако они решили сначала попытаться взять его огнем, полагая, что, быть может, им удастся при поднявшемся ветре сжечь город, тем более, что он был невелик. Вообще они измышляли все способы, чтобы овладеть городом без затрат и осады. С этою целью пелопоннесцы притаскивали связки хвороста и вначале бросали их с окопов вниз в промежуточное пространство между стеною и валом. Так как делом занято было много рук, то пространство скоро наполнилось; тогда они стали бросать хворост в кучу и в остальную часть города, как только далеко можно было добросить с высоты вала, положили на хворост огонь с серой и смолой и так зажгли его. Поднялось такое пламя, какого, поскольку этого можно было достигнуть руками человеческими, до того времени никто еще не видел (правда, на горах уже случалось, что лес, колеблемый ветром, вследствие трения сам собою загорался и поднималось непрекращающееся пламя). Огонь был ужасный; еще немного, и платеяне, избежавшие прочих опасностей, погибли бы: действительно, в городе на огромном пространстве нельзя было подойти к пламени, и если бы еще подул ветер, погнавший на город, платеянам не было бы спасения. На это именно и рассчитывал неприятель. Но, как рассказывают, тогда случилось следующее: пошел сильный дождь с грозою, погасивший пламя, благодаря чему опасность миновала. Когда и эта попытка не удалась, пелопоннесцы оставили на месте незначительную часть войска, большую же часть его распустили и занялись возведением укреплений вокруг города, причем разделили все пространство между отрядами отдельных государств; с внутренней и с наружной стороны вала был ров, из земли которого они приготовляли кирпич. Когда к восходу Арктура все работы были кончены, пелопоннесцы поставили свою стражу на протяжении половины укреплений (другую половину охраняли беотяне), возвратились с войском домой и распустили его по государствам. Уже раньше {II.64.} платеяне переселили в Афины своих детей, женщин, глубоких стариков и всех людей, негодных к войне. Осаждены были оставшиеся в городе четыреста платеян, восемьдесят афинян и сто десять женщин, приготовлявших осажденным пищу. Вот сколько было в общей сложности всех в Платее, когда приступлено было к осаде; никого больше не было в стенах города, ни рабов, ни свободных. Так организована была осада Платей.

В ту же летнюю кампанию, в одно время с походом против Платеи, в пору созревания хлеба, афиняне с двумя тысячами собственных гоплитов и с двумястами конных воинов пошли войною на халкидян Фракийского побережья и на боттиеев; {I.575.} стратегом был Ксенофонт, сын Еврипида, с двумя товарищами. Прибыв к Спартолу в Боттике, афиняне опустошили нивы. Им казалось, что город сдастся при содействии некоторых граждан. Но другие граждане не соглашались на это и обратились через послов в Олинф; {I.582.} оттуда явились гоплиты и войско для охраны города. Когда войско это вышло из Спартола, афиняне приготовились к бою у самого города. Халкидские гоплиты и вместе с ними некоторые союзники были побеждены афинянами и отступили в Спартол; но халкидская конница и легковооруженные воины одолели конницу афинян и их легкие отряды. Пелтастов халкидяне имели немного из области, именуемой Крусидою. Как только произошла битва, из Олинфа явились на помощь другие пелтасты. Когда заметили это легкие спартольские отряды, они, ободрившись как вследствие появления этих воинов, так и потому еще, что раньше они не были побеждены, вместе с халкидской конницей и с прибывшими на помощь воинами ударили снова на афинян. Афиняне отступили к тем двум отрядам, которые они оставили подле обоза. Всякий раз, когда нападали афиняне, халкидяне отступали, а когда отступали афиняне, неприятель преследовал их и метал в них дротики. Подоспевавшая всюду, где то представлялось удобным, халкидская конница бросалась на афинян; она-то и навела больше всего на них страх, обратила их в бегство и преследовала на большом расстоянии. Афиняне бежали в Потидею, потом, согласно договору, подобрали своих убитых и с уцелевшим войском возвратились в Афины; афинян пало четыреста тридцать человек и все их стратеги. Халкидяне и боттиеи водрузили трофей, собрали своих убитых и разошлись по городам.

Немного спустя после этого, в ту же летнюю кампанию, ампракиоты и хаоны, {II.689.} желая покорить всю Акарнанию и отторгнуть ее от афинян, уговорили лакедемонян снарядить флот из союзных сил и отправить в Акарнанию тысячу гоплитов. Они говорили при этом, что если лакедемоняне с флотом и сухопутным войском соединятся с ними, а живущие вдали от берега акарнаны не в силах будут подать помощь своим, то они, легко завладев Акарнанией, покорят и Закинф и Кефаллению, и афинянам нельзя уже будет по-прежнему крейсировать в пелопоннесских водах; можно надеяться, говорили они, и на взятие Навпакта.

Лакедемоняне, приняв это предложение, тотчас послали Кнема, который был еще навархом, {II.662.} и гоплитов на небольшом числе кораблей. Союзному флоту они приказали снарядиться со всею поспешностью и идти к Левкаде. Коринфяне очень энергично помогали ампракиотам как своим колонистам. Флот этот снаряжался от Коринфа, Сикиона и ближайших к ним местностей; между тем флот от Левкады, Анактория и Ампракии прибыл к Левкаде раньше и ждал там. Кнем и с ним тысяча гоплитов переплыли море, не будучи замечены Формионом, который командовал двадцатью аттическими кораблями, стоявшими на страже подле Навпакта. {II.691.} Затем немедленно Кнем стал готовиться к сухопутному походу. С Кнемом были из эллинов ампракиоты, анакторийцы, левкадяне и тысяча прибывших с ними гоплитов пелопоннесских. Из варваров была тысяча хаонов, управлявшихся без царей; во главе их находились лица, выбираемые на должность правителей на один год из господствующего рода, -- в то время Фотий и Никанор. Вместе с хаонами выступили в поход и феспроты, управлявшиеся также без царей. Начальником молоссов и атинтанов был Сабилинф, опекун царя Тарипа, тогда еще ребенка; паравеями предводительствовал бывший у них царем Оройд. Тысяча человек орестов, у которых царем был Антиох, выступили в поход вместе с паравеями с дозволения Антиоха под началом Оройда. Пердикка тайком от афинян также послал тысячу македонян, явившихся позже. С таким войском выступил Кнем, не дождавшись коринфского флота. На пути через Аргос {Амфилохский.} он разорил неукрепленное селение Лимнею; потом он прибыл к Страту, обширнейшему городу Акарнании, рассчитывая, что остальная область легко перейдет к нему, если будет взят этот город в первую очередь. Когда акарнаны узнали, что в их землю вторглось огромное сухопутное войско и что с моря также явится неприятель на кораблях, они не стали оказывать друг другу помощи, но каждое селение охраняло собственное свое достояние; к Формиону же отправлены были послы с просьбою о защите. Формион отвечал, что не может оставить Навпакт без обороны, так как неприятельский флот собирается выйти из Коринфа. Между тем пелопоннесцы и союзники их, разделившись на три отряда, направлялись к городу Страту, чтобы расположиться вблизи его лагерем и попытаться взять укрепление силою, если не удастся склонить его к сдаче увещаниями. В центре войска наступали хаоны и прочие варвары; с правой стороны их были левкадяне и анакторийцы со своими союзниками, с левой Кнем с пелопоннесцами и ампракиоты. Отряды отделены были один от другого большими расстояниями, и были места, где они не видали даже друг друга. Эллины наступали, будучи выстроены в боевом порядке, и были настороже, пока не расположились лагерем в удобном месте. Напротив, хаоны, исполненные самоуверенности (они считались у тамошних жителей материка наиболее воинственными), не дожидались разбивки лагеря, но стремительно двинулись вперед вместе с прочими варварами и рассчитывали взять город быстрым нападением, так, чтобы честь этого дела принадлежала им одним. Стратияне, узнав об этом еще тогда, когда варвары были в пути, и рассудив, что эллины уже не явятся больше к ним, если им удастся одержать победу над выделившимися хаонами, устроили в окрестностях города засаду и, когда хаоны приблизились, ударили на них одновременно из города и из засады. Хаоны приведены были в ужас, многие из них погибли, а прочие варвары при виде поражения своих не оказали более сопротивления, но обратились в бегство. Между тем ни в одном из эллинских лагерей не было известно о битве, потому что хаоны ушли далеко вперед и эллинское войско думало, что варвары торопятся разбить свой лагерь. Но варвары {Хаоны.} в бегстве устремились к эллинам, последние приняли их к себе, соединили свои лагери и в течение дня оставались там в покое: стратияне не нападали на них, потому что остальные акарнаны не явились еще на помощь; тем не менее они издали действовали против неприятеля пращами и тем ставили его в затруднительное положение, потому что без тяжелого вооружения он не мог двинуться с места. Акарнаны считаются самыми искусными в метании из пращей. С наступлением ночи Кнем поспешно отступил с войском к реке Анапу, отстоящей на восемьдесят стадий {Почти 12 верст.} от Страта; на следующий день, согласно уговору, он подобрал трупы своих и до прибытия вспомогательных акарнанских отрядов удалился к эниадам, {I.1113.} которые участвовали по дружбе в его войске. Оттуда все разошлись по домам. Стратияне водрузили трофей за битву с варварами.

Между тем тот флот коринфян и прочих союзников из Крисейского залива, {II.803.} который должен был прибыть к Кнему, чтобы помешать прибрежным акарнанам двинуться на помощь в глубь материка, не появлялся: в те дни, когда происходила битва подле Страта, флот этот вынужден был вступить в морское сражение с Формионом и двадцатью афинскими кораблями, стоявшими на страже подле Навпакта. Дело в том, что Формион поджидал, не выйдут ли неприятельские корабли вдоль берега из залива, чтобы напасть на них в открытом море. Коринфяне и союзники направлялись к Акарнании, но они готовились не для морской битвы, а для сухопутной, и не думали, что афиняне со своими двадцатью кораблями осмелятся пойти на морскую битву против их сорока семи кораблей. Однако коринфяне, плывя еще вдоль своего берега, заметили, что афиняне идут параллельно берегу Аттики, и стали было переправляться из ахейского города Патр на противолежащий материк Акарнании; коринфяне увидели, что афиняне от Халкиды и реки Евена подходят к ним, и так как они не могли ночью незаметно от афинян стать на якорь, то вынуждены были дать битву среди переправы. Стали готовиться к битве и стратеги отдельных отрядов от каждого города и коринфские стратеги Махаон, Исократ и Агафархид. Пелопоннесцы выстроили свои корабли в круг и растянули его, насколько могли, носами вперед, кормами назад, но так, чтобы неприятель не мог прорваться между ними. Легкие суда, сопровождавшие их, они поставили в кругу и с ними пять кораблей с наилучшим ходом, которые могли бы с небольшого расстояния поспевать всюду, где бы только неприятель ни стал нападать. Афиняне выстроили свои корабли в линию по одному, крейсировали вокруг неприятельских кораблей, вынуждали их тесниться все на меньшем и меньшем пространстве, постоянно держались к ним близко, заставляя предполагать, что они тотчас перейдут в наступление. Формион же раньше отдал своим воинам приказ не нападать до тех пор, пока он не подаст сигнала. Он надеялся, что неприятель не сохранит своего строя, как выдерживает его пехота на суше, но что корабли будут наталкиваться друг на друга, мелкие же суда произведут беспорядок. Если бы только с залива поднялся ветер, в ожидании которого Формион и крейсировал вокруг неприятельских кораблей и который поднимается обыкновенно к утру, то ни на минуту, рассчитывал Формион, неприятели не останутся в покое. Формион поэтому полагал, что выбирать момент для нападения зависит от него, когда он захочет, так как его корабли имели лучший ход, и что тогда {Т. е. когда поднимется ветер.} нападение удастся лучше всего. Когда поднялся ветер, неприятельские корабли, стоявшие уже на небольшом пространстве, пришли в замешательство и от действия ветра, и от стоявших подле них легких судов. Корабль наталкивался на корабль, их расталкивали баграми; при этом за криком, взаимными предостережениями и бранью воины ничего не слыхали, ни команды начальников, ни келевстов. К тому же люди по неопытности не умели поднимать весел в волнующемся море, вследствие чего корабли хуже повиновались кормчим. В этот-то благоприятный момент Формион дал сигнал. Афиняне ударили на неприятеля и прежде всего затопили один из начальнических кораблей, потом и все прочие, на какие только нападали, делали негодными к плаванию. Они достигли того, что никто из неприятелей вследствие замешательства не мог оказать сопротивления, но все бежали в Патры и Диму, что в Ахее. Афиняне пустились в погоню за неприятелем, овладели двенадцатью кораблями, захватили большую часть воинов с неприятельских судов и отплыли к Моликрею, потом водрузили трофей на Рии, посвятили корабль Посидону и отступили в Навпакт. Тотчас после этого пелопоннесцы с уцелевшими кораблями поплыли вдоль берега от Димы и Патр к элейской верфи Киллене. {I.302.} Кнем и те корабли, которые должны были соединиться с коринфскими, отошли от Левкады и после сражения при Страте прибыли в Киллену. {II.803.82.}

Со своей стороны лакедемоняне послали к Кнему на корабли советников Тимократа, Брасида и Ликофрона с приказанием основательнее готовиться к новой морской битве и не удаляться с моря перед малочисленными неприятельскими кораблями. По мнению лакедемонян, неудача была большою для них неожиданностью главным образом потому, что они впервые попытались дать морскую битву. Они объясняли причину неудачи не отсталостью их в морском деле, но некоторым недостатком энергии, не принимая при этом во внимание разницы между долговременною опытностью афинян в сравнении с кратковременностью их собственных занятий морским делом. Раздраженные неудачей, они и отправляли советников. По прибытии на место советники, сообща с Кнемом, приказали отдельным городам снаряжать корабли, и те, что были у них ранее, приспособляли для морского сражения. Со своей стороны и Формион послал в Афины известие о приготовлениях лакедемонян и донесение об одержанной им победе в морском сражении, а также требовал скорейшей отправки ему возможно большего числа кораблей, так как он постоянно, со дня на день, ждет морской битвы. Афиняне отправили к нему двадцать кораблей, но при этом приказали проводнику их сначала зайти на Крит. Дело в том, что критянин Никий, уроженец Гортины, афинский проксен, {II.291.} уговорил афинян плыть к Кидонии, говоря, что он покорит им этот город, находившийся во вражде с афинянами; на самом деле он побуждал к тому афинян в угоду полихнянам, соседям кидонян. Проводник эскадры отправился с кораблями на Крит и вместе с полихнянами стал опустошать поля кидонян; ветры и штиль задержали его здесь довольно долго. В то время как афиняне были задерживаемы в критских водах, пелопоннесцы в Киллене, приготовившись к морской битве, отправились вдоль берега в ахейский Панором, куда явилось уже им на помощь сухопутное войско пелопоннесцев. Формион также подошел вдоль берега к Рию Моликрейскому {II.844.} и по ту сторону его {Т. е. со стороны моря.} стал на якорь с теми двадцатью кораблями, с которыми уже дал морскую битву. Этот Рий был в дружественных отношениях к афинянам; другой Рий, что в Пелопоннесе, лежит против этого; отстоят они друг от друга стадий на семь {Верста с небольшим.} морем, и здесь устье Крисейского залива. {I.1073.} Пелопоннесцы с пятьюдесятью семью кораблями, когда увидели афинян, также стали на якоре у Рия Ахейского, отстоящего недалеко от Панорма, где находилось их сухопутное войско. Так стояли неприятели друг против друга в течение шести-семи дней, проводя время в упражнениях и приготовлениях к морскому сражению. Одни, устрашаемые прежним поражением, не имели охоты выплывать за Рий в открытое море; другие не желали вступать в теснину залива, полагая, что морская битва на тесном пространстве будет давать преимущество неприятелю. Затем Кнем, Брасид и прочие пелопоннесские вожди, желая поскорее дать морскую битву, прежде чем прибудет помощь от афинян, созвали сначала воинов, и, видя, что большинство их вследствие прежнего поражения робеет и обнаруживает нерешительность, обратились к ним со следующею ободрительною речью.

"Пелопоннесцы, если кто из вас, быть может, боится предстоящей битвы, имея в виду исход происшедшей, то опасение это покоится на неосновательном предположении. Тогда боевая подготовленность наша, как вы знаете, была недостаточна, да и шли мы скорее на сухопутную битву, а не на морскую; кроме того, было немало неблагоприятных для нас случайностей; наконец, тогда мы впервые сражались на море, и наша неопытность также, вероятно, была причиною неудачи. Таким образом, поражение произошло тогда не по вашей трусости, и было бы неосновательно падать духом из-за неудачного результата, коль скоро он явился не вследствие превосходства неприятельских сил, но в самом себе заключал некоторое оправдание. Следует иметь в виду, что люди могут терпеть неудачи вследствие превратностей судьбы, но им надлежит быть всегда стойкими духом, и, когда есть мужество, неопытность не должна служить достаточным оправданием, чтобы быть трусом в каком-либо деле. Между тем вы не настолько уступаете неприятелю в опытности, насколько превосходите его отвагою. Искусство врагов, которого вы всего более боитесь, только тогда принесет пользу, если оно соединено с мужеством и если враги будут применять в критическую минуту к делу то, чему они научились; без храбрости бессильно против опасностей всякое искусство. Ведь страх отшибает память, а искусство без физической силы совершенно бесполезно. Итак, большей опытности врагов противопоставьте большую отвагу, а вашему страху вследствие прежнего поражения -- вашу неподготовленность в то время. Преимущества ваши заключаются в большей численности кораблей, а также в том, что вы будете сражаться подле своего берега в присутствии гоплитов; превосходство большею частью остается за более многочисленными и лучше вооруженными. Таким образом, по нашему мнению, нет ничего, что делало бы вероятным наше поражение. Все прежние ошибки теперь приняты в расчет и послужат нам уроком. Итак, будьте уверены в себе, и кормчие, и корабельщики, пусть каждый исполняет свое дело и не покидает поста, который ему назначен. Мы подготовим нападение не хуже прежних вождей и никому не дадим предлога стать трусом. Если же кто, быть может, и пожелает быть таковым, он понесет за это соответствующее наказание; напротив, доблестные воины будут удостоены подобающей награды за храбрость".

Подобными речами начальники ободряли пелопоннесцев. Формиона также пугала робость его воинов. Он замечал, как они, сходясь между собою, выражали тревогу по поводу численного перевеса неприятельских кораблей, и потому решил собрать их, ободрить и наставить ввиду важности положения. И прежде Формион всегда обращался к воинам с речью, чтобы вселить в них мужество, указывая, что для них не существует столь большого числа кораблей, чтобы они не были в состоянии выдержать их нападения. И воины давно уже усвоили себе такое мнение, что они, афиняне, не отступят перед пелопоннесцами, как бы велика ни была масса неприятельских кораблей. Тогда Формион, заметив, что воины ввиду имеющихся неприятельских сил упали духом, решил напомнить им об их отваге, собрал их и произнес такую речь.

"Я собрал вас, воины, потому что вижу, как вы боитесь многочисленности врагов, и потому, что считаю недостойным робеть перед тем, что не страшно. Ведь они снарядили столь большое число кораблей, не равное нашему, прежде всего потому, что они были побеждены раньше и потому, что сами не считают себя равными нам. Далее, они идут на нас главным образом в той уверенности, что их долг быть мужественными, и почерпают свою смелость лишь в своей опытности вести сухопутную войну, в которой они большею частью имеют перевес. Они воображают, что вследствие этого они будут иметь такой же успех и на море. Если даже они и превосходят нас на суше, то теперь, по всей справедливости, преимущество скорее будет на нашей стороне, так как мужеством они ничуть не выше нас; а ввиду того, что каждая сторона более опытна в том или ином отношении, {Т. е. на суше или на море.} в настоящем случае мы и должны быть более смелыми. Кроме того, лакедемоняне, как пользующиеся гегемонией, {Среди своих союзников.} ведут в опасность большинство своих воинов против их желания, лишь ради собственной своей славы, так как, потерпев жестокое поражение, союзники их никогда не начали бы новой морской битвы. Отваги неприятелей не страшитесь. Вы внушаете им гораздо больший страх и с большим основанием, как потому, что раньше одержали над ними победу, так и вследствие уверенности их, что мы не вступали бы с ними в борьбу, если бы не надеялись совершить что-либо достойное при столь большой разнице в силах. Неприятель более многочисленный, как в настоящем случае лакедемоняне, при нападении полагается больше на свою силу, нежели на свою решимость; напротив, сторона более малочисленная и выступающая не по принуждению, отваживается идти на врага с мощною душевною твердостью. Принимая все это во внимание, они боятся нас в силу необычайности положения больше, чем боялись бы в том случае, если бы мы располагали средствами, соответствующими их силам. Много раа войска терпели поражение от менее многочисленного врага по неопытности, иногда по трусости; мы теперь свободны и от того и от другого недостатка. Я, однако, насколько от меня зависит, не дам битвы в заливе и не войду в него. Я понимаю, что для небольшого числа кораблей с лучшим ходом и с испытанным экипажем невыгодно сражаться в узком месте против кораблей многочисленных и с неискусным экипажем: нельзя ударить, как следует, корабельным носом, если не видишь неприятельских кораблей издали, нельзя и отступить вовремя, если будут теснить неприятели; невозможно ни разрывать линию кораблей, ни делать поворотов, что доступно кораблям с лучшим ходом, когда по необходимости морское сражение обращается в сухопутное; а при таком положении перевес будет на стороне более многочисленных кораблей. Все это я, по мере возможности, предусмотрю; вы же держитесь на кораблях в порядке, быстро исполняйте приказания, в особенности потому, что мы стоим так близко от неприятеля; в битве всего более наблюдайте порядок и тишину, что полезно в военных действиях вообще, а в особенности в морском сражении. Отражайте неприятеля достойно ваших прежних подвигов. Вам предстоит серьезное состязание: или сокрушить надежду пелопоннесцев на морские их силы, или увеличить опасения афинян за свое морское владычество. Еще напоминаю вам, что большинство неприятелей было уже побеждено вами, а настроение побежденных не остается неизменным среди одних и тех же опасностей".

Так ободрял Формион афинян. Так как афиняне не переходили в наступление и не входили в залив и в теснину его, то пелопоннесцы решили завлечь их туда, невзирая на их нежелание. На заре они снялись с якоря, выстроили свои корабли по четыре в ряд и поплыли вдоль своего берега внутрь залива правым крылом вперед в таком же порядке, как стояли на якоре. У правого крыла они поставили двадцать кораблей с наилучшим ходом для того, чтобы афиняне, минуя неприятельское крыло, не могли избежать их нападения, но были окружены этими кораблями; пелопоннесцы сообразили, что Формион в ожидании движения неприятеля к Навпакту поспешит туда на помощь. Формион, как лакедемоняне и ожидали, в страхе за покинутый без обороны пункт, при виде движения неприятеля, против собственного желания и с трудом посадил воинов на корабли и пошел вдоль берега; его сопровождал вспомогательный сухопутный отряд мессенян. Пелопоннесцы заметили, что неприятель идет вдоль берега, выстроившись в один ряд, корабль за кораблем, что он находится уже внутри залива близко к суше, чего они всего более желали. По общему сигналу пелопоннесцы вдруг повернули свои корабли фронтом и с возможною для каждого корабля быстротою направились против афинян в надежде перехватить все корабли их. Однако одиннадцать афинских кораблей, шедших впереди, миновали крыло пелопоннесцев, избежали их маневрирования и вышли в открытое место; остальные убегающие корабли пелопоннесцы настигли, заставили подойти к берегу и сделали их негодными к плаванию; всех афинян, которые не могли спастись вплавь, они перебили. Несколько пустых кораблей пелопоннесцы тащили за собою на буксире (один корабль они уже раньше взяли с командою). Тогда мессеняне, следовавшие по берегу, вошли вооруженные в море, взобрались на корабли, на палубах вступили в борьбу с неприятелем и отбили корабли, которые неприятель тащил уже на буксире. Итак, на этой стороне победителями были пелопоннесцы и вывели аттические корабли из строя; на двадцати своих кораблях, что были на правом крыле, они преследовали одиннадцать афинских кораблей, которые избежали неприятельского маневрирования и вышли в открытое море. За исключением одного корабля, афинские корабли предупредили пелопоннесцев и спаслись в Навпакт; у храма Аполлона они стали на якоре носами вперед и готовились к обороне на случай, если неприятель направится на них и подойдет к берегу. Но пелопоннесцы опоздали. Они гребли с пением пеана как победители, а один левкадский корабль, далеко впереди от остальных, преследовал один отставший афинский корабль. Случайно в открытом море стояло на якоре ластовое судно; к нему-то заблаговременно доплыл аттический корабль, ударил в середину преследовавшего его левкадского корабля и затопил его. Так как это случилось неожиданно, вопреки расчетам пелопоннесцев, то на них напал страх. Вместе с тем пелопоннесцы преследовали афинян в беспорядке, так как победа была за ними; на одних кораблях гребцы опустили весла и задержали ход -- бесполезный маневр в виду неприятеля, который мог атаковать их на близком расстоянии, -- желая дождаться большинства своих кораблей; другие корабли, по незнанию места, попали на мель. При виде этого афиняне ободрились и по общему для всех сигналу с криком ринулись на неприятеля. Вследствие допущенных прежде ошибок и того расстройства, в каком находились в данный момент пелопоннесские корабли, они держались теперь недолго, затем повернули к Панорму, откуда вышли. Афиняне пустились в погоню за ними, захватили шесть ближайших кораблей и отняли те свои корабли, которые неприятель повредил сначала у берега и тащил за собою на канатах; из воинов одни были убиты, другие взяты в плен. На левкадском корабле, затопленном подле ластового судна, находился лакедемонянин Тимократ. Когда корабль был поврежден, он заколол себя и был выброшен волнами в навпактской гавани. По возвращении назад афиняне водрузили трофей на том месте, {Подле Антиррия. Ср.: II.862.} откуда они вышли на битву, в которой одержали победу, подобрали всех своих убитых и обломки кораблей, плававшие у их берега, и, согласно уговору, выдали врагам их убитых. Пелопоннесцы также поставили трофей как победители, потому что обратили в бегство те корабли, которые повредили у своего берега. Захваченный корабль они посвятили божеству на ахейском Рии подле трофея. После этого все пелопоннесцы, кроме левкадян, из страха перед вспомогательною эскадрою афинян вошли к ночи в Крисейский залив и Коринфский. {II.864. Там было святилище Посидона.} Афиняне, бывшие с двадцатью кораблями у Крита, {II.691.} которым следовало явиться к Формиону до сражения, прибыли в Навпакт немного спустя после отступления кораблей. Летняя кампания приходила к концу. Прежде чем распустить флот, отступивший в Коринф и Крисейский залив, Кнем, Брасид и прочие пелопоннесские начальники в начале зимней кампании по совету мегарян хотели попытаться овладеть афинскою гаванью Пиреем. Гавань не была защищена и не была закрыта, вероятно, потому что флот афинский был очень силен. Решено было, что каждый матрос возьмет с собою весло, подушку для скамейки и ремень {Речь идет о ремне, которым прикреплялись весла к борту судна или уключине.} и пешком дойдет от Коринфа до моря, обращенного к Афинам, что, прибыв быстро в Мегары, они выведут в море из нисейской верфи сорок своих кораблей, находившихся там, и немедленно отплывут к Пирею. Действительно, в Пирее вовсе не было сторожевой эскадры, и афиняне нимало не ожидали, чтобы когда-либо неприятели могли столь внезапно напасть на них: афиняне не допускали и мысли, чтобы неприятель дерзнул подойти к Пирею прямо, а если бы он решился сделать этот исподволь, они заблаговременно узнали бы о том. Между тем пелопоннесцы как решили, так тотчас и двинулись в путь. К Нисее прибыли они ночью, вытащили корабли, но не поплыли уже к Пирею, как думали, потому что устрашились опасности (да и ветер, говорят, задержал их). Поэтому они направились к Саламинскому мысу, обращенному к Мегарам. Там была крепость {II.943.} и стояло три сторожевых корабля, чтобы не впускать мегарян в Пирей и не выпускать из него. Пелопоннесцы бросились на крепость и увлекли за собою пустые триеры, остальной Саламин опустошили, неожиданно напав на него. По направлению к Афинам подняты были сигнальные огни, возвещавшие о нашествии неприятеля, и афиняне объяты были такой паникой, какой не бывало за все время войны. Находившиеся в городе воображали, что неприятель вошел уже в Пирей, а пирейцы полагали, что взят Саламин, и что неприятель тотчас обратится против них. Это и могло легко случиться, если бы пелопоннесцы решили не медлить и если бы ветер не помешал им. С рассветом афиняне со всем своим войском поспешили на помощь в Пирей, спустили корабли на море, торопливо, с большим шумом сели на них и пошли к Саламину, на страже же Пирея поставили сухопутный отряд. Когда пелопоннесцы узнали, что афиняне идут на помощь, они, опустошив набегами большую часть Саламина, забрав пленников и добычу и захватив три корабля из крепости Будора, поспешно отплыли к Нисее; они отчасти боялись и за свои собственные корабли, которые давно уже были вытащены на сушу и рассохлись. По прибытии в Мегары пелопоннесцы пустились в обратный путь к Коринфу пешком. Афиняне не нашли уже неприятеля у Саламина и также отплыли назад. С этого времени они уже старательнее охраняли Пирей, впредь стали запирать гавани и принимать все меры предосторожности.

Около того же времени, в начале этой зимней кампании, одрис 95 Ситалк, сын Тереса, царь фракиян, {II.292.} пошел войною на царя Македонии Пердикку, сына Александра, а также на халкидян Фракийского побережья, желая, во-первых, добиться исполнения того, что было ему обещано, а во-вторых, самому исполнить свое обещание. Дело в том, что Пердикка, вначале теснимый войною, дал Ситалку какое-то обещание, если тот примирит его с афинянами и не возвратит на царство противника его, брата Филиппа; обещания своего Ситалк не сдержал. Он условился с афинянами, когда вступал в союз с ними, что положит конец Халкидской войне на Фракийском побережье. По этим-то двум причинам Ситалк выступил в поход; его сопровождали сын Аминты Филипп, которого он желал посадить на македонское царство, и афинские послы, находившиеся у него по этому делу с Гагноном во главе; дело в том, что афиняне также должны были с флотом и огромным войском участвовать в походе на халкидян. Отправляясь 96 из земли одрисов, Ситалк призвал к оружию прежде всего живущих между горами Гемом и Родопою фракиян, на которых простиралось его владычество до моря, именно Евксинского понта и Геллеспонта. Потом он призвал гетов, живущих по ту сторону Гема, {До Дуная.} и прочие племена, какие живут по сю сторону реки Истра, ближе к Евксинскому понту. Геты и другие тамошние народы пограничны со скифами и имеют одинаковое с ними вооружение: все они конные стрелки. Ситалк призвал также много горных фракиян, живущих независимо и вооруженных кинжалами; они называются диями и живут большею частью на Родопе. Одних Ситалк склонил к войне наемною платою, другие последовали добровольно. Ситалк поднял также агрианов, лееев и все прочие подчиненные ему племена пеонов. Это были крайние народы его царства: оно простиралось до лееев, пеонов и реки Стримона, вытекающей из горы Скомбра и протекающей через земли агрианов и лееев, и граничило с землею пеонов, уже независимых. Со стороны трибаллов, также независимых, на границе владений Ситалка жили треры и тилатеи. Последние обитают к северу от горы Скомбра и на западе простираются до реки Оския. Река эта вытекает из той же горы, откуда Нест и Гебр. Гора эта необитаема, велика и примыкает к Родопе. Что касается обширности царства одрисов, то оно простиралось со стороны моря от города Абдер {II.291.} до Евксинского понта, именно до устья реки Истра. Это пространство по самому короткому пути, если ветер дует непрерывно от кормы, можно проплыть на грузовом корабле в четверо суток; по суше кратчайший путь от Абдер до Истра легко одетый ходок сделает в продолжение одиннадцати дней. Таково пространство этих владений со стороны моря. На суше путь от Византия до земли лееев и до Стримона (самое далекое расстояние от моря в глубь материка) легко одетый ходок сделает в тринадцать дней. Со всей земли варваров и с эллинских городов, над которыми одрисы властвовали при Севте, царствовавшем после Ситалка и увеличившем до наивысшей степени размер податей, последних поступало золотом и серебром почти четыреста талантов в денежном выражении. {Около 582 400 руб.} Не меньше этой суммы золота и серебра приносилось в качестве подарков, не считая расшитых и гладких тканей и разной домашней утвари. Подарки эти делались не только Севту, но и правившим вместе с ним династам, а также знатным одрисам. Одрисы, как и остальные фракияне, установили у себя обычай, противоположный тому, который существует в персидском царстве, -- лучше брать, чем давать, и у них считалось более постыдным отказать в просьбе кому-либо, нежели получить отказ; обычаем этим одрисы благодаря своему могуществу пользовались больше других фракиян, так что нельзя было ничего добиться от них без подарков. Вследствие этого царство одрисов достигло большого могущества. Действительно, из всех царств Европы, лежащих между Ионийским заливом и Евксинским понтом, оно было самым могущественным по количеству доходов и вообще по благосостоянию; однако по отношению к военной силе и численности войска оно далеко уступает царству скифов. С последним не может сравниться ни один народ не только в Европе, но и в Азии; и ни один народ сам по себе не в силах устоять против скифов, если бы все они жили между собою согласно; однако скифы не выдерживают сравнения с другими народами ни в рассудительности вообще, ни в понимании настоящих житейских потребностей. Итак, Ситалк, царствуя над столь обширной страной, готовил войско к походу. Когда приготовления были окончены, он двинулся в путь по направлению к Македонии, прежде всего прошел через собственные владения, потом через необитаемую гору Керкину, возвышающуюся на границе синтов и пеонов. Через гору он перешел тем путем, который раньше проложил сам, вырубив лес во время похода на пеонов. Перевалив через гору из земли одрисов, фракияне имели с правой стороны пеонов, а с левой синтов и медов; миновав их, они прибыли к пеонскому Доберу. Во время похода войско Ситалка совсем не терпело убыли, разве только от болезней, но еще увеличивалось, так как за ним следовали, хотя и не были призваны Ситалком, многие из независимых фракиян, привлекаемые добычею. Таким образом, все полчище его, говорят, заключало не меньше ста пятидесяти тысяч воинов. Большую часть войска составляла пехота и лишь около третьей части его была конница. Конницу доставляли главным образом сами одрисы, потом геты. В пехоте самыми воинственными были независимые горцы, спустившиеся с Родопы и вооруженные кинжалами; за ними следовала остальная, смешанная по составу, толпа воинов, особенно страшная своей многочисленностью. Итак, все эти войска собирались в Добере и готовились к вторжению с горных высот в нижнюю Македонию, которая была подвластна Пердикке. К Македонии принадлежат также линкесты, элимиоты и другие племена внутри материка, которые воевали вместе с македонянами и были подчинены им, хотя каждое племя имело своего царя. Нынешней приморской Македонией овладел прежде всего Александр, отец Пердикки, и предки его Темениды, вышедшие в древности из Аргоса; они воцарились там после того, как одолели в сражении пиериян и вытеснили их из Пиерии; пиерияне поселились потом у подножия Пангея по ту сторону Стримона, где заняли Фагрет и другие местности (и теперь еще береговая полоса под Пангеем, обращенная к морю, называется Пиерийскою бухтою). Из страны, именуемой Боттией, они вытеснили боттиеев, которые живут теперь на границе с халкидянами. В Пеонии македоняне овладели узкою полосою земли вдоль реки Аксия, простирающейся на материке вплоть до Пеллы и моря; по ту сторону Аксия они владеют так называемой Мигдонией до реки Стримона, откуда они вытеснили эдонов. Из нынешней так называемой Эордии македоняне вытеснили эордов, большая часть которых погибла, и лишь немногие из них поселились в окрестностях Фиски. Из Алмопии вытеснены были алмопы. Македоняне покорили своей власти и остальные племена, которыми владеют и по настоящее еще время; они взяли также Анфемунт, Грестонию, Бисалтию и многие области собственных македонян. Все эти земли носят общее название Македонии; царем македонян был сын Александра, Пердикка, в то время, когда шел на них войною Ситалк.

Ввиду наступающего многочисленного войска вышеупомянутые македоняне, {Т. е. жители нижней Македонии, на которую шел Ситал.} не будучи в состоянии обороняться, удалились в естественные и искусственные укрепления, бывшие в их стране. В то время число укреплений было невелико; только впоследствии сын Пердикки Архелай, сделавшись царем, соорудил нынешние укрепления в Македонии, проложил прямые дороги, привел все в порядок, в особенности военное дело, улучшил конницу, вооружение и прочие военные приспособления. Он сделал больше, нежели все предшествовавшие ему восемь царей вместе. Фракийское войско раньше всего вторглось из Добера в прежние владения Филиппа, силою взяло Идомену; Гортиния же, Аталанта и несколько других пунктов сдались по соглашению, присоединившись к Ситалку из дружбы к сыну Филиппа Аминте, находившемуся тут же. {II.953.} Фракияне осадили также Европ, но не могли взять его. Потом они продолжали путь в остальную часть Македонии влево {К востоку.} от Пеллы и Кирра. Дальше {К югу.} этих пунктов до Боттиеи и Пиерии они не дошли, но стали опустошать Мигдонию, Грестонию и Анфемунт. Что касается македонян, то они и не думали выступать против неприятеля с пехотой, а присоединили к своей коннице материковых союзников и, каждый раз действуя с небольшим числом воинов против множества неприятелей, нападали на войско фракиян всюду, где находили это удобным. Где бы конные воины ни нападали, никто не выдерживал натиска храбрых и защищенных бронею всадников; а когда их окружало множество неприятелей, они сами кидались в опасность, так как неприятель превосходил их численностью во много раз; наконец, они стали держать себя спокойно, чувствуя не в силах рисковать против более многочисленного врага. Между тем Ситалк вступил в переговоры с Пердиккою относительно целей своего похода; когда же афиняне с кораблями не явились, так как не верили тому, что Ситалк придет, и прислали к нему посольство с подарками, он отрядил часть войска против халкидян и боттиеев, вынудил их запереться в своих укреплениях и стал опустошать поля. После того как Ситалк расположился лагерем в этих местах, живущие к югу фессалияне, магнеты и прочие народы, подчиненные фессалиянам, а также простирающиеся до Фермопил эллины пришли в ужас, как бы неприятельское войско не обратилось против них, и стали готовиться к защите. Объяты были страхом и северные фракияне, живущие по ту сторону Стримона, все те, которые занимали равнины: панеи, одоманты, дрои и дерсеи; все они независимы. Ситалк вызвал тревогу даже в среде эллинов, враждебных афинянам; они боялись, как бы он, побуждаемый афинянами, в силу союза с ними, не двинулся и против них. Между тем Ситалк занимал Халкидику, Боттику и Македонию и разорял их. Когда, однако, Ситалк мог не достигнуть цели своего вторжения, а войско не имело уже съестных припасов и бедствовало от холода, он по совету племянника своего Севта, сына Спарадока, после него пользовавшегося наибольшим могуществом, поспешно отступил назад. Тем временем Пердикка тайком привлек на свою сторону Севта обещанием выдать за него свою сестру замуж с приданым. Ситалк пошел на это предложение и быстро возвратился с войском домой, пробыв в походе всего тридцать дней, из которых восемь дней он провел в Халкидике. Впоследствии Пердикка, согласно обещанию, выдал сестру свою Стратонику за Севта. Таков был результат похода Ситалка.

В ту же зимнюю кампанию афиняне, стоявшие у Навпакта, после того как пелопоннесский флот был распущен, {II.943.} отправились в поход под начальством Формиона. Двинувшись вдоль берега к Астаку, {II.301.} они вышли на берег, поднялись в глубь Акарнании с четырьмястами афинских гоплитов, бывших на кораблях, и с четырьмястами мессенян, изгнали из Страта, {II.808.} Коронт {Местоположение неизвестно.} и других местностей тех граждан, которые казались им ненадежными; в Коронты они возвратили сына Феолита Кинета и снова возвратились на свои корабли. Поход против эниадов, {I.1113.} которые одни из акарнанов всегда были враждебны афинянам, казался им невозможным по причине зимы. Дело в том, что река Ахелой, берущая начало в горах Пинда, проходит до Долопии, по земле агреев, амфилохов и по акарнанской равнине в глубине материка мимо города Страта и изливается в море подле Эниад, образуя озера в окрестностях города; обилие воды в зимнюю пору делает поход затруднительным. Против Эниад лежит и большинство Эхинадских островов, почти вовсе не отделяющихся от устьев Ахелоя; поэтому Ахелой как большая река постоянно образует наносы, и некоторые острова обратились уже в материк. Можно ожидать, что пройдет немного времени и то же самое произойдет со всеми островами. В самом деле течение Ахелоя быстрое, русло его обильно водою, илистое, а острова лежат тесно и потому соединяются между собой наносами; острова расположены вперемежку, а не в ряд, и не оставляют воде прямого выхода в море. Острова эти необитаемы и невелики. По преданию, Аполлон дал предсказание сыну Амфиарая Алкмеону, когда тот блуждал после убийства своей матери, поселиться на этой земле. Оракул объяснил, что Алкмеон не освободится от страха до тех пор, пока не найдет этой земли и не поселится на ней: когда Алкмеон убивал мать, местность эта еще не видела солнца и не была сушей, тогда как вся прочая земля была осквернена Алкмеоном. Говорят, Алкмеон был в затруднении и лишь с трудом сообразил, что речь идет об этих наносах Ахелоя, и после продолжительных скитаний вслед за убийством матери решил, что земли нанесено достаточно для того, чтобы ему там жить. Алкмеон поселился там, правил над прилегающими к Эниадам местами и переименовал страну по имени сына своего Акарнана. {В Акарнанию.} Такое предание об Алкмеоне мы нашли.

Афиняне с Формионом снялись с якоря у Акарнании, прибыли в Навпакт и с началом весны отплыли в Афины. Пленников из числа свободнорожденных, захваченных в морских сражениях, они взяли с собою и выдали в обмен на своих, человека за человека; также афиняне взяли с собой и захваченные корабли. Подходила к концу эта зимняя кампания; с нею кончался и третий год этой войны, историю которой написал Фукидид.

ТРЕТЬЯ КНИГА ИСТОРИИ ФУКИДИДА

В следующую летнюю кампанию, в ту пору, когда хлеб начинает созревать, пелопоннесцы вместе с союзниками совершили поход в Аттику (428 г.). Предводительствовал ими царь лакедемонян Архидам, сын Зевксидама. Расположившись в Аттике, они стали опустошать поля, а афинская конница, по обыкновению, делала на них нападения, где представлялся к тому случай, и тем препятствовала огромному полчищу легковооруженных двигаться дальше вперед от стоянки и разорять ближайшие к городу местности. Пелопоннесцы простояли столько времени, насколько хватило им съестных припасов, потом возвратились и разошлись по государствам.

Немедленно после вторжения пелопоннесцев отложился от афинян Лесбос, за исключением Мефимны. {III. 3--19. 25--50.} Лесбосцы думали было сделать это еще до войны, но лакедемоняне тогда не приняли их; и теперь отпадение совершилось в силу необходимости раньше, чем решили лесбосцы. Дело в том, что они поджидали, пока гавани их будут ограждены плотинами, стены воздвигнуты, снаряжение кораблей окончено, пока прибудет все, что должно было явиться из Понта: стрелки из лука, хлеб и пр., за чем они посылали. Между тем жители Тенедоса, враждовавшие с митиленянами, мефимняне, а также несколько самих митиленян, вследствие междоусобий выделившиеся в особую партию и состоявшие афинскими проксенами, донесли афинянам, что митиленяне привлекают лесбосцев силою в Митилену, {Для политического объединения (синэкизма).} что при помощи лакедемонян и родственных лесбосцам беотян делаются поспешно все приготовления к восстанию, и, если не предупредить их, афиняне потеряют Лесбос. Удрученные болезнью и войной, которая только теперь достигла полного развития, афиняне видели большую для себя опасность в том, если лесбосцы с флотом и свежим войском также станут воевать против них. Сначала они, впрочем, не поверили обвинениям, предпочитая, чтобы полученные ими вести не оправдались. Но потом, когда отправленные на Лесбос послы не могли уговорить митиленян прекратить синэкизм Лесбоса и приготовления к войне, афиняне встревожились и решили захватить митиленян заблаговременно. Быстро послали они к Лесбосу сорок кораблей, снаряженных было к отправке в пелопоннесские воды; во главе эскадры стоял стратег Клеиппид, сын Диния, с двумя товарищами. Афиняне были извещены, что за городом {Митиленой.} совершается празднество в честь Аполлона Малоентского, в котором участвует все население Митилены, и надеялись, действуя поспешно, напасть на них неожиданно. Удастся попытка -- хорошо, решили афиняне; если же нет, они прикажут митиленянам выдать корабли и срыть стены, а в случае отказа начнут войну. Афинские корабли отошли. Десять митиленских триер, которые по условиям союза явились к ним на помощь, афиняне задержали, а экипаж их отдали под стражу. Некто, переплыв из Афин на Евбею, пешком дошел до Гереста, там нашел отходившее в море торговое судно и благодаря попутному ветру прибыл в Митилену на третий день по выходе из Афин и уведомил митиленян о предстоящем наступлении афинян. Митиленяне не вышли из города в Малоент и приняли все меры предосторожности, оградив те части стен и гаваней, которые сооружены были до половины. Немного спустя прибыли и афиняне; при виде всего происходящего стратеги объявили, что им было поручено, а когда митиленяне не вняли им, стали готовиться к военным действиям. Неприготовленные, внезапно вынужденные к войне, митиленяне с несколькими кораблями вышли немного вперед от гавани с намерением дать морскую битву. Но потом, преследуемые афинскими кораблями, они готовы были уже вступить в переговоры со стратегами, желая попытаться, нельзя ли на почве какого-либо подходящего соглашения избавиться в данный момент от неприятельского флота. Афинские стратеги приняли предложение, так как и сами опасались, что не в силах будут вести войну с целым Лесбосом. После заключения перемирия митиленяне отправили в Афины несколько послов, в том числе и одного из обвинителей их, теперь уже раскаявшегося, с поручением уговорить так или иначе афинян отозвать свои корабли обратно и указать, что митиленяне совсем и не помышляют о перевороте. Тем временем они отрядили триеру с посольством и в Лакедемон тайком от афинского флота, который стоял на якоре подле Малеи, к северу от города: они не рассчитывали на успех переговоров с афинянами. С трудом прошли митиленяне море и явились в Лакедемон, где ходатайствовали об оказании им какой-либо помощи. Когда послы возвратились из Афин без всякого результата, митиленяне и прочие лесбосцы, кроме мефимнян, стали готовиться к войне. Мефимняне, имбряне, лемнияне и кое-кто из прочих союзников явились на помощь афинянам. Митиленяне со всем войском сделали вылазку против афинского лагеря. Завязалась битва, в которой митиленяне не потерпели поражения; однако они не решились провести ночь вблизи неприятеля и, не доверяя собственным силам, отступили. С этого времени митиленяне бездействовали, желая вступить в борьбу при усиленных военных средствах, между прочим получив подкрепление из Пелопоннеса. К ним, действительно, прибыли лакедемонянин Мелей и фивянин Гермеонд, которые были отправлены к лесбосцам еще до восстания. Не имея возможности поспеть раньше наступления афинян, они только после битвы тайком проникли на триере {В гавань Митилены.} и убеждали лесбосцев отправить вместе с ними послов на другой триере, что лесбосцы и сделали. Афиняне между тем. сильно ободрились вследствие бездействия митиленян и стали призывать к себе союзников, которые явились тем скорее, что не видели со стороны лесбосцев никаких энергичных действий. Союзники бросили якорь, укрепили у южной стороны города по обеим сторонам его два лагеря на суше и стали блокировать обе гавани. Таким образом афиняне отрезали митиленян от моря, но остальная суша находилась во власти митиленян и прочих лесбосцев, уже явившихся к ним на помощь. Афиняне владели только небольшим участком земли в окрестностях своих лагерей, главная же стоянка их провиантных судов и рынок находились у Малеи. Таковы были военные действия у Митилены.

В ту же пору этой летней кампании афиняне отрядили тридцать кораблей и к Пелопоннесу под начальством стратега Асопия, сына Формиона, потому что акарнаны просили их прислать начальником кого-нибудь из семьи Формиона, {Ср.: II. 68-69. 811. 1021.} сына его или родственника. Во время плавания вдоль берегов корабли эти опустошили прибрежные местности Лаконики. После этого Асопий отослал обратно большую часть кораблей, а сам с двенадцатью судами прибыл к Навпакту. Затем он поднял акарнанов и со всем войском двинулся на Эниады, {I.1113; II.1022.} а корабли вошли в Ахелой; тем временем сухопутное войско опустошало страну. Но так как Эниады не сдавались, то Асопий отпустил сухопутное войско, а сам поплыл к Левкаде и высадился в Нерике; на обратном пути он и часть его воинов были убиты тамошними жителями, явившимися сюда на помощь, и несколькими гарнизонными отрядами. После этого афиняне, отплыв от берега, получили от левкадян, согласно уговору, своих убитых.

Митиленские послы, вышедшие на первом корабле, {III. 45. 54.} прибыли в Олимпию, так как лакедемоняне посоветовали им явиться именно туда, чтобы и прочие члены союза, выслушав их, могли участвовать в совещаниях. Это было в ту олимпиаду, когда во второй раз одержал победу Дорией из Родоса. По окончании празднества послы выступили со следующею речью.

"Лакедемоняне и союзники! Нам известен установившийся у эллинов порядок: кто принимает отпадающих в военное время и оставляющих прежний союз, тот рад их видеть у себя постольку, поскольку они ему полезны; однако он ценит их меньше как предателей прежних друзей. И такое отношение справедливо, коль скоро отлагающиеся и те, от которых они отделяются, одинаково настроены и единомысленны друг к другу, имеют равные военные средства и силы, и если нет никакого приличного повода к отложению. Ничего подобного не было между нами и афинянами. Поэтому никто не должен ценить нас меньше за то, что мы отлагаемся от них среди опасностей, хотя в мирное время они и относились к нам с уважением". "Прежде всего мы будем говорить о справедливости и нравственной подкладке нашего поведения, особенно ввиду того, что мы просим у вас союза. Нам известно, что как дружба частных лиц не бывает прочной, так и общение между государствами обращается в ничто, если во взаимных отношениях между ними не заметно настоящей честности и если вообще нет сходства в их характере, так как различие в образе мыслей влечет за собою и разногласие в способе действия. Союз наш с афинянами начался тогда, когда вы устранились от участия в Персидских войнах, а афиняне продолжали борьбу до конца. {I. 95. 96.} Однако мы заключили союз с афинянами не для порабощения ими эллинов, но для освобождения эллинов от персов. Пока гегемония афинян основывалась на началах равенства с их союзниками, мы энергично следовали за ними; но когда мы увидели, что с ослаблением вражды к персам афиняне стремятся к порабощению союзников, нами овладела уже тревога. Не будучи в состоянии за множеством голосов прийти к единогласному решению, чтобы оказать афинянам сопротивление, союзники, кроме нас и хиосцев, были порабощены. Мы же, оставаясь автономными и свободными по имени, участвовали в военных предприятиях афинян. Но мы перестали уже доверять им как руководителям, имея пред собою примеры предшествовавшего их поведения. Ведь казалось невероятным, что афиняне, подчинив своей власти тех, которые вместе с нами заключили с ними союз, не поступят точно так же с теми, кто оставался неподчиненным, если бы только когда-либо представилась к этому возможность. Если бы все мы, союзники, пользовались независимостью, то у нас было бы больше уверенности в том, что афиняне не совершат никакого переворота в отношении нас; но так как большинство союзников они покорили, а с ними обращались как с равными, то, понятно, тем неприятнее должно было казаться для них наше положение, именно что мы одни остаемся еще на равном с ними положении, тогда как большая часть союзников им подчинилась. Чувство это становилось тем тягостнее, чем больше возрастала сила афинян и чем более мы оказывались в изолированном положении. Между тем только равный обоюдный страх есть залог прочности союза, потому что, если одна сторона желает нарушить в чем-либо союз, ее останавливает то соображение, что при нападении она может не иметь перевеса. Автономия оставлена была нам единственно потому, что афиняне находили более удобным захватывать дела {Союзнические.} в свои руки, чтобы достигнуть своего господства благовидными доводами и изворотливыми планами, а не силою. В то же время они ссылались на нас, как на свидетелей того, что пользующиеся равным с ними голосом {В делах, касающихся союза.} не участвовали бы в походах против своего желания, если бы не было никакой вины за теми, на кого они нападали. Вместе с тем афиняне с помощью сильнейших союзников устремлялись прежде всего на слабейших, оставляя первых под конец, чтобы, устранив прочих, иметь сильнейших противников уже ослабленными. Напротив, если бы они начали с нас в то время, когда все союзники были еще в силе и знали, в ком искать опоры, тогда им не так-то бы легко было подчинить союзников. Да и наш флот внушал афинянам некоторый страх, как бы, сплотившись воедино и соединившись с вами или с кем другим, он не стал опасен для них. Отчасти мы уцелели еще и потому, что ублажали и их государство, и тех, кто стоял в данный момент во главе его. И все-таки, имея пред глазами примеры обращения афинян с прочими союзниками, нам казалось, мы не были бы в состоянии долго продержаться, если бы не приключилась эта война. Что это была за дружба и насколько прочною становилась наша свобода, когда мы оказывали взаимное друг другу внимание вопреки питаемым нами чувствам, когда в военное время афиняне ублажали нас страха ради, а мы так же поступали с ними во время мира? И то, что у других зиждется больше всего на благорасположении, у нас основывалось на страхе: мы были союзниками, связанными друг с другом не столько дружбою, сколько страхом, и кому из нас чувство безопасности раньше внушало отвагу, тот первый и собирался разорвать союз. Если кому-нибудь кажется, что мы поступили несправедливо, преждевременно отложившись от афинян из-за того только, что они медлили круто поступить с нами, и не дождались, пока выяснится, будет ли с их стороны что-либо предпринято против нас, тот судит неверно. Если бы мы имели возможность в такой же мере, как они, козням противопоставить козни, тогда и нам должно было бы, так же как и им, медлить с наступательными действиями против них. Но так как афиняне имеют возможность нападать на нас во всякое время, то и нам должно быть дозволено заранее позаботиться о мерах самозащиты".

"Вот, лакедемоняне и союзники, те причины и поводы, по которым мы отложились. Они ясно показывают слушателям, что действия наши вполне основательны; они достаточны для того, чтобы встревожить нас и обратить наше внимание на принятие тех или иных мер безопасности. Мы давно желали сделать это, когда еще в мирное время прислали к вам посольство по делу об отложении; но ваш отказ остановил нас. {III. 21.} Теперь же мы тотчас откликнулись на призыв беотян {Ср.: III. 23. 54.} и думали, что, отлагаясь, преследуем двоякую цель: во-первых, мы не хотели вместе с афинянами причинять бед эллинам, но содействовать их освобождению; во-вторых, отлагаясь от афинян, мы думали о том, чтобы впоследствии самим не погибнуть от них окончательно, но предупредить их. Однако отпадение наше произошло скорее, чем мы желали, и мы оказались неподготовленными; тем больше вы обязаны принять нас в союзники и прислать нам поскорее вспомогательное войско. Этим вы докажете, что защищаете тех, кого следует, и в то же время умеете вредить вашим врагам. Обстоятельства так благоприятны, как никогда прежде. Афиняне истощены болезнью и денежными издержками; корабли их частью находятся в ваших водах, {III. 72.} частью выстроены против нас. Невероятно, чтобы кораблей у них было в избытке, если вы в эту же летнюю кампанию вторично вторгнетесь в их страну с моря и с суши; тогда они или не смогут отразить вашего нападения, или же отступят на обоих пунктах. Пусть никто не воображает, будто он из-за чужой земли будет подвергать опасности свою родину. Хотя кому-нибудь и может показаться, что Лесбос лежит далеко отсюда, но он увидит, что остров этот принесет ему пользу вблизи. Ведь центр тяжести войны будет не в Аттике, как думают некоторые, но в том, откуда Аттика извлекает себе выгоды. Теперь доходы ее притекают от союзников; они умножатся еще, если афиняне покорят нас. Ведь никто другой из союзников не отложится от них, да еще прибавятся наши силы, мы же испытаем еще более тяжкую участь, нежели порабощенные раньше. Если же вы окажете энергичную помощь и присоедините к себе город, имеющий сильный флот, в котором вы очень нуждаетесь, вы легче сокрушите мощь афинян, лишив их союзников. Тогда всякий смелее примкнет к вам, и вы избавитесь от лежащего на вас обвинения в том, что вы не помогаете отлагающимся от афинян. Если вы окажетесь освободителями, {Угнетенных.} то тем вернее обеспечена будет победа ваша в войне".

"Итак, оправдайте надежды, которые возлагают на вас эллины, устыдитесь Зевса Олимпийского, в святыне которого мы находимся, подобно молящим о защите, станьте союзниками митиленян и защитите их. Не предавайте на произвол нас, подвергающих собственную жизнь опасности, но зато обещающих в случае удачи общие для всех выгоды. А еще более общим будет вред, если мы вследствие вашего отказа потерпим поражение. Будьте же такими мужами, какими считают вас эллины и какими нас заставляет видеть вас наш страх".

Вот что сказали митиленяне. Лакедемоняне и союзники, выслушав послов, вняли речам их, приняли лесбосцев в свой союз и, решившись вторгнуться в Аттику, велели присутствующим союзникам поспешно выступить на Истм с двумя третями своих отрядов. Сами лакедемоняне прибыли туда первые и занялись на Истме изготовлением перевозочных орудий для того, чтобы перетащить свои корабли из Коринфа через перешеек в море, обращенное к Афинам; они собирались напасть на врага разом с моря и с суши. Лакедемоняне действовали энергично. Остальные союзники собирались медленно, будучи заняты уборкою плодов и не имея охоты идти на войну. Афиняне узнали, что лакедемоняне вооружаются, потому что презирают их слабость, и желали доказать, что неприятель судит неправильно, что они в силах, не отзывая эскадры из Лесбоса, {III. 133.} легко отразить нападение и того флота, который шел из Пелопоннеса. Афиняне вооружили сто кораблей, посадили на них граждан, исключая всадников и пентакосиомедимнов, а также метеков, {Ср.: I. 1431.} прошли вдоль берегов Истма, чтобы показать свои силы, и высаживались на берег в Пелопоннесе там, где находили это удобным. Лакедемоняне поняли тогда, что жестоко ошиблись, и решили, что лесбосцы говорили неправду. Положение свое они считали затруднительным как потому, что к ним не явились союзники, так и потому, что они получили известие о разорении земель периеков, {В Лаконике и Мессении.} производимом афинскими кораблями в пелопоннесских водах, и возвратились домой. Впоследствии лакедемоняне снарядили флот для отправки к Лесбосу и приказали отдельным государствам выставить корабли в числе сорока; навархом они назначили Алкида, который и должен был отойти на корабле. Афиняне возвратились домой с сотнею своих кораблей, когда увидели, что и лакедемоняне отступили. [В то время, когда были в море эти корабли, в афинском флоте большинство кораблей отличалось прекрасным ходом и хорошей отделкой, хотя подобные же, и еще в большем числе, были и в начале войны. Действительно, Аттику, Евбею и Саламин охраняли сто кораблей; в пелопоннесских водах было других сто; в этот счет не входили еще те, которые находились подле Потидеи и в прочих местах. Таким образом, в одну летнюю кампанию всех кораблей в совокупности было у афинян двести пятьдесят. Содержание флота вместе с осадою Потидеи весьма сильно истощило средства афинян. Дело в том, что Потидею осаждали гоплиты, получавшие по две драхмы в день (одну на себя, другую на слугу), в числе тех трех тысяч человек, которые были отправлены туда первыми и которые в таком же числе оставались там до конца осады; сверх того тысяча шестьсот тяжеловооруженных, явившихся с Формионом до взятия города. Все воины на кораблях получали такое же жалованье. Таким образом, деньги были израсходованы уже в самом начале. Таково было наибольшее число вполне вооруженных кораблей].

В то самое время, как лакедемоняне находились подле Истма, {III. 151.} митиленяне вместе с наемниками выступили в поход по суше на Мефимну, рассчитывая, что город перейдет на их сторону. Когда атака на город не удалась, вопреки расчетам митиленян, они отступили к Антиссе, Пирре и Эресу. Упрочив оборонительные средства этих городов и усилив их укрепления, митиленяне поспешно возвратились домой. После отступления их мефимняне также пошли с войском против Антиссы, но во время одной вылазки были разбиты антиссянами и наемниками; многие из них были убиты, остальные поспешно отступили. Узнав об этом, а также о захвате митиленянами полей, {III. 62.} афиняне уже под осень отправили стратега Пахета, сына Эпикура, и тысячу собственных гоплитов; тамошнее свое войско они считали недостаточно сильным для того, чтобы блокировать неприятеля. Эти воины сами были и гребцами на кораблях. По прибытии на место они окружили Митилену кольцеобразною простою стеною и на более сильных пунктах ее возвели форты. Таким образом, Митилена уже с обеих сторон, с суши и с моря, была отрезана сильным войском. Это было в начале зимы. Нуждаясь для осады в деньгах, сами афиняне в первый раз тогда внесли прямой подати двести талантов, {Около 292 000 руб.} а также отправили к союзникам для взыскания денег двенадцать кораблей под начальством стратега Лисикла с четырьмя товарищами. Он обходил различные земли союзников и собирал деньги; в Карий от Миунта поднялся он по равнине Меандра до холма Сандия, но здесь во время нападения карийцев и анеитян погиб сам и с ним множество воинов.

В ту же зимнюю кампанию платеяне, все еще осаждаемые пелопоннесцами и беотянами, {II. 78.} терпели крайнюю нужду в съестных припасах; надежды на помощь из Афин не было никакой, и вообще казалось, что нет спасения. Тогда платеяне и осажденные вместе с ними афиняне замыслили сделать прежде всего общую вылазку и, если возможно, силою прорваться через неприятельские укрепления. На такую попытку натолкнули их Теенет, сын прорицателя Толмида, и Евпомпид, сын Даимаха, который был в то время и стратегом. Потом половина осажденных нашла план этот очень опасным и в страхе отступила от него; осталось верными своему решению насчет вылазки около двухсот двадцати человек, которые по доброй воле стали приводить его в исполнение следующим образом. Изготовили лестницы высотою в неприятельские укрепления; измерили лестницы по рядам кирпичей в том месте, где обращенная к ним стена оказалась незаштукатуренной. Ряды кирпичей считали многие лица зараз, и хотя кое-кто мог ошибиться, у большинства получился все-таки правильный счет в особенности потому, что он произведен был много раз, да и та часть стены, на которую они решились взойти, отстояла недалеко и ее можно было легко различить. Так получили они верную высоту лестниц, приняв за меру толщину кирпичей. Укрепление же пелопоннесцев сооружено было по следующему способу: оно состояло из двух кольцеобразных стен, одной со стороны платеян, другой на случай нападения снаружи из Афин, причем расстояние между стенами было около шестнадцати футов. Промежуточное пространство это в шестнадцать футов занято было строениями, распределенными между стражей. Строения были соединены между собою, так что все представлялось одной толстой стеной с брустверами по обеим сторонам. Через каждые десять брустверов были огромные башни такой же толщины, как и стена, доходившие до внутреннего и наружного ее фасада, так что нельзя было пройти подле башни, и стража переходила посреди них. По ночам в дождливую стужу воины покидали брустверы и сторожили из башен, которые разделены были небольшими расстояниями и сверху закрыты. Таково было укрепление, которым платеяне заперты были со всех сторон. Покончив с приготовлениями, они выждали дождливую, бурную, безлунную ночь и вышли из города; во главе их шли те лица, которые предложили план вылазки. {III. 201.} Прежде всего они прошли ров, окружавший осажденных, потом, незамеченные стражей, достигли неприятельских укреплений. В царившей темноте стража не видела впереди ничего и за свистом ветра, дувшего в лицо, не слышала шума приближающихся платеян. Кроме того, платеяне шли на значительном расстоянии друг от друга, чтобы не шуметь оружием и не выдать себя его бряцанием. На них было легкое вооружение и обувь только на левой ноге, чтобы вернее ступать по грязи. {III. Правой босой ногой.} Так дошли платеяне между двух башен до брустверов, зная, что башни не охраняются стражей, прежде всего те, которые несли лестницы; их они и приладили к стене. Потом взошли двенадцать человек легковооруженных, с небольшими мечами и в панцирях, с сыном Кореба Аммеем во главе. Он взошел первый. Следовавшие за ним шесть человек стали подниматься на обе башни. Затем подходили другие легковооруженные, с дротиками в руках, а позади них воины несли щиты, чтобы тем облегчить им подъем; щиты они должны были отдать тогда, когда те очутятся подле неприятеля. Большинство было уже наверху, когда башенная стража заметила это: кто-то из платеян, хватаясь за брустверы, сбросил оттуда черепицу, падение которой произвело шум. Тотчас поднялась тревога и войско бросилось к укреплению. В чем состояла опасность, войско не знало, так как была темная бурная ночь. В то же время остававшиеся в городе платеяне сделали вылазку и, чтобы как можно больше отвлечь внимание неприятеля, начали атаку укрепления пелопоннесцев со стороны, противоположной той, где переходили их сограждане. В смущении пелопоннесцы оставались на своих постах и, не понимая, что творится, никто из стражи не осмеливался идти на помощь. Триста пелопоннесцев, которым приказано было в случае надобности спешить на помощь, вышли за укрепления к тому месту, где была тревога, поднятая стражей, и где по направлению к Фивам подняты были зажженные факелы, чтобы дать знать о нападении врага. Но и платеяне в городе также зажгли на своих стенах множество заранее приготовленных факелов с той целью, чтобы неприятель не понял смысла сигнализации и не спешил на помощь, придавая происходящему совершенно иной смысл, чем то было на деле, и чтобы тем временем вышедшие из города граждане успели прорваться и достигнуть безопасного места. Между тем переходившие через укрепления платеяне, когда передние из них взобрались наверх и, перебив стражу, овладели обеими башнями, сами заняли проходы у башен и наблюдали за тем, чтобы кто-либо не проник через них на помощь неприятелю. Потом со стены они приставили также лестницы к башням и помогли большинству товарищей взобраться по ним. Одни поражали прибывавших на помощь и тем отражали их вверху и внизу башен; другие, большинство, ставили в это время множество лестниц зараз, опрокидывали брустверы и переходили между башнями. Всякий, кто переходил, становился на краю наружного рва, оттуда метал стрелы и дротики в пелопоннесцев, если кто из них спешил вдоль стены и мешал переходу платеян. Когда перешли все те, что были на башнях и спускались последними, они с трудом достигли рва, и в это время на них ударили триста пелопоннесцев {III. 227.} с факелами в руках. Стоявшие на краю рва платеяне, находясь сами в темноте, яснее различали неприятелей и поражали их стрелами и дротиками в незащищенные части тела; благодаря неприятельским факелам платеяне в темноте были менее заметны. Наконец, и последние из платеян успели перейти ров, хотя с трудом и опасностями. Дело в том, что лед во рву был непрочен для перехода, а скорее как бы водянист, в зависимости от душного восточного ветра; к тому же ночью вследствие этого ветра шел снег, и во рву образовалось много воды, так что при переправе воины чуть не по голову были в воде. Отвратительная погода облегчала бегство платеян. Двинувшись от рва, платеяне все вместе направились по дороге, ведущей к Фивам, имея с правой стороны святилище героя Андрократа; по предположению платеян, пелопоннесцы менее всего могли догадаться, что они пойдут той дорогой, которая ведет к неприятелям. При этом они заметили, как пелопоннесцы с факелами в руках пустились в погоню за ними по дороге, ведущей к Киферону и Дриоскефалам {Собственно Дубовым вершинам.} и дальше к Афинам. Платеяне прошли по дороге, ведущей в Фивы, стадий шесть-семь, {Около версты.} затем повернули в сторону по дороге к горе, по направлению к Эрифрам и Гисиям, достигли горы и укрылись в Афины в числе ста двенадцати человек. Вначале их было больше, но несколько человек возвратилось в город до перехода через укрепление, а один стрелок из лука был взят в плен у наружного рва. Пелопоннесцы прекратили подавать помощь и заняли прежнюю позицию. Находившиеся же в городе платеяне ничего не знали о случившемся, а те, которые вернулись, сообщили, что ни один из вышедших не остался в живых. Тогда с рассветом платеяне отправили к неприятелям глашатая и стали просить о перемирии для получения своих убитых, но узнав, как было дело, перестали просить. Так перешли платейские граждане через укрепление и спаслись.

В конце этой же зимней кампании из Лакедемона отправлена была в Митилену триера с лакедемонянином Салефом. Прибыв в Пирру, он отправился из нее дальше сухим путем по руслу какого-то ручья к тому месту, где можно было спуститься к укреплению, незаметно вошел в Митилену и заявил проедрам, что будет произведено вторжение в Аттику и что вместе с тем явятся те сорок кораблей, которые должны были прибыть к митиленянам на помощь, {III. 163.} что сам он послан вперед по этому делу, а также, чтобы позаботиться о всем прочем. Митиленяне ободрились и стали уже меньше думать о примирении с афинянами. Так приходила к концу эта зимняя кампания, а с нею кончился четвертый год войны, историю которой написал Фукидид.

В следующую летнюю кампанию 427 г. пелопоннесцы отправили назначенные в Митилену сорок кораблей, поставив начальником их Алкида, который был у них навархом, {III. 163.} а сами вместе с союзниками вторглись в Аттику с той целью, чтобы афиняне, тревожимые с двух сторон, имели тем меньше возможности помочь шедшим в Митилену кораблям. Вторжением руководил Клеомен, заступавший место сына Плистоанакта Павсания, еще малолетнего царя, которому Клеомен приходился дядей. Пелопоннесцы разорили части Аттики, опустошенные раньше, истребили все, что там выросло вновь и что уцелело от прежних вторжений. {II. 10. 472.} После второго вторжения это было самое тягостное для афинян. В постоянном ожидании каких-либо вестей из Лесбоса о действиях флота, который должен был уже прибыть к острову, пелопоннесцы исходили и опустошили большую часть Аттики. Но так как ожидания их вовсе не оправдывались и они терпели недостаток в съестных припасах, то они возвратились домой и разошлись по своим государствам.

Тем временем митиленяне ввиду того, что корабли из Пелопоннеса все медлили и не являлись к ним, а в съестных припасах ощущался недостаток, вынуждены были вступить в соглашение с афинянами при следующих обстоятельствах. Салеф и сам уже не ждал больше пелопоннесских кораблей, а потому снабдил народ, прежде легковооруженный, тяжелым вооружением, чтобы сделать вылазку против афинян. Но получив вооружение, митиленяне перестали слушаться начальников и, собираясь на сходки, решили, что или богатые должны открыть свои запасы хлеба и разделить его между всеми гражданами, или же они одни вступят в соглашение с афинянами и сдадут им город. Стоявшие во главе правления лица, сознавая себя бессильными воспрепятствовать демократии и не желая подвергаться опасности в том случае, если они не примут участия в договоре, сообща {С демократической партией.} вошли в соглашение с Пахетом и его войском на следующем условии: афиняне могут принять относительно митиленян решение, какое будет им угодно; митиленяне допускают афинское войско в город, а сами отправят посольство в Афины насчет своей судьбы; до возвращения посольства Пахет не вправе ни заключать в темницу кого-либо из митиленян, ни обращать в рабство, ни предавать смерти. Таковы были условия договора. Те из митиленян, которые наиболее детально вели сношения с лакедемонянами, объятые ужасом, когда афинское войско вступило в город, не удержались и сели у алтарей. {Ср.: I. 247. 12610; III. 705. 755.} Пахет предложил покинуть алтари, обещав не причинять им обиды, и до того или иного решения афинян поместил их на Тенедосе. Затем он послал триеры к Антиссе, {III. 182.} покорил ее и вообще принял все нужные, по его мнению, меры по военной организации.

Между тем пелопоннесцы на сорока кораблях, которые должны были явиться к Лесбосу со всею поспешностью, замешкались в пелопоннесских водах и в дальнейшем плавании тихо подвигались вперед. Они не были замечены из Афин, пока не появились у Делоса. Оттуда они прибыли к Икару и Миконосу и там впервые узнали о покорении Митилены. Желая удостовериться в этом, пелопоннесцы поплыли к Эмбату в Эрифрейской области; Эмбата достигли они семь дней спустя после падения Митилены. Получив о том точные сведения, пелопоннесцы совещались, что делать ввиду случившегося. При этом элейский гражданин Тевтиапл сказал следующее.

"Алкид и все присутствующие пелопоннесские военачальники! Мне кажется, нам нужно плыть к Митилене немедленно, прежде чем узнают о нашем прибытии. Вероятно, неприятель только что овладел городом, и потому вряд ли там приняты значительные меры предосторожности, особенно на море, откуда неприятель вовсе не ожидает нападения со стороны кого-либо, и где для нас исключительно благоприятным является решительный способ действия. Вероятно, и сухопутное войско их, как победителей, рассеялось беззаботно по домам. Поэтому если мы нападем внезапно ночью, то, надеюсь, выиграем дело при содействии лиц, находящихся в городе, если только кто уцелел из наших благожелателей. Нам нечего страшиться опасности, приняв во внимание, что неожиданность в военных действиях есть не что иное, как недостаток предусмотрительности: если военачальник сумеет уберечься от нее сам и воспользуется ею для нападения на врага, он достигнет полного успеха".

Однако этой речью Тевтиапл не убедил Алкида. Некоторые беглецы из Ионии и плывшие вместе с ним лесбосцы советовали, так как это опасное предприятие внушало страх, захватить какой-нибудь из ионийских городов или эолийскую Киму и, опираясь на нее как на базис, попытаться поднять Ионию против Афин (на это, указывали они, есть надежда, потому что появление лакедемонян желательно для всех тамошних эллинов), отнять у афинян этот важнейший источник их доходов и вместе с тем вовлечь афинян в издержки, если бы они вздумали блокировать лакедемонян и ионян; есть надежда, продолжали они, склонить и Писсуфна {I. 1155.} к войне. Однако Алкид не внял этим советам и, опоздав к Митилене, склонялся больше всего к тому, чтобы как можно скорее возвратиться к Пелопоннесу. Снявшись с якоря у Эмбата, Алкид следовал вдоль берега и, пристав к Мионнесу, принадлежавшему теосцам, умертвил большую часть пленников, захваченных во время плавания. Когда он бросил якорь подле Эфеса, к нему явились самосские послы из Аней {III. 192.} и заявили, что неладно он освобождает Элладу, коль скоро губит людей, не поднимающих против него оружия и ему не враждебных, хотя и состоящих, по необходимости, в союзе с афинянами; если он не прекратит такого образа действий, то приобретет дружбу немногих врагов, но зато вооружит против себя гораздо большее количество друзей. Слова эти подействовали на Алкида; он отпустил на свободу всех хиосцев, какие еще были у него, и некоторых других. Дело в том, что при виде его кораблей люди не убегали; напротив, они подходили к ним ближе в уверенности, что это афинские корабли, так как никоим образом не ожидали, чтобы пелопоннесские суда могли пройти до Ионии, когда власть над морем была в руках афинян. От Эфеса Алкид отплыл с поспешностью и бежал, потому что был замечен с кораблей "Саламинии" и "Парала" (эти два корабля плыли от Афин еще в то время, когда он стоял на якоре подле Клара). Опасаясь преследования, Алкид пустился в открытое море и решил не приставать к суше по своей воле нигде, кроме Пелопоннеса. Весть об этом пришла к Пахету и к афинянам из Эрифр; доносилась она и из разных других мест. Так как Иония не имела укреплений, то афинянами овладела сильная тревога, как бы пелопоннесцы, крейсируя вдоль берегов Ионии, не стали нападать и разорять ее города, хотя бы и не имели в виду в ней утвердиться. К тому же экипаж "Парала" и "Саламинии" известил о том, что он собственными глазами видел Алкида подле Клара. Пахет стремительно погнался за ним, преследовал до острова Патмоса и возвратился, когда оказалось, что нигде нельзя уже было настигнуть Алкида. Не догнав кораблей в открытом море, Пахет считал удачей и то, что, не будучи нигде настигнуты, неприятельские корабли не были вынуждены устраивать себе стоянку, что обязывало бы афинян сторожить и блокировать их. На обратном пути Пахет держался берега, пристал к городу колофонян Нотию, в котором поселились колофоняне, когда верхний город был взят Итаманом и варварами, призванными одною из партий вследствие происходившей междоусобной распри. Взят же был этот город варварами почти в одно время со вторым вторжением пелопоннесцев в Аттику. {II. 472.} В среде сбежавших в Нотий и поселившихся там колофонян снова возникли распри, причем одна партия призвала наемников Писсуфна, состоявших из аркадян и варваров, и держала их в укреплении, отделенном от остального города; к этой партии примкнули и вошли в состав граждан и те из колофонян верхнего города, которые держали сторону персов. Напротив, другая партия, побежденная и изгнанная из города, призывала Пахета. Последний пригласил к себе для переговоров державшегося в укреплении Гиппия, начальника аркадян, обещал отпустить его здравым и невредимым обратно в укрепление, если они не сойдутся на условиях. Гиппий явился к Пахету, а тот отдал его под стражу, не заковав в цепи, сам внезапно напал на укрепление и взял его, так как находившиеся внутри воины вовсе не ожидали нападения, причем велел перебить аркадян и всех варваров, какие там были. Затем Гиппия, согласно уговору, Пахет отвел в укрепление и, когда тот вошел туда, велел схватить его и поразить стрелами. Нотий Пахет возвратил колофонянам, исключая тех, которые держали сторону персов. С течением времени афиняне отправили в Нотий экистов и дали городу устройство, согласное с их собственными законами, {Т. е. демократическое.} собрав там из соседних городов всех колофонян, какие где были.

По возвращении в Митилену Пахет покорил Пирру и Эрес, {III. 18.} захватив лакедемонянина Салефа, {III. 251. 272.} скрывавшегося в городе, и отправил его в Афины, равно как и митиленян, помещенных им на Тенедосе, {III. 282.} и всех казавшихся ему виновниками восстания. Большую часть своего войска Пахет отпустил; с прочими воинами он остался на Лесбосе и устраивал дела Митилены и остального острова по своему усмотрению. По прибытии митиленян и Салефа афиняне немедленно казнили последнего, хотя он, между прочим, предлагал удалить пелопоннесцев от Платей, все еще находившихся в осаде. {III. 20--24.} Относительно митиленян афиняне стали совещаться. В гневе они решили казнить не только тех митиленян, которые были в Афинах, но всех, достигших возмужалости, а детей и женщин обратить в рабство. Они вменяли митиленянам в вину как восстание вообще, так особенно то, что они возмутились, не будучи подчинены афинянам, подобно прочим союзникам. В весьма сильной степени вызывали возбуждение афинян и пелопоннесские корабли, которые, чтобы подать помощь митиленянам, дерзнули проникнуть в Ионию; {III. 32.} это показывало, что восстание задумано серьезно. Итак, афиняне отправили триеру к Пахету с известием о принятом решении и с приказанием поскорее покончить с митиленянами. Однако на следующий день афиняне стали несколько раздумывать и приходить к убеждению, что решение погубить весь город, а не одних виновных, сурово и жестоко. Находившиеся в Афинах митиленские послы и сочувствовавшие им афиняне заметили эту перемену и постарались уговорить должностных лиц {Стратегов, или пританов, очередных председателей совета и народного собрания.} снова представить дело на обсуждение. Тем легче удалось им это, что и сами должностные лица ясно видели желание большинства граждан дать им возможность обсудить дело снова. Немедленно созвано было народное собрание, на котором разные лица высказывали различные мнения. Выступил и сын Клеенета Клеон, тот самый, который провел прежнее решение о казни всех митиленян. Это был вообще наглейший из граждан; в то время он пользовался величайшим доверием народа. Клеон выступил снова с такою речью.

"Много раз уже, при других случаях, я приходил к убеждению, что демократическое государство неспособно владычествовать над другими. Преимущественно же убедился я в этом теперь, по поводу вашего раскаяния относительно митиленян. Так как в повседневных сношениях друг с другом вы действуете без боязни и козней, то с таким же настроением относитесь и к союзникам. Впадая в ошибки под влиянием ли речей их, или из сострадания к ним, вы не думаете о том, что слабость ваша небезопасна для вас, союзникам же она не внушает признательности к вам. Вы не считаетесь с тем, что ваше владычество есть тирания, {Ср.: II. 632.} что союзники ваши питают враждебные замыслы и неохотно терпят вашу власть. Они слушаются вас не потому, что вы делаете им добро и тем вредите себе, но скорее потому, что вы превосходите их могуществом, и никакой роли не играет тут их расположение к вам. Ужаснее же всего, если мы не будем твердо держаться однажды принятых решений и не поймем, что государство с худшими, но неизменными законами могущественнее того, которое имеет законы прекрасные, но не приводимые в исполнение, что необразованность при твердости характера полезнее, чем смышленость при бесхарактерности, что люди попроще обыкновенно лучше справляются с делами в государствах, нежели люди более интеллигентные. {Ср.: I. 843.} Последние желают казаться мудрее законов, брать верх во всем, что бы когда ни говорилось в народном собрании, как будто они не могут проявить свой ум в других более важных случаях, и таким способом действия причиняют государству большею частью вред. Напротив, люди, не верящие в свою гениальность, считают себя более невежественными по сравнению с законами и не столь способными осуждать речи прекрасного оратора. Будучи скорее беспристрастными судьями, чем борцами в словопрении, они обыкновенно и поступают правильно. Вот почему и нам следует действовать таким образом и, не увлекаясь красноречием и состязанием в гениальности, не давать советов вашему народу против собственного убеждения. Я остаюсь при прежнем решении и удивляюсь тем, которые дело митиленян представили вторично на обсуждение, потребовали отсрочки, что скорее выгодно для виновных, нежели для нас. В самом деле, пострадавший преследует в таком случае совершившего проступок с ослабевшим раздражением, между тем как только то наказание, которое следует возможно быстрее за совершением проступка, ведет вернее всего к соответственному возмездию. Удивляюсь я и всем тем, кто стал бы возражать мне и желал бы доказывать, что преступления митиленян полезны для нас, а наши неудачи причиняют вред союзникам. Ясно одно: мой противник или, уверовав в свое красноречие, должен доказать, что то, что вообще является общепризнанным, основывается не на правильном решении, или же под влиянием подкупа он будет пытаться провести вас придуманными им благовидными доводами. Но при подобного рода состязаниях государство дает победные награды другим, само же пожинает опасные последствия. Ответственность за это падает на вас, как на плохих агонофетов, вас, которые привыкли быть речей -- зрителями, а дел -- слушателями. О будущих предприятиях, об осуществимости их, вы судите по речам ловких ораторов; о событиях, уже совершившихся, вы заключаете не столько по тому, что сделано, что вы сами видите, сколько по тому, что вы слышите из уст ораторов, искусных в обличении. Вы в совершенстве умеете дать ввести себя в обман разными новшествами в речи, следовать же вашим собственным решениям вы не желаете; вы -- рабы всего необычайного, то же, что вошло в обиход, вы презираете. Каждый из вас особенно хочет показать, что он сам может быть хорошим оратором; если же он на это не способен, то желает состязаться с подобного рода ораторами, чтобы не показаться человеком, лишь следующим в своем понимании за другими, и потому готов заранее одобрить всякую остроумную мысль. Вы горячи в предугадывании того, что говорится, и вялы, чтобы заранее взвесить последствия этих речей. Вы, можно сказать, стремитесь к чему-то иному, а не к тому, в чем мы живем; данного положения вы не обсуждаете с достаточным вниманием. Вообще приятное для слуха покоряет вас, и вы больше походите на зрителей, сидящих пред софистами, нежели на людей, совещающихся о делах государственных".

"Я стараюсь отвратить вас от всего подобного и заявляю, что Митилена, один этот город, нанес вам величайшую обиду. Я могу простить тех восставших, которым невмоготу было сносить ваше владычество, или тех, которые вынуждены были к восстанию неприятелем. Но если это учинили жители острова, снабженного укреплениями, угрожаемые врагами нашими только с моря, да и здесь защищенные от них запасом триер, к тому же пользующиеся автономией, а от нас высочайшим почтением, если они так поступили, то не есть ли это с их стороны злой умысел против нас, не есть ли это скорее бунт, чем отпадение (отлагаются ведь те, которые потерпели какое-либо насилие)? И не стремились ли митиленяне, встав на стороне наших ненавистнейших врагов, погубить нас? И это гораздо важнее, чем если бы они пошли войною против нас одни, опираясь только на собственные силы. Не послужили им предостережением бедствия других, которые восставали уже раньше и были усмирены нами; {I. 984. 99.} равным образом то благосостояние, которым они пользуются, не удержало их от рискованного шага. Они дерзко пошли навстречу будущему и, преисполненные надежд, которые превышали их силы, хотя и уступали их намерениям, они подняли войну, решившись поставить силу выше права. Не будучи обижены нами, митиленяне напали на нас в такой момент, {Ср.: III. 31. 133.} когда могли рассчитывать на победу. Обыкновенно неожиданное благосостояние ведет к заносчивости те государства, на долю которых достается оно в высшей мере и в самое короткое время. Большею же частью такое благополучие людей, которое достигается правильным расчетом, бывает прочнее того, которое ниспадает неожиданно, и легче, можно сказать, людям отвратить беду, нежели надолго сохранить благосостояние. Давно уже нам вовсе не следовало оказывать предпочтение митиленянам пред прочими союзниками; тогда они и не дошли бы до такой наглости: человеку по природе свойственно относиться высокомерно к тем, которые ублажают его, и с удивлением к тому, кто перед ним не сгибается. Теперь митиленяне должны понести наказание, достойное своего преступления. Не считайте виновными только аристократов и не оправдывайте демократов: митиленяне восстали на нас все одинаково. Если бы демократы перешли на нашу сторону, они теперь по-прежнему были бы в безопасности; но они сочли более надежным для себя разделить опасность с аристократами и потому также отложились. Если вы станете налагать одинаковые наказания на союзников за восстание, вынуждены ли они к нему неприятелем, или произвели его по доброй воле, то неужели, думаете вы, найдутся союзники, которые не отложатся от вас по ничтожному поводу, коль скоро в случае успеха они получат свободу, а при неудаче не подвергнутся тому, от чего нельзя излечиться? {Т. е. смертной казни.} В борьбе с каждым городом мы, напротив, будем рисковать нашими средствами и жизнью; при благоприятном исходе вы получите разоренный город и лишитесь в будущем ежегодных доходов, которые составляют нашу силу, а в случае неудачи мы будем иметь новых врагов, кроме тех, которые уже у нас есть, и будем вынуждены воевать с собственными союзниками в то время, когда нам нужно бороться с нашими теперешними врагами. Следовательно, не должно вселять в митиленян надежды на то, что они могут получить у нас, опираясь на красноречие, или купить деньгами прощение своей вины, совершенной будто бы по человеческой слабости. Ведь они причинили нам вред по доброй воле, они злоумыслили против нас сознательно; а прощается только невольное прегрешение. Так ратовал я тогда, в первый раз, и теперь ратую за то, чтобы вы не переменяли вашего первоначального решения и не впадали в ошибку по трем самым гибельным для власти побуждениям: жалости, увлечению красноречием и великодушию. Отвечать состраданием справедливо по отношению к тем, кто находится в одинаковых с тобою условиях, а не к тем, которые сами неспособны к жалости и всегда по необходимости оказываются врагами. Ораторы, пленяющие вас красноречием, найдут случай для состязания при других, менее важных обстоятельствах, а не теперь, когда государство будет жестоко наказано за минутное удовольствие, {Выслушать красивую речь.} а они {Митиленяне.} получат из-за краснобайства хорошую мзду. Великодушие оказывается не тем людям, которые все равно остаются такими врагами, какими они были до того, но тем, которые в будущем намереваются быть привязаны к вам. Одним словом, утверждаю: если вы последуете моему совету, вы поступите и справедливо по отношению к митиленянам, и с пользою для себя; в случае если вы примете противоположное решение, они не будут вам благодарны, а себя вы скорее покараете. Если они вправе были отложиться, значит, вы владычествуете над ними не по праву. Если же вы, хотя бы и не по праву, все-таки желаете господствовать, то ради собственной пользы, хотя бы и вопреки праву, вы должны наказать их, или же вам следует отречься от власти и, оставаясь вне опасности, разыгрывать роль добродетельных людей. Считайте своим долгом ответить тою же мерою наказания {Какою они мстили вам.} и не показывайте себя более безжалостными, нежели те, которые злоумышляли против вас, хотя бы вы и избегли опасности. Подумайте, что, по всей вероятности, учинили бы они вам в случае, если бы одержали верх, особенно потому, что несправедливость исходила от них. Кто без достаточного повода обижает другого, тот стремится вконец погубить обиженного, опасаясь мести со стороны уцелевшего врага. И в самом деле: обиженный в чем-либо без нужды, избежав опасности, бывает суровее, чем враг, находящийся со своим противником в одинаковом положении.

Итак, не предавайте самих себя, представьте себе возможно ближе то бедствие, которое готовилось вам, подумайте, как бы вы тогда выше всего поставили то, чтобы укротить восставших, и воздайте им теперь такою же мерой, не размягчайтесь ввиду теперешнего их положения и не забывайте опасности, которая незадолго перед тем висела над вашими головами. Достойно накажите митиленян и покажите ясный пример прочим союзникам: всякого, кто отложится, вы будете карать смертью. Коль скоро решение ваше станет известно, вам меньше придется бороться с вашими же собственными союзниками и вы не оставите в пренебрежении ваших врагов".

Вот что сказал Клеон. После него выступил Диод от, сын Евкрата, который и в прежнем народном собрании больше всех восставал против казни митиленян. Вступив на трибуну, он произнес такую речь.

"Я не виню лиц, предложивших вторично разобрать дело митиленян, и не одобряю тех, которые порицают принцип обсуждать многократно важнейшие дела. По моему мнению, два обстоятельства более всего препятствуют разумному решению: поспешность и раздражение; первое обыкновенно доказывает непонимание, второе -- грубость и поверхностность. Кто отвергает то, что речи не являются учителями дел, тот или безрассуден, или преследует личные интересы. Он безрассуден, если полагает, что можно как-нибудь иначе выяснить темное еще будущее; он лично заинтересован, если, желая склонить других к чему-либо постыдному, не считает себя в состоянии красноречиво говорить о бесчестном деле, но старается ловкою клеветою запугать противников и тех, которые должны его слушать. Но опаснее всего те люди, которые уже наперед обвиняют своего противника в стремлении блистать за деньги ораторским искусством. Ведь если бы они обвиняли противника в невежестве, то, не убедив слушателей, оратор, сходя с трибуны, оставил бы такое впечатление, что он, скорее, не понимает дела, нежели несправедливо относится к нему. Напротив, оратор, укоряемый в несправедливости, остается в подозрении, даже если он и убедит слушателей; если же не убедит, то его будут считать и безрассудным и несправедливым. От такого образа действий государство ничего не выигрывает, потому что страх отнимает у него советников. И всего больше государство пользовалось бы счастьем в том случае, если бы подобные граждане не имели возможности выступать ораторами: тогда государство менее всего можно было бы убедить впадать в те же ошибки, в какие впадает оратор. Хорошему гражданину не подобает показывать превосходство своего ораторского искусства посредством застращивания противников; он должен выступать как равный против равного. Мудрое государство не должно воздавать особых почестей тому гражданину, который многократно подавал полезные советы, но не должно и умалять тех почестей, какими он уже пользуется; точно так же и того гражданина, которому не удалось провести свое предложение, государство обязано не только не наказывать, но и не относиться к нему с презрением. Тогда оратор, имеющий успех, никогда не станет, чтобы еще больше отличиться, говорить что-либо наперекор своему убеждению и в угоду народу; равным образом и оратор, потерпевший неудачу, не будет стремиться такими средствами привлекать на свою сторону народную массу из желания отличиться. Между тем мы поступаем противоположно этому, даже больше: если какой-либо оратор подозревается в своекорыстии, пусть даже он выступает с самыми лучшими предложениями, мы лишаем государство очевидной выгоды, относясь с ненавистью к такому оратору, хотя бы относительно его своекорыстия у нас было и недостаточно обоснованное предположение. Обыкновенно бывает так: хорошие предложения, высказываемые напрямик, возбуждают подозрение в такой же мере, как и предложения плохие; вследствие этого и тот оратор, который желает внушить народной массе самое опасное решение, должен привлекать ее на свою сторону путем обмана, и тот, который выступает с лучшим предложением, вынужден прибегать ко лжи для того, чтобы внушить доверие к себе. При таком избытке благоразумия только у нас для государства нельзя сделать ничего доброго открыто, не прибегнув к обману. В самом деле, если кто подает какой-либо благой совет прямо, к нему относятся с подозрением, как бы он втайне не извлек из этого выгоды для себя. Однако при столь трудном положении, ввиду столь важного дела наш долг быть дальновиднее вас, располагающих кратким временем для размышления, тем более, что мы ответственны за наши советы, а вы никому не даете ответа в результатах того, что слушаете. Если бы тот, кто вас убедил, и тот, кто последовал совету, испытывали одинаково дурные последствия, то вы выносили бы решения более осмотрительные. Теперь же в случае неудачи вы при первой вспышке гнева караете одно только предложение лица, натолкнувшего вас на решение, но не караете ваши собственные решения, хотя бы последние, несмотря на то что они приняты народною массою, оказались также ошибочными".

"Я выступил по делу митиленян не для возражения Клеону и не для обвинения митиленян. Дело идет, если мы благоразумны, не о преступлении митиленян, но о разумности нашего решения. Если даже я докажу, что митиленяне совершили весьма противозаконное деяние, то отсюда я не стану еще требовать казни для них, коль скоро она не полезна для нас. Не стал бы я говорить и в пользу того, что митиленяне заслуживают некоторого извинения, если бы это не служило к благу государства. Я полагаю, что решение наше должно иметь в виду не столько настоящее, сколько будущее. Наказание митиленян смертью будет полезно, потому что в будущем уменьшится число восстаний, {Со стороны союзников.} -- вот на чем Клеон особенно настаивает; я держусь совершенно противоположного мнения и утверждаю иное, также имея в виду благо будущего. Я надеюсь, что из-за мнимой основательности доводов Клеона вы не отвергнете того полезного, что будет заключаться в моей речи. Быть может, речь Клеона, как более справедливо отвечающая теперешнему вашему раздражению против митиленян, увлекает вас; но мы не судимся с ними перед судом, и нам нет нужды рассуждать о принципах права, нет, мы совещаемся о митиленянах и решаем вопрос, как полезнее поступить с ними. В государствах назначается смертная казнь за многие преступления, и не только за такие, каково преступление митиленян, но и за меньшие. Однако люди, подстрекаемые надеждою, отваживаются на рискованные предприятия, и никто еще не ставил себя в опасное положение, не будучи уверен в том, что замысел его кончится для него благополучно. Равным образом, разве существовало когда-нибудь такое государство, какое решилось бы на восстание, не располагая, по своим соображениям, достаточными для того средствами, собственными или при помощи союза с другими? Ошибаться по природе свойственно всем людям и в частной и в государственной жизни, и нет закона, который бы удержал от этого, потому что люди прошли все виды наказаний, налагая их в той надежде, что, быть может, они меньше будут терпеть от преступлений негодяев. Вероятно даже, что в старину самые тяжкие преступления подлежали более мягким наказаниям, но с течением времени, вследствие пренебрежения к этим наказаниям, большинство их усилилось до смертной казни; однако и ею люди пренебрегают. Итак, или необходимо придумать еще более жестокую меру устрашения, или же смертная казнь не способна ни от чего удержать. Бедность в связи с нуждою порождает дерзость, избыток в соединении с наглостью и самоуверенностью побуждает к алчности, точно так же все другие житейские обстоятельства, при том или другом возбуждении, которое, как всегда нечто более сильное и неодолимое, властвует над человеком и толкает его на рискованные предприятия. А тут еще при всяком положении играют свою роль надежда и увлечение; последнее идет впереди, первая за ним следует. Увлечение, внушая замысел, надежда, подсказывая легкость удачи, причиняют всего больше вреда, и хотя объекты увлечения и надежды невидимы, но они сильнее стоящих пред глазами опасностей. Кроме того, в неменьшей мере поддерживает человека в его воодушевлении и счастливый случай. Иногда появляется он неожиданно и даже при недостаточности средств побуждает решаться на опасное предприятие того или иного человека, всего же более государства, поскольку в данном случае дело идет о самом существенном, о свободе или власти над другими, и поскольку каждый, действуя заодно со всеми, нерасчетливо преувеличивает до известной степени свои силы. Вообще, коль скоро натура человека горячо стремится что-либо совершить, нельзя, да и было бы большою наивностью воображать, будто можно отвлечь его от этого или силою законов, или какою-нибудь иною мерою устрашения. Итак, не следует, положившись на смертную казнь как на залог спокойствия, принимать гибельное решение. Не должно лишать восставших всякой надежды на то, будто им нельзя будет раскаяться и в возможно короткое время загладить свою ошибку. Подумайте о том, что теперь, если какое-либо государство и отлагалось и потом сознавало невозможность успеха, оно готово было примириться с нами еще в то время, когда было в состоянии уплатить нам военные издержки и на будущее время вносить подати. Но неужели, думаете вы, при другом отношении, когда безразлично будет, пойти ли на примирение раньше или позже, найдется хоть одно государство, которое не постарается вооружиться еще сильнее, чем теперь, и не станет выдерживать осаду до последней крайности? Разве для нас не убыточно тратиться на продолжительную осаду только потому, что о примирении нет речи, получить в случае взятия города город разрушенный и лишиться доходов с него на будущее время? Между тем именно в них наша сила против врагов. Поэтому нам следует быть не столько строгими судьями виновных во вред себе, сколько обращать внимание на то, каким образом, применив умеренное наказание, мы можем на будущее время утилизировать те государства, которые обладают значительными денежными средствами. Оберегать себя мы должны не суровостью законов, но бдительностью в наших действиях. Теперь же мы поступаем вопреки этому правилу. Если какое-нибудь свободное государство, принужденное к подчинению силою, отлагается от нас из стремления к независимости, то, совершенно понятно, мы полагаем, что, покорив его, следует его еще жестоко наказать. Напротив, людей свободных не должно подвергать суровому наказанию в то время, как они решились отложиться, а необходимо строго наблюдать за ними еще до восстания и заранее действовать так, чтобы отпадение и на мысль им не приходило; а потом, одолев восставших, нужно возможно меньшее взыскивать с них. Теперь подумайте, какую ошибку вы сделали бы в данном случае, последовав совету Клеона. Теперь во всех государствах демократическая партия благосклонно настроена к вам и или вовсе не принимает участия в восстании олигархической партии, или же, если и бывает вынуждена примкнуть к восстанию, тотчас становится во враждебные отношения к восставшим. Поэтому, начиная войну, вы имеете союзника в лице народной массы враждебно настроенного к вам государства. Если вы погубите демократическую партию в Митилене, партию, которая не участвовала в восстании и, получив оружие, добровольно передала вам город, то прежде всего избиением доброжелателей ваших вы совершите несправедливость, потом сделаете то, что наиболее желательно для аристократов: поднимая против вас государства, они тотчас найдут себе союзника в лице демократов, как скоро вы открыто покажете, что подвергаете безразлично одному и тому же наказанию и виновных и невиновных. Нет, если бы даже демократическая партия и была виновна, вы обязаны игнорировать это, чтобы единственную союзную еще с нами часть населения не превратить во враждебную. Для упрочения нашего владычества, я полагаю, будет гораздо выгоднее добровольно снести обиду, нежели, стоя на основах права, истребить тех, кого не следует. Что касается того, будто, как утверждает Клеон, наказание митиленян и справедливо и полезно, то это утверждение невозможно согласовать с фактами".

"Поймите же, что мой совет лучше, и не давайте предпочтения ни 48 состраданию, ни снисходительности; ведь и я не рекомендую вам руководствоваться этими чувствами. Примите мой совет по тем соображениям, какие я высказал, спокойно судите митиленян, которых прислал к вам Пахет, как виновных, а прочих не трогайте. Такая мера благотворна для будущего и достаточна уже для устрашения врагов. Принимающий мудрое решение относительно неприятелей могущественнее того, кто идет на них, действуя безрассудною силою".

Вот что сказал Диодот. После того как высказаны были оба этих предложения, резко противоречившие одно другому, афиняне также перешли к обмену мнений; при отрытой баллотировке за оба предложения высказалось почти равное число голосов, но все же одержало верх предложение Диодота. Тотчас со всею поспешностью афиняне отправили другую триеру {Ср.: III. 363.} для того, чтобы раньше посланная триера не предупредила ее и чтобы до ее прибытия население города не было истреблено: первая триера вышла почти за сутки до второй. Так как митиленские послы {Ср.: III. 365.} снабдили корабль вином и ячменным хлебом и обещали щедро наградить гребцов, если они опередят первую триеру, то афиняне плыли с таким усердием, что на ходу ели хлеб, замешанный на вине и масле, и в то время как одни по очереди спали, другие гребли. К счастью, противного ветра не было вовсе, и первый корабль, шедший на необычайное дело, плыл, не торопясь, тогда как второй спешил, как сказано. Первый корабль опередил второй настолько, что Пахет прочитал постановление и собирался уже привести его в исполнение, как вслед за этим пристал к берегу второй корабль и не допустил до избиения митиленян. Так едва-едва Митилена избежала опасности. Остальных граждан, тех, что были отосланы Пахетом как наиболее виновные в восстании, афиняне, по предложению Клеона, казнили (их было немного больше тысячи человек). Стены Митилены были срыты, корабли отобраны. Впоследствии афиняне не наложили фороса на лесбосцев, но образовали из их земель, кроме мефимнейской, три тысячи наделов; из них триста отделили и посвятили богам, а на остальные отправили из среды своих граждан клерухов по жребию. Лесбосцы сами обрабатывали свою землю и должны были выплачивать деньгами клерухам ежегодно за каждый надел по две мины. {Около 98 руб.} Афиняне отобрали также и все небольшие города на материке, {Ср.: IV. 523.} какие были во власти митиленян; эти города впоследствии подчинены были афинянам. Таковы были события на Лесбосе.

В ту же летнюю кампанию, по взятии Лесбоса, афиняне под начальством стратега Никия, сына Никерата, пошли войною против острова Миноя, лежащего пред Мегарами. Мегаряне, соорудив на острове башни, пользовались ими как укреплением. Никий желал, чтобы афиняне имели сторожевой пост на Миное вследствие близости ее к Афинам, а не в Будоре {II. 943.} и не на Саламине (тогда пелопоннесцы не могли бы тайком совершать оттуда {Т. е. из Нисеи, единственной мегарской гавани на Сароническом заливе.} нападения на триерах, что случалось и раньше, {Ср.: II. 93-94.} или посылать пиратов) и чтобы вместе с тем запереть подвоз к мегарянам. Прежде всего Никий овладел с помощью машин двумя отделенными от Нисеи, выступающими вперед со стороны моря башнями, освободил вход в пролив между островом и сушей и укрепил другую часть острова со стороны материка, так как оттуда могла быть подана помощь острову, недалеко отстоящему от материка, по мосту, перекинутому через болото. Все это афиняне совершили в несколько дней; затем они возвели укрепление и на острове. Никий, оставив там гарнизон, возвратился с войском домой.

В ту же пору этой летней кампании платеяне, не имея больше съестных припасов и не будучи в состоянии долее выдерживать осаду, {Ср.: III. 24.} сдались пелопоннесцам при следующих обстоятельствах. Пелопоннесцы штурмовали платейское укрепление, и платеяне не имели силы его защитить. Лакедемонский начальник, поняв бессилие платеян, не желал брать город силою; это ему приказано было из Лакедемона для того, чтобы Платея, жители которой сдавались добровольно, не была возвращена афинянам в том случае, если пелопоннесцы заключат с ними мир и придут к соглашению относительно возвращения всех местностей, какими во время войны завладела каждая сторона. Лакедемонский начальник обратился к платеянам через глашатая со следующим предложением: если они желают добровольно передать город лакедемонянам и взять их в судьи, то будут наказаны только виновные и не иначе, как по суду. Так объявил глашатай. Платеяне находились тогда в состоянии крайнего бессилия и потому сдали город. В течение нескольких дней, пока из Лакедемона не явились судьи в числе пяти человек, пелопоннесцы кормили платеян. Когда судьи прибыли, против платеян не было выставлено никакого обвинения; их вызвали только в суд и спрашивали одно: оказали ли они услуги в течение происходящей войны лакедемонянам или их союзникам. В ответ на это платеяне просили позволить им высказаться обстоятельнее и назначили себе защитниками Астимаха, сына Асополая, и Лакона, сына Эемнеста, проксена лакедемонян. Защитники выступили со следующею речью.

"Лакедемоняне, мы передали вам город из доверия к вам, не думая, что подвергнемся подобного рода суду, но что суд будет более правильный. Мы не решились предстать перед другими судьями, а только пред вами, в том убеждении, что ваш суд будет наиболее справедливый. Теперь же мы опасаемся, что ошиблись и в том и в другом: не без основания мы подозреваем, что зайдет вопрос о высшей мере наказания и что вы окажетесь не беспристрастными судьями. Мы заключаем так из того, что против нас не было предварительно выставлено обвинение, на которое мы должны были бы дать ответ (мы ведь сами потребовали дать нам возможность высказаться), и из того, что допрос ваш слишком краток: правдивый ответ на него будет обращен против нас, ложный ответ даст повод к обличению. Во всех отношениях наше положение безвыходное, и мы вынуждены сказать несколько слов прежде, чем подвергнуться опасности; так будет надежнее. В самом деле, если бы мы ничего не сказали, то подали бы в таком случае повод упрекать нас в том, что речью, если бы она была произнесена, мы могли бы спасти себя. Помимо всего другого тяжело нам и убеждать вас. Если бы мы не знали друг друга, то еще могли бы помочь себе указанием на такие обстоятельства, которых вы не знаете. Но теперь нам предстоит говорить с людьми, которым все известно, и нас страшит не только то, что вы заранее признали наши заслуги ниже ваших и это вменили нам в вину, но также и то, что в угоду другим мы стоим уже перед готовым решением".

"Однако мы постараемся представить имеющиеся у нас справедливые основания по поводу наших разногласий с фивянами, вами и прочими эллинами, напомним и об услугах, оказанных нами, и этим попытаемся убедить вас. На краткий вопрос о том, совершили ли мы в эту войну что-нибудь полезное для лакедемонян и их союзников, мы отвечаем так: если вы спрашиваете нас как врагов, то не считайте себя обиженными тем, что мы не оказали вам услуг; если же вы считаете нас друзьями, то вы сами делаете большую ошибку, пойдя на нас войною. Пока был мир, мы, борясь с персами, доказали нашу доблесть; да и теперь не мы первые нарушили мир, а в то время {Во время войн с персами.} из всех беотян только мы заодно с вами боролись с персами за свободу Эллады. Хотя мы -- жители материка, но сражались на море у Артемисия, а в битве, происшедшей на нашей земле, стояли подле вас и Павсания. Вообще во всех событиях, какие в то время угрожали эллинам опасностью, мы принимали участие сверх сил наших. В частности, вам, лакедемоняне, мы послали на помощь третью часть своих граждан в ту именно пору, когда после землетрясения восстали илоты, бежавшие на Ифому, и Спарта объята была сильнейшим страхом. {I. 1012.} Не следует забывать этого! Так мы отличились в важнейших событиях давнего времени, врагами мы стали после, и вы виноваты в этом. Когда фивяне причинили нам насилие и мы просили вашей помощи, вы отвергли нас и рекомендовали обратиться к афинянам как к ближайшим нашим соседям, указав на то, что живете далеко от нас. Однако в последнюю войну вы не потерпели от нас ничего непристойного и не могли ждать этого. Если же мы не пожелали отложиться от афинян вопреки вашему требованию, то тем мы не совершили несправедливости: афиняне помогали нам против фивян, между тем как вы медлили сделать это. После этого нечестно было бы изменять афинянам, тем более что они сделали нам добро, согласно нашей просьбе приняли нас в свой союз и даровали нам права гражданства; напротив, нам подобало ревностно исполнять их приказания. Союзники не виноваты в том, если они следуют за предписаниями своих вождей, лакедемонян или афинян, и если вожди в чем-либо поступали несправедливо; виноваты те, которые ведут союзников на неправое дело. Фивяне причинили нам много всякого рода обид, последнюю вы сами знаете: через нее постигла нас и настоящая беда. Они захватили наш город в мирное время, к тому же в праздник, {II. 21.} и мы наказали их правильно, согласно общепринятому обычаю, дозволяющему отражать неприятельское нападение, и теперь несправедливо было бы обижать нас из-за них. Если вы при разборе дела будете соображаться с тем, что в настоящий момент полезно вам и что фивянам, вы окажетесь не истинными судьями справедливости, но скорее судьями, преследующими собственные выгоды. Но если вы находите фивян полезными для вас теперь, то мы и прочие эллины были гораздо полезнее в то время, когда вы находились в еще большей опасности. Ведь теперь вы страшны для других в ваших наступательных действиях, а фивяне стояли заодно с варварами в то время, когда последние угрожали порабощением всем эллинам. Справедливость требует противопоставить теперешней нашей вине, если мы в чем-нибудь виноваты, тогдашний наш энергичный образ действия, и вы увидите, что наши заслуги превосходят нашу вину. К тому же они оказаны при таких обстоятельствах, когда среди эллинов было редкостью встретить так или иначе мужественное противодействие могуществу Ксеркса. Похвалами превозносили особенно тех эллинов, которые ввиду неприятельского нашествия не бежали от опасности ради собственного спасения, но с риском для себя охотно отваживались на блистательнейшие подвиги. В числе этих эллинов были и мы, удостоившиеся тогда высшего почета; {II. 713.} и, однако, теперь за такой наш образ действия нам угрожает гибель, так как мы отдали предпочтение афинянам по долгу

7 справедливости, а не вам, руководствуясь корыстью. Между тем об одном и том же способе действия следует и судить одинаково, и выгодным считать только прочную всегда благодарность к честным союзникам за их доблесть; тогда в настоящее время мы можем еще оказаться для вас полезными".

"Подумайте еще и о том, что теперь большинство эллинов считает вас образцом справедливости. Если относительно нас вы постановите несправедливый приговор (а настоящее судебное разбирательство не останется неизвестным, потому что о вас идет слава, да и нас не хулят), смотрите, как бы вас не осудили за то, что о людях доблестных вы, еще более доблестные, постановили несоответственное решение и в общеэллинские святыни посвятили добычу, взятую от нас, благодетелей Эллады. Разрушение Платеи лакедемонянами покажется ужасным, равно как и то, что из-за фивян вы вычеркнули наше государство со всем его достоянием из сонма эллинов, между тем как отцы ваши начертали его имя на треножнике в Дельфах за его доблесть. {I. 1322.} Вот до какого бедствия дошли мы! Мы шли на гибель в то время, как персы одерживали победы, а теперь вы, прежде ближайшие друзья наши, предпочитаете нам фивян. Дважды мы подвергались величайшим испытаниям: тогда угрожала нам голодная смерть, если мы не сдадим город, теперь грозит смертный приговор. Мы, платеяне, показавшие свое усердие к эллинам сверх наших сил, отвергнуты всеми, стоим одинокие и беспомощные. Ни один из тогдашних союзников не помогает нам, и нас тревожит, что и вы, лакедемоняне, единственная наша надежда, не останетесь нам верными. Однако ради богов, которые некогда были нашими союзными богами, во имя доблести нашей перед эллинами, мы просим, чтобы вы смягчились и переменили свое решение, если фивяне уже склонили вас к чему-нибудь. Мы просим, чтобы вы потребовали от них в ответ за наши услуги уступки -- не убивать тех, которых вам не подобает убивать. Примите честную благодарность от нас вместо постыдной от фивян и ради удовольствия других не пятнайте себя позором. Погубить жизнь нашу легко, но трудно загладить позор этого поступка. Ведь вы накажете в нас не врагов ваших, что было бы понятно, но людей, благосклонно к вам настроенных, по необходимости взявшихся за оружие. Итак, даруя нам безнаказанность, вы рассудите дело по-божески, во внимание к тому, что мы добровольно отдались вам, простирая руки с мольбами (эллинский обычай возбраняет убивать молящих о пощаде); кроме того, мы ведь всегда оказывали вам услуги. Посмотрите на могилы отцов ваших, которые пали от руки персов и погребены в нашей земле, которых мы всенародно чтим каждый год одеяниями и всем прочим, что освящено обычаем, приносим им начатки всех плодов нашей земли, с благоговением, как от дружественной страны, как союзники прежним своим товарищам по оружию. Вы поступите противоположно этому, если рассудите не по справедливости. Подумайте: ведь Павсаний похоронил павших воинов здесь в том убеждении, что он хоронит их на дружественной земле, у друзей. Если вы погубите нас и обратите платейскую землю в фиванскую, разве вы не лишите отцов ваших и родственников тех почестей, какими они пользуются теперь, и не оставите их во вражеской земле, среди их же убийц? Сверх того, вы поработите ту землю, где освобождены были эллины, опустошите святыни богов, в которых эллины испросили себе победу над персами, отнимете отеческие жертвы у тех, которые установили и устроили их".

"Это недостойно вашей славы, лакедемоняне. Недостойно погрешать против общеэллинских установлений и ваших предков, губить только из-за чужой неприязни нас, ваших благодетелей, не нанесших вам обиды. Нет, вам подобает пощадить нас и сжалиться над нами, проникшись разумным состраданием. Обратите внимание не только на жестокость предстоящего нам наказания, но и на то, какие люди должны подвергнуться ему, а также на невозможность рассчитать, на кого, даже и без всякой вины, может обрушиться подобное несчастие. Мы же поступаем соответственно с нашим положением и как велит нам нужда: взывая к общеэллинским богам и богам, чтимым на общих {Как у вас, так и у нас.} алтарях, мы молим внять нашей просьбе, ссылаясь и на те клятвы, которыми клялись отцы ваши, мы просим не забывать их. Мы взываем как молящие к могилам отцов ваших, умоляем почивших спасти нас от владычества фивян, от выдачи нас, вернейших друзей ваших, злейшим нашим врагам. Мы напоминаем вам тот день, в который вместе с почившими мы совершили блистательнейшие подвиги. А теперь, в этот день, нам угрожает ужаснейшее бедствие! Мы кончаем нашу речь, что в теперешнем положении и необходимо и очень тяжело, так как с окончанием ее приближается и опасность для нашего существования. В заключение мы указываем снова на то, что мы не передали города фивянам (ведь мы предпочли этому умереть от позорнейшей голодной смерти), что мы обратились к вам с доверием. Если мы не можем вас убедить, то справедливость требует возвратить нас в прежнее положение и дать нам возможность самим встретить ту опасность, какую пошлет судьба. Вместе с тем мы, доказавшие величайшую ревность в борьбе за эллинов, явившиеся к вам как молящие о пощаде, заклинаем вас, лакедемонян, не предавать нас, платеян, из ваших рук и из-под вашей защиты фивянам, злейшим врагам нашим. Будьте нашими спасителями и, освобождая прочих эллинов, не губите нас".

Так говорили платеяне. Фивяне встревожились, как бы лакедемоняне под влиянием речи платеян не разжалобились. Поэтому они выступили и объявили, что также желают говорить, так как судьи, вопреки собственному решению, дозволили платеянам говорить больше, чем сколько было нужно для ответа на вопрос. Судьи предложили говорить, и фивяне произносили следующее.

"Мы не просили бы слова, если бы платеяне ответили кратко на предложенный вопрос и если бы обращенная против нас речь не была обвинительным актом, если бы, уклоняясь от надлежащего обсуждения дела, они не произнесли длинной защитительной речи относительно того, в чем их не обвиняют, и не воздавали похвал тому, за что никто не порицал их. Теперь нам необходимо, с одной стороны, отразить их нападки, с другой -- разоблачить похвалы, чтобы ни наша низость, ни их высокое мнение о себе не послужило им на пользу и чтобы вы произнесли приговор, выслушав правду по обоим этим пунктам".

"Впервые возникла у нас вражда с платеянами из-за того, что по заселении остальной Беотии мы заняли Платею и вместе с нею другие местности, вытеснив из них смешанное население. Вопреки первоначальному постановлению, платеяне не пожелали признавать наше главенство: отдельно от прочих беотян они начали нарушать заветы отцов, а когда их стали принуждать к покорности, они примкнули к афинянам и вместе с ними причиняли нам много зла, за что и пострадали.

Платеяне говорят, что, когда варвары пошли на Элладу, они одни из беотян не встали на сторону персов; этим они больше всего гордятся и за это {За наши симпатии к персам.} больше всего поносят нас. Мы и не утверждаем, что платеяне стояли на стороне персов; но это они делали потому, что и афиняне так не поступали. Однако впоследствии, на том же основании, когда афиняне пошли на эллинов, платеяне одни из беотян встали на сторону афинян. Обратите все-таки внимание, при каких обстоятельствах действовали мы и платеяне. У нас в то время государственное устройство не было ни равноправной олигархией, ни демократией. Власть в государстве находилась в руках немногих лиц, что более всего противно законам и разумному государственному строю, а ближе всего стоит к тирании. В надежде укрепить собственную власть еще больше, в том случае, если одолеют персы, сдерживая народную массу силою, эти "немногие" призвали неприятеля. Государство во всей его совокупности поступило так в то время, когда оно не обладало самодержавной властью; и недостойно поносить его за то, что оно сделало ошибку в то время, когда в нем не было законов. Необходимо оценить наше поведение после того, как персы удалились и появились в государстве законы. Когда с течением времени афиняне начали свои наступательные действия, пытаясь покорить своей власти всю Элладу и нашу страну, когда, пользуясь раздорами, {Царившими между эллинами.} они захватили уже большую часть Эллады, {Ср.: I. 1082-3.} тогда-то не освободили ли мы Беотию битвою и победою над афинянами при Коронее. {I. 1132.} Не помогаем ли мы энергично и теперь освобождению прочих эллинов, доставляя конницу и вооружение в таком количестве, как никто другой из союзников. Вот что мы можем сказать в нашу защиту против обвинения нас в сочувствии персам".

"Мы постараемся доказать, что вы {Платеяне.} более нас виновны перед эллинами и более, нежели мы, заслуживаете всякой кары. Вы говорите, что заключили союз с афинянами и сделались афинскими гражданами для того, чтобы отомстить нам. {III. 551--3.} В таком случае вам следовало призывать афинян только против нас и не нападать вместе с ними на других. Последнее было в вашей власти, если только вы были вынуждены к тому афинянами против вашего желания: ведь в то время существовал уже союз лакедемонян против персов, на который вы больше всего ссылаетесь. Его было достаточно для того, чтобы удержать нас от нападения на вас и, что самое главное, чтобы дать нам возможность безбоязненно обсуждать положение дел. Однако вы добровольно и уже без всякого принуждения предпочли стать на сторону афинян. Вы говорите, что постыдно было изменить своим благодетелям. Но гораздо постыднее и преступнее предать всех эллинов, с которыми вы заключили клятвенный союз, нежели предать одних афинян, когда последние стремились к порабощению Эллады, а первые к ее освобождению. И отплатили вы афинянам услугою не равною {Сравнительно с тою, какую они оказали вам.} и не свободною от позора. Вы же сами говорите, что призвали их на помощь, терпя обиды, помогаете же им тогда, когда они обижают других. Хотя и постыдно не отплачивать равною услугою за услугу, но еще более постыдно за услуги, оказанные согласно со справедливостью, воздавать услугами, направленными к ее нарушению. Это указывает ясно на то, что тогда вы одни из всех беотян не были на стороне персов не ради эллинов, но потому, что и афиняне были не на стороне персов, вы желали действовать с афинянами заодно, нам наперекор. И вот теперь вы хотели бы извлечь для себя выгоду из той доблести, которую вы обнаружили благодаря другим. Но это не полагается. Раз вы предпочли афинян, то вместе с ними и боритесь и не выставляйте на вид прежнего клятвенного союза, в силу которого вы будто бы должны теперь получить спасение. Вы, ведь, вышли из этого союза, изменили ему, потому что предпочли содействовать порабощению эгинян {Ср.: I. 105. 108; II. 27.} и некоторых других участников союза, а не препятствовать этому; и тут вы действовали по своей воле, руководствовались теми законами, которые имеете до сих пор, и никто не принуждал вас, как принуждали некогда нас. Вы отвергли и последнее требование, предъявленное вам до обнесения города укреплениями: оставаться в покое и не помогать ни одной из воюющих сторон. {II. 721.} Кого же, как не вас, с большим правом могут ненавидеть все эллины, вас, которые проявили свое благородство на пагубу им? Вы уверяете дальше, что некогда совершили прекрасные подвиги; но, ведь, вы теперь доказали, что они вам не к лицу. Постоянные же стремления вашей натуры раскрылись потом в истинном свете: вы пошли вместе с афинянами, когда они вступили на неправый путь. Таковы наши объяснения относительно наших невольных симпатий к персам и ваших добровольных симпатий к афинянам".

"Что касается упоминаемой вами последней обиды, именно, что в мирное время и в праздник мы несправедливо напали на ваш город, то и тут мы не считаем себя виновными больше вас. Правда, мы были бы виноваты, если бы по собственному почину пришли к вашему городу, начали сражение и опустошали ваши поля как неприятели. Но если ваши же сограждане, первенствующие по своему происхождению и богатству, с целью отделить вас от союза с иноземцами {Т. е. не с Беотийским государством.} и возвратить вас в исконный союз всех беотян, призвали нас по собственному побуждению, чем мы тут виноваты? Нарушают закон не столько те, которые следуют за вождем, сколько сами вожди. Однако, по нашему разумению, не виноваты ни они, ни мы. Будучи такими же гражданами, как и вы, больше вас подвергаясь опасностям, они открыли перед нами ворота своих же укреплений и пропустили нас в свой город как друзей, а не как врагов; они желали воспрепятствовать худшим из вас сделаться еще хуже, а за лучшими обеспечить то, чего они были достойны; они были наблюдателями над вашими мыслями, а не над вами самими; они не отчуждали у вас города, напротив, намеревались приобщить вас к родственному союзу, ни с кем не ставить вас во враждебные отношения, но всех одинаково ввести в союз. Что мы действовали не как враги, вот доказательство этого: никого мы не обидели, предложили идти к нам всякому, желающему управляться по отеческим законам всех беотян. Вы охотно перешли к нам и первое время по заключении договора оставались в покое; но потом, заметив нашу малочисленность (быть может, вам казалось еще, что мы поступили не совсем справедливо, вошедши в город без соизволения всего вашего народа), вы не воздали нам равною мерою. Вместо того чтобы не производить фактически переворота, а только уговорить нас покинуть город, вы, вопреки уговору, напали на нас; и мы горюем не столько о тех, кого вы убили в рукопашном бою {II. 34. 4.} (они понесли до известной степени законное наказание), сколько о тех, которых в то время, как они простирали к вам руки с мольбами, вы захватили живыми и потом противозаконно убили, несмотря на обещание ваше не казнить их. Разве это не ужасное с вашей стороны преступление? Итак, три следующих правонарушения числятся за вами в короткое время: вы нарушили договор, умертвили затем наших людей, не сдержали данного нам обещания не убивать их в том случае, если мы не тронем достояния вашего на полях. И все-таки нарушителями законов вы называете нас и отказываетесь понести возмездие. Нет, этому не бывать, если, конечно, судьи будут решать по правде! За все это вы будете наказаны!"

"Мы распространились об этом, лакедемоняне, и в ваших и в наших интересах: чтобы вы знали, что ваш обвинительный приговор будет справедлив, и чтобы нам еще больше убедиться в святости нашего мщения. Не трогайтесь речами платеян о давних их доблестях, если эти доблести и были: они должны послужить на помощь угнетаемым, но, когда совершается что-либо постыдное, за эти доблести должно усиливать наказание вдвое, так как тогда люди поступают несправедливо вопреки чувству долга. Бесполезны должны быть для таких людей их слезы и жалобы, когда они взывают к могилам отцов ваших и указывают на то, что они покинуты. Ведь и мы со своей стороны можем напомнить, что наша молодежь, истребленная ими, претерпела еще более ужасную судьбу, {II. 57.} между тем как отцы ее одни погибли при Коронее, {1133.} привлекая Беотию на вашу сторону, другие, осиротелые старцы, оставленные в своих домах, обращаются к вам с мольбами гораздо более справедливыми об отмщении платеянам. Люди, страдающие в чем-либо незаслуженно, более достойны сожаления; напротив, люди, подвергающиеся заслуженному наказанию, как платеяне, достойны злорадства. {По поводу их несчастий.} В том, что платеяне теперь покинуты, они виноваты сами, так как добровольно оттолкнули от себя лучших союзников. Они поступили противозаконно, раньше не потерпев от нас обиды, руководствовались больше чувством ненависти, чем правды, и даже теперь не могут понести соответствующего наказания. Они, ведь, подвергнутся наказанию по закону; вопреки их уверениям, они не простирали к вам рук на поле брани, но, согласно уговору, отдали себя на ваш суд. Итак, лакедемоняне, защитите закон эллинов, нарушенный платеянами, и нам, беззаконно потерпевшим, справедливо воздайте за оказанные нами услуги. Не отвергайте нас под влиянием речей платеян, дайте пример эллинам, что вы устраиваете состязания не речами, а делами: если действия честны, для них достаточно немногих слов, если же они ошибочны, тогда красивые речи служат только покровом. Если вожди, какими являетесь вы теперь, будут постановлять свои окончательные решения, суммировав кратко все данные, тогда реже будут подыскиваться красивые слова для неправедных деяний".

Вот что сказали фивяне. Лакедемонские судьи находили, что с их стороны правильно будет поставить вопрос, оказаны ли лакедемонянам какие-нибудь услуги платеянами во время войны: в остальное время они, ведь, требовали от платеян сохранять спокойствие согласно давнему договору с Павсанием, {II. 71. 721.} заключенному после Персидских войн, а затем впоследствии платеяне отвергли предложение, сделанное лакедемонянами перед возведением укреплений вокруг города, -- занимать, согласно тому же договору, нейтральное положение. Лакедемоняне считали, что они обижены платеянами и не связаны уже договором с ними вследствие того, что платеяне не исполнили их справедливого желания. Итак, лакедемоняне снова стали выводить платеян каждого поодиночке и задавали ему вопрос: оказали ли платеяне какие-нибудь услуги в войне лакедемонянам и их союзникам. Когда платеяне давали отрицательный ответ, лакедемоняне отводили их в сторону и убивали, причем исключения не делалось никому. Так казнили они не менее двухсот платеян и двадцать пять афинян, находившихся вместе с ними в осаде, {Ср.: II. 783; III. 242.} женщин же обратили в рабство. Самый город лакедемоняне предоставили для жительства приблизительно на год мегарским гражданам, которые были изгнаны из Мегар вследствие междоусобицы, {См.: IV. 66.} а также всем оставшимся в живых платеянам, которые держали их сторону. Позже они сравняли весь город с землею и подле храма Геры соорудили из нижних частей стен подворье в двести футов длины и ширины {Около 5 кв. саж.} с покоями, шедшими кругом его, внизу и вверху, для чего употребили потолки и двери платейских домов. Из прочих предметов, находившихся в укреплении, медных и железных, сделаны были и посвящены Гере ложа; ей же соорудили лакедемоняне и каминный храм длиною в сто футов. {Около 14 1/2 саж.} Землю они объявили общественным достоянием и на десять лет отдали ее в аренду; сняли эту аренду фивяне. Вообще лакедемоняне отнеслись так к платеянам исключительно или почти исключительно в угоду фивянам, полагая, что те будут полезны им в войне, которая с этого времени была в полном разгаре. Таков был конец Платеи на девяносто третьем году с того времени, как она вступила в союз с афинянами.

Между тем сорок пелопоннесских кораблей, отправившихся на помощь лесбосцам и спасавшихся в то время бегством на открытом море от преследовавших их афинян, были прибиты бурей к Криту, а оттуда врассыпную пришли к Пелопоннесу. У Киллены они встретили тринадцать триер левкадян и ампракиотов, а также сына Теллида Брасида, прибывшего к Алкиду {III. 331.} в качестве советника. {Ср.: II. 851.} Дело в том, что лакедемоняне после неудачи на Лесбосе решили увеличить свой флот и плыть на Керкиру, раздираемую междоусобицами. Так как афиняне стояли у Навпакта только с двенадцатью кораблями, то лакедемоняне рассчитывали достигнуть Керкиры прежде, чем из Афин явится на помощь большее число кораблей. К этому-то и готовились Брасид и Алкид.

Среди керкирян смуты наступили с того времени, как к ним возвратились пленники, взятые в морских битвах у Эпидамна {I. 47-55.} и отпущенные на свободу коринфянами. Рассказывали, будто пленники были отпущены потому, что их взяли на поруки за восемьсот талантов {Около 1 164 000 руб.} проксены коринфские; на самом же деле пленникам было поручено склонить Керкиру на сторону коринфян. И действительно, эти керкиряне старались воздействовать на отдельных граждан, чтобы отторгнуть город от афинян. Когда явились послы на кораблях афинском и коринфском и вступили в переговоры, керкиряне постановили оставаться в оборонительном союзе с афинянами согласно договору, но по-прежнему быть в дружественных отношениях и с пелопоннесцами. Во главе демократической партии стоял Пифий, добровольный афинский проксен; его возвратившиеся из Коринфа граждане привлекли к суду по обвинению в том, что он желает подчинить Керкиру власти афинян. Будучи оправдан, Пифий, в свою очередь, привлек к суду пятерых богатейших из этих граждан, обвиняя их в том, что в священном участке Зевса и Алкиноя они вырубали тычины; за каждою тычину положена была пеня в один статер. Пеня была высока. Поэтому приговоренные к уплате сели подле святынь с мольбою о том, чтобы им разрешили выплатить пеню по частям, в определенные промежутки; но Пифий, бывший в то время членом совета, уговорил керкирян применить к приговоренным требования закона. Так как они не были изъяты из этого закона и в то же время услышали, что Пифий, пока состоит членом совета, намерен уговаривать народную массу иметь общих с афинянами друзей и врагов, то они составили заговор и, захватив кинжалы, внезапно вошли в заседание совета, убили Пифия и других членов совета, а также частных лиц, всего до шестидесяти человек. Впрочем, несколько единомышленников Пифия бежали (их было немного) на аттическую триеру, которая стояла еще в гавани. Сделав свое дело, заговорщики созвали керкирян и объявили, что происшедшее послужит к величайшему благу керкирян и что они никоим образом не будут порабощены афинянами, что впредь им следует держаться спокойно, допускать в гавани только один корабль той или другой из воюющих сторон; если же корабли явятся в большем числе, то поступать с ними как с неприятельскими. Так они сказали и заставили утвердить их предложение. Тотчас отправили они в Афины посольство с заявлением о пользе всего случившегося, а также с целью уговорить бежавших в Афины керкирян не предпринимать ничего вредного для Керкиры, чтобы им за это так или иначе не пришлось поплатиться. По прибытии послов афиняне схватили их как бунтовщиков, а также и тех из керкирян, которых послы склонили на свою сторону, и поместили их на Эгине. Тем временем имевшие в своих руках власть керкиряне, {Т. е. олигархи.} после того как явилась к ним коринфская триера и лакедемонские послы, напали на демократов и в сражении одержали над ними победу. С наступлением ночи демократы бежали на акрополь и возвышенные части города, собрались там и укрепились, заняв также Гиллайскую гавань. Противники захватили городскую площадь, по соседству с которой большей частью они жили сами, а также гавань, прилегающую к площади и материку. На следующий день произошли небольшие схватки, и обе стороны посылали на окрестные поля вестников, призывая на свою сторону рабов обещанием свободы. Большинство рабов примкнуло к демократам, а к противникам их явилось на помощь восемьсот человек с материка. По прошествии одного дня битва возобновилась, и победа осталась за демократами благодаря тому, что они занимали более укрепленные позиции и имели численный перевес. Им отважно помогали и женщины, бросая черепицы с крыш домов и выдерживая боевой шум со стойкостью, несвойственною их полу. К позднему вечеру олигархи обратились в бегство и были в страхе, как бы демократы быстрым натиском не завладели корабельною верфью и не перебили их. Поэтому олигархи сожгли свои дома, что были вокруг площади, и наемные общежития, чтобы охранить себя от нападения, причем не щадили ни своих, ни чужих жилищ. Истреблено было огнем множество купеческих товаров, и гибель угрожала целому городу, если бы поднялся ветер и направил огонь в его сторону. По окончании сражения обе стороны оставались спокойными и провели ночь на сторожевых постах. Когда власть перешла к демократам, коринфский корабль отплыл в открытое море, и большинство вспомогательных войск незаметно перешло на материк. На следующий день афинский стратег Никострат, сын Диитрефа, прибыл на помощь из Навпакта с двенадцатью кораблями {III. 692.} и пятьюстами мессенских гоплитов. Он старался примирить керкирян и убеждал их прийти к соглашению между собою с тем, чтобы предать суду десять человек наиболее виновных, которые уже покинули город, а прочих оставить в покое, заключив договор с ними и с афинянами на условии иметь общих врагов и друзей. По окончании этого дела Никострат собирался отплыть. Однако представители демократической партии уговорили его оставить на месте пять из числа своих кораблей для того, чтобы удержать противников от новых попыток, обещая вооружить для него своими гражданами и отпустить вместе с ним такое же число своих кораблей. Никострат согласился, а представители демократов поставили на корабли людей из рядов своих противников. Те испугались, как бы их не отправили в Афины, и сели в качестве молящих в храме Диоскуров. Никострат старался вызвать их оттуда и успокоить, но уговорить не удалось. Тогда демократы, обозлившись, под тем предлогом, что молящие о защите не питают добрых замыслов, коль скоро они с недоверием относятся к отплытию вместе с Никостратом, вынесли хранившееся в домах олигархов вооружение и, если бы не помешал Никострат, убили бы некоторых из них, попавшихся им на глаза. При виде этого остальные олигархи, не менее четырехсот человек, сели в качестве молящих в храме Геры. В свою очередь демократы из опасения переворота со стороны олигархов уговорили их выйти из храма и переселили на остров, лежащий перед храмом Геры, куда им и посылалось все нужное.

Когда междоусобные распри достигли такой степени, на четвертый или на пятый день после переселения упомянутых лиц на остров, явились пелопоннесские корабли из Киллены, где они стояли на якоре по прибытии из Ионии; {III. 69.} кораблей этих было пятьдесят три. Во главе флота по-прежнему стоял Алкид; при нем был в качестве советника Брасид. Бросив якорь в материковой гавани Сиботах, {I. 503.} корабли на заре направились к Керкире. Керкиряне были в большом смятении, потому что боялись и того, что происходило в городе, и неприятельского наступления. Они стали готовить шестьдесят кораблей и по мере вооружения их высылали против неприятеля, хотя афиняне советовали дать прежде всего отплыть им самим и потом следовать за ними со всем флотом. Между тем керкирские корабли выходили к неприятелю поодиночке, а потому два корабля тотчас перебежали на сторону неприятеля, а на других воины затеяли между собою драку; вообще в действиях керкирских кораблей не было никакого порядка. При виде такой сумятицы пелопоннесцы с двадцатью кораблями выстроились против керкирян, а с остальными против двенадцати афинских кораблей, в числе которых было два государственных корабля, "Саламиния" и "Парал". {III. 331.} Керкиряне, нападая в беспорядке -- каждый раз с небольшим числом кораблей, терпели от неприятеля. Афиняне, опасаясь численного превосходства врагов и как бы их не окружили неприятельские корабли, не переходили в наступление на весь неприятельский флот, не направлялись и на его центр, но ударили в крыло и потопили один корабль. После этого лакедемонские корабли выстроились в круг, а афиняне стали обходить их и пытались привести в замешательство. Стоявшие против керкирян пелопоннесцы заметили это и в страхе, как бы не повторилось то же, что произошло у Навпакта, {II. 84.} спешили на помощь к своим. Корабли собрались вместе и разом пошли на афинян. Афиняне уже отступали и гребли кормами вперед; при этом они стремились, чтобы возможно большее число керкирских кораблей спаслось бегством раньше их в то время, как сами они будут отступать медленно и неприятель обратится на них. Таково было это морское сражение, кончившееся к закату солнца. Керкиряне испугались, что неприятель, пользуясь победою, или пойдет на город, или захватит с острова помещенных там граждан, {III. 755.} или вообще учинит какой-нибудь переворот, а потому снова переместили тех граждан с острова в святилище Геры и оберегали город. Несмотря на одержанную победу в морской битве, пелопоннесцы не осмелились плыть к городу, но с тринадцатью керкирскими кораблями пошли к материку, в то место, откуда они вышли. И на следующий день они точно так же не шли на город, хотя керкиряне были в большой тревоге и в страхе и хотя, как говорят, Брасид склонял Алкида идти на город; но Брасид не имел равного голоса с Алкидом. Пелопоннесцы высадились на сушу у мыса Левкимны {I. 301.} и занялись опустошением полей. Между тем керкирские демократы, сильно опасаясь нападения неприятельских кораблей, вошли, чтобы спасти город, в переговоры с молящими о защите и с прочими олигархами. Некоторых из них удалось уговорить взойти на корабли. Несмотря на неудачи, керкиряне в ожидании нападения вооружили тридцать кораблей. Однако пелопоннесцы, до полудня опустошавшие поля керкирян, отплыли обратно, а к ночи сигнальные огни дали им знать об отплытии от Левкады шестидесяти афинских кораблей. Эти корабли афиняне отправили под начальством стратега Евримедонта, сына Фукла, после того, как узнали о распрях на Керкире и о сборах эскадры Алкида к отплытию против нее. Тотчас ночью со всею поспешностью пелопоннесцы пустились вдоль берега домой; корабли свои они перетащили через перешеек левкадян, чтобы не быть замененными во время обхода острова, и благополучно прибыли обратно. {В Киллену или Гифей.} Узнав о приближении аттических кораблей и об уходе неприятельских, керкиряне тайно ввели в город мессенян, находившихся раньше за городскими стенами, {III. 751.} и отдали приказание вооруженным кораблям плыть в обход к Гиллайской гавани. {III. 723.} Пока эти корабли были в пути, керкиряне убивали всякого из противников, кого только захватывали, а также выводили на сушу и умерщвляли всех тех, кого уговорили взойти на корабли. Потом они вошли в святилище Геры, убедили около пятидесяти человек, находившихся там в качестве молящих, подчиниться суду и всех их приговорили к смертной казни. Тогда большинство молящих, не поддавшиеся увещаниям, видя, что творится, стали убивать друг друга тут же в святилище. Некоторые повесились на деревьях, другие лишали себя жизни кто как мог. В течение семи дней, пока оставался прибывший Евримедонт с шестьюдесятью кораблями, керкиряне убивали из числа сограждан всех, казавшихся им врагами, обвиняя их в соучастии с теми, кто хотел ниспровергнуть демократию; иные, впрочем, пали жертвою личной вражды, другие убиты были должниками из-за денег, которые они были должны. Вообще смерть царила во всех видах, происходило все то, что обыкновенно бывает в подобные времена, и даже больше: отец убивал сына, молящих отрывали от святынь, убивали и подле них; некоторые были замурованы в святилище Диониса и там погибли.

До такого ожесточения дошла междоусобная распря. Она показалась 82 тем ужаснее, что проявилась впервые. Действительно, впоследствии вся Эллада, можно сказать, была потрясена, потому что повсюду происходили раздоры между партиями демократической и олигархической, причем представители первой призывали афинян, представители второй лакедемонян. В мирное время эти партии не имели бы ни повода, ни подходящих данных призывать тех или других; напротив, во время войны {Между афинянами (как представителями демократии) и спартанцами (как представителями олигархии).} привлечение союзников облегчалось для обеих враждующих сторон, коль скоро та или иная из них желала произвести какой-либо государственный переворот с целью тем самым причинить вред противникам и извлечь выгоду для себя. И вследствие междоусобиц множество тяжких бед обрушилось на государства, бед, какие бывают и будут всегда, пока человеческая природа останется тою же. Беды эти бывают то сильнее, то слабее, и различаются они в своих проявлениях в зависимости от того, при каких обстоятельствах наступает превратность судьбы в каждом отдельном случае. Во время мира и благополучия как государства, так и отдельные лица питают более честные намерения, так как они не попадают в положения, лишающие людей свободы действия. Напротив, война, лишив людей житейских удобств в повседневной жизни, оказывается насильственной наставницей и настраивает страсти большинства людей сообразно с обстоятельствами. Итак, междоусобная брань царила в государствах. Те из них, которые почему-либо стали волноваться позже, ознакомившись уже с предшествовавшими событиями, шли гораздо дальше в крайностях изобретаемых ими планов, будь это коварство в нападениях на врагов или бессмысленная мстительность. Извращено было общепринятое значение слов в применении их к поступкам. Безрассудная отвага считалась храбростью и готовностью к самопожертвованию за друзей, предусмотрительная нерешительность -- трусостью под благовидным предлогом, рассудительность -- прикрытием малодушия, вдумчивое отношение к каждому делу -- неспособностью к какой-либо деятельности. Наоборот, безумное рвение признавалось уделом мужа, а осмотрительное обсуждение -- благовидным предлогом к уклончивости. Человек ничем не довольный считался неизменно надежным, а тот, кто возражал ему, внушал подозрение; удачно устроивший козни признавался проницательным, а заранее постигший их -- еще более ловким. Если кто заботился о том, чтобы не пришлось прибегать ни к чему подобному, того называли разрушителем товарищеских связей и трусом перед противниками. Вообще превозносили похвалами того, кто предупреждал задуманное другим какое-либо злодеяние и кто подстрекал к тому других, и не помышлявших о таких действиях. Родство связывало людей меньше, нежели узы гетерий, так как члены последних отваживались на все с большею готовностью и без всяких отговорок. Ведь подобные товарищества составлялись не ради благих целей в согласии с существующими законами, но в видах корыстных против господствующего порядка. Доверие друг к другу скреплялось в них не столько уважением к божескому закону, сколько соучастием в тех или иных противозаконных деяниях. Добрые предложения противников принимались не по благородному доверию, но после действительных мер предосторожности и только тогда, когда на стороне врага был перевес. Выше считалось отмстить кому-либо за обиду, лишь бы не подвергаться обиде самому. Если, быть может, в целях примирения и давались клятвы, то это делалось обеими сторонами только ввиду безвыходности положения в данный момент, когда не имелось уже никаких других средств. При удобном случае, лишь только одна из сторон приобретала уверенность в силе, а на другой стороне замечалась беспечность, первая мстила с тем большим наслаждением, что противника благодаря доверию к клятве нападение застигало тайно. Нападающий имел в виду и собственную безопасность и сверх того приобретал славу проницательного человека за то, что одолел противника с помощью коварства. Большая часть людей охотнее предоставляет называть себя ловкими злодеями, нежели добродетельными простаками: последнего названия они стыдятся, первым гордятся. Источником всего этого является жажда власти, которой добиваются люди, и корыстолюбия и честолюбия. Отсюда и проистекает та страстность, с какою люди соперничают между собою. И в самом деле, лица той или другой партии, становившиеся во главе государства, выставляли на вид благопристойные соображения: одни отдавали предпочтение политическому равноправию народной массы, другие умеренному правлению аристократии; в льстивых речах они выставляли общее благо как свою награду, на деле же всячески боролись между собою за преобладание, отваживались на ужаснейшие злодеяния и еще дальше шли в своей мстительности, руководствуясь не мерой справедливости и требованием государственной пользы, а соображаясь только с тем, что могло быть всегда угодно той или другой партии. Приобретя власть путем несправедливого голосования или насилием, они готовы были на все, лишь бы утолить чувство минутного соперничества. Совесть та и другая партия не ставили ни во что; напротив, при помощи благовидных доводов заставляли говорить о себе громче те, кому удавалось достигнуть какой-нибудь цели зазорным способом. Беспартийные граждане истреблялись обеими сторонами или потому, что они не оказывали требуемой от них поддержки, или потому, что возбуждали зависть своим существованием. Таким образом, вследствие междоусобиц нравственная порча во всевозможных видах водворилась среди эллинов, и то простодушие, которое более всего присуще благородству, было осмеяно и исчезло; наоборот, широко возобладало неприязненное, полное недоверия отношение друг к другу. Для умиротворения не было ни надежных речей, ни грозных клятв. Так как все полагали свое превосходство не столько в прочности взаимного доверия, сколько в расчетливом способе действия, то заранее обращали внимание не на то, можно ли довериться другому, а на то, как бы не попасть в беду. Перевес обыкновенно бывал на стороне людей не особенно дальнего ума: сознавая свою недальновидность и чувствуя проницательность со стороны противников, они боялись, как бы не оказаться менее искусными в способности логически рассуждать, как бы другая сторона, при своей изворотливости, не предупредила их кознями. Поэтому они приступали к делу решительно. Напротив, люди, отличающиеся самомнением, воображали, что ими все предусмотрено, что нет нужды употреблять силу там, где можно достигнуть цели изворотливостью; поэтому такие люди не принимали предосторожностей и гибли в большом количестве. [Все эти злодеяния большею частью имели место впервые на Керкире, а именно: все, что могло быть совершено в отмщение правителям, действовавшим с наглостью, без всякой умеренности и вызывавшим мстительность со стороны управляемых; все, что могло быть сделано для избавления себя от обычной бедности, в особенности вследствие противозаконной решимости и страстного желания захватить чужое добро; наконец, все, что люди могли учинить не из мести за превосходство, но будучи почти в равном положении с противниками, впадая в крайность вследствие необузданности страстей и действуя с ожесточением и беспощадностью. В это время основы государственной жизни были потрясены. Человеческая природа, которой свойственно впадать в преступления вопреки законам, взяла верх над последними и с наслаждением проявляла себя, не сдерживая страсти, господствуя над правом и враждуя с лицами, имеющими превосходство. Иначе люди не ставили бы месть выше благочестия, корысть выше справедливости, иначе зависть не имела бы гибельного действия. Люди требуют общих законов на такие случаи, когда при неудаче у каждого есть надежда хотя бы на собственное спасение; теперь они требуют, чтобы законы заранее были нарушены, чтобы их не было и в помине на тот случай, когда придется мстить другим, потому что, быть может, кто-нибудь, попав в опасное положение, будет нуждаться в том или ином из этих законов].

Итак, находившиеся в городе керкиряне первые проявили подобную страстность во взаимных отношениях. Евримедонт и афиняне с кораблями отплыли обратно. Потом керкирские изгнанники -- их спаслось до пятисот человек -- захватили укрепления, находившиеся на материке, и завладели принадлежащей Керкире землею по ту сторону пролива. Отправляясь оттуда, они грабили жителей острова и причиняли им большой вред. В городе появился жестокий голод. Отправили они также посольство и в Лакедемон и в Коринф с просьбою водворить их снова на родине. Не добившись тут никакого результата, изгнанники впоследствии снарядили транспортные суда, посадили на них вспомогательное войско и перешли на остров; всех их было около шестисот человек. Свои суда они сожгли, чтобы не было другой надежды, кроме как на завоевание земли, взошли на гору Истону, возвели там укрепление, причиняли жестокий вред находившимся в городе керкирянам и овладели полями.

В конце той же летней кампании афиняне отправили двадцать кораблей в Сицилию со стратегом Лахетом, сыном Меланопа, и Хареадом, сыном Евфилета. Дело в том, что сиракусяне и леонтинцы начали между собою войну. Союзниками сиракусян были, за исключением Камарины, все дорийские города, которые в самом начале войны причислены были к лакедемонскому союзу, хотя участия в войне еще не принимали. На стороне леонтинцев были халкидские города и Камарина. В Италии локры соединились с сиракусянами, а регияне в силу родства примкнули к леонтинцам. Итак, леонтинцы и союзники их отправили посольство в Афины; ввиду того что они издавна находились в союзе с афинянами и были ионянами по происхождению, {Как и афиняне.} они старались убедить афинян послать им корабли, так как сиракусяне отрезали их с суши и с моря. Афиняне послали корабли под предлогом племенного родства, а на самом деле желая воспрепятствовать доставке хлеба из Сицилии в Пелопоннес, а также предварительно попробовать, нельзя ли будет подчинить себе Сицилию. Утвердившись в Италии, в Регии, они вели войну вместе с союзниками. Летняя кампания приходила к концу.

В следующую зимнюю кампанию болезнь вторично обрушилась на афинян; хотя она еще и не совсем затихла, однако был некоторый перерыв. Второй раз болезнь продолжалась не менее года, да в первый раз два года. Ни от чего другого не пострадали и не были ослаблены в такой степени силы афинян. В самом деле, из числа гоплитов, значившихся в списках, погибло от болезни не менее четырех тысяч четырехсот человек и трехсот всадников; сколько умерло из остального населения, нельзя определить с точностью. Случались в это время и частые землетрясения: в Афинах, на Евбее, в Беотии, особенно в беотийском Орхомене.

Находившиеся в Сицилии афиняне и регияне в ту же зимнюю кампанию пошли войною на тридцати кораблях против островов, называемых Эоловыми (летом вследствие мелководья невозможно было выступать в поход). Острова эти возделываются липарянами, колонистами книдян; живут они на одном из островов, небольшом, называющемся Липарою. Отправляясь отсюда, они обрабатывают остальные острова: Дидиму, Стронгилу и Гиеру. Тамошнее население думает, что на Гиере Гефест занимается кузнечным делом, так как ночью там можно видеть высоко поднимающийся огонь, а днем дым. Острова эти лежат против земли сикулов и мессенян и были в союзе с сиракусянами. По опустошении полей афиняне, так как острова не сдавались, отплыли к Регию. Так приходила к концу зимняя кампания, а вместе с нею пятый год войны, историю которой написал Фукидид.

В следующую летнюю кампанию (426 г.) пелопоннесцы с союзниками, под начальством лакедемонского царя Агида, сына Архидама, дошли до Истма, намереваясь вторгнуться в Аттику. Но вследствие происшедших многократных землетрясений пелопоннесцы вернулись назад, и вторжение не состоялось. Около этого времени море при Оробиях, что на Евбее, из-за продолжающихся землетрясений, отступило от тогдашнего берега; поднялось страшное волнение, захватившее часть города; после этого вода частью залила землю, частью отступила назад от берега, и там, где прежде была суша, теперь море. При этом все, не успевшие взбежать на высокие места, погибли. Подобное же наводнение постигло остров Аталанту, {II. 32.} что подле локров опунтских, причем оторвало часть афинского укрепления, а из двух вытянутых на сушу кораблей один изломало. Море слегка отступило от берега также на Пепарефе; однако за этим не последовало наводнения. Землетрясение разрушило часть городской стены, пританей и немного других домов. Причина этого явления состоит, по моему мнению, в следующем: где землетрясение было самое сильное, там оно сначала отводило воду от берега, потом внезапным новым толчком оно тем сильнее производило наводнение; без землетрясения что-либо подобное, мне кажется, произойти не могло бы.

В ту же летнюю кампанию в Сицилии, помимо других войн, возникавших по различным случаям, воевали друг с другом даже сицилийцы, а также афиняне сообща с их союзниками. Я упомяну только о наиболее достопримечательных военных действиях, совершенных союзниками вместе с афинянами или же неприятелями против афинян. Так как афинский стратег Хареад {III. 861.} пал в войне с сиракусянами, то Лахет принял в походе командование над всем флотом и вместе с союзниками выступил против мессенских Мил. В то время в Милах стояли гарнизоном два отряда мессенян, которые кое-где устроили засаду против сошедших с кораблей афинян. Однако афиняне и их союзники выбили мессенян из засады и обратили в бегство, причем многих перебили, потом атаковали укрепление, вынудили неприятеля сдать акрополь на капитуляцию и принять участие в походе на Мессену. Когда после этого афиняне и союзники подошли к Мессене, жители ее также сдались, отдали заложников и вообще согласились на все, что обеспечивало их верность афинянам.

В ту же летнюю кампанию афиняне отправили тридцать кораблей в пелопоннесские воды под начальством стратегов Демосфена, сына Алкисфена, и Прокла, сына Теодора, шестьдесят кораблей к Мелосу {II. 94.} с двумя тысячами гоплитов под командою стратега Никия, сына Никерата. Дело в том, что афиняне желали привлечь на свою сторону мелиян, которые, будучи островитянами, не хотели ни подчиняться им, ни вступать в их союз. Когда, невзирая на опустошение своих полей, мелияне не соглашались примкнуть к афинянам, последние подняли паруса и отплыли от Мелоса к Оропу, в области Граии. {II. 233.} По прибытии с наступлением ночи на место гоплиты тотчас сошли с кораблей и отправились сухим путем к Танагре, в Беотии. Тем временем находившиеся в Афинах афиняне по данному сигналу выступили со всем войском в поход по суше навстречу своим к тому же самому пункту; начальниками их были стратеги Гиппоник, сын Каллия, и Евримедонт, сын Фукла. В этот день они расположились лагерем в области Танагры, где занялись опустошением полей и заночевали. На следующий день, одолев в битве танагрян, сделавших вылазку, и явившихся к ним на помощь фивян, афиняне захватили вооружение убитых и, водрузив трофей, отступили одни в город, другие на корабли. На пути вдоль Локриды {Опунтской.} Никий со своими шестьюдесятью кораблями разорил береговые местности ее и возвратился домой.

Около этого времени лакедемоняне основали в Трахинии колонию Гераклею, руководствуясь следующим соображением. Все малийцы разделяются на три части: паралиев, гиерян и трахиниев. Из них трахинии жестоко пострадали в войне с пограничными этеянами и сначала намерены были присоединиться к афинянам, но потом испугались, как бы афиняне не изменили им, и отправили посольство в Лакедемон, выбрав для этого Тисамена. Вместе с ними отправили посольство и доряне, населявшие метрополию лакедемонян, {Ср.: I. 1072.} с такою же просьбою, так как этеяне и их теснили. Лакедемоняне выслушали послов и решили послать колонистов, желая оказать помощь трахиниям и дорянам. Кроме того, местоположение будущей колонии казалось им удобным для войны с афинянами: отсюда можно было бы и флот снарядить для нападения на Евбею, так что переправа была бы короткая, и воспользоваться будущей колонией для того, чтобы вдоль берега проникнуть на Фракийское побережье. Вообще лакедемоняне сильно желали основать там город. Прежде всего они вопрошали Дельфийского бога {Аполлона.} и, по его совету, отправили колонистов из своей среды и из периеков, {I. 1012.} предлагая присоединиться к ним всякому желающему из прочих эллинов, кроме ионян, ахеян и некоторых других племен. Вождями колонии были три лакедемонянина: Леонт, Алкид и Дамагон. Утвердившись на месте, лакедемоняне заново укрепили город, именующийся теперь Гераклеей и отстоящий от Фермопил стадий на сорок, {Около 6 1/2 верст.} а от моря на двадцать, занялись сооружением корабельных верфей и заперли доступ со стороны самого Фермопильского ущелья, чтобы тем вернее оградить себя. Основание этого города сначала испугало афинян. Они полагали, что колония организуется главным образом против Евбеи, так как от Кенея Евбейского она отделена коротким переездом. Однако со временем вышло не так, как они ожидали, и никаких опасностей от города не последовало. Причина этого была следующая: фессалияне, власть которых простирается и на эти местности, и на ту землю, где основывался город, испугались очень сильного соседства его и потому теснили и непрерывно тревожили войною новых поселенцев, пока не истребили их окончательно, хотя сначала их было и очень много (в колонию, основываемую лакедемонянами, каждый шел смело, уверенный в безопасности города). Впрочем, явившиеся в город должностные лица самих же лакедемонян больше всего портили дело и довели город до малолюдства: тяжелым и в некоторых случаях бесчестным правлением они навели ужас на большинство населения. Поэтому окрестные народы тем легче одерживали верх над ним.

В ту же летнюю кампанию, почти в то самое время, как одни афиняне задерживаемы были подле Мелоса, {III. 912-3.} другие, находившиеся на тридцати кораблях в водах Пелопоннеса, прежде всего сделали засаду на левкадской земле, подле Элломена, и истребили несколько человек из гарнизона; потом с большим войском они подошли к Левкаде. За ними следовали акарнаны всею массою, за исключением эниадов, {I. 1113.} также закинфяне, кефалленяне и пятнадцать кораблей керкирян. Хотя поля левкадян опустошались по ту и по сю сторону перешейка, где находится Левкада и святилище Аполлона, левкадяне тем не менее бездействовали, подавляемые численным превосходством неприятеля. Акарнаны просили афинского стратега Демосфена отрезать левкадян с помощью укрепления от материка, надеясь легко взять их осадою и тем избавиться от города, постоянно враждовавшего с ними. В это же время мессеняне {В Навпакте (II. 254).} убедили Демосфена в том, что со столь значительным войском ему отлично было бы напасть на этолян, врагов Навпакта, и что в случае победы ему легко будет привлечь на сторону афинян и остальное население этой части материка. Дело в том, говорили мессеняне, что этолийское племя велико и воинственно, но живет по селениям, не защищенным стенами и отделенным одно от другого большими расстояниями, и носит легкое вооружение. Прежде чем этоляне соберутся для взаимной помощи, их покорить нетрудно, доказывали мессеняне. Они советовали напасть прежде всего на аподотов, потом на офионян, затем на евританов, составляющих огромнейшую часть этолян, говоривших на языке совершенно непонятном и, по рассказам, употребляющих в пищу сырое мясо; с завоеванием этих племен легко покорится, говорили мессеняне, и остальная Этолия. Демосфен последовал этому совету в угоду мессенянам, а больше всего потому, что считал для себя возможным в союзе с этолянами и материковыми союзниками, без помощи афинянского войска, совершить поход на беотян сухим путем через область локров озольских {Бывших тогда в союзе с афинянами.} в дорийский Китиний, имея, пока не спустится в Фокиду, с правой стороны Парнас. Что же касается фокидян, то, казалось, они в силу давней дружбы с афинянами {II. 92.} охотно примкнут к походу или могут быть вынуждены к тому силою (в этом месте Беотия граничит уже с Фокидой). Демосфен снялся с якоря со всем войском от Левкады, вопреки желанию акарнанов, и направился вдоль берега к Соллию. {II. 301.} Он сообщил свой план {Напасть на этолян.} акарнанам, но те не согласились следовать за ним, потому что он не оцепил Левкады укреплениями. Тогда Демосфен отправился в поход на этолян с остальным войском, с кефалленянами, мессенянами, закинфянами и с тремястами афинских матросов, которые находились на его кораблях (пятнадцать керкирских кораблей отделились от него). Демосфен выступил из Энеона в Локриде. Тамошние локры озольские были в союзе с афинянами; им со всем войском следовало выйти навстречу афинянам в глубь материка. Так как они живут на границе с этолянами и имеют одинаковое с ними вооружение, участие их в походе представлялось очень полезным; они знали и местность и способ битвы этолян. Ночь Демосфен с войском провел в святыне Зевса Немейского, где, по преданию, поэт Гесиод был убит местными жителями, согласно предсказанию оракула, что он погибнет в Немее; на заре Демосфен снялся с лагеря и направился в Этолию. В первый день он взял Потиданию, на следующий Крокилий, а на третий Тейхий. Там он остановился и отослал добычу в Евпалий, что в Локриде: Демосфен имел намерение по завоевании остальных местностей возвратиться в Навпакт и затем идти на офионян, если те не пожелают присоединиться к нему. Приготовления Демосфена не укрылись от этолян еще в то время, когда он только что впервые задумал свой план. Поэтому, когда афинское войско вторглось в Этолию, все жители с огромными силами выступили против него, так что пришли на помощь даже самые крайние из офионян, бомияне и каллияне, простирающиеся до Малийского залива. Мессеняне советовали Демосфену то же, что и сначала, именно они указывали, что завоевать этолян было бы легко, убеждали его идти с возможною поспешностью на этолийские селения, не дожидаясь, пока соберутся все этоляне для сопротивления, и пытаться захватывать каждое попадающееся на пути селение. Демосфен внял совету мессенян и, положившись на свое счастье, надеялся не встретить никаких препятствий. Он не стал дожидаться локров, которые должны были явиться к нему на помощь (всего больше нуждался он в легковооруженных метателях копий), направился к Эгитию и взял его штурмом при первой же атаке. Жители Эгития бежали и разместились на высотах над городом, который расположен был вблизи возвышенностей и отстоит от моря стадий на восемьдесят. {Около 13 верст.} Так как этоляне успели уже явиться на помощь к Эгитию, то они стали нападать на афинян и союзников, устремляясь на них в различных местах, с высот и метая дротики. При каждом наступлении афинского войска этоляне подавались назад, а когда афиняне отступали, преследовали их. Долго тянулась эта битва, состоявшая из нападений и отступлений; но и тут и там перевес был на стороне этолян. Пока афинские стрелки имели у себя стрелы и были в силах пускать их, войско выдерживало сопротивление, потому что этоляне, как легковооруженные, подавались под ударами афинских стрел. Но когда начальник афинских стрелков пал, то отряд их рассеялся, а афинское войско, утомленное и измученное продолжительностью такого рода борьбы, так как этоляне не переставали наступать и метать дротики, обратило тыл и бежало. При этом воины, попадая в глубокие лощины без выходов и неизвестные им места, погибали, тем более, что пал и проводник их, мессенянин Хромон. Метая дротики, этоляне настигали бегущих благодаря своей быстроте и легкости вооружения и многих убивали там же на бегу. Большая часть воинов, сбившись с пути, бросилась в лес, не имевший выхода; этоляне кругом подожгли лес и сожгли их. Бегство и гибель во всевозможных видах постигли афинское войско. Оставшиеся в живых едва добежали до моря и Энеона в Локриде, откуда они и начали военные действия. Союзников пало много, из самих афинян около ста двадцати гоплитов. Столь велико было число павших, и все молодые. Это -- лучшие воины, каких афинское государство потеряло в эту войну. Убит был и товарищ Демосфена по стратегии Прокл. Убитых своих афиняне получили от этолян, согласно договору, и возвратились в Навпакт, а затем на кораблях переправились в Афины. Демосфен остался подле Навпакта и его окрестностей, так как за свои действия он опасался ответственности перед афинянами.

В то же время афиняне, находившиеся в сицилийских водах, направились к Локриде; {Эпизефирской.} высадившись на берег, они одержали победу над выступившими против них локрами и овладели крепостцой, которая находилась подле реки Алека.

В ту же летнюю кампанию этоляне, уже раньше отправившие в 100 Коринф и Лакедемон послов: офионянина Толофа, еритана Бориада и аподота Тисандра, {III. 945.} просили прислать им войско против Навпакта, потому что жители его звали афинян на помощь. Под осень лакедемоняне отправили три тысячи гоплитов из союзников; в числе их было пятьсот человек из трахинского города Гераклеи, незадолго перед тем основанного. {III. 92.} Во главе войска стоял спартиат Еврилох, товарищами его были спартиаты Макарий и Менедай. Когда войско собралось в Дельфах, {Дельфы были тогда на стороне лакедомонян.} Еврилох через глашатая дал знать об этом локрам озольским, потому что чрез их землю лежал путь к Навпакту, а вместе с тем он желал отторгнуть локров от афинян. Наибольшую помощь оказывали Еврилоху локридские амфиссяне, так как они страшились вражды фокидян. Амфиссяне первые дали заложников и склонили к тому же остальных локров, боявшихся наступающего войска, прежде всего пограничных с ними мианеян (здесь проход через Локриду наиболее труден), потом ипнеян, мессапиев, тритеян, халеян, толофонян, гессиев и эанфян. {Топография этих местностей в точности неизвестна.} Все эти локры участвовали и в походе. Олпеи дали заложников, но не последовали за войском; гиеи не дали заложников, пока не было взято их селение по имени Полис. Когда все приготовления 102 были окончены и заложники помещены в дорийском Китинии, {III. 951.} Еврилох с войском направился через землю локров против Навпакта и на пути взял города локров Энеон и Эвпалий, {III. 953-962. 983.} не желавшие присоединиться к нему. Находясь в земле навпактян, когда явились уже на помощь этоляне, лакедемоняне стали опустошать поля и взяли городское предместье, не имевшее укреплений; затем они подошли к Моликрею, {II. 844.} коринфской колонии, хотя и подчиненной афинянам, и взяли его. Афинянин Демосфен, после возвращения из Этолии находившийся еще подле Навпакта, предчувствовал появление неприятельского войска и в страхе за Навпакт обратился к акарнанам с просьбою помочь Навпакту; но так как он ушел от Левкады, то с трудом склонил их на это. Вместе с Демосфеном акарнаны отправили на своих кораблях тысячу гоплитов, которые, вошедши в город, спасли его; жители Навпакта боялись, что не устоят против неприятеля, так как укрепления Навпакта были велики, а защитников на них мало. Еврилох и его товарищи, услышав о вступлении войска в город и решив, что им нельзя будет взять его силою, отступили, но не к Пелопоннесу, а в так называемую теперь Эолиду, в Калидон и Плеврон и в соседние с ними местности, а также в этолийский Просхий. Прибывшие к лакедемонянам ампракиоты уговаривали их сделать сообща нападение на Аргос Амфилохский и остальную Амфилохию, а также на Акарнанию; {Ср.: II. 68. 80-82.} ампракиоты говорили, что с покорением этих местностей весь материк примкнет к союзу лакедемонян. Еврилох принял предложение ампракиотов и, отпустив этолян, оставался с войском в этой местности в бездействии до тех пор, пока не понадобилась его помощь ампракиотам, выступившим в поход против Аргоса. Летняя кампания приходила к концу.

В следующую зимнюю кампанию находившиеся в Сицилии афиняне {Ср.: III. 90. 99.} вместе с эллинскими союзниками {III. 862.} и со всеми теми сикулами, которые вынуждены были покориться сиракусянам и вступить в союз с ними, а теперь отложились от них и вели войну вместе с афинянами, пытались напасть на сицилийский городок Инессу, акрополь которого занят был сиракусянами; взять его они не могли и потому отступили. Во время отступления сиракусяне из акрополя напали на следовавших за афинянами союзников, после чего часть войска была обращена в бегство и немало воинов перебито. После этого находившиеся на кораблях афиняне, с Лахетом во главе, несколько раз высаживались на сушу в Локриде, разбили в сражении у реки Каикина {Точное местоположение неизвестно.} около трехсот локров, которые под начальством сына Капатона Проксена явились сюда на помощь; забрав вооружение их, афиняне отступили.

В ту же зимнюю кампанию афиняне, согласно изречению оракула, очистили Делос. Очистил его и тиран Писистрат, но не весь, а лишь ту часть острова, какая представлялась взору, если смотреть от храма. {Ср.: I. 81; V. 1.} Теперь же очищен был весь остров и следующим образом. Сколько ни было на Делосе гробов с покойниками, все их удалили и на будущее время воспретили и хоронить и рожать на острове; постановлено было умирающих и рожающих переселять на Ренею. Ренея лежит так близко от Делоса, что тиран самосский Поликрат, одно время располагавший сильным флотом и утвердивший свое господство на прочих островах, {Кикладских.} овладел также Ренеей, привязал ее цепью к Делосу и посвятил Аполлону. {Ср.: I. 136.} В то время, после очищения острова, афиняне в первый раз справили Делии, праздник, повторявшийся через каждые четыре года. Уже в древности на Делосе бывали многолюдные собрания ионян и окрестных островитян. {С Кикладских островов.} Они шли на празднество с женами и детьми, как ходят теперь ионяне на Эфесский праздник. На Делосе устраивались гимнастические и музыкальные состязания, и города поставляли хоры. О том, что так было, яснее всего свидетельствует Гомер в следующих стихах, взятых из гимна к Аполлону:

Радостью, Феб, ты нигде так не тешишься, как на Делосе,

Там, где по стогнам твоим ионяне в длинных хитонах

Вместе с детьми и супругами славят тебя всенародно,

Боем кулачным и песней и пляской твой дух развлекая,

В дни, когда в память твою совершают священные игры.

Что существовало и музыкальное состязание, ради которого также приходили сюда участники празднества, свидетельствует Гомер в следующих стихах из того же гимна. Воспев делосский хор женщин, Гомер заканчивает хвалебную песнь стихами, в которых упоминает и о себе:

Будьте всегда благосклонны ко мне, Аполлон с Артемидой!

Вам же, о девы, я здравицу шлю! Обо мне вспоминайте

Вы и в грядущем, а если из смертных, что мир населяют,

Странник, испытанный горем, зайдет к вам и спросит вас:

"Девы, Кто, наилучшим певцом здесь считался, тешит вас песней?" --

Вы отвечайте ему благозвучною речью все вместе:

"Зренья лишенный певец, что живет на Хиосе высоком!"

Вот свидетельства Гомера о том, что и в древности бывали на Делосе многолюдные собрания и праздники. Впоследствии островитяне и афиняне посылали туда хоры со священными приношениями. Что же касается состязаний, то большая часть программы их была, как и естественно думать, отменена в зависимости от несчастных событий, пока, наконец, афиняне не возобновили тогда празднество и не ввели в него и конное ристание, которого раньше не было.

В ту же зимнюю кампанию ампракиоты, задержавшие, посредством обещаний Еврилоху, пелопоннесское войско, {III. 1027.} выступили в поход против Аргоса Амфилохского с тремя тысячами гоплитов, вторглись в аргивскую землю и заняли Олпы, сильное береговое укрепление на холме, которое некогда воздвигли акарнаны и которое служило им местом общего суда. От Аргоса Амфилохского, лежащего при море, оно отстоит на двадцать пять стадий. {Около 4 верст.} Что касается акарнанов, то одни из них отправились на помощь к Аргосу, другие расположились лагерем в той местности Амфилохской земли, которая называется Кренами; там они наблюдали за тем, чтобы пелопоннесцы с Еврилохом не проникли незаметно к ампракиотам. Кроме того, они послали к Демосфену, афинскому стратегу, командовавшему в Этолии, {III. 1023.} просить его принять начальство над ними; также они вступили в сношения и с теми двадцатью афинскими кораблями, которые в то время находились в пелопоннесских водах под командою Аристотеля, сына Тимократа, и Гиерофонта, сына Антимнеста. Равным образом находившиеся подле Олп ампракиоты отправили вестника в город {Ампракию.} с просьбою поспешить к ним на помощь со всем войском: они боялись, что войско Еврилоха окажется не в состоянии пробиться через ряды акарнанов и что им или одним придется выдерживать сражение, или отступление их, если они пожелают отступать, будет небезопасно. Пелопоннесцы, бывшие с Еврилохом, узнав о прибытии ампракиотов к Олпам, сняли свой лагерь от Просхия {III. 1025.} и поспешили на помощь им. После переправы через Ахелой они прошли Акарнанию, не защищенную войском, так как оно выступило на помощь к Аргосу; с правой стороны у них был город Страт, где находился их гарнизон, с левой остальная Акарнания. Перейдя поля стратиян, пелопоннесцы направились через Фитию, потом пошли вдоль окраин Медеона, а дальше через Лимнею, {II. 808.} и вступили во владения агреев, {III. 1023.} не принадлежавшие уже к Акарнании и состоявшие в дружбе с пелопоннесцами. Достигнув горы Фиама, которая принадлежит агреям, пелопоннесцы перевалили через нее и спустились в аргивскую землю уже ночью, незаметно прошли между Аргосом и находившимся у Крен акарнанским гарнизоном и соединились с ампракиотами у Олп. После соединения пелопоннесцы и ампракиоты на рассвете утвердились против города, называемого Метрополем, и там расположились лагерем. Вскоре после этого афиняне на двадцати кораблях явились в Ампракийский залив на помощь аргивянам, а также Демосфен с двумястами мессенских гоплитов и шестьюдесятью афинскими стрелками. Корабли стали блокировать с моря Олпы. Между тем акарнаны и немного амфилохов (большую часть их силою удерживали ампракиоты) собрались уже в Аргосе и готовились к битве с неприятелем. Вождем всего союзного {Т. е. акарнанского и амфилохского.} войска выбран был Демосфен, а товарищами его были стратеги союзников. Подойдя близко к Олпе, Демосфен расположился лагерем; от неприятеля отделяла его большая лощина. В течение пяти дней неприятели бездействовали, на шестой обе стороны выстроились к бою. Так как пелопоннесское войско было многочисленнее и занимало большее пространство, то Демосфен испугался, как бы его не окружил неприятель, и потому в ложбине, прикрытой кустарником, поместил засаду из гоплитов и легковооруженных, всего до четырехсот человек. Сделал он это с тою целью, чтобы во время самой схватки воины поднялись из засады и таким образом оказались с тыла у неприятеля в тех местах, где ряды его выступали дальше. Когда с обеих сторон все было готово, неприятели вступили в бой, причем Демосфен занимал правое крыло с мессенянами и небольшим числом афинян. Остальное пространство занимали акарнаны, выстроенные по отдельным племенам, и находившиеся подле них метатели копий из амфилохов. Пелопоннесцы и ампракиоты вступили в бой, будучи выстроены вперемежку, за исключением мантинеян, которые все вместе находились преимущественно на левом крыле, хотя не на краю его. Конец левого фланга занимал Еврилох со своими воинами, выстроившись против мессенян с Демосфеном во главе. Во время самой схватки, когда пелопоннесцы на своем фланге одержали верх над неприятелем и стали окружать правое крыло его, акарнаны вышли из засады, ударили на них с тыла и заставили отступить. Пелопоннесцы не могли выдержать нападения, в страхе обратились в бегство и увлекли за собою большую часть войска. Когда они заметили, что отряд Еврилоха, который был сильнее всех, подвергается гибели, они испугались еще больше. Мессеняне, находившиеся на этом крыле с Демосфеном, были главными виновниками успеха. Между тем ампракиоты и остальные воины правого фланга одолевали неприятеля на своей стороне и преследовали его до Аргоса: и в самом деле из тамошних жителей они наиболее воинственны. Когда во время отступления ампракиоты заметили поражение большей части своего войска и сами подверглись натиску со стороны прочих акарнанов, они с трудом спаслись в Олпы, причем потеряли много своих убитыми: стремились они к Олпам нестройною толпою и без всякого порядка, впрочем, кроме мантинеян. Из всего войска только последние отступили в строжайшем порядке. Сражение кончилось поздно вечером.

На другой день, так как Еврилох и Макарий были убиты, Менедай, {III. 1002.} получивший в свои руки единоличную власть, оказался в большом затруднении: каким образом, оставаясь там, он будет после тяжкого поражения выдерживать осаду, раз он отрезан с суши и афинским флотом с моря, или же как он может спастись, если отступит. Поэтому Менедай вступил в переговоры с Демосфеном и акарнанскими стратегами о перемирии, о дозволении ему отступить, а также о получении убитых. Афиняне убитых вьщали, сами водрузили трофей и собрали своих павших, около трехсот человек. На открытое отступление всего войска Демосфен и акарнанские стратеги, его товарищи, не согласились; они тайно условились, чтобы мантинеяне, Менедай и прочие начальники пелопоннесцев, а равно все наиболее знатные люди из их числа отступили возможно скорее. Демосфен желал таким образом оставить амракиотов и толпу наемников {Принадлежащих к войску Менедая пелопоннесцев, за исключением упомянутых выше мантинеян.} без союзников, главное же он хотел представить в дурном свете пред тамошними эллинами лакедемонян и пелопоннесцев как предателей, преследующих более собственные выгоды. Пелопоннесцы собрали своих убитых, поспешно похоронили их, как пришлось, а те, которым разрешено было уйти, стали готовиться к тайному отступлению. Между тем Демосфену и акарнанам ПО дано было знать, что находившиеся в Ампракии ампракиоты при первой вести из Олп поспешили со всем войском на помощь и, ничего не зная о случившемся, направились через область амфилохов, чтобы соединиться с войском, бывшим в Олпах. Демосфен тотчас выслал часть своих воинов, чтобы заранее устроить на дорогах засады и заблаговременно захватить укрепленные пункты; в то же время он собирался идти на них с остальным войском на подмогу. Тем временем мантинеяне и те, с которыми был заключен договор, вышли из города под предлогом набрать зелени и хворосту, и небольшими группами постепенно стали уходить все дальше, собирая вместе с тем то, ради чего они будто бы вышли. Отойдя далеко от Олпы, они ускорили шаг. Ампракиоты и все прочие, {III. 1092.} которым не удалось выйти вместе с упомянутыми выше, узнав об уходе их, сами беглым маршем двинулись в путь, желая догнать убегавших. Акарнаны сначала подумали, что уходят все, в том числе и те, с которыми не заключено было договора, и пустились в погоню за пелопоннесцами. Какой-то акарнан даже метнул копье в нескольких своих же стратегов, воображая, что те вследствие измены удерживают воинов от преследования и говорят, что с ними заключен договор. Но затем акарнаны пропустили мантинеян и пелопоннесцев, зато били ампракиотов. При этом много спорили, не зная, кто ампракиот, кто пелопоннесец. Акарнаны убили около двухсот человек. Прочие укрылись в пограничную Агрейскую область; {III. 1062.} их принял к себе царь агреев Салинфий, дружественно расположенный к ампракиотам.

Ампракиоты из Ампракии прибыли к Идомене. Идомена -- это два высоких холма. Один из них, больший, при наступлении ночи, раньше и незаметно для ампракиотов занял отряд, отдаленный от главного войска и посланный вперед Демосфеном; на другой холм, меньший, успели взойти ампракиоты, которые и провели там ночь. Демосфен с остальным войском двинулся в путь после обеда, лишь только наступил вечер; сам Демосфен с половиною войска направился к проходу между холмами, а другая половина пошла через Амфилохские горы. На раннем рассвете он ударил на ампракиотов, которые были еще в постелях и не предчувствовали случившегося; мало того, нападающих ампракиоты приняли за своих. Дело в том, что Демосфен намеренно выстроил впереди всех мессенян, приказал им говорить по-дорийски и тем внушить передовой страже доверие; к тому же, так как была еще ночь, неприятель не мог рассмотреть нападающих. Нападением акарнаны принудили неприятельское войско к отступлению, причем большинство перебили на месте, а остальные бежали в горы. Так как дороги были 6 уже перерезаны, а кроме того амфилохи знали свою страну и, будучи в легком вооружении, имели преимущество перед тяжеловооруженным войском, ампракиоты же были незнакомы с местностью и не знали, куда бежать, то они попадали в овраги и в заранее устроенные засады, где и были избиваемы. Неприятель бежал по всевозможным направлениям, некоторые воины направились даже к морю, которое было невдалеке. Когда ампракиоты увидели аттические корабли, крейсировавшие вдоль берега как раз в то время, когда происходила битва, они бросились вплавь к кораблям, потому что, будучи объяты в тот момент ужасом, предпочитали пасть под ударами корабельных воинов, если иного исхода не было, нежели от варваров амфилохов, их злейших врагов. Таким образом из множества ампракиотов, попавших в беду, спаслись в город лишь немногие. Акарнаны ограбили убитых, водрузили трофей и отступили к Аргосу. На следующий день к акарнанам явился глашатай от ампракиотов, бежавших из Олпы к агреям, с просьбою о выдаче им убитых, павших после первого сражения, {При Олпе. III.} когда они попытались было выйти из города вместе с мантинеянами и другими участниками договора, не будучи включены в договор сами. При виде вооружения ампракиотов из Ампракии глашатай изумлялся большому количеству его: он не знал о происшедшем несчастии {О неудачной битве при Идомене.} и полагал, что вооружение принадлежит тем, которые бежали к агреям. Кто-то спросил глашатая, чему он удивляется и сколько, по его мнению, погибло из их отряда; со своей стороны спрашивающий воображал, будто глашатай явился от тех, что были в Идоменах. Глашатай отвечал, что их пало до двухсот человек. Спрашивающий возразил: "Нет, очевидно, это вооружение не двухсот, его больше, чем с тысячи воинов". Глашатай снова заметил: "Оно не может принадлежать тем воинам, которые сражались вместе с нами". "Наверное так", возразил собеседник, "если только вы сражались вчера при Идомене". -- "Но ведь вчера у нас не было дела ни с кем", отвечал глашатай, "дело было позавчера во время отступления". "Значит, с этими сражались мы вчера, когда из Ампракии они вышли на помощь своим". Услышав это, глашатай понял, что вспомогательный отряд из города истреблен; он тяжко застонал и, будучи удручен чрезмерностью постигшего несчастья, тотчас ушел ни с чем и уже не требовал убитых. Действительно, это было величайшее бедствие, какое постигло за столь короткое время {В течение трех дней.} один эллинский город в продолжении этой войны. Числа убитых я не сообщаю, потому что то количество погибших, о каком говорят, невероятно по сравнению с величиною города. Однако, что касается Ампракии, то я знаю наверное, что акарнаны и амфилохи взяли бы ее теперь с одного набега, если бы послушали афинян и Демосфена и захотели покорить ее. Но они теперь испугались, как бы афиняне, владея Ампракией, не были для них более неприятными соседями. После этого акарнаны выделили третью часть добычи для афинян, а остальную разделили между собою по городам. Выпавшая на долю афинян добыча была отнята на море, {Как и кем -- неизвестно.} а то, что и теперь находится в аттических храмах, триста полных доспехов, было выделено для Демосфена, который и привез их с собою морем. Благодаря последнему своему подвигу {Отражению ампракиотско-пелопоннесского нападения на Акарнанию и Амфилохию.} он мог теперь спокойнее возвратиться на родину после неудачи, постигшей его в Этолии. {III. 985.} Афиняне, находившиеся на двадцати кораблях, также возвратились в Навпакт. {1053. 107. 1127.} По удалении афинян и Демосфена акарнаны и амфилохи заключили договор с ампракиотами и пелопоннесцами, бежавшими к Салинфию и агреям, и дозволили им выйти из Эниад, куда те переселились от Салинфия. {III. 1127.} Кроме того, акарнаны и амфилохи заключили с ампракиотами союзный договор на будущее время, на сто лет, на таких условиях: ни ампракиоты с акарнанами не будут воевать против пелопоннесцев, ни акарнаны с ампракиотами против афинян; та и другая сторона обязуется помогать друг другу; ампракиоты должны возвратить все те местности и всех тех заложников амфилохов, какие были в их власти, и не оказывать помощи Анакторию {I. 551.} как находившемуся во вражде с акарнанами. По заключении этого договора обе стороны кончили войну. Затем коринфяне отправили в Ампракию гарнизон из трехсот своих гоплитов под начальством сына Евфикла Ксеноклида. {Ср.: II. 803.} Они с трудом прошли через материк и прибыли на место. Таковы были события в Ампракии.

В ту же зимнюю кампанию находившиеся в Сицилии афиняне {III. 103.} высадились с кораблей в Гимерскую область сообща с сикулами, которые со стороны суши вторглись в окраины Гимерской земли; морем пошли они на Эоловы острова. {III. 881.} По возвращении в Регий афиняне застали там в звании афинского стратега Пифодора, сына Исолоха, который принял командование флотом после Лахета в качестве его преемника. Дело в том, что сицилийские союзники, {III. 863. 904.} отправившие корабль в Афины, уговорили афинян прислать им на помощь большее число кораблей, так как сиракусяне, имевшие перевес на суше, отрезаны были от моря небольшим числом кораблей, и потому готовились собрать флот, чтобы не терпеть более такого положения. Афиняне действительно вооружили сорок кораблей для отправки союзникам. Они полагали, что таким образом скорее будет окончена война в Сицилии, а вместе с тем желали доставить и упражнение своему флоту. Одного из стратегов, Пифодора, они отправили с небольшим числом кораблей, собираясь выслать больше под начальством Софокла, сына Состратида, и Евримедонта, сына Фукла. Пифодор, получивший уже 6 командование над кораблями Лахета, направился в конце зимней кампании против укрепления локров, которое раньше взято было Лахетом; {III. 99.} потерпев поражение в битве с локрами, он отступил. {В Регий.}

В самом начале этой весны поток лавы вытек из Этны, что случалось и прежде. Он опустошил часть области катанян, которые живут под Этной, самой высокой горой в Сицилии. Говорят, извержение это случилось на пятидесятом году после предшествовавшего. С того же времени, как Сицилия заселена эллинами, всех извержений было три. Вот события этой зимней кампании. Так пришел к концу шестой год той войны, историю которой написал Фукидид.

ЧЕТВЕРТАЯ КНИГА ИСТОРИИ ФУКИДИДА

В следующую летнюю кампанию, в ту пору, когда хлеб начинает колоситься (425 г.), десять сиракусских кораблей и столько же локрских {Т. е. локров эпизефирских.} вышли в море и по приглашению самих мессенян заняли Мессену, что в Сицилии. Мессена, таким образом, отложилась от афинян. {III. 904.} Сиракусяне поступили так главным образом потому, что, как они видели, этот пункт Сицилии удобен для высадки, а также из страха, как бы афиняне когда-нибудь не воспользовались городом как базисом для нападения на Сиракусы с более значительными силами. Локры же со своей стороны действовали так из вражды к региянам, желая теснить их войною с обеих сторон. {Т. е. с суши и с моря (с противолежащей Мессены).} Локры вместе с тем вторглись в Регийскую область со всем войском, чтобы помешать региянам подать помощь мессенянам, а кроме того, по настоянию находившихся у них регийских изгнанников. Дело в том, что в Регии долгое время царили междоусобные распри, и при тогдашнем положении регияне не в силах были отразить локров, которые наступали тем сильнее. По опустошении полей локры с сухопутным войском отступили, корабли же их остались для наблюдения за Мессеной. Другие снаряжавшиеся корабли должны были идти туда же, {В Мессенскую гавань: IV. 23.} стать на якоре и оттуда вести войну.

В ту же самую пору весны, когда хлеб еще не созрел, пелопоннесцы и их союзники вторглись в Аттику под начальством царя лакедемонян Агида, сына Архидама, и, утвердившись там, стали опустошать поля. Между тем афиняне отправили в Сицилию сорок кораблей, снаряжением которых они были заняты, под командою остальных своих стратегов, Евримедонта и Софокла; третий стратег Пифодор прибыл уже в Сицилию ранее. {III. 1156.} Им приказано было на пути мимо Керкиры позаботиться также о судьбе находившихся в городе керкирян, которые подвергались разбойническим нападениям со стороны скрывавшихся на горе изгнанников. {III. 85.} К Керкире же пошли шестьдесят пелопоннесских кораблей на помощь тем керкирянам, которые находились на горе; корабли эти рассчитывали легко захватить город и потому еще, что там был сильный голод. Что касается Демосфена, который со времени возвращения своего из Акарнании оставался не у дел, {III. 1141.} то афиняне в ответ на его просьбу разрешили, если он желает, воспользоваться упомянутыми сорока кораблями для военных операций в пелопоннесских водах.

Когда афиняне подошли на кораблях к берегам Лаконики и узнали, что пелопоннесские корабли уже у Керкиры, {IV. 23.} Евримедонт и Софокл стали торопиться туда. Демосфен же уговаривал их пристать прежде всего к Пилосу, сделать то, что там вызвано будет обстоятельствами, и затем продолжать путь. Евримедонт и Софокл стали возражать, но случилась буря, которая и прибила флот к Пилосу. Демосфен тотчас стал требовать укрепить этот пункт, говоря, что именно ради этого-то он и принял участие в походе. Он указывал на чрезвычайное обилие находящегося здесь леса и камня, на природную укрепленность местности, а также на необитаемость ее на большом пространстве. В самом деле, Пилос отстоит от Спарты стадий на четыреста {Около 70 верст.} и находится на земле, которая некогда входила в состав Мессении; лакедемоняне называют ее Корифасием. Товарищи Демосфена указывали, что в Пелопоннесе необитаемых мысов много для того, чтобы вводить государство в расходы, если ему это желательно. Напротив, Демосфену пункт этот казался предпочтительнее всякого другого, так как при нем была гавань; {IV. 85.} мессеняне с давнего времени здесь туземцы и говорят на одном языке с лакедемонянами, {Т. е. по-дорийски.} а потому, имея Пилос опорною базою, могли бы причинять им величайший вред и вместе с тем надежно охранять местность для афинян. Однако Демосфену не удалось убедить ни стратегов, ни воинов; впоследствии он сообщил свой план и таксиархам. По причине штиля войско оставалось в бездействии, пока сами воины, ничем не занятые, не пожелали, расположившись кругом, обнести местность укреплениями. Воины, принявшись за дело, работали без железных инструментов для обделки камней, а сносили отборные камни и при кладке старались прилаживать их один к другому. Если где требовалась глина, воины за недостатком коробов носили ее на спине, сгибаясь настолько, чтобы она держалась возможно крепче, и скрещивая руки назади, чтобы глина не сползала. Всячески торопились афиняне покончить с укреплениями наиболее слабых пунктов до прибытия лакедемонян. Дело в том, что большая часть местности укреплена была самой природой и вовсе не нуждалась в укреплении. А лакедемоняне в это время справляли какое-то празднество, да и полученное известие мало их встревожило: они полагали, что с выступлением их в поход афиняне или не станут дожидаться неприятеля, или им легко будет взять укрепление силою. Лакедемонян несколько задержало и то обстоятельство, что их войско находилось в области Афин, {IV. 21.} Афиняне в течение шести дней укрепили местность со стороны суши, а также, где это представлялось наиболее нужным, и в других частях; для защиты местности они оставили Демосфена с пятью кораблями, а сами с большинством кораблей поспешно направились к Керкире и Сицилии. {IV. 22.}

Находившиеся в Аттике пелопоннесцы, когда получена была весть о 6 занятии Пилоса, поспешно выступили в обратный путь. Лакедемоняне и царь их Агид понимали, что пилосское дело близко их касается; к тому же они вторглись в Аттику рано, когда хлеб был еще зелен, и потому для большей части их войска не хватало съестных припасов; наконец, войско терпело и от наступивших холодов, которые были сильнее обыкновенных в эту пору года. Таким образом, по многим причинам войско лакедемонян отступило раньше, и вторжение это было самым кратковременным: в Аттике пелопоннесцы оставались пятнадцать дней.

В то же время афинский стратег Симонид, собрав немногих афинян из гарнизонов и множество фракийских союзников, занял при помощи измены враждебную афинянам колонию мендян {I. 981.} на Фракийском побережье Эион. Однако на помощь городу тотчас явились халкидяне и боттиеи, {I. 575.} Симонид был выбит и потерял много воинов.

После отступления пелопоннесцев из Аттики спартиаты и ближайшие из периеков {Ср.: I. 1012.} немедленно отправились на помощь к Пилосу. Выступление остальных лакедемонян {Т. е. остальных периеков.} было замедлено тем, что они только что возвратились из другого похода. Впрочем, лакедемоняне объявили по всему Пелопоннесу приказ идти возможно скорее к Пилосу и послали за своими шестьюдесятью кораблями, стоявшими у Керкиры. {IV. 23.} Корабли эти были перетащены через левкадский перешеек {Ср.: III. 811.} и, не будучи замечены аттическими судами, что были у Закинфа, {IV. 52.} явились к Пилосу. К тому времени прибыло уже и сухопутное войско. Когда пелопоннесцы были еще на пути к Пилосу, Демосфен поспешил послать тайно два корабля к Евримедонту и к афинянам, находившимся у Закинфа, с известием о случившемся и с требованием явиться к нему, так как Пилосу угрожает опасность. Согласно этому требованию Демосфена, флот поспешно отплыл. Между тем лакедемоняне готовились напасть на укрепление с суши и с моря в надежде легко овладеть сооружением, {Воздвигнутым афинянами.} так как возведено оно было наскоро и имело небольшой гарнизон. В ожидании аттических кораблей, шедших на подкрепление от Закинфа, лакедемоняне намеревались в случае, если им раньше не удастся взять Пилос, запереть входы в гавань, чтобы афиняне не могли войти в нее для стоянки. Дело в том, что перед гаванью, вблизи нее, тянется остров по имени Сфактерия, который защищает гавань и суживает входы в нее; с одной стороны, со стороны {Северной.} афинского укрепления и Пилоса, он оставляет проход для двух кораблей, с другой, {Южной.} со стороны материка, -- для восьми-девяти. Весь остров изобиловал лесом, вследствие необитаемости был непроходим и в длину имел около пятнадцати стадий. {Около 2 1/2 верст.} Лакедемоняне рассчитывали запереть входы в гавань с помощью плотно сдвинутых кораблей, обращенных носами вперед. На остров они, опасаясь, как бы неприятель не открыл оттуда против них военных действий, переправили гоплитов, а остальное войско выстроили вдоль берега. Так, думали они, и остров будет представлять опасность для афинян, да и берег материка, потому что на нем не было мест для высадки. Действительно, та часть Пилоса, которая находится по ту сторону за входом в гавань и обращена к открытому морю, {Западная часть Пилосского мыса.} не имеет гаваней, а потому неприятель не может найти там такого места, откуда он подал бы помощь своим; напротив, сами они, думали лакедемоняне, будут, очевидно, в состоянии, не давая битвы на море и не подвергаясь опасности, взять Пилос посредством осады, так как в нем нет съестных припасов и занят он незначительными силами. Так решили лакедемоняне и переправили на остров гоплитов, выбранных из всех лохов по жребию. Прежде переправлялись туда посменно и другие воины; последних же, переправившихся на остров и оставленных там, было четыреста двадцать человек, да еще илоты при них. Начальником их был Эпитад, сын Молобра. Замечая, что лакедемоняне намереваются повести наступление с моря и с суши, Демосфен со своей стороны стал также готовиться: последние из оставшихся еще у него триер {Трех; ср.: IV. 53.8.} он притянул к укреплению и прикрыл их палисадом, гребцов их вооружил простыми щитами, сплетенными большею частью из ивы. Объясняется это тем, что в необитаемой местности нельзя было добыть тяжелого вооружения, да и то, которое получили гребцы, афиняне взяли с пиратского тридцативесельного мессенского корабля и маленького судна, которое они нашли, прибыв в Пилос. На корабле находилось также около сорока мессенских гоплитов, которых Демосфен присоединил к остальным воинам. Большинство своих воинов, как недостаточно, так и вполне вооруженных, он выстроил со стороны материка на наиболее укрепленных и надежных пунктах и отдал приказание отражать сухопутное войско, если оно перейдет в наступление. Сам Демосфен выбрал из всех воинов шестьдесят гоплитов и немного стрелков и выступил из-за стены к морскому берегу, где скорее всего можно было ожидать попытки со стороны неприятеля сделать высадку. Местность здесь суровая и скалами обрывается к морю, зато укреплена она была слабее, чем где-либо в других пунктах, и Демосфен полагал, что это обстоятельство соблазнит лакедемонян постараться высадиться именно здесь. Дело в том, что у самих афинян была надежда никогда не потерпеть поражения на море, и потому они не возводили сильного укрепления; но они понимали, что лакедемоняне, если упорно будут вести высадку, возьмут этот пункт. Итак, Демосфен подошел с этой стороны к самому берегу, выстроил гоплитов в боевой порядок с целью воспрепятствовать, если будет возможно, высадке неприятеля и обратился к воинам со следующим увещанием.

"Воины, вместе со мною отважившиеся на предстоящую опасность! Никто из вас в столь затруднительном положении не должен стремиться к тому, чтобы выказать свою сообразительность при оценке всех окружающих нас опасностей. Напротив, пусть всякий стремится к тому, чтобы прямо идти на врага, без колебаний, в полной надежде, что и из этой опасности он выйдет невредим. Во всех случаях, как и в настоящем, когда дело доходит до того, что представляется неизбежным, бывает потребно возможно быстрое решение и риск. Впрочем, я вижу, что обстоятельства большею частью складываются благоприятно для нас, если только мы пожелаем удержать нашу позицию и, не устрашившись многочисленности неприятеля, не пренебрежем выгодами нашего теперешнего положения. В самом деле, недоступность пункта я считаю выгодною для нас: она поможет нам, если мы будем держаться твердо; в случае же отступления, если неприятель не встретит никакого противодействия, пункт наш из труднодоступного сделается легкоодолимым, и враг будет тем страшнее для нас, чем отступление станет для него труднее, хотя бы тогда мы и стали его теснить. Ведь пока неприятель на кораблях, отражать его легко, но, высадившись на сушу, он становится уже в равное с нами положение. Что касается многочисленности врага, то не следует чересчур бояться ее, потому что, невзирая на свою многочисленность, лакедемоняне будут сражаться только небольшими отрядами вследствие трудного доступа к берегу. Более многочисленное войско, находящееся в одинаковых с нами условиях, стоит против нас не на суше, а на кораблях, а для последних все должно зависеть от многих благоприятных обстоятельств на море. Таким образом, я полагаю, наша малочисленность уравновешивается трудностью положения лакедемонян. Притом же вы, как афиняне, знаете сами по опыту, что ни при каких усилиях высадиться с кораблей нельзя, если только противник не подается назад, не отступает в страхе перед шумом волн и грозным наступлением кораблей. А потому я уверен, что вы будете держаться стойко и, отражая неприятеля с береговой линии, спасете себя и удержите за собой эту местность".

После этого увещания Демосфена афиняне ободрились еще больше, спустились к берегу и выстроились у самого моря. Лакедемоняне с сухопутным войском снялись с лагеря и одновременно начали приступ против укреплений с суши и с моря на сорока трех кораблях. Навархом их был спартиат Фрасимедид, сын Кратесикла. Он напал на укрепление в том месте, где и ожидал Демосфен. Афиняне защищались также с обеих сторон, с суши и с моря. Лакедемоняне разделили свой флот на небольшие эскадры, потому что нельзя было пристать с большим числом кораблей, и эти эскадры отдыхали по очереди и делали наступления с полною энергиею и при взаимных поощрениях в надежде отбросить неприятеля и овладеть укреплением. Больше всех отличился Брасид. Командуя триерою и замечая, что прочие триерархи и кормчие вследствие малодоступности берега колеблются и опасаются разбить свои корабли даже в таких местах, где, казалось, можно было пристать к берегу, Брасид кричал, что нечего жалеть бревен и оставлять в покое неприятеля, который возвел укрепление на их земле. Он приказывал добиваться во что бы то ни стало высадки, хотя бы при этом разбились их корабли, а от союзников требовал в вознаграждение за важные, оказанные им услуги не колебаться жертвовать своими кораблями для лакедемонян в столь трудную минуту, подойти к берегу, каким бы то ни было способом высадиться и овладеть войском и местностью. Так возбуждал Брасид прочих кормчих; своего же кормчего он заставил причалить к берегу и уже было направился к трапу. Но в то время, как Брасид пытался высадиться, он был оттиснут афинянами и, получив много ран, лишился чувств. В тот момент, как Брасид упал на корабль в той части его, где нет весел, щит его свалился с руки в море. Выкинутый на берег щит был поднят афинянами и послужил впоследствии трофеем, который они водрузили в память этой атаки. Прочие лакедемоняне, хотя и выказывали большую энергию, высадиться не могли, потому что местность была неприступна, да и афиняне держались стойко, ничуть не подаваясь назад. Так переменилась судьба: афиняне отбили натиск лакедемонян на суше, и притом в самой Лаконике, тогда как лакедемоняне действовали против афинян на море, пытаясь высадиться с кораблей на своей собственной земле, которая теперь стала для них неприятельскою. Действительно, в то время слава лакедемонян в значительной степени опиралась на то, что они как главным образом материковые жители сильнее всех в сухопутной войне, афиняне, что они как народ морской имеют превосходство больше всего на море. Этот день и часть следующего лакедемоняне делали атаки, но потом прекратили их. На третий день они отправили к Асине вдоль берега несколько кораблей за лесом для боевых машин. Лакедемоняне надеялись, что хотя стена со стороны гавани и высока, но в этом месте всего удобнее можно сделать высадку и потом взять укрепление с помощью машин. Тем временем явились афинские корабли от Закинфа {IV. 83.}, в числе пятидесяти (к афинским кораблям присоединилось на помощь несколько сторожевых кораблей из Навпакта {III. 1024. 1142.} и четыре хиосских). Увидев, что материк и остров переполнены гоплитами, а в гавани стоят неприятельские корабли и не выходят оттуда, афиняне были в затруднении, где им пристать. Тогда они отплыли к острову Проте, лежащему недалеко {К северо-западу.}, и необитаемому, и там провели ночь. На следующий день афиняне приготовились к морскому сражению и вышли в море в расчете, не отважатся ли лакедемоняне выйти против них на открытое место; в противном случае они решили сами проникнуть в гавань. Но лакедемоняне не выходили и не заперли входов в гавань, хотя и думали это сделать, а спокойно вооружали свои корабли на берегу и готовились к морской битве в просторной гавани на случай, если бы кто из афинян вошел в нее. Поняв это, афиняне устремились на врага обоими проходами и большую часть лакедемонских кораблей, уже находившихся в открытом море и обращенных носами вперед, своим нападением обратили в бегство; преследуя неприятеля на близком расстоянии, они повредили многие его корабли, пять захватили, в том числе один с людьми; на остальные корабли, укрывшиеся на суше, они стали делать атаки. Несколько кораблей было пробито еще в то время, когда они вооружались и не отчалили от берега; несколько пустых кораблей, воины которых бежали, афиняне потащили с собою на буксире. При виде этого сильная скорбь овладела лакедемонянами, потому что таким образом оказывались отрезанными их воины на острове; они кинулись на помощь, вошли в море в полном вооружении и, ухватившись руками за корабли, тащили их назад. При этом каждому казалось, что дело не спорится там, где он лично не принимал какого-либо участия. Наступила страшная сумятица, причем по отношению к кораблям переменился способ действия с той или другой стороны: лакедемоняне с энергией и крайним напряжением вели, так сказать, не что иное, как морскую битву с суши, а афиняне, будучи в положении победителей и желая возможно полнее воспользоваться представляющимся счастливым случаем, бились с кораблей, как сухопутные воины. Много потрудившись, израненные, неприятели разошлись, причем лакедемоняне спасли свои корабли, кроме захваченных вначале. Когда оба войска расположились лагерями, афиняне водрузили трофей, выдали убитых и собрали обломки кораблей, затем немедленно обошли на кораблях остров и наблюдали за ним, так как находившиеся на нем воины были отрезаны. С другой стороны, пелопоннесцы на материке, равно как и явившиеся уже от всех союзных государств отряды, {IV. 82.} оставались на месте у Пилоса.

Когда в Спарту пришла весть о том, что случилось у Пилоса, спартанцы, ввиду постигшего их тяжкого бедствия, постановили, чтобы в лагерь отправились высшие должностные лица и, по рассмотрении дела на месте, приняли там же решение, какое найдут нужным. Когда эти должностные лица увидели, что невозможно оказать помощь спартанцам, они не хотели подвергать их опасности -- или умереть голодною смертью, или сделаться добычею численно превосходившего их врага; поэтому они решили вступить относительно Пилоса в договор с афинскими стратегами, если последние согласятся, отправить посольство в Афины с предложением вступить в соглашение и попытаться возможно скорее освободить своих граждан. Афинские стратеги приняли это предложение, и мирный договор был заключен на следующих условиях: лакедемоняне обязуются выдать афинянам те корабли, на которых они сражались при Пилосе, и все военные суда, какие были у них в Лаконике, доставить в Пилос для выдачи, не нападать на укрепление ни с суши, ни с моря. Со своей стороны афиняне обязуются дозволить находящимся на материке лакедемонянам посылать лакедемонянам, находящимся на острове, в определенном количестве печеный хлеб, по два аттических хойника {Около 3/5 гарнца.} муки на каждого, по две котилы {Бутылка с небольшим.} вина и порцию мяса, а на каждого из слуг {Илотов: IV. 89.} -- половину этого количества. Посылать провизию лакедемоняне должны под наблюдением афинян, причем ни одно судно не может проходить тайно; афиняне так же, как и прежде, будут охранять остров, только не будут высаживаться на нем и нападать на пелопоннесское войско ни с суши, ни с моря. Если та или другая сторона в каком-либо пункте и как бы то ни было нарушит эти условия, мирный договор прекращается; заключен он до той поры, пока не возвратится из Афин посольство лакедемонян. Отправить посольство и доставить его обратно обязуются афиняне на своей триере. По возвращении послов договор прекращается, и афиняне возвращают корабли в таком же состоянии, в каком они их получили. На таких условиях был заключен договор, корабли были выданы афинянам в числе почти шестидесяти, и посольство отправлено. По прибытии в Афины послы произнесли следующую речь.

"Афиняне, нас прислали лакедемоняне похлопотать по делу о находящихся на острове воинах, чтобы склонить вас к такому решению, какое и для вас было бы выгодно и вместе с тем для нас должно было бы быть всего более почетно, насколько это возможно при настоящих обстоятельствах ввиду постигшей нас беды. Мы намерены произнести довольно длинную речь, и это является нарушением нашего обычая, так как он повелевает довольствоваться немногими словами в тех случаях, когда достаточно краткой речи; но наш же обычай обязывает говорить дольше, когда следует выяснить какие-либо обстоятельства, ведущие к определенной цели, и когда речами можно достигнуть того, что требуется по соображениям данного момента. Не отнеситесь же неприязненно к нашей речи, не поймите ее так, как будто мы хотим просвещать вас в вашем неведении, но считайте ее напоминанием о том правильном решении, {Которое вы должны предпринять.} которое известно вам самим".

"Вы имеете возможность прекрасно воспользоваться нынешним счастливым случаем, сохраняя за собою то, чем вы владеете, и сверх того приобретая себе почет и славу. Вы не должны испытывать то душевное состояние, которое свойственно людям, сверх обыкновения достигающим какого-либо счастья: эти люди, преисполненные надеждою, всегда жаждут большего, так как и то счастье, которое досталось им на этот раз, выпало для них неожиданно. Напротив, людям, испытавшим многочисленнейшие перемены и в хорошую, и в дурную сторону, следует относиться к своей удаче крайне недоверчиво. К такому сознанию опыт должен привести и наше государство, и, разумеется, в особенности вас. Примите же свое решение, обратив внимание на теперешние беды наши. Мы, пользующиеся среди эллинов величайшим престижем, обращаемся к вам, хотя раньше, скорее, считали себя властными давать другим то, просить о чем явились теперь к вам. Однако мы подверглись такому несчастью не по недостатку могущества и не потому, что возгордились его усилением, но потому, что ошиблись в обыкновенных расчетах, а впасть в подобные ошибки могут все одинаково. Вот почему теперешняя мощь вашего государства, все сделанные вами приобретения не должны внушать вам уверенности, будто судьба всегда будет на вашей стороне. Благоразумные люди -- те, которые без колебаний признают благо за нечто непрочное (и к неудачам такие люди могут отнестись более хладнокровно). Что касается войны, то они должны понимать, что ее нельзя заключить в те пределы, какие кому желательны, но они должны знать, что воюющими распоряжаются случайности судьбы. Такие люди терпят поражения реже всего, так как они, не полагаясь на военные удачи, не возносятся гордынею и при счастливых обстоятельствах скорее всего заключают мир. Поступить теперь так по отношению к нам прекрасно для вас, афиняне, чтобы впоследствии, если вы, не вняв нам, потерпите неудачу, -- а это часто случается, -- другие не подумали, что и нынешними удачами вы обязаны только счастливому случаю. Между тем вы можете, не подвергаясь опасности, передать и на будущие времена славу о вашей силе и проницательности".

"Лакедемоняне приглашают вас заключить мирный договор и положить конец войне. Они предлагают вам мир, союз, большую тесную дружбу вообще во взаимоотношениях. Взамен этого они требуют освобождения граждан, находящихся на острове, полагая, что для обеих сторон более выгодно не подвергать себя риску до конца, в ожидании, что граждане эти могут при каком-нибудь благоприятном случае прорваться силою и спастись бегством или же, наоборот, будучи истомлены осадою, попасть в ваши руки. По нашему мнению, ожесточенная вражда всего лучше может быть прочно прекращена не тем, что один, отмщая другому, будет продолжать борьбу и, достигши в значительной степени перевеса в ней, обяжет противника вынужденными клятвами заключить несправедливый договор, но тем, что, имея возможность достигнуть того же самого мягкостью, он победит противника великодушием и примирится с ним сверх его ожидания на умеренных условиях. В самом деле, если противник сознает себя обязанным не мстить, как чувствует это человек, подвергшийся насилию, но за великодушие заплатить великодушием, то из чувства чести он с большею готовностью будет соблюдать условия договора. И люди охотнее поступают так по отношению к врагам, с которыми находились в сильнейшей вражде, нежели к тем, которые были с ними лишь в легком разладе. Да и по самой природе люди с удовольствием оказываются уступчивыми к своим противникам, если последние по доброй воле пошли на уступку, с высокомерными же они борются до последней степени. Если когда-либо для обеих сторон выгодно примириться, то именно теперь, пока за это время не случилось с нами чего-либо непоправимого, когда, по необходимости, стали бы питать к вам вечную вражду и все пелопоннесцы вообще, и мы в частности, вы же потеряли бы то, чем воспользоваться мы предлагаем вам теперь. Мы должны помириться теперь, пока исход войны еще не известен, когда вы приобретаете себе славу и дружбу с нами, а наше несчастие предотвращается умеренными жертвами раньше, чем случится что-либо позорное. Мы и сами должны предпочесть мир войне и дать отдохнуть от бедствий ее остальным эллинам, которые будут считать вас в этом случае преимущественными виновниками замирения. Ведь в их глазах война ведется без ясного отчета о том, кто из нас начал ее первый. А когда будет положен конец борьбе, что теперь, скорее, находится в вашей власти, они еще возблагодарят вас за это. Если вы примете такое решение, то получите возможность приобрести надежную дружбу лакедемонян не столько силою, сколько снисходительностью, так как они сами предлагают ее вам. Подумайте, сколько выгод следует ожидать от этого: вы знаете, что, если мы будем жить между собою согласно, прочие эллины, как сторона более слабая, будут оказывать вам и нам величайшее почтение".

Вот что сказали лакедемоняне. Они полагали, что афиняне, в предыдущее время стремившиеся к миру, {Ср.: II. 592.} но встречавшие препятствия к тому в противодействии лакедемонян, теперь охотно примут предлагаемый договор и вернут спартанцев. {Находившихся на Сфактерии.} Однако афиняне, имея в своих руках воинов на острове, думали, что заключение мира для них уже обеспечено, когда бы они ни захотели этого, и потому стремились к большему. Возбуждал их в особенности сын Клеенета Клеон, влиятельнейший в то время в глазах народной массы демагог. {Ср.: III. 366.} Он убедил афинян дать такой ответ, что прежде всего находящиеся на острове воины должны сдаться и выдать свое вооружение, а затем должны быть доставлены в Афины; что по прибытии их туда лакедемоняне обязаны возвратить Нисею, Пеги, Трозен и Ахайю, {I. 1151.} приобретенные ими не войною, но в силу прежнего соглашения, когда афиняне под влиянием неудач, очень нуждаясь в мире, согласились заключить его на этих условиях; что после этого афиняне вернут спартанцев {С острова.} и заключат мир с лакедемонянами на такое время, какое угодно будет обеим сторонам. На этот ответ послы ничего не возразили, но предложили афинянам выбрать уполномоченных для того, чтобы каждая сторона могла спокойно высказаться и выслушать другую по каждому пункту и прийти к обоюдному соглашению, насколько удастся убедить друг друга. Тогда Клеон стал сильно упирать на то, будто он и раньше знал, что послы вовсе не питают справедливых намерений, а теперь это совершенно ясно, так как они отказываются выступить с какими-либо предложениями перед народной массой, {Т. е. в народном собрании.} но желают вступить в совещание с немногими гражданами. Поэтому Клеон предлагал послам говорить перед всеми гражданами, если намерения их честны. Со своей стороны лакедемоняне видели, что им невозможно выступать со своими предложениями в народном собрании, если бы они под влиянием происшедшего несчастия и решили уступить в чем-либо: они опасались подвергнуться нареканиям со стороны союзников в том случае, если они объявят свои предложения и не достигнут успеха. Они понимали также, что афиняне не пойдут на их предложения на умеренных условиях, а потому, не добившись результата, удалились из Афин. С прибытием послов в лагерь пилосский мирный договор тотчас прекратился, и лакедемоняне, согласно уговору, потребовали свои корабли обратно. Но афиняне заявляли претензии на то, что, вопреки договору, был сделан набег на укрепление, жаловались и на некоторые другие обстоятельства, по-видимому не стоящие внимания, и не выдавали кораблей. При этом они опирались на то, что как раз по условию договор становится недействительным, если он нарушен в чем бы то ни было. {IV. 162.} Лакедемоняне возражали, укоряли афинян за несправедливое удержание кораблей и, удалившись, приступили к военным действиям. Подле Пилоса обе стороны дрались с ожесточением. Днем афиняне непрерывно крейсировали вокруг острова на двух идущих друг другу навстречу кораблях (ночью все корабли их располагались вокруг острова, за исключением стороны, обращенной к морю, в то время, когда дул ветер; для наблюдения за островом прибыло из Афин еще двадцать кораблей, так что всех было семьдесят). Пелопоннесцы расположились лагерем на материке и делали атаки на укрепление, выжидая, не представится ли благоприятный случай спасти своих.

Тем временем сиракусяне в Сицилии и их союзники присоединили другой флот, заготовлявшийся ими прежде, к тем кораблям, которые находились на страже у Мессены, и отсюда открыли военные действия. Побуждали их к тому больше всего локры из вражды к региянам. Впрочем, сиракусяне сами вторглись со всем войском в землю региян. Они желали попытать счастья в морской битве, видя, что у афинян кораблей в этих местах мало, и получая известия, что большая часть тех кораблей, которые должны были прибыть в Сицилию, заняты осадою острова. {Сфактерии.} В случае победы в морской битве сиракусяне надеялись, что нападением с суши и с моря они легко возьмут Регий и тем самым укрепят свое положение: вследствие близости расстояния между мысом Италии Регием и Мессеною в Сицилии они рассчитывали, что не допустят афинян стать здесь на якоре и удержать в своей власти пролив. Пролив этот представляет часть моря между Регием и Мессеною, там, где расстояние между Сицилией и материком самое короткое; это и есть так называемая Харибда, где, по преданию, проплыл Одиссей. Вследствие узости этого места сливающийся здесь поток из больших морей, Тирренского и Сицилийского, к тому же бурный, естественно, признан был опасным. В этом-то промежуточном пространстве сиракусяне и союзники на своих тридцати с лишним кораблях в позднюю пору дня вынуждены были вступить в морскую битву по поводу переплывавшего пролив судна. Они выступали против шестнадцати афинских и восьми регийских кораблей. Разбитые быстро афинянами сиракусяне отступили, кто как мог, к своим стоянкам, потеряв один корабль. Ночь положила конец сражению. После этого локры удалились из области региян, корабли же сиракусян и их союзников собрались у Пелориды, в области Мессены, и там бросили якорь; к ним прибыло и сухопутное войско. Приблизившись к стоянке и увидев, что корабли остаются без команды, афиняне и регияне ударили по ним, но сами потеряли один корабль, притянутый неприятелем {С берега.} с помощью железного крюка; люди спаслись вплавь. Вслед за тем сиракусяне взошли на корабли и, таща их на канатах, вдоль берега направились к Мессене; афиняне снова напали на них, но сиракусские корабли выстроились дугою, ударили первые и погубили другой корабль. И во время плавания вдоль берега, и в морской схватке, происшедшей при таких обстоятельствах, сиракусяне имели перевес над неприятелем и вдоль берега переправились в гавань Мессены. Между тем афиняне, получив известие о сдаче Камарины {III. 862.} сиракусянам Архиеем и его единомышленниками, направились туда; в то же время мессеняне со всем войском пошли походом с суши и с моря на пограничный с ними халкидский Накс. В первый день они вынудили наксиян запереться в городских стенах и опустошали их поля, а на следующий день корабли их прибыли в обход к реке Акесине и стали опустошать поля, между тем как сухопутное войско пыталось взять город штурмом. В то же время сикулы, живущие на горных высотах, {Этны.} в большом числе спустились к Наксу, чтобы помочь отразить мессенян. При виде этого жители Накса воспряли духом и ободряли друг друга, воображая, что на помощь к ним идут леонтинцы и прочие союзные эллины. Они внезапно устремились из города, ударили на мессенян и, обратив их в бегство, истребили больше тысячи человек; остальные с трудом отступили домой, потому что варвары {Сикулы.} нападали на дорогах и перебили огромное большинство их. Затем корабли, приставшие к Мессене, разделились и разошлись по своим местам. {В Сиракузы и города союзников.} Немедленно после этого леонтинцы и союзники вместе с афинянами стали собираться идти войною на ослабленную Мессену и стали штурмовать ее; афиняне делали попытки к этому со своим флотом со стороны гавани, а сухопутное войско нападало на самый город. Мессеняне и часть локров, после поражения оставшихся в городе в качестве гарнизона с Демотелом во главе, сделали вылазку, неожиданно напали на неприятеля, большую часть войска леонтинцев обратили в бегство и многих убили. Увидев это, афиняне сошли с кораблей, пошли на помощь союзникам и снова загнали мессенян в город, застигнув их в беспорядке. Водрузив трофей, афиняне возвратились в Регий. После этого сицилийские эллины без афинян совершали военные походы по суше одни против других.

Между тем на Пилосе афиняне все еще продолжали осаждать находившихся на острове лакедемонян, а стоявшее на материке пелопоннесское войско оставалось на месте. {IV. 232.} Охрана острова при недостатке съестных припасов и воды была затруднительна для афинян: источник там был всего один на самом акрополе Пилоса, да и тот был невелик. Большинство воинов разрывало гравий на морском берегу и употребляло воду, какая могла оказаться в таких местах. Кроме того, афинской стоянке на маленьком пространстве было тесно, и за отсутствием рейда корабли их поочередно то забирали пищу на суше, то стояли на якоре в открытом море. Дело, затянувшееся дольше, чем предполагали афиняне, повергало их в крайнее уныние: они рассчитывали, что в короткий срок возьмут осадою лакедемонян, заключенных на пустынном острове и употреблявших для питья соленую воду. Причиною же затяжки было то, что лакедемоняне вызвали желающих подвозить на остров муку, вино, сыр и всякую другую провизию, какая могла быть полезной для перенесения осады, причем за доставку назначили высокую денежную плату, а каждому илоту, доставившему провизию, обещали свободу. И действительно, некоторым, преимущественно илотам, удавалось подвозить провизию с опасностью для себя. Они снимались с того пункта Пелопоннеса, где находились в данный момент, и еще ночью подплывали к той стороне острова, которая обращена была к открытому морю. Особенно они выжидали того момента, чтобы их прибил к острову ветер, потому что, когда ветер дул с моря, они легче избегали бдительности афинских триер, которым в это время трудно было обходить кругом остров. Между тем илоты ничего не щадили, лишь бы подплыть к острову: они разбивали о берег свои лодки, за которые, по оценке их, получали деньгами. Гоплиты стояли на страже в тех частях острова, где к нему можно было причалить, и всех, рискнувших подплывать в тихую погоду, перехватывали. Со стороны гавани {Между островом и материком.} водолазы ныряли и плыли под водою, таща за собою на веревке мешки с маком, смешанным с медом, и с толчеными семенами льна. Сначала доставка провизии не была замечаема, но потом афиняне стали за нею следить. Обе стороны придумывали все новые и новые средства, одна -- к тому, чтобы доставить своим съестные припасы, другая -- чтобы предупредить это.

Когда в Афинах узнали, что войско {Афинское.} терпит лишения и что съестные припасы подвозятся заключенным на острове, афиняне были в затруднении, что делать, и боялись, как бы их сторожевая эскадра не была застигнута зимою. Они понимали, что подвоз провианта кругом Пелопоннеса будет для них невозможен, в особенности в пустынной местности, тем более, что даже летом они не могли посылать туда провиант в достаточном количестве. Афиняне видели также, что не будут иметь там корабельной стоянки, так как побережье лишено гаваней, что, с другой стороны, с ослаблением охраны, или лакедемоняне на острове спасут себе жизнь, или, выждав бурную погоду, уплывут на тех лодках, на которых подвозили им съестные припасы. Больше же всего афиняне боялись, что лакедемоняне будут иметь теперь сильное основание для того, чтобы не присылать к ним более глашатая. {Для заключения мира.} Поэтому они раскаивались, что не приняли предложений о мире. Клеон, узнав о существовании против него подозрения в том, что он помешал заключению соглашения, {IV. 213.} стал уверять, что вестники говорят неправду. Прибывшие из Пилоса афиняне советовали, если им не доверяют, послать на место несколько разведчиков. Афиняне выбрали разведчиком самого Клеона вместе с Феогеном. Клеон, сознавая, что он вынужден будет или повторить то же самое, что говорили обличаемые им вестники, или оказаться лжецом, если сообщит противное, видя также, что афиняне больше склоняются к военному походу, стал увещевать их, что нечего посылать разведчиков и проволочкой пропускать благоприятный момент, а следует отправить против лакедемонян флот, если поступающие к ним известия афиняне находят справедливыми. При этом Клеон указывал на сына Никерата Никия, тогдашнего стратега. Будучи его врагом и желая укорить его, Клеон сказал, что если бы стратеги были "мужами", то при хорошем снаряжении они могли бы, отправившись на кораблях, овладеть находящимися на острове лакедемонянами, что он сделал бы это сам, если бы был начальником. Так как афиняне до известной степени роптали на Клеона и спрашивали, почему он не идет теперь с кораблями сам, если предприятие кажется ему слишком легким, то Никий, поняв обращенный к нему со стороны Клеона упрек, предложил Клеону взять с собою войско, какое он хочет, и привести в исполнение задачу, лежащую на Никии и его товарищах. {Т. е. стратегах.} Сначала Клеон изъявил было готовность, полагая, что Никий уступает ему стратегию только на словах, но, сообразив, что тот в самом деле желает предоставить ему командование флотом, стал уклоняться, говоря, что должность стратега занимает не он, а Никий. Клеон начинал бояться, хотя все еще не думал, что Никий решился уступить ему свою место. Но последний повторил предложение и, призвав в свидетели афинян, отказался от командования под Пилосом. Чем больше Клеон уклонялся от похода, отказываясь от своих слов, тем настойчивее афиняне, как это обыкновенно бывает с чернью, требовали, чтобы Никий передал командование войском и с криком приказывали Клеону выступать с кораблями. Таким образом, Клеон не имел уже никакой возможности долее отказываться от своих слов, согласился идти с флотом и, выступив вперед, заявил, что он не боится лакедемонян, что из городского войска не возьмет с собою никого, что пойдет только с находящимися в городе воинами с Лемноса и Имброса {III. 51.} да с пелтастами, прибывшими за помощью из Эна, и четырьмястами стрелков из других местностей. С этими силами, в соединении с воинами под Пилосом, говорил Клеон, он в течение двадцати дней или доставит лакедемонян пленными, или перебьет их на месте. Эти легкомысленные слова Клеона вызвали даже отчасти смех среди афинян, людям же благоразумным они вселяли радость при мысли, что одно из двух благ будет достигнуто: либо они избавятся от Клеона, на что больше рассчитывали, либо, если ожидания их не оправдаются, Клеон покорит им лакедемонян. {Т. е. лакедемонский гарнизон на Сфактерии.}

Устроив все в народном собрании, после того как афиняне постановили идти Клеону в поход, последний выбрал в товарищи одного из стратегов под Пилосом, Демосфена, и спешно стал готовиться к отплытию. Он взял себе Демосфена потому, что слышал о намерении его высадиться на остров. Дело в том, что воины Демосфена подвергались лишениям вследствие неудобств местности, оказавшись в положении не столько осаждающих, сколько осаждаемых, и готовы были на все опасности. Демосфену же пожар, случившийся на острове, придал мужества. До пожара остров в большей своей части был покрыт лесом и как никогда не обитаемый был непроходим. {IV. 86.} Поэтому Демосфен боялся нападать и полагал, что указанные свойства острова выгодны, скорее, для неприятеля: если бы многочисленное войско высадилось на остров, то лакедемоняне, думал Демосфен, могли бы причинять ему вред, нападая на него из закрытого пункта. Промахи и приготовления лакедемонян к защите благодаря лесу не могли быть хорошо видны афинянам, тогда как первые могли ясно различать все ошибки афинского войска и нападать на афинян неожиданно, где бы лакедемонянам это ни вздумалось: во власти неприятеля было бы перейти в наступление. С другой стороны, если бы Демосфен стал силою пробиваться через чащу леса, чтобы схватиться с неприятелем врукопашную, то, рассуждал он, меньшее число воинов, хорошо знающих местность, возьмет верх над большим числом их, с местностью незнакомых; войско его, хотя и многочисленное, может быть незаметно истреблено вконец, так как нельзя будет видеть, где бы следовало оказывать помощь друг другу. На все эти мысли был наведен Демосфен главным образом вследствие той неудачи, какую потерпел он в Этолии отчасти также из-за леса. {III. 97. 98.} Воины Демосфена {Отряды с афинских кораблей.} были вынуждены вследствие узкого места {Которое занимал афинский флот.} приставать для обеда к окраинам острова под прикрытием стражи. Кто-то из афинян нечаянно зажег лес на небольшом пространстве; когда поднялся ветер, незаметно сгорела вследствие этого большая часть леса. Тогда-то Демосфен увидел, что лакедомонян гораздо больше, чем он предполагал сначала, судя по количеству доставляемых на остров съестных припасов, что теперь удобнее всего высадиться на нем, и потому стал готовиться к нападению, как к такому делу, которое вызовет большое напряжение сил со стороны афинян; он стал призывать союзное войско из соседних местностей и заготовлял все прочее. Между тем Клеон, предупредив Демосфена через вестника о том, что он явится, прибыл к Пилосу с тем войском, которое для себя потребовал. Вожди соединились и прежде всего отправили глашатая в неприятельский лагерь на материке с предложением, не пожелают ли лакедемоняне без боя приказать своим людям на острове сдаться афинянам и выдать свое вооружение; при этом они говорили, что не будут строго содержать их под стражей, до тех пор пока не состоится более важное соглашение. Когда пелопоннесцы отвергли это предложение, афиняне один день подождали, а на следующий день в ночь посадили всех гоплитов {Т. е. остальное войско: IV. 322.} на небольшое число кораблей, отчалили от берега, незадолго до зари высадились на остров с двух сторон, со стороны моря и гавани, в числе почти восьмисот гоплитов, и беглым маршем устремились на ближайший на острове сторожевой пост. Лакедемоняне были размещены в следующем порядке: на упомянутом посту было около тридцати гоплитов; наибольшее число спартанцев с Эпитадом во главе занимали среднюю, самую ровную, часть острова, орошаемую источником; {IV. 262.} небольшой отряд наблюдал за окраиною острова, обращенною к Пилосу. К морю она спускалась круто и со стороны суши была очень неудобна для атаки: там было еще какое-то древнее укрепление, сооруженное из отборных камней, которое, по мнению лакедемонян, могло быть полезно для них в случае, если бы они вынуждены были отступать. В таком порядке выстроились лакедемоняне. Гоплиты первого сторожевого поста, на который устремились афиняне, были тотчас перебиты еще в постелях, когда они собирались взяться за оружие. Высадки они не заметили, так как полагали, что корабли, по обыкновению, идут на ночную стоянку. На заре высадилось с семидесяти с лишним кораблей и остальное все войско, за исключением таламиев, причем каждый отряд имел свое особое вооружение. Было тут восемьсот стрелков, не меньшее число пелтастов, мессеняне, явившиеся на помощь, {IV. 91.} и вообще все находившиеся подле Пилоса воины, кроме крепостной стражи. Эти войска, выстроенные Демосфеном, расположились отрядами в двести и больше человек (в некоторых местах были и меньшие отряды), заняли наиболее возвышенные пункты, чтобы поставить неприятеля, окруженного со всех сторон, в возможно более затруднительное положение и чтобы он не знал, куда обратить свои ряды, но чтобы масса афинского войска облегала их со всех сторон: если бы они напали с фронта, то были бы обстреливаемы стоящим в тылу отрядом, а если бы напали с флангов, то их обстреливали бы отряды, выстроившиеся с обеих сторон. Куда бы лакедемоняне ни вздумали отступать, всегда в тылу их должны были находиться те из легковооруженных воинов, до которых добраться было труднее всего и которые успешно действовали на далеком расстоянии стрелами, дротиками, камнями и пращами. Подступить к ним не было возможности, в бегстве преимущество было на их стороне, а отступающего неприятеля они преследовали с ожесточением. Таков был заранее обдуманный Демосфеном план высадки на остров, и в соответствии с этим так он и расположил войска. Когда Эпитад и его воины -- многочисленнейший из отрядов на острове -- увидели, что первый сторожевой пост сокрушен и что неприятельское войско идет на них, они выстроились в боевой порядок и пошли против афинских гоплитов с намерением вступить в бой. Афинские гоплиты стояли с фронта, а с флангов и с тыла -- легковооруженные войска. Поэтому лакедемоняне не имели возможности сразиться с гоплитами и употребить в дело свою опытность: им мешали в этом обстреливавшие их с обеих сторон легковооруженные, в то время как афинские гоплиты держались спокойно и не переходили в наступление. Там, где легковооруженные в своих набегах подходили на ближайшее расстояние, лакедемоняне обращали их в бегство; но благодаря своему легкому вооружению афиняне возвращались и снова вступали в бой. К тому же им легко было бежать быстрее лакедемонян, так как местность была неудобна, раньше не заселена и потому труднопроходима; по таким местам лакедемоняне, будучи в тяжелом вооружении, не могли преследовать неприятеля. Таким образом короткое время происходили между воюющими небольшие стычки. Но так как лакедемоняне не могли с прежнею быстротою поспевать туда, где они подвергались нападению, то легковооруженные отряды заметили, что неприятель защищается уже не с такою быстротою. Сильно ободрившись при виде неприятеля тем, что их гораздо больше, легковооруженные к тому же привыкли теперь не считать лакедемонян столь страшными, какими они казались им прежде, в тот момент, когда войска высаживались в подавленном настроении при мысли, что они должны идти на лакедемонян, так как не испытали на первых порах того, чего ожидали. Проникшись презрением к лакедемонянам, легковооруженные отряды всею массою с криком бросились на них, метали камни, стрелы и дротики, все, что у кого было в руках. Стремительное с криками нападение навело панику на людей, непривычных к такого рода сражению. К тому же от недавно сгоревшего леса подымалось вверх густое облако пепла, так что затруднительно было видеть что-либо перед собою за метаемыми массою людей стрелами и камнями, вместе с которыми неслась зола. Положение лакедемонян становилось теперь затруднительно: от стрел не защищали их войлочные панцири, о которые ломались метаемые дротики, и лакедемоняне совершенно не знали, что им делать, не имея возможности что-либо видеть перед собою, не слыша за усилившимися криками неприятеля команды своих начальников. Опасность угрожала со всех сторон, и они потеряли уже надежду как-нибудь избежать гибели. Когда, наконец, многие были уже ранены, потому что все кружились на одном месте, лакедемоняне сдвинули ряды и отступили к крайнему, недалеко оттуда лежавшему, укреплению на острове и к собственному сторожевому посту. {V. 312.} Лишь только лакедемоняне подались назад, как легковооруженные, ободренные этим, с еще большим криком стали теснить их. Все лакедемоняне, которых перехватывали во время отступления, погибли, большинство же добежало до укрепления, соединилось с тамошним отрядом и разместилось для обороны на всех пунктах, где только ожидалось нападение. Афиняне преследовали их, но сильное положение укрепленного пункта не позволяло им обойти и окружить лакедемонян; поэтому они подошли к неприятелю с фронта и старались выбить его из позиции. Долго, большую часть дня, боролись воюющие, жестоко терпя от боя, от жажды и солнца; одни пытались выбить неприятеля с занимаемого им высокого пункта, другие силились удержать его за собою. Теперь лакедемонянам было легче защищаться, чем прежде, потому что они не были замкнуты с флангов. Так как сражению не предвиделось конца, то стратег мессенян подошел к Клеону и Демосфену и объявил, что они трудятся напрасно; если им угодно, сказал он, дать ему небольшой отряд стрелков и легковооруженных, то он обойдет неприятеля с тыла той дорогой, какую найдет сам, и полагает, что силою откроет доступ к нему. Получив требуемое, стратег отправился от скрытого для неприятелей пункта, чтобы они не могли его заметить, подвигался вперед по крутизнам острова, где только это было возможно и где лакедемоняне, полагаясь на природную силу местности, не поставили стражи. С трудом, едва-едва удалось стратегу тайком обойти укрепление. Внезапно появился он на возвышенности в тылу неприятеля и этою неожиданностью навел на него панику, воины же его почувствовали себя гораздо смелее прежнего, когда увидели то, чего ждали. Обстреливаемые с обеих сторон лакедемоняне с этого момента попали в такое же положение, в каком, -- уподобляя малое большому, -- они оказались при Фермопилах: тогда лакедемоняне погибли, потому что персы обошли их по тропинке, теперь они окружены были уже со всех сторон и потому не сопротивлялись более. Они начали отступать перед неприятелем, будучи по своей малочисленности не в силах бороться с массою врагов, а также потому, что изнурены были от недостатка пищи. Афиняне стали уже завладевать проходами. Клеон и Демосфен, поняв, что лакедемоняне, если еще хотя сколько-нибудь подадутся назад, будут вконец истреблены их войском, прекратили битву и сдержали своих воинов: они желали доставить лакедемонян в Афины пленными, как только неприятель, услышав призыв глашатая, смирится и признает себя побежденным постигшим его бедствием. Через глашатая афинские вожди спросили лакедемонян, желают ли они сдаться афинянам и выдать оружие с тем, что афиняне могут принять относительно их решение, какое им будет угодно. В ответ на это большинство лакедемонян опустили свои щиты и потрясали руками в воздухе, показывая этим, что принимают объявленные глашатаем условия. После этого, по заключении перемирия, Клеон и Демосфен вступили в переговоры со Стифоном, сыном Фарака, представителем лакедемонян. Из прежних лакедемонских начальников Эпитад был убит первым, а выбранный в его заместители гиппагрет, чуть живой, лежал среди трупов; Стифон был избран, согласно закону, третьим начальником на тот случай, если постигнет какая-либо беда вышеупомянутых командиров. Стифон и его товарищи заявили, что желают спросить через глашатая находящихся на материке лакедемонян, как им должно поступить. Но Клеон и Демосфен не отпускали никого из лакедемонян, и сами афиняне вызвали глашатаев с материка. После двукратного или троекратного вопроса последний глашатай, переплывший к ним от лакедемонян, находившихся на материке, объявил, что "лакедемоняне предоставляют вам решить свою участь самим, не совершая ничего бесчестного". Посоветовавшись между собою, лакедемоняне сдались афинянам и выдали оружие. Тот день и наступившую ночь афиняне держали их под стражей; на следующий они водрузили трофей на острове и приготовили все к отплытию, пленников раздали под охрану начальникам триер, а лакедемоняне, отправив глашатая, перенесли к себе своих убитых. Вот сколько было павших на острове и взятых в плен: всего переправилось на остров четыреста двадцать гоплитов; из них двести девяносто два доставлены были пленными в Афины, остальные убиты. В числе пленников было около ста двадцати спартиатов. Афиняне потеряли немного, потому что правильной битвы не было.

Лакедемоняне находились в осаде на острове со времени морской 39 битвы {IV. 14.} и до сражения на острове в общей сложности семьдесят два дня. В течение дней двадцати из этого времени осажденные получали съестные припасы именно тогда, когда являлись послы для переговоров о мире; в остальные дни они питались тем, что подвозилось тайком. И действительно, на острове найден был хлеб и другая пища, потому что начальник Эпитад давал каждому меньше, чем сколько дозволяли запасы. Афиняне и пелопоннесцы отступили со своими войсками от Пилоса каждые по домам, и обещание Клеона, несмотря на сумасбродство его, оправдалось: в течение двадцати дней он действительно доставил лакедемонян в Афины, как обещал. {IV. 264.} Из всех событий войны это было самое неожиданное для эллинов: они не рассчитывали, чтобы голод или какая-нибудь иная крайность могли вынудить лакедемонян {На острове.} выдать оружие, но были уверены, что те умрут, сражаясь, пока будут в состоянии, и не верили, чтобы воины, отдавшие свое оружие, были такими же, как и те, что пали в бою. Когда впоследствии кто-то из афинских союзников с целью оскорбить спросил одного из пленников с острова, доблестны ли были павшие в бою, пленник отвечал ему: "тростник" -- он разумел стрелу -- "стоил бы дорого, если бы умел различать доблестных", давая тем понять, что камни и стрелы поражали каждого, попадавшего под их удары.

По доставке пленных афиняне решили содержать их под стражей в оковах впредь до какого-либо соглашения относительно их. Если же пелопоннесцы до это времени вторгнутся в Аттику, афиняне решили вывести их из заключения и перебить. В Пилосе они поставили гарнизон, а мессеняне из Навпакта послали туда, как в родную землю {Ср.: IV. 33.} (Пилос некогда принадлежал к Мессении), наиболее подходящих людей, которые, говоря на одном языке с жителями Лаконики, стали грабить ее и причиняли ей очень много вреда. В прежнее время лакедемоняне не были знакомы с грабежом и с подобным способом ведения войны, и так как к тому же илоты стали перебегать в Пилос, они, опасаясь какого-либо дальнейшего переворота в собственной стране, были в тревоге. Хотя лакедемонянам желательно было скрывать ее перед афинянами, все же они посылали к ним послов и пытались получить обратно Пилос и своих воинов. Но афиняне усиливали свои требования и послов, приходивших к ним многократно, отсылали ни с чем. Таковы были дела пилосские.

Непосредственно за тем, в ту же летнюю кампанию, афиняне отправились в поход в коринфскую землю на восьмидесяти кораблях с двумя тысячами собственных гоплитов и с двумястами всадников на кораблях, приспособленных к перевозке лошадей. Из числа союзников следовали за афинянами милетяне, андрияне и каристяне. Во главе стоял стратег Никий, сын Никерата, с двумя товарищами. На пути между Херсонесом и Рейтом они с зарею причалили к побережью той местности, над которою возвышается холм Солигей. В древности на этом холме утвердились доряне и вели войну с жителями Коринфа, которые были эоляне. На холме этом и теперь есть селение, именуемое Солигеей. От того места на побережье, к которому причалили афинские корабли, селение это отстоит на двенадцать стадий, {Около 2 верст.} город Коринф -- на шестьдесят, {Около 10 верст.} а перешеек -- на двадцать. {Около 3 1/3 версты.} Коринфяне, заблаговременно получив сведения из Аргоса о том, что явится афинское войско, еще раньше, кроме тех, что живут по ту сторону перешейка, {Т. е. на северо-восточной стороне перешейка.} прибыли туда. Пятьсот человек их было в Ампракии и Левкаде в качестве гарнизонов: {III. 1144.} все же прочее коринфское войско наблюдало, где бросят якорь афиняне. Но так как афиняне подошли к берегу незаметно ночью, то коринфяне, узнав об этом по сигналу, {Данному жителями той местности, где пристали афиняне.} оставили половину своего войска у Кенхреи на тот случай, если бы афиняне пошли на Кроммион, и поспешили для отражения афинян. Один из коринфских стратегов, Батт (в сражении участвовали два стратега), взял с собою лох и явился к селению Солигее для охраны, так как оно не имело укреплений, а другой, Ликофрон, с прочими воинами вступил в битву. Прежде всего коринфяне стали теснить правое крыло афинян, лишь только те высадились непосредственно перед Херсонесом на берег, а затем и остальное войско. Битва была ожесточенная, все сражались врукопашную. Правое крыло афинян и каристян, стоявших на самом краю, выдержало натиск коринфян и, хотя с трудом, отбросило их. Коринфяне отступили к каменной ограде и, находясь на возвышенности (вся местность была поката), бросали в неприятеля камнями и, запев пеан, снова перешли в наступление. Афиняне приняли его, и произошла новая рукопашная схватка. Один из коринфских лохов подал помощь левому крылу своих, обратил правое крыло афинян в бегство и погнал его до самого моря. Но у кораблей афиняне и каристяне повернули снова. Остальное войско с обеих сторон сражалось неустанно, особенно правое крыло коринфян, на котором Ликофрон боролся с левым крылом афинян; коринфяне рассчитывали, что афиняне сделают попытку напасть на селение Солигею. Долгое время держались обе стороны, не уступая одна другой; затем коринфяне обратили тыл (для афинян полезным оказалось содействие конницы, тогда как у неприятелей ее не было) и отступили к холму, выстроились и держались спокойно, не спускаясь дальше вниз. Во время отступления большинство коринфян на правом крыле было убито; пал и стратег Ликофрон. Остальное войско, хотя и не подверглось такому жестокому преследованию и не убегало с такою поспешностью, отступило, после того как оно было стеснено неприятелем, на высоты и там утвердилось. Что касается афинян, то, не подвергаясь больше нападению, они стали снимать доспехи с неприятельских трупов, подбирали своих убитых и тотчас водрузили трофей. Другая половина коринфян, расположившаяся на страже в Кенхрее и следившая за тем, чтобы неприятель не обратился против Кроммиона, не заметила сражения из-за горы Онея; но как только они увидели пыль и узнали, в чем дело, немедленно отправились на помощь своим. Узнав о случившемся, явились с той же целью и старшие возрастом коринфяне, остававшиеся в городе. Афиняне, увидев всю массу нападающих и полагая, что против них идет вспомогательное войско ближайших пелопоннесских соседей, поспешно стали отступать к кораблям, унося добычу и всех своих убитых, кроме двух, которых не могли найти и потому оставили на месте сражения. Они взошли на корабли и переправились к близлежащим островам, оттуда послали глашатая и, согласно уговору, получили оставленных убитых. Из коринфян пало в сражении двести двенадцать человек, а из афинян -- немного меньше пятидесяти.

Афиняне снялись с островов и в тот же день направились к Кроммиону, что в Коринфской земле, отстоящему от города на сто двадцать стадий. {Около 20 верст.} Они бросили якорь, опустошили поля и провели там ночь. На следующий день афиняне вдоль берега подошли прежде всего к Эпидаврской области, высадились в небольшом числе на берег и прибыли к Мефанам, что между Эпидавром и Трозеном. Овладев перешейком на полуострове, они возвели там укрепление, поместили в нем гарнизон и затем стали грабить земли Трозена, Галий и Эпидавра. Укрепив этот пункт, афиняне на кораблях возвратились домой.

Одновременно с этими событиями Евримедонт и Софокл, отойдя с афинскими кораблями от Пилоса, прибыли на пути в Сицилию к Керкире и вместе с теми керкирянами, которые владели городом, пошли войною на тех керкирян, которые утвердились на горе Истоне; последние перешли сюда раньше после междоусобицы, завладели полями и причиняли большой вред. {III. 854.} Афиняне, атаковав их, взяли укрепление, керкиряне же все вместе бежали на какую-то возвышенность и изъявили согласие покориться с условием, что выдадут бывшее у них вспомогательное войско, отдадут свое оружие и подчинятся решению афинского народа. Согласно уговору, стратеги перевезли керкирян на остров Птихию, где они и должны были содержаться под стражей до отправки их в Афины. Если же кто-нибудь из них будет уличен в покушении к побегу, то договор теряет силу для всех охраняемых. Между тем руководители керкирской демократии, опасаясь, что афиняне не казнят тех керкирян, которые прибудут в Афины, придумали 5 следующую хитрость. Они подослали к некоторым из сторонников олигархической партии на остров их друзей и научили последних передать находящимся на острове, якобы из расположения к ним, что для них самое лучшее -- возможно скорее бежать, что судно заготовят они сами; дело в том, говорили они, что афинские стратеги намерены выдать их керкирским демократам. Этим они склонили олигархов, находившихся на острове. Те поверили и, когда им смастерили судно и они стали отчаливать, они были захвачены; тем самым договор признавался нарушенным, и они все выданы были керкирянам. Такому повороту дела больше всего способствовали афинские стратеги, чтобы иметь достаточный повод к выдаче пленников, а придумавшим хитрость {Т. е. представителям демократической партии на Керкире.} дать возможность действовать с большею безопасностью. Так как сами стратеги отправлялись в Сицилию, то они, ясное дело, не желали, чтобы пленники перевезены были в Афины другими лицами, которые таким образом и присвоили бы себе честь всего дела. Получив пленников в свои руки, керкиряне {Т. е. керкирские демократы.} заперли их в большое здание и потом стали выводить их оттуда по двадцати человек зараз; связав их друг с другом, они проводили их между рядами гоплитов, расставленных с обеих сторон. Последние били и кололи пленников, если кто узнавал в проходившем своего врага. Шедшие по сторонам люди с бичами в руках подгоняли тех, которые слишком медленно подвигались вперед. Около шестидесяти человек были таким образом выведены и убиты, о чем не знали остававшиеся в упомянутом здании пленники; последние думали, что их выводят для того, чтобы переместить в какое-либо другое место. Когда же заключенные догадались и от кого-то узнали о происшедшем, они стали обращаться к афинянам с просьбою, если угодно, убить их, но отказывались выходить из здания и объявили, что по мере сил не допустят, чтобы кто-либо вошел внутрь его. Керкиряне и сами не имели в виду ломиться в двери силою, но взошли на крышу, разобрали потолок, бросали вниз черепицы и стреляли из луков. Заключенные оберегались, как могли, причем большая часть их сами лишили себя жизни: иные вонзали себе в шею брошенные в них стрелы, другие душили себя поясами от кроватей, которые там находились, или полосами материи, оторванными от гиматиев. В течение большей части ночи (это бедствие приключилось ночью) пленники лишали себя жизни всевозможными способами; другие погибли под ударами стрел сверху. Когда наступил день, керкиряне сложили трупы вдоль и поперек на повозки и вывезли их за город; всех женщин, какие были захвачены в укреплении, они обратили в рабство. Таким образом истреблены были демократами керкиряне, находившиеся на горе. Так кончилось это большое междоусобие, по крайней мере на время этой войны; то, что уцелело от другой {Олигархической.} партии, не заслуживает упоминания. Афиняне отплыли в Сицилию согласно первоначальному назначению и вели войну сообща с тамошними союзниками.

Афиняне, находившиеся в Навпакте, и акарнаны {III. 1142; IV. 132.} в конце летней кампании выступили в поход и взяли вследствие измены коринфский город Анакторий, расположенный у входа в Ампракийский залив. Акарнаны одни заняли эту местность, выслав туда колонистов из каждого города Акарнании. Летняя кампания подходила к концу.

В следующую зимнюю кампанию Аристид, сын Архиппа, один из стратегов той афинской эскадры, которая отправлена была к союзникам для сбора дани, {Ср.: II. 691; III. 191.} захватил в Эионе, что на Стримоне, {I. 981.} перса Артаферна, направлявшегося от персидского царя в Лакедемон. Когда Артаферн был препровожден в Афины, афиняне, приказав перевести его письмо с ассирийского, прочитали его. Помимо многого другого главное содержание письма заключалось в том, что царь {Артоксеркс.} не понимает, чего хотят лакедемоняне, так как каждый из множества являвшихся к нему послов говорит иное; итак, если лакедемоняне желают сказать что-нибудь определенное, пусть пришлют к нему людей вместе с персом. {Артаферном.} С течением времени афиняне отправили Артаферна на триере в Эфес и вместе с ним посольство. Узнав здесь, что незадолго перед тем Артоксеркс, сын Ксеркса, умер (действительно около этого времени он скончался), послы возвратились домой.

В ту же зимнюю кампанию хиосцы срыли свое новое укрепление по требованию афинян, подозревавших, что они стремятся к какому-то перевороту, направленному против афинян. Хиосцы при этом заключили с афинянами договор и по мере возможности обеспечили неприкосновенность своих учреждений со стороны афинян. Приходила к концу зимняя кампания, и кончался седьмой год этой войны, историю которой написал Фукидид.

В начале следующей летней кампании, под новолуние, было частичное солнечное затмение (424 г.), а в первые десять дней того же месяца произошло землетрясение. Большинство митиленских и прочих лесбосских изгнанников, {Вероятно, принадлежавших к олигархической партии.} имея пунктом отправления материк, наняв вспомогательное войско из Пелопоннеса и собрав также еще войско на месте, заняли Ройтей. Потом они отдали его назад за две тысячи фокейских статеров, не причинив ему никакого вреда. После этого изгнанники пошли войною на Антандр и благодаря измене завладели городом. Они имели было намерение освободить и прочие города, называемые Актейскими, и главным образом Антандр; их прежде населяли митиленяне, а теперь афиняне. Так как при обилии леса и ввиду близости Иды {Где также рос лес.} местность эта была удобна для изготовления всякого рода орудий, {Оружие, военные машины и пр.} а также для сооружения кораблей, то изгнанники надеялись, что, владея этим пунктом, им легко будет, опираясь на него, опустошать близлежащий Лесбос и покорить эолийские городки на материке. Этими приготовлениями и собирались заняться изгнанники.

В ту же летнюю кампанию афиняне выступили в поход против Кифер на шестидесяти кораблях с двумя тысячами гоплитов и с небольшим числом конных воинов. Из союзников они взяли с собою милетян и некоторых других. Стратегами были сын Никерата Никий, сын Диитрефа Никострат и сын Толмея Автокл. Киферы -- остров, прилегающий к Лаконике, против Малеи. Жители Кифер -- лакедемоняне из класса периеков. Должностное лицо на Киферах -- киферодик, ежегодно переправлялся туда из Спарты; спартанцы постоянно посылали туда также гарнизон из гоплитов и прилагали много забот об острове. Там была у них стоянка для торговых судов, приходивших из Египта и Ливии. К тому же и пираты меньше беспокоили Лаконику, {Так как на Кифере был гарнизон.} которая могла терпеть от них только со стороны моря, так как весь остров господствует над Сицилийским и Критским морями. Пристав к Киферам с войском, афиняне с десятью кораблями и двумя тысячами милетских гоплитов взяли приморский город по имени Скандея. С остальным войском они высадились на ту часть острова, которая обращена к Малее, направились к городу киферян и тотчас обнаружили, что все они расположились лагерем. В происшедшей битве киферяне недолго держались; обращенные затем в бегство, они укрылись в верхнем городе, а потом вступили в соглашение с Никием и его товарищами по должности, предоставляя афинскому народу поступить с ними по своему усмотрению, только не убивать. С некоторыми из киферян у Никия уже раньше были кое-какие переговоры, благодаря чему теперь состоялось соглашение и скорее, и на более выгодных для Кифер условиях, как для данного момента, так и на будущее время. Не будь этого, афиняне выселили бы киферян, так как те были лакедемоняне и остров их лежит так близко к Лаконике. По заключении договора афиняне заняли Скандею, городок с гаванью, и, поставив гарнизон в Киферах, направились к Асине, {IV. 131.} Гелу и большинству поселений, расположенных на морском берегу. Делая высадки и устраивая ночлеги на удобных пунктах, они опустошали поля в течение почти семи дней.

Лакедемоняне, увидев, что афиняне завладели Киферами, и ожидая, что они будут делать такие же высадки и на их собственную землю, нигде не выступали против врага соединенными силами, но разослали по стране для гарнизонной службы отряды гоплитов, по скольку их требовалось в том или ином месте. Из опасения, как бы у них не случился какой-либо государственный переворот после того, как неожиданное тяжкое несчастие постигло остров, {Сфактерию.} после потери Пилоса и Кифер, когда война с неотвратимой быстротой надвигалась на лакедемонян со всех сторон, они, против обыкновения, организовали отряд из четырехсот человек конницы и стрелков. Никогда еще в военных предприятиях лакедемоняне не обнаруживали такой нерешительности. И это понятно: они вовлечены были теперь в морскую войну, соответствовавшую обычной их военной организации, да еще в войну с афинянами, для которых всякое невыполненное ими предприятие всегда казалось ущербом для их предполагаемых планов. {Ср.: I. 707.} Кроме того, случайности судьбы, многочисленные, неожиданно обрушившиеся за короткое время на лакедемонян, повергли их в величайший страх; они боялись, как бы снова не постигло их такое несчастье, какое случилось на острове. Вот почему лакедемоняне с меньшею отвагою шли в битву и при всяком предприятии думали, что они совершают ошибку: не привыкнув раньше к неудачам, они не усматривали теперь залога успеха в своем мужестве. В то время как афиняне опустошали побережье, лакедемоняне большею частью бездействовали: против какого бы гарнизона ни сделана была высадка, каждый чувствовал себя численно слабее неприятеля и находился в упомянутом настроении. Только один гарнизон, который еще защищался подле Котирты и Афродитии, напал на рассыпавшуюся толпу легковооруженных афинян и обратил их в бегство, но и он, встретившись с гоплитами, отступил. Несколько человек из гарнизона при этом пали, и оружие их было взято. Афиняне водрузили трофей и отплыли к Киферам. Оттуда они обошли кругом, {Малейского мыса.} проникли к Эпидавру (Лимере) и, опустошив часть его полей, прибыли к Фирее, {II. 272.} которая входит в состав области, именуемой Кинурией и лежащей между Арголидой и Лаконикой. Владея этою областью, лакедемоняне дали ее для жительства эгинским изгнанникам в награду за услуги, оказанные последними во время землетрясения и восстания илотов, {I. 1012.} и за то еще, что, будучи подчинены афинянам, эгиняне всегда обнаруживали расположение к лакедемонянам. При приближении афинян эгиняне покинули береговое укрепление, постройкою которого они были в то время заняты, и отступили в верхний город, где они жили и который удален от моря стадий на десять. {1 1/2 версты с лишним.} Один из лакедемонских гарнизонов, рассеянных по стране, принимал участие в сооружении укрепления, но, несмотря на просьбы эгинян, отказался войти вместе с ними в городские укрепления: ему казалось опасным запереться там. Гарнизон возвратился на высоты и оставался в бездействии, чувствуя себя не в силах сразиться с врагом. Тем временем афиняне пристали к берегу и, двинувшись тотчас со всем войском вперед, взяли Фирею; город они сожгли, все, что в нем было, истребили, а эгинян, какие не были убиты в сражении, взяли с собою и прибыли в Афины. Доставили афиняне и находившегося у фиреян начальника лакедемонян Тантала, сына Патрокла: раненый, он был взят в плен. Привели они с собою и несколько человек из Кифер, переселить которых решили ради безопасности. Афиняне постановили: поместить пленных на островах, {Кикладских.} а на прочих киферян, оставшихся на Кифере, наложить дань в четыре таланта, {Около 5846 руб.} всех эгинян, попавших в плен, перебить за давнюю и постоянную вражду эгинян к Афинам. {I. 142. 412. 672. 1052-3. 1084; II. 27.} Тантала же держать в заключении вместе с прочими лакедемонянами, взятыми на острове. {Сфактерии.}

В ту же летнюю кампанию в Сицилии заключено было перемирие, прежде всего между жителями Камарины {III. 862; IV. 257.} и Гелы. Потом и остальные сицилийцы, представленные депутатами от всех городов, собрались в Гелу и стали совещаться между собою о том, как бы им примириться друг с другом. Высказано было много различных мнений за и против примирения, причем выражались и притязания каждым, кто считал себя обиженным. Со следующей речью обратился к собранию Гермократ, сын Гермона, сиракусянин, больше всех подействовавший на депутатов.

"Происходя из значительнейшего города, менее всего удручаемого войною, я, сицилийцы, буду говорить, имея в виду всех, и выскажу открыто то мнение, которое представляется мне самым благодетельным для всей Сицилии. Зачем среди людей, знающих, что такое война, долго распространяться о том, как она тягостна? Нет нужды говорить об этом все, что можно было бы сказать. Из-за неведения зол войны никто не бывает вынужден воевать, равно как и страх перед этими бедствиями не удерживает от войны никого, если только он рассчитывает извлечь из нее какую-либо выгоду. Обыкновенно выгоды войны одному кажутся важнее зол ее, другой готов подвергнуться опасностям, хотя бы и не без ущерба для того положения, в каком он в данное время находится. Если тот и другой поступают так несвоевременно, тогда советы о примирении полезны. И для нас при настоящем положении было бы ценнее всего внять таким советам. Ведь сначала мы воевали будто бы потому, что каждый из нас желал хорошо устроить дела своего государства; а теперь взаимными переговорами мы стараемся достигнуть примирения, и мы снова будем воевать, если не удастся каждому из нас уйти отсюда, получив удовлетворение".

"Однако, если мы благоразумны, следует понять, что на настоящем собрании должно не только обсудить наши частные дела, но и поставить вопрос о том, можем ли мы еще спасти всю Сицилию, против которой, по моему мнению, злоумышляют афиняне. Следует принять также во внимание, что гораздо более побудительными примирителями во всем этом являются не мои слова, но сами афиняне, которые, обладая величайшим среди эллинов могуществом, находятся у нас с небольшим числом кораблей, следят за нашими ошибками и, прикрываясь законным именем союзников, благовидным способом обращают в свою пользу присущую им по природе неприязнь к нам. Коль скоро мы предпринимаем войну и призываем к себе афинян, которые по собственному побуждению являются с войском и к тем, кто вовсе не приглашает их, коль скоро мы разоряем сами себя расходами на предприятия, касающиеся нас лично, и тем самым прорубаем афинянам путь к владычеству, то, по всей вероятности, когда-нибудь они явятся к нам с большим войском, когда узнают, что мы обессилены, и тогда попытаются покорить себе всю нашу страну. Однако, если мы благоразумны, каждый из нас {Отдельные государства в Сицилии.} должен привлекать себе союзников и отваживаться на опасности не для того, чтобы терять то, что у нас есть, но чтобы приобретать то, что нам не принадлежит. Мы должны понять, что государства, в том числе и Сицилия, гибнут больше всего от междоусобиц. Против нас, жителей Сицилии в совокупности, замышляются козни, а мы разъединены по государствам. Должно осознать это, и как частным лицам, так и государствам необходимо примириться между собою и пытаться общими силами спасать всю Сицилию. Пусть никто не воображает, будто те из нас, кто доряне, ненавистны афинянам, тогда как халкидское население Сицилии обеспечено безопасностью в силу родства его с ионянами. {Ср.: III. 862.} Ведь афиняне нападают на нашу землю не потому, что она в племенном отношении разделена на две части, {Имеется в виду греческое население Сицилии, состоящее из дорян и ионян.} но потому, что афиняне стремятся овладеть благами Сицилии, которые составляют наше общее достояние. Афиняне доказали это теперь, когда они были призваны халкидянами: в то время как последние не оказывали еще никогда в силу союза с афинянами им помощи, афиняне исполнили свой долг с энергией, превышающей требования договора. Если афиняне так посягают на чужое и заранее обдумывают свои планы, то это вполне извинительно; и я укоряю не тех, которые жаждут владычества, но тех, которые слишком склонны к покорности. Человеку по природе всегда свойственно желание владычествовать над уступчивым, а от нападающего оберегаться. Виноваты те из нас, которые знают это и заранее не принимают надлежащих мер; виноваты и те, которые явились сюда и не убеждены, что для отражения общей опасности важнее всего действовать сообща. Мы избавимся от этой ошибки очень скоро, если примиримся друг с другом: ведь афиняне действуют против нас не из своих владений, но из владений тех, кто призвал их на помощь. Таким образом, не война полагает конец войне, а раздоры без труда прекращаются миром. И те, кого сюда призвали, кто явился сюда с несправедливыми намерениями, хотя и под благовидным предлогом, должны будут, как и подобает, уйти ни с чем".

"Столь велики преимущества, которые мы извлечем, если постановим правильное решение относительно афинян. А далее, если, по общему признанию, мир -- наилучшее благо, то почему бы ему не утвердиться и среди нас? Или, если в глазах одного мир благо, в глазах другого зло, почему они думают, что, скорее, не мир, а война способна избавить от несчастья одного и охранить благополучие другого? Или разве мир не с меньшими опасностями приносит с собою почести, отличия и прочее, о чем можно было бы распространяться так же долго, как и о войне? Подумайте об этом и не пренебрегайте моим советом; напротив, пусть каждый скорее в нем усматривает свое спасение. Если же кто твердо думает, что, опираясь на право или на силу, достигнет успеха, тот должен остерегаться, как бы надежды его не были жестоко обмануты. Пусть он знает, что люди, стремившиеся отомстить своим обидчикам или рассчитывавшие умножить свое достояние силою, большею частью не только не отомстили, но и погубили себя, или же вместо того, чтобы приобрести больше, потеряли отчасти и то, что имели. Мщение удается не потому только, что обиженный имеет право отомстить за себя; и сила не есть еще верное ручательство за успех потому только, что она внушает надежду на удачу. В большинстве случаев одерживает верх будущее, которого нельзя учесть; но эта-то неизвестность, как ни обманчива она, оказывается все-таки и весьма полезною: так как все мы в равной мере {И слабые, и сильные.} боимся ее, то и вступаем в борьбу с большею осмотрительностью. Теперь смущенные и неопределенным страхом пред темным будущим, и действительно опасным присутствием здесь афинян, убежденные в том, что осуществлению надежды на какой-либо успех, насколько каждый из нас питал ее, сильно мешают именно эти препятствия, удалим из нашей земли угрожающих нам врагов, примиримся между собою лучше всего навеки, а не то -- заключим между собою мир на возможно долгий срок, отложив наши частные распри на другое время. Вообще мы должны осознать, что, если будет принято мое предложение, каждый из нас будет жить в свободном государстве, и мы, сами себе господа, будем отплачивать по заслугам равною мерою и благодетелям, и врагам нашим. Если же, не доверяя моим словам, мы станем слушать других, то не только не будем в состоянии наказать кого-либо, но даже и в лучшем случае вынуждены будем быть в дружбе с ненавистнейшими врагами {Афинянами.} и во вражде с теми, с кем нам не следует враждовать". {Вероятнее всего, с теми, с которыми дорийские сицилийцы находились уже в тесных отношениях.}

"И вот я, как и сказал вначале, представитель важнейшего государства, имеющего возможность скорее нападать, чем защищаться, предлагаю, предвидя все последствия, примириться, не поступать с противниками так худо, чтобы самим не пришлось еще понести большего ущерба. Я не настолько глуп и самонадеян, чтобы считать себя одинаково властным и над своим собственным решением, и над судьбою, над которой я не властен, но все-таки, думаю, человеку необходимо поступаться, сколько следует. По моему мнению, справедливость требует, чтобы и остальные поступали так же, как я, и чтобы мы делали уступки друг другу, а не неприятелю. Ведь ничего нет постыдного в том, если сородичи уступают сородичам, дорянин -- дорянину, халкидянин -- человеку одного с ним происхождения, потому что все мы -- соседи, жители одной страны, кругом омываемой морем, и носим общее имя сицилийцев. Я полагаю, при случае мы будем и воевать друг с другом, и снова мириться, вступая в общие переговоры только между собою. Но, если мы благоразумны, мы всегда будем отражать чужеземных пришельцев общими силами, потому что вред, наносимый отдельным государствам, подвергает общей опасности всех нас. Никогда впредь мы не будем призывать к себе ни союзников, ни примирителей. Действуя таким образом, мы в настоящем случае принесем Сицилии двойное благо: избавим ее от афинян и от туземной войны, а в будущем будем жить сами по себе, в стране свободной, против которой меньше будут злоумышлять другие".

Когда Гермократ сказал это, сицилийцы под влиянием его речи сами между собою пришли к соглашению прекратить войну, причем каждый удерживал у себя то, чем владел, а Моргантина должна была достаться камарийянам за определенный денежный выкуп в пользу сиракусян. Союзники афинян, призвав афинских должностных лиц, объявили, что желают заключить мир и что договор будет у них общий с афинянами. С согласия афинян союзники заключили соглашение, после чего афинские корабли удалились из Сицилии. По возвращении стратегов в Афины афиняне приговорили к изгнанию Пифодора и Софокла, а на третьего, Евримедонта, наложили штраф. Стратегов обвиняли в том, что, имея возможность покорить Сицилию, они ушли оттуда вследствие подкупа. Так, пользуясь тогдашними удачами, афиняне воображали, будто ничто не должно стоять на их пути, но что они способны совершить все, и возможное, и непосильное, лишь применяя большие или меньшие средства. Причина этого заключалась в неожиданном успехе большей части предприятий афинян; это-то и укрепляло в них надежду.

В ту же летнюю кампанию остававшиеся в городе мегаряне, будучи удручаемы, с одной стороны, войною с афинянами, которые ежегодно дважды вторгались со всем войском в их страну, {Ср.: II. 313.} а с другой -- собственными изгнанниками в Пегах, которые во время междоусобицы {III. 683.} изгнаны были народной массой и досаждали мегарянам разбоями, стали между собою говорить, что для избавления города от двойной беды необходимо изгнанников возвратить. Когда до друзей изгнанников дошли отзвуки этих разговоров, они более открыто, чем прежде, стали настаивать на том, что теперь пора взяться за выполнение этого плана. Руководители демократической партии поняли, что при настоящих тяжелых обстоятельствах ей невозможно будет твердо держаться заодно с ними, и, испугавшись, вступили в переговоры с афинскими стратегами, Гиппократом, сыном Арифрона, и Демосфеном, сыном Алкисфена. Они хотели выдать им город, полагая, что это для них является менее опасным, чем если они возвратят изгнанников. Условлено было, что афиняне прежде всего завладеют длинными стенами (длина их почти восемь стадий {Около 1 1/3 версты.} от города до Нисеи, мегарской гавани); это было сделано с тою целью, чтобы не явились на помощь пелопоннесцы из Нисеи, где для обеспечения за собою Мегар они держали гарнизон только из своих воинов; далее условлено было, что потом мегаряне попытаются выдать афинянам и верхний город. {Т. е. самые Мегары.} Представители демократической партии надеялись, что по взятии длинных стен верхний город скорее перейдет на сторону афинян. Когда с обеих сторон все было условлено путем переговоров и фактически подготовлено, афиняне к ночи подошли к мегарскому острову Миное {III. 511.} в числе шестисот гоплитов под начальством Гиппократа, засели в яме, из которой мегаряне брали глину для стен и которая была недалеко. Между тем легковооруженные платеяне, {Из числа нашедших приют в Афинах.} сверх того периполы с другим стратегом, Демосфеном, засели подле Эниалия, {Святилище Арея.} который лежит еще ближе. {От длинных стен.} В эту ночь никто ничего не знал об этом, кроме тех, кому важно было это знать. Перед самым восходом зари мегарские заговорщики сделали следующее. Задолго еще они стали наблюдать за тем, когда открываются ворота, {В длинных стенах.} и, склонив на свою сторону начальника гарнизона, стали перевозить обыкновенно в ночную пору через ров двухвесельную лодку на телеге к берегу и затем выплывать в море, как пираты. Еще до рассвета они ввозили на телеге лодку обратно в укрепление через ворота якобы для того, чтобы, так как в гавани не было видно ни одного судна, афиняне, находившиеся в Миное, не замечали присутствия стражи. И на этот раз телега была уже у ворот, и когда, по обыкновению, ворота открылись как бы для пропуска лодки, афиняне, увидев это, бегом бросились из засады, как это было условлено; они хотели подоспеть прежде, чем ворота снова будут заперты, и пока повозка была еще в воротах, чтобы она мешала закрытию их. В это самое время мегарские соумышленники афинян перебили привратную стражу. Прежде всего вбежали в укрепление платеяне, бывшие с Демосфеном, и периполы в том месте, где теперь находится трофей; тотчас по сю сторону ворот платеяне вступили в бой с подоспевшими на помощь воинами (ближайшие пелопоннесцы заметили случившееся), одержали победу и предоставили свободный проход в ворота бросившимся в них афинским гоплитам. После этого каждый из афинян, проникавших в город, направлялся к укреплению. Пелопоннесский гарнизон сначала сопротивлялся, причем защищались немногие. Некоторые из гарнизона были убиты, большинство же обратилось в бегство, будучи перепугано тем, что враги напали ночью и что мегарские предатели сражались против них; пелопоннесцы думали, что им изменили все мегаряне. Кроме того, афинский глашатай самолично решил пригласить желающих мегарян соединить свое оружие с афинским. Услышав это, пелопоннесцы не дожидались больше, но бежали в Нисею, решив, что на них нападают вместе и мегаряне, и афиняне. На заре укрепления были уже взяты, и мегаряне, находившиеся в городе, пришли в смятение. Тогда соумышленники афинян, а вместе с ними и другие лица из демократической партии, знавшие о заговоре, объявили, что следует открыть ворота и сделать вылазку. Они условились, что, когда ворота будут открыты, афиняне ворвутся в город, сами же соумышленники, чтобы их можно было узнать и чтобы они не подвергались насилию, {Со стороны афинян.} должны были вымазать себя маслом. Соумышленники афинян с тем большею безопасностью могли открыть ворота, что, согласно условию, тут же были четыре тысячи афинских гоплитов из Элевсина и шестьсот человек конницы, совершивших переход ночью. Вымазанные маслом заговорщики находились уже у ворот, когда один из них открыл заговор лицам враждебной партии. Последние собрались толпою, явились все на место и заявили, что нет нужды делать вылазку (они не решались на это и раньше, хотя имели в своем распоряжении больше сил), что не следует подвергать город очевидной опасности. Если же кто не будет повиноваться им, с теми они тут же вступят в бой. Они не давали понять, будто знают о том, что происходит, а лишь настаивали на своем решении, как на наилучшем, и в то же время продолжали охранять ворота. При таких условиях заговорщики не могли привести в исполнение свой план. Поняв, что возникло какое-то препятствие и что нельзя взять город силою, афинские стратеги немедленно стали возводить стену вокруг Нисеи, полагая, что и Мегары скорее сдадутся, если взята будет Нисея прежде, чем кто-либо явится к ней на помощь. Из Афин поспешно доставлены были железные орудия, каменщики и все нужное для работы. Стратеги начали от длинных стен, которые были в их власти, возвели поперечную стену против Мегар и от упомянутых стен по обеим сторонам Нисеи до моря. Воины, разделив между собою работу над рвом и стенами, проводили укрепления; камень и кирпич они брали из предместья, рубили деревья и другой лес и ставили палисады, где это требовалось; дома в предместье они снабдили зубцами и также обратили в укрепления. Афиняне работали весь этот день, а на следующий к вечеру стена была почти окончена. Скудость съестных припасов пугала жителей Нисеи, потому что они получали их из верхнего города только на один день. К тому же нисеяне не надеялись на скорую помощь со стороны пелопоннесцев, а мегарян считали своими врагами. Поэтому они заключили с афинянами договор, в силу которого каждый из них за определенную сумму денег получал свободу; оружие отдавалось афинянам, им же предоставлялось поступить по своему усмотрению с лакедемонянами, именно с начальником гарнизона и с другими, кто там был. На этих условиях нисеяне вышли из Нисеи. После того как афиняне сломали ту часть длинных стен, которая примыкала к Мегарам, они заняли Нисею и стали принимать все другие меры. {Для осады Мегар.}

Лакедемонянин Брасид, сын Теллида, находился в это время в окрестностях Сикиона и Коринфа, будучи занят приготовлениями к походу на Фракийское побережье. Как только он узнал о взятии укреплений, он обратился к беотянам с требованием явиться к нему немедленно с войском к Триподиску (Триподиском называется селение в Мегариде, у подошвы горы Гераней): Брасид опасался за находившихся в Нисее пелопоннесцев и за Мегары, как бы они не были захвачены неприятелем. Сам он явился с двумя тысячами семьюстами гоплитов коринфских, с четырьмястами флиунтян, с шестьюстами сикионян и со всем своим войском, которое он уже собрал. Брасид рассчитывал прибыть к Нисее до ее взятия. Но, получив известие, что Нисея взята (он дошел до Триподиска ночью), Брасид отобрал из своего войска триста человек и прежде, чем узнали о его походе, подошел к Мегарам. Афиняне находились на морском берегу и потому не заметили неприятеля. Брасид говорил, что он желает попытаться и, если можно, попытается на самом деле занять Нисею. Главнейшею же целью его было, вступив в Мегары, закрепить их за собою. Брасид требовал от мегарян пропустить его, говоря, что он надеется взять Нисею обратно. Бывшие в Мегарах политические партии находились в страхе: одни из мегарян боялись, что Брасид возвратит изгнанников и выгонит их самих, другие -- что демократы из опасения такой участи нападут на них и что во время междоусобной брани город будет погублен афинянами, которые стояли в засаде вблизи. Поэтому мегаряне не приняли Брасида, а обе партии решили спокойно ждать будущего. Они надеялись, что между афинянами и явившимися на помощь Мегарам пелопоннесцами произойдет битва и каждый тогда с большей безопасностью примкнет к той одержавшей верх стороне, которой сочувствует. Не убедив мегарян, Брасид отступил назад к остальному войску. На заре явились беотяне. Еще до обращения к ним Брасида они решили идти на помощь к Мегарам, так как угрожавшая последним опасность была для них не безразлична, и уже со всем войском находились подле Платей. Когда явился вестник, беотяне стали гораздо смелее, отрядили две тысячи двести гоплитов и шестьсот всадников и с большею частью войска возвратились. Все войско, не менее шести тысяч гоплитов, было уже налицо. Афинские гоплиты выстроились подле Нисеи и на морском берегу, а легковооруженные рассеялись по равнине. Неожиданным нападением беотийская конница погнала легковооруженных до самого моря (до сих пор мегарянам не приходило помощи ни откуда). Афинская конница устремилась на неприятеля и вступила в битву; долго длилась битва двух конных отрядов, в которой каждая сторона претендовала на победу. Беотийского гиппарха и других всадников, немногих правда, пробившихся до самой Нисеи, афиняне убили; завладев убитыми, сняли с них вооружение, выдали их, согласно договору, и водрузили трофей. Тем не менее во всем этом деле ни одна сторона не имела решительного перевеса, и, в конце концов, неприятели разошлись: беотяне к своим, афиняне к Нисее. После этого Брасид и его войско подошли ближе к морю и к Мегарам, заняли там удобный пункт и, выстроившись к сражению, оставались в бездействии. Они не думали, что на них нападут афиняне, и понимали, что мегаряне считаются с тем, на какой стороне будет победа. Положение свое лакедемоняне считали выгодным в двояком отношении: они не будут нападать первые, не станут добровольно начинать опасной битвы, но коль скоро они ясно показали свою готовность к обороне, то, по всей справедливости, им будут приписана победа без всякой битвы; вместе с тем и по отношению к мегарянам положение их будет выгодно. Если бы прибытие их не было замечено, тогда уже нельзя было бы им рассчитывать на удачу, и они, как бы побежденные, наверное, тотчас потеряли бы город; теперь же, если случится так, что афиняне не пожелают сражаться, они без боя достигнут цели, ради которой пришли сюда. Так и случилось. Афиняне вышли из лагеря и выстроились в боевой порядок вдоль длинных стен; но так как афиняне не нападали, то мегаряне оставались в бездействии. Афинские стратеги принимали в соображение неравенство опасности для них: если бы им удалась даже большая часть предприятия, {Взятие длинных стен и Нисеи.} они, начав сражение с более многочисленным неприятелем и одержав победу, заняли бы Мегары, но зато в случае поражения у них пострадали бы лучшие силы гоплитов. Между тем можно было предполагать, что со стороны пелопоннесцев и все войско, и каждая его часть из числа находившихся здесь охотно отважится на опасность. Некоторое время афиняне подождали, и так как ни та, ни другая сторона ничего не предпринимала, они первые отступили к Нисее; затем удалились и пелопоннесцы туда, откуда прибыли. Тогда мегарские друзья изгнанников ввиду того, что афиняне не захотели дать битвы, сильнее ободрились и открыли ворота самому Брасиду как победителю и начальникам от государств. Они приняли их в город и устроили с ними совещание, так как, после того как завязали переговоры с афинянами, пребывали в страхе. Впоследствии, когда союзники разошлись по своим государствам, Брасид возвратился в Коринф и стал готовиться к походу на Фракийское побережье, куда он первоначально направлялся. {IV. 701.} Между тем, после удаления афинян домой, находившиеся в городе мегаряне, все те, которые вели наиболее деятельные сношения с афинянами, немедленно тайно покинули город, зная, что они не безызвестны противникам. Остальные, устроив совещание с друзьями изгнанников, призвали назад граждан из Пег, {IV. 661.} дали друг другу великие клятвы не поминать зла и принять наилучшие для государства решения. Став должностными лицами, изгнанники произвели смотр оружия, отдельно расставили на далекое друг от друга расстояние лохи и выбрали около ста человек из числа своих врагов и лиц, казавшихся наиболее замешанными в сношениях с афинянами; потом они вынудили народное собрание открытой баллотировкой постановить решение об этих людях и в силу вынесенного обвинительного приговора перебили их, а в государстве установили строжайшую олигархию. Результаты того переворота, проведенного из-за партийных распрей ничтожнейшим числом лиц, оставались в силе в течение очень долгого времени.

В ту же летнюю кампанию, когда митиленяне, согласно задуманному плану, собирались укреплять Антандр, {IV. 522-3.} стратеги афинского флота, собиравшие дань, Демодок и Аристид, находясь в окрестностях Геллеспонта (третий товарищ их, Ламах, с десятью кораблями отправился на Понт {Эвксинский (Черное море).}), получили сведение о предстоящем укреплении этой местности. Они находили опасным, как бы тут не вышло того же, что было с Анеями, {III. 192. 322.} угрожавшими Самосу, и где утвердились самосские изгнанники, которые помогали пелопоннесскому флоту, посылая ему кормчих, тревожили находившихся в городе самиян и принимали у себя беглецов. Ввиду этого афинские стратеги собрали войско из союзников и отправились морем, одержали победу в сражении над митиленянами, вышедшими против них из Антандра, и снова овладели этим пунктом. Вскоре после этого Ламах вошел в Понт и, бросив якорь в Гераклеотиде, у устья реки Калета, потерял свои корабли, потому что полил дождь и внезапно набежал на них поток воды. Сам Ламах с войском прошел сухим путем через землю вифинских фракиян, живущих по ту сторону пролива в Азии, и прибыл в колонию мегарян Калхедон, лежащую у устья Понта.

В ту же летнюю кампанию афинский стратег Демосфен, тотчас после отступления из Мегариды, прибыл с сорока кораблями в Навпакт. Дело в том, что с ним и с Гиппократом некоторые беотяне в городах вели переговоры о беотийских делах, желая изменить их государственное устройство и обратить его в демократию. Под руководством главным образом фиванского изгнанника Птоиодора приняты были следующие меры. Несколько человек должны были выдать Сифы (Сифы лежат в Феспийской области, при море у Крисейского залива). Другие, из Орхомена, должны были предать Херонею, которая подчинена Орхомену, называвшемуся прежде Минийским, а теперь Беотийским. Наиболее деятельное участие в сношениях с афинянами принимали орхоменские изгнанники, которые нанимали людей на службу в Пелопоннесе. Херонея -- крайний пункт Беотии, на границе с фокидской Фанотидой. Некоторые фокидяне также участвовали в заговоре. Афиняне должны были занять Делий, святыню Аполлона, находящийся в Танагрской области и обращенный к Евбее. Все должно было быть совершено одновременно в назначенный день, чтобы не дать беотянам собраться всем вместе к Делию, но чтобы каждый из них был занят делами в собственном государстве. Если бы попытка удалась и Делий был укреплен, то заговорщики надеялись, что, коль скоро эти пункты будут в их власти, поля опустошены и каждый из них будет иметь помощь вблизи, положение дел не останется неизменным; хотя бы на этот раз и не удалось произвести какой-либо переворот в государственном строе отдельных государств Беотии, все-таки со временем, когда афиняне придут на помощь восставшим, силы же беотян будут раздроблены, все оборудуется надлежащим образом. Таков был подготовлявшийся план заговора. Сам Гиппократ должен был в благоприятный момент с войском из Афин идти войною на беотян. Демосфена он отправил вперед с сорока кораблями к Навпакту, чтобы в тех местах он набрал войско из акарнанов и прочих союзников и шел морем к Сифам, которые должны были быть взяты с помощью измены. {IV. 763.} Назначен был и день, когда следовало все разом привести в исполнение. По прибытии на место Демосфен узнал, что Эниады {I. 1133; II. 102.} вынуждены были всеми акарнанами примкнуть к афинскому союзу. Сам он поднял всех тамошних союзников и двинулся в поход сначала против Салинфия и агреев, {II. 1063-4. 1142.} привлекши их на свою сторону, Демосфен стал окончательно готовиться к походу на Сифы, когда это потребуется.

В ту же самую пору летней кампании Брасид с тысячею семьюстами гоплитов направился к Фракийскому побережью. По прибытии в Гераклею, что в Трахине, {III. 92.} он послал вперед вестника в Фарсал к сторонникам лакедемонян с просьбою проводить его и его войско. В Мелитею, что в Ахее, пришли Панер, Дор, Гипполохид, Торилай и Строфак, проксен халкидян. Затем Брасид продолжил путь. Его сопровождал в числе других фессалиян Никонид из Ларисы, приятель Пердикки. Нелегко было бы пройти через Фессалию, особенно с оружием в руках без проводника. Для всех безразлично эллинов проходящие по чужим землям без согласия их жителей люди возбуждают подозрение, фессалийский же народ искони был благорасположен к афинянам. Таким образом, если бы у фессалиян в их стране был исономический, а не династический строй, Брасид никогда не прошел бы дальше, потому что даже и во время этого похода против него вышли люди, иначе настроенные, нежели поименованные выше лица, и у реки Энипея мешали его переходу, заявив, что Брасид поступает вопреки праву, совершая переход без согласия общефессалийского союза. Но проводники возразили, что они не стали бы провожать Брасида наперекор воле союза, что он явился внезапно и они проводят его потому, что связаны с ним узами гостеприимства. Кроме того, сам Брасид заявлял, что он идет как друг фессалиян в их земли и воюет не с ними, а со своими врагами, афинянами; ему не известно, чтобы между фессалиянами и лакедемонянами существовала какая-либо вражда, которая мешала бы одному народу проходить через земли другого, да и теперь против их воли он не пойдет дальше, тем более что и не может пройти; однако он просит его не задерживать. Выслушав это, фессалияне удалились. Брасид же, по совету проводников, во избежание какого-либо более сильного противодействия, продолжал путь без всяких остановок ускоренным маршем. В тот день, как он вышел из Мелитеи, он прибыл в Фарсал и расположился лагерем подле реки Апидана, оттуда прошел в Факий, {Местоположение неизвестно.} а из Факия в Перребию. Отсюда уже фессалийские проводники возвратились назад, а перребы, подчиненные фессалиям, проводили Брасида до Дия, находившегося во владениях Пердикки. Дий -- городок, лежащий у подножия Олимпа в Македонии со стороны Фессалии. Таким образом, Брасид успел пройти через Фессалию прежде, чем кто-либо успел собраться задержать его, и пришел к Пердикке в Халкидику. Дело в том, что вследствие удач афинян жители Фракийского побережья и Пердикка, отложившиеся от них, {I. 58; IV. 7.} испугались и вызвали войско из Пелопоннеса. Халкидяне ждали, что афиняне прежде всего пойдут на них; призывали лакедемонян тайно и соседние с Халкидикою города, не отпавшие от афинян. Пердикка же, правда, не бывший открытым врагом афинян, опасался давних распрей с ними, {II. 992.} больше же всего он желал покорить своей власти Аррабея, царя линкестов. Неудачи, как раз в то время постигшие лакедемонян, облегчили для жителей Фракийского побережья и Пердикки возможность вызвать войско из Пелопоннеса. В самом деле, афиняне теснили Пелопоннес, а больше всего землю лакедемонян; последние надеялись, что они скорее всего отвлекут из Пелопоннеса афинян, если будут тревожить их со своей стороны и пошлют войско к союзникам их, тем более, что последние изъявляли готовность содержать войско лакедемонян и звали их с целью самим отложиться от афинян. Сверх того, лакедемонянам желательно было иметь предлог услать часть илотов, чтобы они не замыслили ввиду настоящего положения вещей вследствие потери Пилоса какого-либо переворота. Устрашаемые грубостью и многочисленностью илотов, они придумали следующее (всегда у лакедемонян большинство их мероприятий направлено было к ограждению от илотов): они объявили, чтобы выделены были все те илоты, которые изъявляют претензию на то, что они оказали лакедемонянам наибольшие услуги в военном деле, будто бы с целью даровать им свободу. Этим лакедемоняне искушали илотов, полагая, что из них все, считающие себя наиболее достойными освобождения, скорее всего способны осмелиться обратиться против них. Таким образом отделено было в первую очередь около двух тысяч человек. С венками на головах, как бы уже освобожденные, илоты эти обходили храмы, но вскоре после того исчезли, и никто не знал, какой конец постиг каждого из них. И теперь лакедемоняне охотно выслали с Брасидом семьсот гоплитов из илотов; прочих воинов он взял на жалованье из Пелопоннеса. Лакедемоняне сильно желали послать именно Брасида (хлопотали об этом и халкидяне): он слыл в Спарте за человека, смело идущего на все. Когда же он отправился, то оказался человеком очень ценным для лакедемонян. В самом деле, действуя справедливо и умеренно по отношению к городам, {На Фракийском побережье.} Брасид в это время отторгнул от афинян большую часть их, а другими местностями завладел при помощи измены. Благодаря этому лакедемоняне имели возможность, если бы желали заключить мир, что они и сделали, возвращать афинянам и получать от них обратно захваченные тою и другою стороною пункты; да и театр военных действий из Пелопоннеса переносился в другое место. Позже, в войну, следовавшую за сицилийским походом, нравственные качества и ум Брасида, обнаруженные им тогда {Во время фракийской экспедиции.} и ставшие известными одним {Халкидянам на Фракийском побережье.} по опыту, другим {Грекам на Ионийском побережье и на островах.} по слухам, больше всего настраивали афинских союзников в пользу лакедемонян. Брасид был первый лакедемонянин, который во время похода за пределы своей страны приобрел славу человека честного во всех отношениях, и там, где был, он вселял твердую надежду, что таковы же и прочие лакедемоняне.

Лишь только афиняне узнали о прибытии Брасида на Фракийское побережье, они объявили Пердикку врагом, считая его виновником появления Брасида, и с большею бдительностью следили за союзниками в тех местах. Между тем Пердикка немедленно соединил свои силы с войском Брасида и выступил в поход против соседа своего, Аррабея, сына Бромера, царя македонян линкестов. {II. 992.} Пердикка враждовал с ним и желал покорить его. Когда он со своим войском и войском Брасида находился у прохода в Линк, Брасид сказал, что ему желательно до начала военных действий отправиться сначала к Аррабею и, вступив с ним в переговоры, если можно, склонить его к союзу с лакедемонянами. Дело в том, что и Аррабей дал Брасиду знать через глашатая о своей готовности подчиниться третейскому суду Брасида. Кроме того, явившиеся вместе с глашатаем послы от халкидян советовали Брасиду не избавлять Пердикку от грозящих ему опасностей, чтобы он тем с большим вниманием относился к их делам. Почти в таком же смысле говорили и послы от Пердикки в Лакедемоне, именно, что он привлечет к союзу с лакедемонянами многие из соседних местностей. При таких обстоятельствах Брасид предпочитал уладить дело Аррабея беспристрастно. Пердикка возражал, что он призвал Брасида не как судью в его распрях, но чтобы тот сокрушил тех его врагов, которых он укажет ему сам, и что Брасид обидит его, если вступит в переговоры с Аррабеем, в то время как он, Пердикка, продовольствует половину войска Брасида. Однако Брасид, вопреки желанию Пердикки, рассорившись с ним, 6 вступил в переговоры с Аррабеем, был убежден его доводами и не вторгся в его землю, а отвел свое войско назад. Пердикка, считая себя обиженным, после этого стал давать третью часть провианта вместо половины.

В ту же летнюю кампанию, незадолго перед уборкой винограда, Брасид с халкидянами быстро выступил в поход против Аканфа, колонии Андроса. В среде жителей Аканфа, между теми, которые сообща с халкидянами призвали Брасида, и демократами начались раздоры, принимать ли его в город. Однако народ из опасения за плоды, которые были еще на полях, принял Брасида, вняв его убеждениям пропустить его одного и затем постановить решение, после того как его выслушают. Представ перед народом, Брасид (для лакедемонянина он был хороший оратор) произнес следующую речь.

"Аканфяне! Посылая меня и войско в поход, лакедемоняне подтверждают тем самым истинность нашего заявления о причине войны, сделанного еще в начале ее, именно, что мы будем воевать с афинянами за освобождение Эллады. Пусть никто не укоряет нас в том, что мы явились сюда поздно, что мы ошиблись в своем предположении, в основе которого было вести войну в Аттике, и в своей "надежде -- сокрушить афинян быстро, одними своими силами, не подвергая вас опасностям. Ведь теперь, когда представилась возможность, мы явились и при вашем содействии постараемся покорить афинян. Однако меня удивляет, что вы заперли передо мною ворота и недовольны моим прибытием. А мы, лакедемоняне, рассчитывали, что явимся к людям, которые еще до нашего фактического прибытия будут, по крайней мере, настроены как наши союзники, и что появление наше будет желанно для вас. Вот почему мы решились подвергнуться столь великой опасности совершить многодневный путь по чужой земле и приложить к тому всю нашу энергию. Но было бы ужасно, если у вас на уме что-либо иное, если вы будете противиться освобождению вас самих и прочих эллинов. Это было бы ужасно не только потому, что вы сами противодействуете, но и потому, что другие, к кому бы я ни пришел, будут присоединяться ко мне с меньшей охотой. Ведь они будут встревожены, если вы, к кому я прежде всего обратился, не приняли меня, вы, граждане значительного города, пользующиеся славою людей рассудительных. Объяснить им убедительно причину такого вашего отношения ко мне я буду не в состоянии, и они подумают, что я сулю не истинную свободу или что я явился к ним бессильный и не в состоянии защитить их от афинян в случае нападения последних. Между тем афиняне, несмотря на свое численное превосходство, не пожелали померяться силами с тем войском, которое у меня теперь, когда я явился на помощь к Нисее, {IV. 70--73.} и невероятно, чтобы они отрядили против вас морем такое войско, которое равнялось бы войску их, бывшему при Нисее. Сам я явился сюда не со злым умыслом, но для освобождения эллинов, и лакедемонское правительство я обязал величайшею клятвою, что все государства, какие будут привлечены мною в наш союз, останутся автономными. Явился я сюда не затем, чтобы приобрести союз ваш силою или обманом, напротив, чтобы подать помощь вам, порабощенным афинянами. Итак, прошу вас, оставьте вашу подозрительность в отношении меня, ибо я даю вам вернейшие ручательства, не считайте меня бессильным защитником, но смело присоединяйтесь ко мне. Если кто-нибудь лично за себя боится, как бы я ни передал города в управление нескольким лицам, и потому не имеет охоты присоединиться ко мне, пусть вполне мне доверится. Я пришел не за тем, чтобы принимать участие в борьбе партий, и, думаю, сулил бы вам сомнительную свободу, если бы, вопреки исконному государственному порядку, вздумал подчинять большинство меньшинству или, наоборот, меньшинство всем. {Т. е. олигархию демократии.} Подобная свобода была бы тягостнее иноземного ига, а мы, лакедемоняне, не получили бы в награду за свои труды благодарности, и вместо почета и славы нас бы скорее стали обвинять. Мы навлекли бы на себя те самые жалобы, из-за которых воюем с афинянами, и снискали бы себе ненависть в большей степени, чем те люди, которые не выставляют на вид своего благородства. Для людей, пользующихся выдающимся положением, до известной степени менее постыдно иметь притязания на чужое открытою силою, нежели под благовидным обманом; в первом случае действуют по праву силы, которую ниспослала судьба, во втором при помощи козней, изобретаемых низкою душою. Поэтому в делах, представляющих для нас большой интерес, мы действуем с большою осмотрительностью. После клятвы какое ручательство могло бы быть для вас надежнее того, которое дается людьми, поступающими согласно со своими словами и тем самым неизбежно внушающими представление, что и действия их будут полезны в той же мере, как они на это указывали?".

"Если в ответ на мои предложения вы укажете, что не в состоянии исполнить их, если, при всем благорасположении ко мне, вы пожелаете, во избежание вреда для себя, отклонить их, если вы скажете, что свобода представляется для вас небезопасной и что справедливо даровать ее тем, которые в силах ее принять, и несправедливо навязывать ее кому-либо против его желания, то я призову в свидетели богов и туземных героев, что я пришел сюда ради вашего блага, но не убедил вас, и тогда опустошу вашу землю и постараюсь покорить вас силою. После этого я не буду считать себя действующим несправедливо; напротив, в свое оправдание я буду иметь еще два настоятельных довода: во-первых, в отношении к лакедемонянам, чтобы вы, если не присоединитесь к нам, при всем вашем благорасположении, не вредили им деньгами, которые взимают с вас афиняне; во-вторых, в отношении эллинов, чтобы вы не были для них помехою в деле освобождения от рабства. Иначе действия наши были бы несправедливы. Ведь мы, лакедемоняне, не обязаны освобождать тех, кто не желает свободы, разве в том только случае, когда того требует общее благо. С другой стороны, мы не стремимся к владычеству; напротив, мы прилагаем старание положить конец владычеству других, и мы были бы неправы по отношению к большинству эллинов, если бы, желая доставить всем автономию, оставили без внимания ваше противодействие. Принимайте же ввиду этого благое решение, постарайтесь занять среди эллинов первое место в стремлении к свободе и стяжать себе вечную славу. Тогда и ваше достояние не пострадает, {Имеется в виду опустошение полей аканфян, которым грозит Брасид.} и государству в его совокупности вы доставите прекраснейшее имя".

Вот что сказал Брасид. Жители Аканфа сначала много говорили за 88 и против допущения его в город и потом решили вопрос тайною подачей голосов. Под влиянием увлекательной речи Брасида и из страха за полевые плоды большинство решило отложиться от афинян. Взяв с Брасида ту клятву, с которою отправило его в поход лакедемонское правительство, именно, что все союзники, которых он приобретет, сохранят свою автономию, жители Аканфа приняли войско Брасида. Вскоре после этого отложился также Стагир, колония Андроса. Таковы события этой летней кампании.

В начале следующей зимней кампании некоторые города беотян должны были передаться афинским стратегам Гиппократу и Демосфену, для чего последнему следовало идти со своими кораблями к Сифам, а Гиппократу к Делию. {IV. 76.} Вследствие происшедшей ошибки в расчете дней, когда обоим стратегам надлежало выступить в поход, Демосфен, имевший на своих кораблях акарнанов и многих других союзников из тамошних местностей, подошел к Сифам преждевременно и ничего не сделал. Дело в том, что заговор был открыт фокидянином из Фанотея Никомахом, который дал знать об этом лакедемонянам, а те беотянам. Все беотяне явились на помощь к Сифам (Гиппократа не было еще на суше, и он не тревожил их) и успели раньше занять Сифы и Херонею. Узнав о неудаче, заговорщики не произвели никаких изменений в городах. Между тем Гиппократ, призвавший к оружию всех афинян, как граждан, так и метеков, а равно всех чужеземцев, какие были в городе, опоздал к Делию: в то время беотяне уже отступили от Сиф. Гиппократ расположился лагерем и занялся укреплением Делия следующим способом. Кругом священного участка и храма вырыт был ров; выбрасываемая из него земля образовала служившую укреплением насыпь; вдоль насыпи вбили колья, нарезали виноградных лоз в окрестностях священного участка и переплетали ими палисад, вкладывали туда также камни и кирпичи, которые брали из близлежащих разрушенных зданий, вообще всеми способами поднимали укрепление. Потом в удобных для того пунктах, там, где не было никаких храмовых построек, -- портик, который был здесь, обрушился, -- поставили деревянные башни. Приступили афиняне к этой работе на третий день по выходе из дому, работали в этот день, а также в четвертый и пятый до обеденной поры. Затем, когда большая часть работы была окончена, войско отступило от Делия и прошло на пути домой стадий десять, {Более 1 1/2 версты.} причем одни, большею частью легковооруженные, разошлись немедленно, а гоплиты в боевом порядке остановились и не двигались дальше. Гиппократ некоторое время оставался еще на месте, занятый устройством постов и работами по укреплению, чтобы довести их, как требовалось, до конца. В эти дни беотяне собирались к Танагре. Когда явились войска от всех государств {Беотийских.} и узнали, что афиняне отступили домой, все беотархи, их одиннадцать, не соглашались давать битву, коль скоро афинян нет больше в Беотии (они находились почти на границе Оропии, {Т. е. земли города Оропа, принадлежавшего тогда Афинам. II. 32.} когда расположились лагерем). Только Пагонд, сын Эолада, который был беотархом Фив вместе с Арианфидом, сыном Лисимахида, и в то время командовал войском, желал дать битву. Он полагал, что лучше пойти на риск, вызывал лох за лохом, чтобы не все воины разом оставляли свои посты, и следующею речью старался убедить беотян сделать нападение на афинян и сразиться с ними.

"Никому из нас, начальников, беотяне, не должно бы и на мысль приходить, что не следует вступать в сражение с афинянами, коль скоро, будто бы, мы уже не настигнем их в Беотии. Ведь они собираются разорить Беотию, явившись из пограничной страны и соорудив здесь укрепление. Поэтому они бесспорно враги наши и там, где мы настигли бы их, и там, откуда они пришли и учинили неприязненные действия. Если кто-либо и находил прежде, что для нас безопаснее не давать битвы, то теперь он должен изменить свое мнение. Тем, кто подвергается нападению со стороны другого, предусмотрительность не дозволяет раздумывать о защите собственной земли столь же долго, как в том случае, когда, обладая своим достоянием и стремясь приумножить его, по доброй воле сам нападаешь на другого. Вам искони одинаково свойственно отражать нападение иноплеменного войска и на своей земле, и на чужой; тем более подобает отражать афинян, которые к тому же живут на границе с нами. По отношению к соседям готовность померяться силами обеспечивает всем свободу; это относится в особенности к афинянам, которые пытаются поработить себе не только близкие, но и далекие народы. Как же тут не бороться с ними до последнего изнеможения? Состояние, в каком находятся жители противолежащей Евбеи и большей части остальной Эллады, служит для нас примером. Разве не известно, что везде соседи борются за границы своих владений? А у нас в случае поражения была бы установлена одна непререкаемая граница, именно: вторгшись в нашу землю, афиняне силою завладеют ею. Вот насколько соседство их опаснее всякого другого! Кроме того, обыкновенно те, кто уверен в своей силе и нападает, как теперь афиняне, на своих соседей, идут бесстрашнее на народ, пребывающий в бездействии и защищающийся только на собственной земле; напротив, они имеют меньше охоты сдерживать тот народ, который встречает их за пределами своей страны и при благоприятных обстоятельствах сам начинает военные действия. Подтверждение этого мы видим на самих же афинянах: разбив их при Коронее {I. 1132.} в то время, когда вследствие наших междоусобиц они завладели нашей землей, мы доставили Беотии полное спокойствие по настоящее время. Вспомним это, и пусть старшие из нас покажут себя на деле такими, какими они были прежде, а младшие как дети отцов, оказавшихся тогда доблестными, пусть стараются не посрамить унаследованной ими доблести. Доверившись, что за нас будет божество, святынею которого афиняне, беззаконно укрепив ее, {Ср.: IV. 90.} теперь пользуются, полагаясь на жертвенные знамения, оказывающиеся благоприятными для нас, мы должны идти на врагов и показать, что достигнуть цели своих стремлений они могут нападением на других, которые не умеют отражать врага, но что они не уйдут назад без борьбы от такого народа, который считает долгом чести всегда бороться за свободу своей земли и не порабощать несправедливо чужой".

Обратившись с таким увещанием к беотянам, Пагонд убедил их идти на афинян. Поспешно он вызвал войско {Из области Танагры: IV. 91.} и повел его на них, потому что была уже поздняя пора дня. Приблизившись к афинскому войску, Пагонд расположился на таком месте, откуда благодаря разделявшему их холму неприятели не видели друг друга, выстроил воинов в боевой порядок и стал готовиться к битве. Когда Гиппократу, находившемуся еще подле Делия, дано было знать о наступлении беотян, он послал войску приказ строиться к бою, а немного спустя прибыл и сам. Подле Делия он оставил около трехсот человек конницы с тем, чтобы они и служили гарнизоном на случай могущего быть нападения, и могли, выждав удобный момент, неожиданно с тыла напасть на беотян во время битвы. Для отражения неприятельской конницы беотяне выставили свой отряд и, когда все приведено было в порядок, появились на вершине холма и выстроились, как они и намеревались, в боевой порядок. У них было около семи тысяч гоплитов, больше десяти тысяч легковооруженных, тысяча конных воинов и пятьсот пелтастов. Правое крыло занимали фивяне и подчиненные им союзники, {Жители небольших окрестных местностей.} центр -- галиартяне, коронеяне, копейцы и прочие, обитавшие в окрестностях озера, {Копаидского.} левое крыло -- феспияне, танагряне и орхоменцы. Конница и легковооруженные размещены были на обоих флангах. Фивяне выстроились по двадцати пяти человек вглубь, а остальные как попало. Таковы были силы, и так они были распределены у беотян. У афинян все тяжеловооруженное войско, по численности равное неприятельскому, выстроилось по восьми человек вглубь, конница же поставлена была на обоих флангах. Правильно вооруженного легкого войска тогда не было, как и вообще его не было в Афинах. Те же легковооруженные воины, которые участвовали в походе, хотя по числу и значительно превосходили неприятельских легковооруженных, но многие из них следовали за войском без вооружения, потому что в легковооруженные отряды набирались все, способные носить оружие, будь это горожане и находившиеся в городе иноземцы; в деле, однако, участвовало их немного, потому что раньше они уже ушли домой. {IV. 904.} Неприятели построились в боевой порядок и уже намерены были вступить в битву, когда стратег Гиппократ, обходя ряды афинян, ободрял их такими словами.

"Увещание мое, афиняне, будет кратко, но, будучи обращено к людям храбрым, оно может произвести не менее сильное действие; это будет скорее напоминание, нежели внушение. Пусть не подумает кто из вас, будто мы поступаем несправедливо, на чужой земле подвергая себя столь грозной опасности: на самом деле, в земле беотян нам предстоит борьба за нашу землю. И если победу одержим мы, то пелопоннесцы без содействия беотийской конницы никогда больше не вторгнутся в вашу страну. Этой одной битвой вы приобретете Беотию и прочнее обеспечите свободу вашей родины. Итак, идите на врагов достойно вашего государства, которым каждый из вас гордится, что оно, ваша родина, -- первое государство Эллады, достойно отцов ваших, которые с Миронидом во главе победили беотян в бою при Энофитах и некогда овладели Беотией {I. 1083.}".

С таким ободрительным увещанием Гиппократ обошел только половину войска. Он не успел пройти дальше, как беотяне, которых торопливо ободрял в то же время Пагонд, запели пеан и ударили на неприятеля с холма. Афиняне бросились на них и на бегу сразились с врагом. Стоявшие на краю флангов отряды обоих войск не вступили в битву, так как для них служило препятствием одно и то же: их удерживали потоки воды. Прочие части войск бились с ожесточением, и щиты сражающихся ударялись один о другой. Левое крыло беотян и часть их войска, стоявшая до центра, уступали афинянам, которые в этом месте теснили в числе прочих особенно феспиян. Дело в том, что, когда стоявшие подле феспиян войска уже отступили, феспияне были окружены тесным кольцом. При этом те из них, которые пали, были изрублены во время схватки; впрочем, и некоторые афиняне, приведенные в замешательство при оцеплении неприятеля, не узнавали своих и избивали друг друга. Таким образом, на этой стороне войско беотян подавалось назад и бежало к тем частям, которые выдерживали сражение. Но правое крыло, на котором стояли фивяне, имело перевес над афинянами и, принудив их к отступлению, сначала наступало медленно. И вот Пагонд из скрытого пункта послал в обход холма два отряда конницы туда, где терпело левое крыло беотян. Одерживающее победу крыло афинян при внезапном появлении конницы пришло в ужас, полагая, что нападает новое войско. Оба эти обстоятельства, и появление конницы, и преследование фивян, разрывавших ряды афинян, заставили обратиться в бегство все афинское войско. Одни из афинян бросились к Делию и к морскому берегу, другие -- по направлению к Оропу, часть -- к горе Парнефу, иные рассеялись в разные стороны, где кто надеялся найти спасение. Беотяне, в особенности конница их, преследовали и убивали афинян; помогали им локры, подоспевшие на помощь немедленно после того, как афиняне обращены были в бегство. Наступившая ночь задержала битву, и главной массе бегущих легче было спасаться. На следующий день афиняне из Оропа и Делия, где они оставили гарнизон и которые все еще были в их руках, морем переправились домой. Беотяне водрузили трофей, собрали своих убитых, сняли вооружение с неприятельских трупов, оставили стражу, а затем отступили к Танагре и стали замышлять напасть на Делий. Глашатай, посланный афинянами для получения убитых, встретился на пути с беотийским глашатаем; последний предложил ему повернуть назад, говоря, что афинский глашатай ничего не добьется, пока сам он не возвратится к беотянам. Явившись к афинянам, глашатай, по поручению беотян, объявил, что афиняне поступили не по праву, нарушив порядки эллинов. Дело в том, что для всех установлено при вступлении во владения друг друга не касаться находящихся там святынь; между тем афиняне укрепили Делий и поместились в нем, совершая там все то, что люди делают на мирской земле, -- черпали и носили воду, неприкосновенную для беотян, которою они пользовались как святою водою, только для священнодействий. Поэтому за божество и за себя беотяне требуют от афинян, призывая общие божества и Аполлона, покинуть святыню и унести с собою все, им принадлежащее. После этих слов беотийского глашатая афиняне отправили к беотянам своего глашатая с ответом, что они вовсе не поступили вопреки праву по отношению к святыне и по своей воле не будут причинять ей вреда и впредь: с самого начала они вступили в святыню не ради этого, а скорее для того, чтобы оттуда защищаться от обидчиков. У эллинов существует обычай, продолжали афиняне, в силу которого тот, кто овладевает какой-либо землей, большой ли, или малой, становится всегда обладателем святынь этой земли и наблюдает, чтобы, по мере возможности, культ в них отправлялся по прежним обычным правилам. Ведь так же поступали и беотяне, и большая часть остальных эллинов, все те, которые силою изгнали туземцев и занимают землю их: вначале они совершили нападение на святыни, как чужие им, а теперь владеют ими, как собственными. Точно так же и они, афиняне, если бы имели возможность завладеть землею беотян на большем пространстве, удерживали бы ее за собою; и теперь они добровольно не уйдут из той части Беотии, которую занимают и считают своею. Наконец, что касается воды, они пользовались ею в силу необходимости и сами не позволили бы себе такой дерзости, если бы беотяне первые не напали на их землю и не вынудили их в целях самозащиты пользоваться этой водой. Когда людей застигают война и опасность, естественно, всякого рода их поступки, даже и в глазах божества, заслуживают некоторого извинения. Ведь алтари служат убежищем для невольных грешников, и нарушителями закона именуются люди, впадающие в преступление без нужды, а не те, которые отваживаются на что-либо под влиянием несчастия. Беотяне, требуя выдачи убитых афинян в обмен за святыни, гораздо более поступают неблагочестиво, нежели афиняне, когда они отказываются получить за святыню то, что подлежит такому обмену. Глашатаю своему афиняне велели сказать решительно, что они желают собрать своих убитых по договору, следуя заветам отцов, а не за то, что они удалятся из земли беотян, так как они находятся уже не на их земле, а на своей, приобретенной оружием. Беотяне отвечали, что если афиняне {Находящиеся в Делии.} -- в Беотии, то они должны уйти из их, беотян, земли и унести с собою то, что принадлежит им; если же они находятся на своей, афинской, земле, то сами должны знать, что нужно делать. Этим беотяне хотели сказать, что Оропия, где лежали убитые (битва произошла на границе), принадлежит как подвластная область афинянам, однако они не могут силою завладеть убитыми, принадлежащими беотянам; с другой стороны, они, разумеется, не стали бы заключать договора относительно земли, принадлежащей афинянам. А что касается беотийской земли, то они считали бы приличным ответить, что "афиняне с удалением из нее могут получить, что требуют". Выслушав это, афинский глашатай удалился ни с чем. Тотчас после этого беотяне призвали с побережья Мелийского залива метателей копий и пращников. После сражения на помощь к ним явились две тысячи коринфских гоплитов, а также пелопоннесский гарнизон, вышедший из Нисеи вместе с мегарянами. {IV. 693. 701.} С ними беотяне пошли на Делий и атаковали укрепление. Они пробовали взять его различными средствами, даже подвезли к укреплению боевую машину такого устройства (с ее-то помощью они и взяли укрепление): распилили большое бревно пополам, все его выдолбили и снова тщательно сложили обе части наподобие трубки; к концу бревна прикрепили на цепях котел; от бревна спускалась в котел железная выдувальная трубка; большая часть бревна также обита была железом. Издали подвезли эту машину на повозках к той части стены, которая главным образом состояла из брусьев и виноградной лозы. {IV. 902.} Когда машина была вблизи стены, беотяне приспособили большие раздувальные мехи к тому концу бревна, который был на их стороне, и надували их. Воздух проходил через закрытое пространство в котел, наполненный горящими углями, серою и смолою, и производил большое пламя, от которого и загорелась стена, так что не осталось на ней никого больше: все бросили ее и бежали, и таким образом укрепление было взято. Из гарнизона одни были убиты, а двести человек взяты в плен; остальная масса взошла на корабли и возвратилась домой. По взятии Делия на семнадцатый день после битвы от афинян немного спустя снова явился глашатай, ничего не знавший о случившемся, и просил выдать убитых. На этот раз беотяне не дали такого ответа, как прежде, и выдали трупы. В битве пало беотян немного меньше пятисот человек, а афинян немного меньше тысячи, в том числе и стратег Гиппократ; много пало легковооруженных и обозных воинов.

Вскоре после этого сражения {При Делии.} и Демосфен, отправившийся тогда морем к Сифам, {IV. 891.} потерпев неудачу в своей попытке овладеть ими с помощью измены, высадился в Сикионии, имея на своих кораблях войско акарнанов, агреев и четыреста афинских гоплитов. Но прежде, чем все корабли пристали к берегу, явившиеся на помощь сикионяне обратили в бегство высадившихся на берег и преследовали их до кораблей; одних они убили, других взяли в плен. Водрузив трофей, сикионяне, согласно договору, выдали убитых.

Почти в те самые дни, как происходили события при Делии, умер царь одрисов Ситалк, {II. 291. 671. 951.} во время похода на трибаллов {II. 964.} потерпевший поражение в битве. Племянник его Севт, сын Спарадока, воцарился над одрисами и остальной Фракией, царем которой был также Ситалк.

В ту же зимнюю кампанию Брасид {V. 781.} с союзниками Фракийского побережья выступил в поход против Амфиполя, афинской колонии у реки Стримона. На том месте, где лежит теперь этот город, пытался раньше основать колонию Аристагор Милетский, когда он бежал от царя Дария, но эдоны {I. 1003.} вытеснили его. Потом афиняне, тридцать два года спустя, послали туда десять тысяч колонистов из своих граждан и остальных эллинов, желающих отправиться, но они истреблены были фракиянами при Драбеске. {I. 1003.} Двадцать девять лет спустя афиняне снова прибыли туда, причем в качестве экиста был послан Гагнон, сын Никия, прогнали эдонов и основали город на том месте, которое прежде называлось Девятью путями. {I. 1003.} Отправлялись афиняне от Эиона, служившего для них приморским торговым портом и лежащим у устья реки на расстоянии двадцати пяти стадий {4 версты с небольшим.} от нынешнего города. Гагнон назвал его Амфиполем, потому что, будучи омываем Стримоном с обеих сторон, он заложен так, что длинная стена от реки до реки отрезает его, и таким образом он виден кругом с моря и с суши. Снявшись с якоря у Арн на Халкидике, Брасид с войском направился к этому городу. {Амфиполю.} К вечеру он прибыл в Авлону и Бормиску, где озеро Болба изливается в море, после обеда продолжал путь ночью. Погода была бурная, и шел небольшой снег. Брасид очень быстро подвигался вперед, желая, чтобы о нем не знали амфипольцы, кроме тех, которые хотели предать город. В Амфиполе были колонисты из аргилян (Аргил -- колония Андроса) и другие, которые устраивали этот заговор, будучи привлечены к нему кто Пердиккою, кто халкидянами. Наиболее деятельными участниками заговора были аргиляне, которые жили в близком соседстве; они всегда возбуждали подозрение в афинянах и питали замыслы против Амфиполя. Когда представился удобный случай и появился Брасид, они, задолго до того ведшие сношения с поселившимися в Амфиполе аргилянами с целью привести город к сдаче, приняли теперь Брасида в Аргил, отложились от афинян в ту же ночь и проводили его войско к находящемуся к востоку мосту через реку. Самый город {Амфиполь.} лежит дальше этой переправы, и в то время не было еще у него стен, {От моста до города.} как теперь, а у переправы стоял только слабый гарнизон. Брасид легко одолел его: ему благоприятствовали и измена, и дурная погода, и неожиданность нападения; затем он перешел мост и тотчас завладел имуществом амфипольцев, живших за городом по всей местности. Так как переправа Брасида была неожиданной для жителей города и многие из живших за городом взяты были в плен, а другие бежали в городское укрепление, то амфипольцы пришли в сильное смятение, тем более, что они подозревали друг друга в измене. Говорят даже, что Брасид, по всей вероятности, взял бы город, если бы захотел идти на него с войском немедленно, а не дозволил бы войску заниматься грабежом. Между тем он расположился лагерем, совершил набег на загородные владения и затем оставался в бездействии, после того как со стороны находившихся в городе соумышленников не было сделано ничего такого, на что он рассчитывал. Противники изменников, превосходившие их численностью, позаботились о том, чтобы ворота не были тотчас открыты, и, по соглашению со стратегом Евклом, явившимся от афинян для охраны местности, отправили вестника к товарищу его по стратегии на Фракийском побережье Фукидиду, сыну Олора, написавшему эту историю и находившемуся тогда подле Фасоса (остров Фасос -- колония париян и отстоит от Амфиполя почти на полдня пути), {На 7--8 миль.} с требованием идти к ним на помощь. При этом известии Фукидид поспешно выступил с семью кораблями, которые были в его распоряжении. Главным желанием его было занять заблаговременно Амфиполь, прежде чем он сдастся неприятелю, или в противном случае Эион. Тем временем Брасид, опасаясь прибытия вспомогательных кораблей от Фасоса и зная, что Фукидиду принадлежит разработка золотых приисков в этой части Фракии и что благодаря этому он пользуется значением среди влиятельнейших людей материка, торопился овладеть городом, если возможно, заблаговременно. Брасид опасался, что с прибытием Фукидида масса амфипольцев не перейдет уже на его сторону, так как понадеется, что Фукидид соберет союзников и на море, {Т. е. с Фасоса и соседних островов.} и во Фракии и спасет амфипольцев. Поэтому Брасид предложил умеренные условия сдачи и через глашатая объявил следующее: всякий желающий из жителей города, амфиполец ли то или афинянин, может остаться, владея своим достоянием на равном и одинаковом для всех положении, а кто не желает, обязуется в течение пяти дней покинуть город и забрать с собою все свое имущество. Выслушав это предложение, большинство амфипольцев переменило свое решение, тем более что афинян в городе жило немного, большею же частью население его было смешанное; кроме того, многие из жителей города находились в родстве с теми, которые были захвачены в плен за городом. Наконец предложенные глашатаем условия казались амфипольцам справедливыми сравнительно с тем, чего они опасались: афиняне находили их таковыми, потому что рады были покинуть город, так как им угрожала большая опасность, а на скорую помощь они не рассчитывали, остальное же население, потому что, при равенстве положения, они не теряли прав гражданства и, сверх ожидания, избавлялись от опасности. Таким образом, соумышленники Брасида уже открыто стали доказывать справедливость его предложений, после того как видели перемену настроения в народной массе и нежелание ее повиноваться в дальнейшем присутствующему в Амфиполе афинскому стратегу. Соглашение состоялось, и Брасид был принят на объявленных глашатаем условиях. Таким-то образом амфипольцы выдали город, когда Фукидид со своими кораблями вечером того же дня прибыл в Эион. Брасид только что овладел Амфиполем и не позже, как через ночь, взял бы и Эион. В самом деле, если бы корабли не явились с поспешностью на помощь, город на заре был бы взят. После этого Фукидид стал заниматься приспособлением Эиона к тому, чтобы охранить его от опасностей как теперь, в случае нападения Брасида, так и на дальнейшее время, принял тех, которые пожелали, согласно договору, перейти сюда из верхнего города. Брасид же с большим числом судов внезапно спустился по течению реки к Эиону в надежде завладеть выдающеюся со стороны укрепления косою и тогда иметь в своей власти проход в гавань; вместе с тем он сделал попытку и с суши, но был отбит на обоих пунктах и занялся устроением Амфиполя и его окрестностей. На его сторону перешел также эдонский город Миркин после смерти царя эдонов Питтака, убитого сыновьями Гоаксиса и женою его Бравро. Немного спустя присоединились к Брасиду Галепс и Эсима, колонии фасиян. Содействовал этому и Пердикка, явившийся немедленно после взятия Амфиполя.

Завоевание Амфиполя сильно напугало афинян, в особенности потому, что город был для них полезен доставкою корабельного леса и теми денежными доходами, какие они получали оттуда, а также потому, что до сих пор лакедемоняне, в том случае когда сопровождали их фессалияне, могли пройти против афинских союзников только до Стримона, но, не располагая мостом, не имели возможности проникнуть дальше, так как выше переправы находилось на большом протяжении обширное озеро, образуемое рекою, {Керкина.} а со стороны Эиона река охранялась триерами. Теперь же положение, по-видимому, облегчалось, и афиняне начинали бояться также и отпадения союзников. Дело в том, что действия Брасида во всех отношениях отличались умеренностью, и в своих речах он повсеместно объявлял, что послан для освобождения Эллады. Подчиненные афинянам города при известии о падении Амфиполя, об обещаниях Брасида и его мягкости были в сильнейшей степени настроены к возмущению. Они тайком обращались через глашатаев к Брасиду с просьбою зайти к ним, причем каждый город желал отложиться первым. Дело это им представлялось безопасным, так как, с одной стороны, они заблуждались в своем представлении о силах афинян, какими те оказались впоследствии, а с другой -- больше руководствовались смутным желанием, нежели безошибочным предвидением: люди обыкновенно питают неосторожные надежды на то, чего они горячо желают, а нежелательное для них отвергают субъективными доводами. Кроме того, союзников ободряло недавнее поражение афинян в Беотии, соблазнительные, хотя и не отвечающие действительности, речи Брасида о том, будто у Нисеи {IV. 734.} афиняне не отважились на битву с ним, несмотря на то, что он привел на помощь только свое войско. Союзники чувствовали бодрость и были уверены, что некому выступить против них. Удовольствие, которое они испытывали в настоящем, и надежда впервые испытать на опыте энергичное содействие лакедемонян больше всего возбуждали в них готовность идти на риск во всем. Получив обо всем этом сведения, афиняне разослали по городам гарнизоны, насколько можно было это сделать в короткое время и в зимнюю пору. Со своей стороны Брасид настаивал в Лакедемоне на том, чтобы ему прислано было войско в дополнение к имевшемуся, а сам готовился к сооружению триер на Стримоне. Лакедемоняне не пошли навстречу требованиям Брасида частью потому, что влиятельные лица в государстве завидовали ему, частью потому, что они предпочитали получить обратно граждан, захваченных на острове, {Сфактерии.} и кончить войну.

В ту же зимнюю кампанию мегаряне отняли обратно свои длинные стены, которыми владели афиняне, и срыли их до основания. Брасид после взятия Амфиполя предпринял поход вместе с союзниками на так называемую Акту. Область эта, начинаясь от Царского канала, простирается по сю сторону перешейка, а высокая гора ее Афон кончается у Эгейского моря. На Акте, у самого канала, находится город Сана, колония андриян, обращенная к морю со стороны Евбеи; прочие города: Фисс, Клеоны, Акрофои, Олофикс и Дии. Жители их -- смесь варварских племен, говорящих на двух языках. {Т. е. по-варварски и по-гречески.} Небольшую часть их составляют халкидяне, большинство же -- пеласги из тирренов, некогда занимавших Лемнос и Афины, а также бисалты, крестоняне и эдоны; {Фракийские племена.} живут они небольшими городками. Большинство последних перешло на сторону Брасида, но Сана и Дий оказали сопротивление; поэтому Брасид остановился с войском в их земле и стал опустошать ее. Так как они не покорялись, то Брасид немедленно выступил в поход против Тороны халкидской, которую занимали афиняне; приглашали его туда несколько человек, готовых передать ему город. Придя в Торону ночью, Брасид перед рассветом расположился с войском у святилища Диоскуров, отстоящего от города стадий на три. {Около 1/2 версты.} Появление Брасида не было замечено прочими жителями Тороны и находившимся в ней афинским гарнизоном. Сторонники же Брасида знали, что он придет, и некоторые из них тайком вышли недалеко за город и поджидали его прибытия, а когда заметили, что он прибыл, ввели в город семь легковооруженных с кинжалами (только эти воины и не побоялись войти, хотя первоначально назначено было двадцать человек; во главе их был олинфянин Лисистрат). Они проникли через обращенное к морю укрепление и, так как город лежал на холме, незаметно взошли на него, перебили воинов самого верхнего сторожевого поста и разломали небольшие ворота со стороны Канастрея. Подвинувшись немного дальше, Брасид с остальным войском остановился, послал вперед сотню пелтастов, которые должны были первыми ворваться в город в то время, когда будут открыты какие-нибудь ворота и будет подан условный сигнал. Но время проходило, и пелтасты, удивляясь этому, приблизились постепенно к городу. Между тем тороняне, находившиеся в городе, сообща с вошедшими пелопоннесцами принимали свои меры: когда малые ворота были взломаны, они, разбив засов, открыли и те ворота, которые ведут к городской площади. Сначала введено было в город через малые ворота окольным путем несколько человек, чтобы напугать ничего не знавших жителей города внезапным нападением с тыла и с обеих сторон; потом, согласно условию, подняли сигнальный огонь и впустили уже остальных пелтастов через ворота, бывшие на площади. При виде сигнала Брасид устремился беглым маршем и повел за собою войско; громким дружным криком оно навело большую панику на городское население. Часть воинов быстро ворвалась в город через ворота, другие -- по четырехгранным брусьям, которые случайно оказались подле обрушившейся и возобновлявшейся стены и назначались для подъема камней. Брасид с массою войска тотчас направился вверх, на высокие пункты города, желая завладеть им всецело и прочно; остальная толпа рассыпалась отдельными отрядами по всем направлениям. Что касается торонян, то при взятии города большая часть их, ничего не зная о случившемся, пребывала в тревоге, сторонники же Брасида и другие граждане, сочувствовавшие им, немедленно соединились с вошедшими в город. Случилось так, что до пятидесяти афинских гоплитов спали на площади. Узнав о происшедшем, одни из них, немногие, погибли в схватке, а прочие частью сухим путем, частью на двух кораблях, стоявших на страже, бежали и укрылись в укреплении Лекиф, которое и заняли они одни. Лекиф -- городская цитадель, выступающая в море и отрезанная на узком перешейке. К афинянам бежали и все расположенные к ним тороняне. Наступил уже день, и Брасид прочно утвердился в городе, когда через глашатая он объявил торонянам, бежавшим вместе с афинянами, что всякий желающий может возвратиться к своей собственности и безбоязненно пользоваться своими гражданскими правами; к афинянам же он отправил глашатая с предложением выйти из Лекифа, согласно уговору, с их имуществом, так как Лекиф принадлежит халкидянам. Афиняне покинуть укрепление отказались, а предложили Брасиду заключить перемирие на один день для того, чтобы собрать убитых. Брасид заключил перемирие на два дня, в течение которых он укрепил ближайшие жилища, а афиняне сделали то же со своими. Затем Брасид созвал торонян и сказал им почти то же, что жителям Аканфа, {IV. 85--87.} именно: несправедливо считать дурными людьми и предателями тех граждан, которые оказали ему содействие взять город, так как они сделали это не ради порабощения города и не были к тому подкуплены, а для блага и свободы города; не принявшие же в этом деле участия не должны воображать, будто их ждет иная участь: {Чем тех, кто содействовал Брасиду.} он явился не за тем, чтобы погубить какой-либо город или какого-нибудь гражданина. Он и обратился через глашатая к торонянам, бежавшим к афинянам, потому что нисколько не считает их дурными людьми за их дружбу с афинянами. Он полагает, что эти тороняне, узнав их, лакедемонян, на опыте, стали бы относиться к ним не с меньшим, а с гораздо большим расположением, так как лакедемоняне поступают справедливее афинян; теперь же они опасаются лакедемонян по неведению. Брасид предлагал всем готовиться к тому, чтобы быть его надежными союзниками, говоря, что они будут ответственны за те ошибки, какие совершат уже с этого момента. Что касается прошлого, то несправедливостям подвергались не столько они, лакедемоняне, сколько сами тороняне от других, более могущественных, {Т. е. афинян.} и если они {Тороняне.} в чем противодействовали, то это извинительно. Такою речью Брасид ободрил торонян и, по истечении срока перемирия, начал атаку Лекифа. Афиняне защищались со слабого укрепления и с домов, снабженных брустверами, и в первый день отбили атаку. На следующий неприятели собирались придвинуть боевую машину и предполагали с помощью ее метать огонь в деревянную обшивку укрепления. Войско Брасида уже подошло к наиболее слабой части стены, против которой, по мнению афинян, скорее всего, должна была быть подвезена машина. Поэтому они поставили на доме деревянную башню и снесли туда множество амфор и пифосов с водою, {Чтобы тушить огонь.} а также больших камней; {Чтобы метать ими в машину.} взошло туда и много людей. Вдруг здание от слишком большой тяжести рухнуло с сильным треском. Это больше огорчило, нежели испугало стоявших вблизи и видевших все афинян; находившиеся же вдали, особенно самые дальние, вообразили, будто в этом месте укрепление уже взято и стремительно побежали к морю и на корабли. Заметив, что афиняне покидают брустверы, и видя все происходящее, Брасид устремился с войском, немедленно овладел укреплением и перебил всех, кого только захватил в нем. Покинув таким образом этот пункт, афиняне на торговых судах и на военных кораблях {Ср.: IV 1132.} перебрались в Паллену. {I. 562.} В Лекифе есть святилище Афины. Перед атакою Брасид объявил через глашатая, что первый взошедший на укрепление получит от него тридцать мин серебра. {Около 730 р.} Полагая, что оно взято не человеческими средствами, а как-нибудь иначе, Брасид пожертвовал тридцать мин богине в ее святилище; стены Лекифа он срыл, место совершенно очистил и все его посвятил божеству. В остальную часть зимней кампании Брасид занялся устройством дел в занятых пунктах и замышлял покорение прочих. С окончанием зимней кампании приходил к концу восьмой год войны.

В начале весны следующей летней кампании лакедемоняне и афиняне немедленно заключили перемирие на один год (423 г.). При этом афиняне полагали, что Брасид не успеет отторгнуть от них ничего, пока они на досуге будут готовиться к войне, и что, если им будет выгодно, они заключат соглашение на более продолжительный срок. Лакедемоняне понимали, что афиняне боятся того, что действительно страшило их, и что после передышки от бедствий и трудов, они, испытав эту передышку, сильнее пожелают примирения и, возвратив им граждан, {Взятых на Сфактерии.} заключат более продолжительный мирный договор. Дело, конечно, в том, что лакедемоняне считали для себя важнее получить своих граждан в то время, пока Брасид еще одерживал успехи; если бы он достиг еще больших успехов и восстановил равновесие сил, лакедемоняне должны были потерять пленников, тогда как в борьбе с афинянами при равенстве в обоюдных силах они, хотя и с риском, могли рассчитывать на победу. Таким образом, между афинянами и лакедемонянами вместе с их союзниками заключено было перемирие на следующих условиях.

"Относительно святыни и оракула Аполлона Пифийского мы постановляем, чтобы желающий пользовался ими, согласно отеческим законам, без обмана и боязни. Это постановляют лакедемоняне и присутствующие союзники: они утверждают, что склонят к тому же беотян и фокидян по мере сил через посланного к ним глашатая. Об имуществе божества заботиться, чтобы разыскивать виновных, правильно и справедливо пользуясь отеческими законами, и вам, {Лакедемонянам.} и нам, {Афинянам.} и желающим из остальных, {Нейтральным.} всем, пользуясь отеческими законами. Итак, об этом такое постановление сделали лакедемоняне и прочие союзники. А вот что решили лакедемоняне и прочие союзники {Лакедемонян.} на тот случай, если афиняне заключат мирный договор: каждая сторона должна оставаться при том, чем она владеет в настоящее время. Находящимся в Корифасии {IV. 32.} оставаться по сю сторону Буфрады и Томея; тем, что на Киферах, {IV. 54.} не вступать в сношения с союзниками, {Лакедемонян материка.} ни нам с ними, ни им с нами; находящимся в Нисее и Миное {IV. 671. 69.} не переступать дороги, ведущей от Пил, что у Ниса, до святыни Посидона и от святыни Посидона по прямому направлению до моста, ведущего к Миное (мегарянам и союзникам их также не переступать этой дороги); тот остров, которым завладели афиняне, {Аталанта. II. 32; III. 893.} сохранять им за собою, ни в ту, ни в другую сторону не сносясь друг с другом, равно как и все то, чем владеют афиняне теперь в Трозенской области {IV. 452.} так, как трозеняне условились с афинянами. Лакедемонянам и их союзникам пользоваться морем на всем пространстве, где оно омывает владения их и союзников, плавать не на военных кораблях, а на иных, гребных, судах, с грузом до пятисот талантов. {Около 655 пудов.} Глашатаю и посольству с их спутниками, в каком количестве будет решено, для переговоров о прекращении войны и для разрешения споров приходить и уходить в Пелопоннес и Афины и сушею, и морем. Перебежчиков, ни свободных, ни рабов, не принимать в течение этого времени ни нам, ни вам. Вам судить нас и нам судить вас по заветам отцов, разрешая спорные вопросы судом без войны. Так постановляют лакедемоняне и союзники. Если же вам угодно что-либо лучшее или более этого справедливое, идите в Лакедемон и объявите: ни лакедемоняне, ни союзники не отвергнут ничего справедливого, что бы вы ни предложили. Кто же пойдет, должен быть снабжен полномочиями, как и вы требовали от нас. Договор будет иметь силу на один год".

"Народ {Афинский.} постановил. Акамантида была пританирующей филой, Фенипп был секретарем, Никиад был эпистатом. Лахет внес предложение: на доброе счастье афинян заключить перемирие на условиях, которые предлагают лакедемоняне и союзники их и на которые согласилось народное собрание. Быть перемирию на один год, начинать его с этого дня, в четырнадцатый день месяца элафеболиона. {Конец марта.} В течение этого времени {Т. е. перемирия.} послы и глашатаи будут ходить от одного государства к другому для переговоров о том, как может быть окончена война. Когда стратеги {Им принадлежало право созывать народное собрание.} и пританы созовут народное собрание, афиняне прежде всего должны обсудить вопрос о мире, с какими бы предложениями об окончании войны ни явилось посольство. Присутствующим послам теперь же немедленно в народном собрании надлежит дать обязательство блюсти договор в течение года".

"Такое соглашение заключили и скрепили клятвами лакедемоняне и их союзники с афинянами и их союзниками в двенадцатый день лакедемонского месяца герастия. Заключали договор и освящали его возлияниями следующие лица от лакедемонян: Тавр, сын Эхетимида, Афиней, сын Переклида, Филохарид, сын Эриксилаида; от коринфян Эней, сын Окита, Евфамид, сын Аристонима; от сикионян Дамотим, сын Навкрата, Онасим, сын Мегакла; от мегарян Никас, сын Кекала, Менекрат, сын Амфидора; от эпидаврян Амфий, сын Евпалида; от афинян стратеги Никострат, сын Диитрефа, Никий, сын Никерата, Автокл, сын Толмея".

Таково было заключенное перемирие, во время которого постоянно происходили переговоры о мире на более долгий срок.