Собрание сочинений

Том 5. Путь к большевизму

Предисловие

В предисловии к первому изданию книги тов. Фурманова «Путь к большевизму» Г. Лелевич писал:

«Прежде всего — это первоклассный исторический источник. Перед читателем развертывается яркая картина 1917–1918 гг. в Иваново-Вознесенске. Октябрьские события в этом рабочем центре уже нашли себе освещение в статьях И. Фиргера („Красная летопись“, № 6), Ф. Н. Самойлова („Пролетарская Революция“, № 10 за 19 24 г.) и, наконец, самого Фурманова („Пролетарская Революция“, № 10 за 1922 г.). Но, во-первых, эти статьи охватывают значительно меньший хронологический отрезок. Во-вторых, они крайне невелики по размерам. В-третьих, — и это самое главное, — они в большинстве написаны значительно позднее, на основании сохранившихся в голове воспоминаний. Между тем, настоящая книга Фурманова представляет собой подробные записи, сделанные автором в те самые дни, когда происходили описываемые события.

Это, вообще, если не единственный, то крайне редкий случай. Невозможно представить себе, как умудрялся Фурманов, без отдыха варившийся в революционном котле, систематически фиксировать в те дни и внешние факты, и связанные с ними переживания и размышления. Если есть еще такие дневники активных деятелей революции 1917 г., то, во всяком случае, их чрезвычайно мало.

Дневник Фурманова отражает все характерные моменты, все этапы и отличительные черты февральско-октябрьской эпохи. Перед нами встает хмельный угар марта 1917 г. с видимостью „общенационального подъема“, с не обнажившимися еще классовыми противоречиями, с дружескими совещаниями купцов и рабочих, офицеров и солдат. А в мае уже местные революционные органы оказываются вынужденными, по требованию рабочих, арестовать крупнейших местных капиталистов. Так быстро рассеялся туман „единения классов“. Фурманов рисует постепенное пробуждение рабочей массы к активной политической жизни, дает почувствовать нарастание революционного шквала. Мелькает корниловщина. Разражается Октябрьская гроза.

Обстановка и ход Октябрьских событий переданы в дневнике с несравненной красочностью. Чего стоит замечательная картина работы телефонной станции во время саботажнической забастовки почтовиков!

Дневник дает много характерного материала по одному из важнейших вопросов истории — экономической политике советского государства. Как известно, после Октябрьского захвата власти, Ленин и с ним большинство большевистской партии наметили экономическую политику, в основном предвосхищавшую нэп. Бешеное сопротивление капиталистов, саботаж интеллигенции, белогвардейские заговоры, восстания, наступления, наконец, интервенция — принудили отказаться от этой политики и перейти к методам всеобщей национализации, привели к хозяйственной системе, известной под именем „военного коммунизма“. Как прекрасно разъяснил Ленин в одной из речей осени 1921 г., русская буржуазия, естественно, не пожелала подчиниться советскому государству или договариваться с ним, прежде чем убедилась, что захват власти пролетариатом — непреодолимый факт. Эта вынужденность перехода к политике решительной и широкой национализации подтверждается множеством фактов, приведенных в дневнике Фурманова. Вообще картина после-октябрьского саботажа предпринимателей и ответной национализации фабрик в Иваново-Вознесенском районе — одна из интереснейших страниц не только в книге Фурманова, но и во всей нашей исторической литературе.

Чрезвычайно характерно описание развертывания работы отдела народного образования в обстановке саботажа учительства и катастрофического недостатка культурных сил. Важны беглые зарисовки деятельности Фрунзе в Иваново-Вознесенске».

Однако, помимо того, что книга тов. Фурманова является первоклассным историческим источником, помимо того, что она имеет большую социально-психологическую ценность (оценка Лелевича, которой я ниже коснусь), помимо этого у нее есть еще одно достоинство, позволяющее перенести ее из разряда источников и документов в разряд высокосознательной умственной деятельности, имеющей совершенно самостоятельное значение.

Я затрудняюсь, по линии какого жанра занести это произведение, — будучи по характеру своему мемуарным, оно идет по средней линии между литературой политической и художественной, но по самому характеру своего воздействия оно осуществляет задания и первого и второго рода.

Ленин, говоря о Толстом, сказал замечательные слова о том, что реализм состоит в срывании всех и всяческих масок. Именно такую функцию выполняет книга тов. Фурманова. Она показывает, как создавались те учреждения и организации), к которым мы привыкли, и которые начинаем считать чем-то обыденным, само собою разумеющимся. Она показывает нам, как с боем «на концах штыков» входили в мир те идеи, которые стали господствующей доктриной в Советском Союзе. Она показывает, как материализовалась идея диктатуры пролетариата, с какими трудностями, исканиями, ошибками складывалась советская система. Всякий, прочитавший эту книгу, — по-новому, свежее будет чувствовать сущность наших учреждений, она дает ощущение необычности советского общественного порядка по отношению ко всей истории человечества.

Значение книги тов. Фурманова в том, что она за обыденными представлениями о революции вскрывает ее глубокую сущность. Но может явиться естественный вопрос: а почему же мешают эти обыденные представления? В том то и дело, что мешать они могут. Шкловский однажды пошутил: «бытие определяет сознание, как говорит современная русская пословица» и этими словами дал прекрасный пример всей вредности обывательских суждений о революции. Сотни таких вот несомненно порожденных революцией и несомненно правильных сентенций распространены в нашем обществе. Для обывателя они из конечных формул, результатов сознательных мыслительных процессов, превратились в современные поговорки, которыми обыватель пытается отделаться от революции. Да только ли обыватель! Партийная оппозиция дала нам немало примеров того, как люди, мыслящие такими вот схематическими, упрощенными, сплошными «марксистскими поговорками», пытаются пришить их к сложному и противоречивому развитию социалистической революции, перестают понимать ее, теряют власть над процессами, происходящими в обществе; из авангардных людей класса, перестраивающего действительность, превращаются в упадочников, плетущихся за историческим развитием, и в конечном итоге — начинают представительствовать враждебные пролетариату слои.

Вот почему перед каждым революционером, перед каждым рабочим и крестьянином, стремящимся строить социализм и сознательно бороться за него, стоит задача преодоления житейских обывательских представлений о революции. А ведь миновало уже десятилетие революции и вырастают поколения, для которых бытовой предпосылкой является: советская конституция, наше законодательство, определенное соотношение коммунистической партии, профсоюзов и органов соввласти, для которых социализм это «нечто хорошее», капитализм — «нечто плохое».

Говорить не приходится, что все это — производное от успехов революции и предпосылки ее победы. Но переходя из одной стадии в другую, социалистическая революция делается все противоречивее и сложнее. Не замеченное Лелевичем значение книги тов. Фурманова состоит в том, что она помогает нам в срывании всех и всяческих обывательских масок с нашей революционной действительности, в раскрытии ее подлинной глубокой сущности.

И по мере того как революция будет во времени отодвигаться, эта книга будет для новых поколений приобретать все большее и большее значение, даже и после того как ее богатейший историко-фактический материал, будет исчерпан в истории Октября. Любопытно также то содержание, которое вкладывает Лелевич в признание социально-психологической ценности книги:

«Словом, исключительная фактическая ценность дневника не подлежит сомнению. Но еще значительнее его социально-психологическая ценность. С обычными для него искренностью, откровенностью и прямотой, Фурманов обрисовал свою политическую и психологическую эволюцию, завершившуюся его приходом в ряды большевистской партии. Даже индивидуальный путь такого человека, как Дмитрий Фурманов, к большевизму заслуживает внимания. Но ведь путь к большевизму Фурманова — не только его личный путь, это — также дорога целого поколения, целого социального пласта. Раскрывая одну из важнейших страниц своей биографии, Фурманов раскрывает тем самым страницу биографии ряда своих современников. И если сам он представляет собой резко выдающуюся историческую фигуру, то ведь это означает, что характерные черты родственного ему социального слоя проявились в нем с особой силой».

И как бы уточняя все сказанное, Лелевич кончает книгу следующими словами:

«Одни из этих „переходников“ так и остались „лишенными классового костяка“ и либо отошли от революции, либо остались более или менее близкими попутчиками ее. Другие крепко спаялись с пролетарскими массами, выварились в большевистском котле, стали трудовыми бойцами „батальонов рабочего класса“. Вторая дорога и была дорогой Фурманова.

И те, кто еще не вступил на эту дорогу, пусть извлекут из этой книги ту радостную готовность, то великое умение неустанно учиться у жизни, которые позволили Фурманову пройти через этап метаний, стать ярким образцом большевика и в жизни и в искусстве».

Однако вся социально-психологическая ценность этой книги Фурманова отнюдь не исчерпывается тем, что она должна помочь тем, кто еще не крепко спаялся с батальонами рабочего класса, не выварился в рабочем котле, не стал трудовым бойцом батальонов рабочего класса.

Вступив в партию «крепко спаявшись», интеллигент ни на минуту не должен позволить себе зачваниться, возомнить, что теперь ему сделана прививка против всех интеллигентских пороков. Да и рабочий как в процессе своего пути к большевизму, так и став членом партии — правда в другом толке и по иному, — но тоже должен постоянно проделывать большую работу над собой, отказываться от целого ряда старых навыков и воспитывать в себе новые. Иногда он это делает стихийно, иногда сознательно, но чем более этот процесс сознателен, тем он проходит успешнее. Величайшая ценность книги Фурманова состоит в том, что она учит тому, в какой степени сознательно всякий профессиональный революционер-большевик должен относиться к своим поступкам и к тем внутренним побуждениям, которые предшествуют поступкам, в какой степени он должен свою внутреннюю жизнь всю подчинять задаче революционной борьбы.

Путь к большевизму! Но кроме пути к большевизму есть еще путь в большевизме. И если для того, чтобы проделать путь к большевизму, нужна искренность, беспощадно-разоблачительное отношение к самому себе, трезвая объективная оценка своих сил и поступков с точки зрения общественной, которую культивировал в себе Фурманов, то еще в большей степени это нужно внутри партии, для пути в большевизме. Нет, не только для тех, «кто еще не вступил на эту дорогу» написана эта книга. Она полезна каждому члену партии и в особенности тем, кто закрывает глаза на сложность и противоречивость социалистической революции, кто подменяет изучение ее ходячими обыденно плоскими марксистскими представлениями, что, проделав эту дорогу до конца и завершив ее вступлением в партию, на этом успокоился, забыл, что слова Маркса о рабочем классе, который перестраивает общество, переделывает сам себя, относятся также и к авангарду рабочего класса.

Больше того — книга Фурманова, являющаяся не только дневником событий, но и дневником переживаний, говорит о том, что осознание своих внутренних психологических процессов, осуждение и отображение своих поступков, мыслей и чувств, с точки зрения интересов пролетарской революции не только допустимо, но и необходимо, т. к. помогает в выработке тех качеств, которые необходимы революционеру, укрепляет в нем «большевистскую фракцию чувств» (Безыменский). Этими качествами Дмитрий Андреевич Фурманов обладал в очень большой степени. И они не только привели его в партию, но они обусловили его постоянный рост внутри партии.

Этой книге придает интерес также и то, что она вскрывает некоторые особенности творческой работы Фурманова. «Чапаев» и «Мятеж» выросли из дневников. Фурманов обладал редким для художника свойством — фиксировать сознанием свои поступки и действия других людей в момент их совершения. Фурманов художественно обобщает событие в момент его совершения. Но сам он отнюдь не считал эти обобщения достаточными. Он фиксировал день за днем, иногда возвращаясь обратно, пересматривал свои впечатления и дожидался конца той или иной «эпохи» своей жизни. И тогда начинался художественно-обобщающий процесс на новой, еще более повышенной основе. Отбрасывалось случайное, несущественное, выделялось основное. Художественное сырье фактов превращалось в явление искусства, в обобщение на основе определяющей тенденции развития действительности.

«Путь к большевизму» является частью многотомного дневника Фурманова. Несомненно, что на основе этого дневника могло вырасти произведение, подобное «Чапаеву» и «Мятежу». И тот исключительный интерес и то общественное значение, которое эта книга имеет, несмотря на то, что она самим тов. Фурмановым не предназначалась к печати, еще раз подчеркивает всю величину безвременной потери, которую понесла пролетарская литература, потеряв Фурманова.

Ю. Либерийский.

Путь к большевизму

(Страницы дневника)

Февральские дни

2 марта 1917 г.

О, мой друг, не мечта этот светлый приход

Не пустая надежда одна.

Оглянись: зло вокруг чересчур уж гнетет,

Ночь вокруг чересчур уж темна.

Мир устанет от мук,

Захлебнется в крови,

Утомится безумной борьбой

И поднимет к любви, беззаветной любви

Очи полные скорбной мольбой.

(Надсон).

Вот оно — пророчество молодого, чуткого поэта. Мир устал от муки и поднялся могучей волной добывать украденное счастье. То, что еще вчера было « таинственной вестью », претворяется в дело.

Рабочие с утра остановили все фабрики, очистили средне-учебные заведения. Всюду ходят толпами. Есть красные флаги. Поют песни. Бегу на курсы, — там с товарищем Михаилом Черновым вывешиваем объявление:

«По случаю великих событий, происходящих в России, занятия прекращены до воскресенья».

Хотелось бы собрать Педагогический совет. Настроение таково, что дух захватывает. В Петербурге арестовано правительство. В Москве Начальник военного округа Мрозов-ский заперся с частью полиции в Кремле, но принужден был сдаться. Отовсюду мчатся беспокойные боевые вести. Люди ходят с восторженными, вдохновленными лицами. Готовятся к великому празднику России. Полицейских нет — все попрятались. Все заволновалось, заходило, словно в морской качке. Рушится старое зло, родится молодая, свободная Россия.

3 марта 1917 г.

Учрежден Революционный комитет общественной безопасности в составе семидесяти двух человек. Сюда вошли пятнадцать представителей от рабочих, семь — от командного состава 199 полка, десять — от рядового состава того же полка, по два представителя от «Единение — сила», «Почин», «Благоустройства ям», «Общества грамотности» и т. д. Этот Революционный комитет берет на себя управление городом, — от распоряжений до наказаний включительно. Стоят еще открытыми вопросы о городской милиции и об аресте должностных лиц. Впрочем, к вечеру уже носились упорные слухи, что ненавистный полковник Смирнов сидит под арестом. В 5 часов было собрание правления Общества грамотности. Были даны директивы членам, выбранным в Революционный комитет. На сегодня назначено новое собрание, где, между прочим, будет обсуждаться вопрос о захвате местной печати.

На собрании учащихся средне-учебных заведений такая неурядица, так мало толку, что дольше получаса немыслимо там оставаться.

Бестолковщина страшная. Неорганизованность полная. Прекрасные, благородные стремленья — у многих, а ясный и бодрый подъем — у всех.

Затем я иду на собрание интеллигенции.

Собрание интеллигенции хотели устроить еще накануне как в виду полной неорганизованности, так и в виду того, что уже раздавались отдельные недовольные голоса, уличавшие ее в полной бездеятельности. На собрании мало что было разрешено окончательно. Выработаны были, между прочим, тексты приветственных телеграмм: Временному Исполнительному комитету Государственной думы, Родзянке и Совету рабочих депутатов.

* * *

Если вчера можно было беспокоиться за судьбу поднявшегося народа, то сегодня, когда пришли центральные газеты, когда точно узнали, что обе столицы в руках революционеров, что все войско на стороне народа, — тревогу как ветром сдуло. Руки развязаны, сердце еле держится в груди.

Местный полк целиком перешел на сторону народа; офицеры клялись честным словом стоять за народ. Полковник с ними, но ему никто не верит: такой подлец может нарушить даже честное слово. Жандармы и полиция обезоружены. Совершилось небывалое в летописях событие: пятнадцать человек полицейских, во главе с полицеймейстером, осененные пятью красными флагами, подошли к думе с громкой марсельезой. У них на груди красные бантики, на устах слова! равенства, братства, свободы. Их щадят: все настроены против эксцессов. Торжественно и величественно проходит этот день революции. На площади все время огромные народные толпы. Уходят одни манифестации, — на их место приходят новые. Льются речи, как голоса пробужденной природы, скованной долгим, мучительным сном. Речи ораторов бестолковы. Много в них чувства и наружу прорвавшейся жажды борьбы, но еще более беспомощности и неуменья поставить все на свое место: и слово и дело. Солдаты, даже раненые солдаты с сестрами идут под сенью красного флага. Идут и поют. И эти свободные песни бьют по сердцам.

Детишки бегают с красными бантами; девушки одели красные платья, окрутили косы красными лентами…

Всюду небывалое торжество. Поздравляют друг друга с новым годом; верят, что пришло и новое счастье.

Уже ясно, что дело освобождения встало на твердый грунт единения народа и войска. Момент по сочетанию обстоятельств — единственный в своем роде, повторяющийся один раз в тысячи лет.

4 марта 1917 г.

По постановлению Революционного комитета фабрики сегодня стали на работу. Вчерашнее оживление исчезло. Быстро, покорно подчинились рабочие голосу рассудка; отряхнули восторг и ушли в работу. Даже странно как-то. Где это видано, чтобы такая стихийная горячка неорганизованной массы покорилась чему-то иному, кроме своего неудержного чувства. Вспыхнуло, озарило и вдруг стало гореть немигающим, ровным светом. Революции, подобной этой, кажется, не знает история.

По быстроте, по безжертвенности, по благородству и истинности чутья совершенно неорганизованной массы — это что-то беспримерное, невиданное, неожиданное. Выступления были бледны, разжечь они не могли. Но только ли ораторскими выступлениями, убежденностью и значительностью речей держится восторг вдохновленной массы? Нет. Многие совершенно ничего и не слышат, еще больше слушателей ничего не понимают, или, понимая, — не связывают в единое. Но уж такова сила урагана: он увлекает своей стремительностью, заражает, покоряет, укрепляет бессильного, выявляет героя. И вдруг ураган подчинился человеческой мысли, подчинился тому, что ему противоположно, что всегда он ненавидел, против чего всегда боролся. Сила здравого смысла победила необузданную волю.

5 марта 1917 г.

С трудом пробрался я на заседание Революционного комитета. Обсуждался вопрос о городской милиции. Было много прений — жарких прений по вопросу о допущении учеников в милиционеры. Вопрос разрешился отрицательно по двум соображениям:

1) Работа в милиции может отрицательно повлиять на молодые, несложившиеся души;

2) граждане не будут спокойны, если дело общественного покоя и порядка будет вручено подобным лицам.

Юнкера и воспитанники Учительского института в милиционеры были допущены.

Рабочий день милиционера определили в 6 часов, причем остальное время милиционер числится в запасе и в случае нужды может быть вытребован немедленно. Плата — 2 рубля в сутки. Чем выше чин, тем выше, разумеется, плата.

Город был разделен на шестнадцать участков, плюс семнадцатый станционный. Избрали начальника милиции и его товарища.

Милиционер должен быть грамотен и может попасть в ряды милиции лишь по рекомендации рабочих представителей или общественной организации. Он должен удовлетворять известным физическим и нравственным требованиям. Комиссия по разработке положения о городской милиции была преобразована в Совет. Вопрос о приемке в милиционеры бывших служащих полицейского ведомства был предоставлен всецело на усмотрение самого Совета.

В течение дня арестовали полицеймейстера, его помощника, жандармского полковника, полкового командира и др.

6 марта 1917 г.

Председатель Революционного комитета довел до сведения комитета, что им отдано распоряжение арестовать всех казаков и отнять у них оружие.

Дело в том, что в ночь на сегодняшний день к солдатским патрулям подъезжали казаки — в одиночку и группами — и расспрашивали о силе революционеров, о количестве имеющегося у них оружия, о ближайших планах, о заседаниях и проч. Комитет решил оставить их под арестом впредь до особых распоряжений.

По-видимому, не так-то всюду спокойно и надежно, как кажется на первый взгляд. Идет тайная, подземная работа. В народе уже ходят темные, нелепые слухи о том, что скоро будут уничтожать церкви, скоро прогонят священников и введут какую-то новую, никому неведомую религию; что молодой царевич умер; что евреи заняли все «верхи» и хотят закабалить Россию и проч. и проч.

В виду всего происходящего, Общество грамотности завербовало до десяти лекторов и поручило им провести ряд бесед с населением, разъясняя смысл всего происходящего, очищая, по возможности, правду от явной нелепицы и предумышленной вздорной лжи. У себя на курсах мы уже ведем подобные беседы, пропагандируя, главным образом, необходимость наисознательнейшего отношения к близкому Учредительному собранию, где решится судьба народа.

7 марта 1917 г.

В собрании правления Общества грамотности обсуждался вопрос о необходимости познакомить широкие массы с фактической и смысловой сторонами движения. Многие совершенно не знают тех важных подробностей, которыми отмечены первые дни революции; многие питаются только слухами, зачастую передающими события в неточном или даже извращенном виде. Еще не установилась окончательно уверенность в успехе начатого дела. Многие считают всенародное движение случайным, отдельным эпизодом в истории движений; не знают фактов и поэтому не оценивают в должной мере важности соединения народа и армии. Отсюда страх, несмелая работа, уклончивость. Поэтому Общество грамотности решило принять на себя функцию осведомительного бюро, вводящего население в курс современных событий. Для первой лекции решено было использовать кинематографы. Пять кинематографов уже дали свое согласие и в субботу, 11-го марта, в них состоятся лекции на тему:

«Смысл совершающихся событий».

Тема широкая, допускающая любого рода толкования. Освещение и план беседы представляются на усмотрение самого лектора, так что даже самые общие директивы были высказаны только в форме пожелания:

1) Общероссийское положение.

2) Значение единства народа и армии.

3) Задача Учредительного собрания.

4) Уклон в сторону демократической республики.

В дальнейшем подобные беседы быть может удастся устраивать систематически, регулярно.

Вопрос о беседах в ближайшем пригородном округе пока отставлен, в виду недостатка материальных средств и необходимых для этого людей.

8 марта 1917 г.

В 12-м часу ночи на заседание Революционного комитета был вызван редактор местной паршивенькой газеты. Ему было предложено: 1) продать типографию добровольно, согласно данным двух оценочных комиссий, приноровлявшихся к ценам военного времени (10 и 11 тысяч); 2) уступить в арендное пользование; 3) в случае отказа по 1 и 2 пунктам секвестровать редакцию и вместо просимых 25 тысяч выдать сумму, назначенную оценочными комиссиями, повысив ее до 12 тысяч. Редактор опешил, но по второму пункту, однако же, согласился и теперь ему с 25 тысяч идут 18% (8 за редакцию и 10 — за возможную порчу машин).

9 марта 1917 г.

Было собрание социал-демократической партии. Сильно чувствуется недостаток сил. Часть партийных работников рассеялась по тюрьмам, часть рассыпалась по фронту. Выступления были вялы, бледны и совершенно не отвечали той жажде хорошего слова, которая отражалась на лицах слушателей. Произнесено множество речей и ни одной из них нельзя было заслушаться, так заслушаться, как это было двенадцать лет назад. Я тогда еще был совсем мальчиком. Причина отчасти быть может и в этом, но что-то тут есть и другое. Те, что влезают на бочку, еще ни разу не дали толпе ни подъема, ни новых сведений. Подъем толпы держится не огнем речей, а единственно собственным внутренним пылом. Время слов отошло, теперь уж им как-то и верят не так охотно; теперь в самую горячку восторженных слов бросают призывы к объединению в профессиональные союзы, разъясняют значение кооперации в народном движении. Просят дела — живого, неотложного, с видимыми результатами. Поэтому, слушая охотно восторженную, но бестолковую речь неопытного оратора — хлопают и кричат ему отчаянно, а уходя домой, толкуют о другом — о той работе, которая сможет укрепить молодой, чуть оперившийся) строй.

Собрание партии не дало каких-либо чувствительных результатов в смысле огласки важных фактов, в смысле нужных разъяснений, — нет, ничего подобного не случилось. Но случилось другое, еще более прекрасное, еще более ценное и надежное.

Все демократы почувствовали себя братьями, все почувствовали себя людьми, захотели полной, широкой жизни; давнюю мечту о народном доме, о рабочем дворце решили претворить в жизнь.

Каждому захотелось чем-нибудь да помочь осуществлению этой дорогой мечты и, когда окончился сбор, — оказалось, что эти бедняки (а их было человек 400) собрали до 80 рублей.

10 марта 1917 г.

Сегодня великий день, — день нашей революции. Море флагов, море восторженных, упоенных лиц, неумолчный поток бестолковых, но порою прекрасных речей. Гимны, песни и скорбь о погибших борцах за свободу переплелись с речами, полными твердой веры в зарю новорожденного счастья.

Шлем привет нашим братьям — тем, что томятся в далекой Сибири, в холодных далеких окраинах, в глубоких рудниках, в смрадных тюрьмах — всем, кто еще до сих пор томится в неволе. Мы под сенью скорбного черного флага поем в честь павших героев свои скорбные песни. Но те, что томятся до наших дней — пусть знают, что близок, уже мчится и к ним час освобожденья. Неужели не чует ваше сердце, далекие братья, что свобода несется к вам? Вы скоро вернетесь обратно к работе в поредевшие ряды своих братьев-борцов. Скорее-скорее, дорогие братья: огненный пурпур зари скоро претворится в тепло и вы не увидите, не поживете восторгами первых революционных дней.

11 марта 1917 г.

Сегодня состоялась моя первая лекция.

Я думал, что буду сильно волноваться, что все перепутаю, замнусь и в результате не выскажу и десятой доли тех мыслей, что вихрем крутились в голове. Но вышел спокойно, начал уверенно и твердо… Были отдельные места, когда я чувствовал страшную слабость: в голове начинало туманиться, я терял основную мысль, цеплял слова друг за друга — слова для слов — и все ждал: скоро ли кончится, скоро ли рассеется этот туман?

Но он рассеивался. Мысль прояснялась и я снова мог привести в порядок разбредшиеся формулировки. План у меня был широкий; по некоторым пунктам намечался исторический обзор, но так боялся долгих остановок, что почти совершенно не заглядывал в свои наброски и говорил лишь по вдохновенью. А ведь еще два часа впереди! Чем я заполню эти часы? Хватит ли материала? Сумею ли я связать его в одно целое? Иногда проносилась стремительная мысль: вот-вот все оборвется, я притихну, оскандалюсь и попаду в неудобнейшее положение. Мысль шальная, но одно мгновенье она занимала меня среди хаоса иных мыслей. Я чувствовал и видел лучше, чем кто-либо свои недостатки; поражался иногда своим беззаконным скачкам, — стремительным забеганьям вперед, неуклюжим возвращеньям вспять, — к тому, о чем говорилось. Но в то же время я чувствовал и другое: в этих скачках проявлялась бессознательно какая-то особенная хитрость, какая-то ловкость, которая даже передо мною самим затушевывала беззаконности скачков. Находились слова, которые связывали предыдущее с последующим и при тождестве мыслей как будто говорили о новом.

Большую роль сыграл здесь звучный, громкий голос, Он увлекал иногда и меня самого. Я не хвалу себе пою, нет: я только передаю то ощущение, которое родилось во мне под влиянием собственных слов. Опасенья мои, что материала не хватит и на сорок минут, не оправдывались: на деле получилось, что проговорил я два с половиной часа. Отмечаю с особенной гордостью, что за эти два с половиной часа видел много серьезных вытянутых лиц, направленных к столику. Всего собралось до двухсот тридцати человек. Больше кинематограф вместить не мог. Многие стояли в дверях. Беседу провел без остановки. Голос порою сдавал от усталости, но вдруг оживлялся, крепнул и к концу так свежо звучал, что, кажется, продержался бы еще новых два с половиной часа.

Скачки были страшные. Из одной отрасли перебрасывался в другую — на собственный взгляд непоследовательно; затронул много вопросов, с которыми сам знаком лишь поверхностно, и с такой уверенностью их трактовал, что можно было подумать, будто их разбирает осведомленный, компетентный человек. Иногда, моментами, в голове была совершенная пустота, и я не знал о чем говорить. Но здесь спасала начитанность. Находились красивые слова; они сами собою срывались с языка, и мне сдается даже, что эти именно места и оставляли наибольшее впечатление, как наименее трудные, как наиболее лирические. Часто я мыслью плелся за потоком случайно срывавшихся слов. Сами собой зарождались из этих случайных слов вопросы, разбирать которые не имел в виду — таков, напр., вопрос о роли духовенства. Вообще это состояние, — ну будь, что будет! — это состояние охватывало и увлекало несколько раз. Не надеялся я на аудиторию, — думал, что утомятся после первого получаса и будут мешать своим хождением, покашливаньем, разговором… Ничего подобного не случилось. Все время взрослая публика держалась спокойно и внимательно слушала. Только однажды слушатель не мог сдержаться и среди глубокого молчания вдруг захлопал, закричал неуместное «браво». Это было один раз. Затем, два-три раза переходили дети с места на место — и только. Потом, по окончании речи, подошли ко мне две барышни и просили списать заключительные слова лирического тона.

Эти два с половиной часа прошли незаметно, а сколько осталось совершенно незатронутых вопросов! Обнаружилось это — увы! — лишь после лекции, когда я взглянул в предполагавшийся план. Ясно одно: мы, интеллигенция, оказались совершенно неготовыми. В социальных вопросах приходится разбирать все с азбуки. Берешь не знанием, а смелостью, так что в серьезном споре со знающим человеком пожалуй что на каждом шагу пришлось бы выбираться из грязного положения. Несколько примиряет с этим незнанием искренность порыва и его полное бескорыстие.

12 марта 1917 г.

Эсеры устроили две беседы на тему: «Смысл совершающихся событий». Одна — Архангельского М. И., другая Салова И. А.

Бледно, скучно затронуты были ими события; у Архангельского не нашлось собеседников. А у Салова получилась непроизводительная пустая болтовня. Защищали и опровергали программу эсдеков, ловили друг друга на терминах, на случайных оговорках. Притянули френологию, антропологию, биографию Маркса, врожденность и наследственность… Много было пустейшей болтовни праздных людей, а вопросы текущего момента остались в стороне.

«Нет, вы что же! — говорил один из них: — зачем же перетасовывать мои слова?! Вы лучше почитайте в свободную минуту Шопенгауэра, или возьмите Ницше».

«Что Ницше, — отвечал ему оппонент, — вы Ницше не поняли… Есть два рода воздействия на публику: говорить горячо и говорить разумно… Маркс, Энгельс, Каутский… и т. д. и т. д…» Словом, — фразы, фразы и фразы…

А у Салова даже хватает нескромности заявлять во всеуслышание:

«Вот уж вторую неделю я горю в котле огромной работы… Голова трещит… А сегодня еще предстоит два публичных выступления».

Это было сказано во всеуслышание, перед лицом собрания — народа и интеллигенции…

Как только хватает смелости у человека!

Аналогичное заявление было сделано им с подобающими движениями и гримасами в заседании Революционного комитета несколько дней тому назад. «Мы рабочие, мы»… — это его любимая фраза. Просто физически краснеешь за него. Непростительно! Об остальных позерах и говорить не приходится — сыплют незнакомыми словами, именами, никому неизвестными фактами. Ни на чем не останавливаются, ничего не объясняют; а что нашему мужичку или рабочему скажут эти красивые слова: «Лозунги классовой борьбы, девиз свободы, коллектив пропагандистов, Маркс, Энгельс, Каутский, кооперативное движение» и проч. и проч.? Видно было, что люди болтали только для красного словца, ничего, в сущности, не понимая, ничего не защищая, ни в чем по-настоящему не убежденные.

Подобных людей занимает почетная роль главаря, председателя, организатора — и только. От этих болтунов, кроме вреда, ничего получиться не может. В большинстве они тупые, неразвитые люди, а часто и совершенно бесчестные. Честные больше молчат. Поэтому-то среди подобных говорунов впоследствии оказывается так много провокаторов. Редко-редко услышишь разумное, честное слово настоящего работника. Все болтовня, все заполнение пустопорожнего времени, все утоление своей политической, фальшивой жажды.

13 марта 1917 г.

Чувствуется острая нужда в злободневной литературе. Ее совершенно нет. Помню, в прошлую революцию брошюры наводнили, переполнили рынок. Набежала масса лишнего, совершенно ненужного, сбивавшего с толку доверчивую публику. Теперь картина совершенно обратная, но еще более печальная. Нет ни единой брошюры, которая обсуждала бы события и вопросы текущего момента. Общественные выступления, чтения лекций, ведение бесед — все это носит пока чисто случайный характер.

Единственная надежда — сплотить работников вокруг Общества грамотности. У нас уже имеется ядро человек пять-шесть. Оно на ближайших днях и поведет работу. Надо соединить разрозненные элементы интеллигенции. Организовавшееся с первых дней революции общество интеллигенции практически пока сделало мало.

Общество это какое-то странное, безличное, без определенной платформы, без определенного плана работы. Тут, кажется, толку ждать не приходится. Совет рабочих и солдатских депутатов в ближайшем будущем также не намечает никакой работы в массах. Некому за нее взяться: лучшие работники Совета попали в Революционный комитет и, таким образом, выполняют лишь функции связующего звена.

Совет занят большой, внутренней работой по организации. Сам он сбился с пути, не имеет хороших руководителей и пока является корпорацией также довольно бесплодной. Зачем-то допущены представители средне-учебных заведений. Совет теряет физиономию ярко выраженной классовой организации и сбивается на винегрет.

Революционный комитет пока совершенно не имеет времени заниматься какой бы то ни было пропагандистской работой: он завален повседневной работой по городскому самоуправлению, продовольственному вопросу, милицией и проч. и проч.

Таким образом, совершенно некому взяться за дело оповещения и ознакомления широких масс рабочего и крестьянского люда со смыслом происходящего.

14 марта 1917 г.

Сегодня отдан в редакцию местных «Известий Революционного комитета» призыв к гражданам о пожертвовании книг в нарождающийся рабочий клуб. На собрании Комиссии по устройству рабочего клуба, состоявшемся 12-го марта, был выработан устав и назначен день Учредительного собрания.

Подыскано уже и здание, так что в случае успеха призыва в ближайшие дни клуб сможет расправить свои багряные крылья. Мысль о создании клуба родилась как-то случайно; потом слово за слово, один другому — и на собрании слушателей наших курсов 10-го марта вопрос о клубе был поставлен на повестку дня. Теперь уже никто не сомневается, что скоро у нас будет «Рабочий» — так назвали это новое дитя революции. Все ждут его с нетерпением, с открытой радостью: — кто не понимает, тот чувствует, что там готовится для него что-то простое, необходимое и потому — решительно прекрасное.

15 марта 1917 г.

Создается Техническое общество.

В состав членов правления вошли химики, механики, местные фабриканты… Думают открыть в ближайшем будущем не то курсы, не то школу. На ряду со специально-техническим образованием будут проходиться и общеобразовательные предметы. За советом и справками обращаются на наши курсы. Первоначально они даже думали взять наши курсы в свое ведение, расширить их, платить нам, преподавателям, из своих средств, а слушателей освободить совершенно от платы.

Но им было заявлено, что московские студенты курсы не отдадут, от материальной же поддержки не откажутся. И решено было дать материальную поддержку — 500 р. ежемесячно (это было решено на следующий день, во втором заседании).

При обществе устраиваются свои классы, а преподавателей пригласят путем публикации, объявив о вознаграждении (3 р. за час занятий по предметам общеобразовательным).

Остается фикция платы для слушателей (2 р. за полгода), чтобы дать возможность чувствовать себя «хозяевами», «учиться за свои» и просто прекратить возможность попасть туда лицам случайным.

16 марта 1917 г.

Приходится все начинать с азбуки. В водовороте новых слов тонут понятия, благие начинания, искреннее устремление немногих работников начать настоящее, упорное, но малоприметное созидание. На беседах задаются вопросы вроде того, что: кто такой президент, что такое буржуазия. В ходу выражения «капиталистический, буржуазный строй», «член пропагандистского коллектива», «утопические социальные теории».

Сидит мужичок, слушает и думает про себя: «Ну, дурак же я дурак, ничего-то я не понимаю…» А разъяренный оратор хлещет его Энгельсом, Марксом, Лассалем, Каутским, Бебелем и проч. и проч.

Кончится речь. Мужичок обтирает холодный пот и растерянно смотрит по сторонам, ища объяснения, помощи, прибежища. Но видит со всех сторон такие же растерянные, скорбные взоры, — видит и скорбит еще больше. Зато уж крепко он отомстит, когда начнут кричать: «долой самодержавие», «да здравствует свобода», и проч. Тут ему все понятно, — конечно, по-своему. Тут лафа, одно удовольствие.

17 марта 1917 г.

Есть слух, что в 30 верстах в Шуе вырезана целая семья. Идут толки. Выражается недовольство милиционерами.

Впрочем, кажется, к преступлению причастны бывшие полицейские, и потому страшный факт признают своеобразной провокацией.

У местных полицейских, говорят, была сходка где-то в лесу. Что обсуждали, на чем порешили и действительно ли сходка была — никто не знает. Слухи о еврейском засильи и о необходимости погрома исчезли. Одно время стращали предстоящим всебанковским крахом; потом — низвержением христианского вероучения, на место которого восставшие, якобы, хотят поставить «каждый своего бога»; были толки о близком голоде, о крупных военных неудачах. А на фронте появились германские воззвания, где советуют образумиться русскому человеку, потому что вся, дескать, эта революция — дело жадных англичан, что они хотят оттянуть у нас земли, потому и свергли Николая, якобы прозревавшего их лживую политику.

И много, много пасынков родила благородная революция— пасынков и глупых, и смешных, и возмутительных.

18 марта 1917 г.

В музее Д. Г. Бурылина состоялась лекция А. С. Д. об Учредительном собрании. Не буду говорить о впечатлении, о достоинствах и недостатках самой техники. Лектор — здесь нечто второстепенное, но сознаться нужно, — выражение мыслей, изложение пунктов и разбор их, комбинирование и подытоживание — все это было сравнительно хорошо.

Были отдельные слова — непонятные, новые, — которые лектор проходил мимо, — в этом его упущение. Впечатление ослабевало и от той монотонности и словораздельности речи, которые так часто встречаются у начинающих популяризаторов.

Говорить понятно — это ведь совсем не значит говорить отдельно каждое слово и делать после него паузу.

Здесь даже обрывается мысль слушателя самой этой тягучестью; он не может представить общего, потому что помнит только пару-другую смежных слов. Об эстетических последствиях такого способа и говорить уж нечего: зевота, переглядывание, покашливание, кивание головами, а иногда и легкая прогулка.

Все поглощены лекциями и собеседованиями. Приходилось наблюдать такие картины: кончается лекция, рабочие выходят и толпятся у выхода: «Куда бы еще? Нигде не читают?» «Нет». Притихают на минуту. Но расходиться и не думают: на улице завязывается горячий спор, идет спешное, увлекательное обсуждение злободневных, мировых вопросов. Замечается огромная жажда к знанию и вместе с тем очень малая осведомленность, незначительная компетентность. В ближайшем будущем организуется кружок пропагандистов вокруг уже имеющегося ядра лекторов. До сих пор удалось устроить девять лекций: из них семь на тему «Смысл совершающихся событий» и две — «Учредительное собрание и подготовка к нему». Первые лекции прошли при смешанном составе публики, потому что были широко афишированы. Теперь поступаем иначе: билеты распространяем только среди рабочих, на фабриках, через своих слушателей. С этой аудиторией беседовать куда интереснее — вопросы задаются по существу и не получается болтовни о френологии, антропологии, Шопенгауэре, Ницше и проч., на что так падка интеллигентская публика.

19 марта 1917 г.

Сегодня я вел беседу о текущих событиях в кругу рабочих Воробьева и Глинищева. Правда, собралось немного — большинство «набивало погреба», но впечатление осталось хорошее, — у меня от их внимательности, а у них — от животрепещущих вопросов, которые излагались возможно просто и толково.

Очень и очень просили повторить на ближайших днях…

Вечером собрались у товарища — слушателя курсов. Всего было пятнадцать человек.

Разбирали программы партий эсдеков и эсеров. Разбирали подробно, одну в связи с другою. Прения были весьма оживленны. В обсуждении, впрочем, принимали участие пять — шесть человек, остальные задавали только отдельные вопросы. Я формально не причисляю себя ни к одной партии, но перевес симпатий, кажется, на стороне эсдеков. Смущает только их основное положение о сосредоточении крупной промышленности в руках отдельных, крупнейших единиц. Здесь что-то слишком теоретическое, мертвое и гадательное. Всех деталей программы партии я еще, правда, не уяснил и потому нигде себя не фиксирую.

Вполне осведомленным по данному вопросу и убежденным эсдеком из нас был один лишь В. Я.

20 марта 1917 г.

Вчера, 19-го, было учредительное собрание клуба «Рабочий». Оглашен был устав, произведены выборы членов правления, ревизионной комиссии, кандидатов… Неоднократно обращались с призывом жертвовать книги. К сегодняшнему утру уже было получено четыре письма с приглашением притти за книгами. В ближайшие дни будет обставлено здание и, надо надеяться, — через неделю-другую клуб откроется. В первый день записалось не более ста членов, многие пришли без копейки и обещали записаться при первой же возможности. На собрании присутствовало более шестисот человек — исключительно рабочих. Факт отрадный и знаменательный. Вот где раскрывается воочию, что тьма наша и невежество были созданы силою, а не естественно вытекали из косной природы русского человека. Отношение сердечное, внимательное. Настроение торжественное, почти благоговейное.

Радость большая, светлая, всеобщая.

21 марта 1917 г.

Все окончательно выбиты из колеи. Работать систематически, спокойно решительно нет возможности. Всюду собрания, советы, организация разрозненных сил. Все спешно сплачивается: одни сознательно, видя в этом единственную опору еще неотвердевшему новому строю; другие инстинктивно увлеченные самим процессом организации, находя радость в самой близости, разрешая и утоляя ненасытную, никогда не умирающую жажду соединения. Объединяются рабочие, объединяются крестьяне, ученики, педагоги, интеллигенция, фабриканты, служащие, торговцы… Всех увлекла мечта о нравственности или широкой выгоде организованности. У каждого проявилась какая-то заботливость, каждый куда-нибудь торопится, что-нибудь замышляет, советует, опровергает. Жизнь забила ключом. Только старушки окончательно перетрусили и все спрашивают, — вернется ли батюшка-царь. В отдельных местах фабрикуется погромная литература, держатся еще приспешники разбитого режима, пытаются что-то сделать. Но все напрасно. Вспоминается Некрасов, говоривший о русском народе, что он:

«вынесет все и свободную,

ясную грудью дорогу проложит себе»…

Вот и проложил… Только жаль, что ты, заступник народный, не увидел, не дожил до этой прекрасной поры…

22 марта 1917 г.

Открыла работу Культурно-просветительная комиссия при Революционном комитете.

В состав комиссии вошли представители всех культпросветов местных обществ. С вечерних курсов был делегирован я. Задачей комиссии являлось: 1) устройство бесед и лекций с рабочими и крестьянами; 2) реорганизация местных библиотек; 3) устройство книжного склада, вечерних классов для взрослых и народного университета.

Поступило предложение использовать казацких лошадей для поездок по волостям. Распутица, конечно, сильно вредит, но возможно сообщение верховое.

В виду поступающих отовсюду просьб о высылке лекторов, комиссия сорганизовала кружок пропагандистов и лекторов.

Средства были даны Революционным комитетом.

Через два дня, 25-го, устраиваем пять бесед на тему: «Учредительное собрание и подготовка к нему». На страстной и пасхальной неделе для этой же цели будут использованы учебные заведения. Объединившиеся ученики средних школ предлагают свою работу в качестве пропагандистов. Если будет ощущаться недостаток в лекторах — возможно, что они будут использованы.

23 марта 1917 г.

Состоялось собрание правления клуба « Рабочий ». В первую очередь были назначены выборы членов президиума. Затем обсуждались вопросы: о здании, об изыскании средств, о ближайших практических шагах, о библиотеке и проч.

Присутствовали, конечно, не только члены правления. Подавляющее большинство собравшихся — рабочие. Страсть к организации охватила всех и вся. Получается даже некоторая неорганизованность от самой этой страсти к организации. Например, комиссия по внешкольному образованию, объединив под своим флагом представителей всех местных культурно-просветительных обществ — решила в ближайший день собрать общее собрание пропагандистов, не имея совершенно понятия о том, что в городе существует «Комиссия военно-технической помощи увечным воинам». Об этой комиссии никто до сих пор ничего не слыхал, и вдруг появляется в местной газете приглашение всех пропагандистов на общее собрание от имени этой комиссии. Цель, конечно, прекрасная, но создается какое-то распыление, разнобой в одном и том же деле. В результате рабочие и крестьяне совершенно недоумевают — куда им обратиться за лектором, кого попросить. Нет координирования. Все стараются устроить что-нибудь « свое », и потому организация превращается в дезорганизацию.

24 марта 1917 г.

Меня изумляет и раздражает масса ненужных слов, которые извергают подчас очень умные и заслуженные работники. У революции есть одно больное место: она страшно приучает болтать; родит, как кролик, всевозможных пропагандистов, защитников, толкователей. С кафедры эти ораторы умудряются иногда толковать по часу и по два без перерыва. Говорят без умолку, никем не останавливаемые, никого не опровергающие, никому не отвечающие. С первого раза вам может показаться, что это все люди широко-осведомленные, « знающие », убежденные. Но попробуйте вы с ними потолковать в частной беседе, когда вы имеете возможность обрывать на половине их пышную речь и потребовать разъяснений и доказательств, попробуйте отобрать у них «точные сведения», попробуйте проникнуться духом убежденности и веры в дело, попросите фактов, — и вы поразитесь их скудостью, возмутитесь их доверчивостью, оскорбитесь их снисходительностью и спросите себя:

«И как только хватает у человека смелости учить других, — учить, когда сам ровнехонько ничего не знает, многого не понимает, а главное, — ничто и никого искренно не любит и не уважает?»

25 марта 1917 г.

Сегодня в разных местах состоялись беседы на тему: «Учредительное собрание и подготовка к нему». Одну из бесед вел я. Надо сознаться, что предприятие было слишком смелое и рискованное. Проговорить почти два часа на совершенно новую, мало продуманную и мало знакомую тему — это такого сорта явление, которое может быть вызвано только крайнею нуждой. Оно так и получается. Знакомить население со смыслом совершающихся событий — дело необходимое. Но крупных сил, осведомленных, подготовленных лекторов нет, а потому приходится выступать нам, — неопытной молодежи. В сущности дело ужасно рискованное. Ведь каждую минуту можно ждать какого-либо ошеломляющего вопроса, могут попросить объяснения фактов… А кому же хочется всенародно оскандалиться! Но надо сознаться, что робости нет и следа. В общих чертах все, конечно, знакомо, а выпутаться от частного к общему — дело нетрудное, особенно если иметь известного рода храбрость, апломб и настойчивость. Потому я и берусь за любой вопрос. Получается иногда так, что перед самой лекцией только-только успеешь прочитать какую-нибудь брошюрку и трактуешь ее как свое давнее убеждение. Что ему книжка последняя скажет, то ему на сердце сверху и ляжет.

Вспоминаются эти позорящие слова, за которые, бывало, презирал героя, к которому они относились. А теперь видишь, что в конечную минуту приходится и на брошюрке строить свою веру. А иногда и брошюрки-то порядочной не найдешь (новых здесь еще до сих пор не получили. Нужда страшная. Отовсюду вопль: дайте книгу. А книги нет). Довольствуешься зачастую какой-нибудь случайной заметкой и дальнейшее изложение идет уж как бог на душу положит. Самому мне казалось, что лекция проходит непоследовательно, неинтересно, но после лекции меня окружили и просили устроить поскорее еще, «а то ведь мы ничего не знаем». Это последнее только и успокаивает. В самом деле, — ведь мы-то хоть что-нибудь да знаем, а широкие рабочие массы, — они решительно ничего не знают. Им азбуку политическую приходится объяснять. Вот почему мы смелы и решительны, а притом и правы.

26 марта 1917 г.

Почетное звание «общественного работника» удесетеряет силы, безмерно увеличивает жажду настоящей, положительной работы, обязывает быть в высшей степени осторожным, рассудительным и строгим, приучает к сознательности, личному самосуду и личной самооценке. До сих пор я как-то не верил в свои силы, не представлял себя на общественном поприще, сомневался, колебался, не допускал возможности выработать в себе что-либо путное и твердое. Волна революции выбросила меня из болота, заставила призадуматься, и после раздумья, после кратких — последних уже — колебаний и сомнений расправились крылья, бог знает откуда появились свежие силы. И вдруг пришло то самое, чего напрасно ждал так долго: пришла бодрость и неугомонная жажда работы. В революционной борьбе вырабатываются принципы, закаляется воля, создается система действий.

Теперь мне приходится работать во многих организациях, по многим вопросам, до которых прежде страшно и жутко было касаться: тут и библиотечное дело, и курсы, и просветительная комиссия, и общество грамотности, и рабочий клуб, и кружок пропагандистов. Особенно по сердцу именно эта последняя работа — работа пропагандистская. Я впервые увидел, что могу стройно, уверенно, а порою и жарко, передавать свои мысли, верования и надежды. Я видел многих на этом поприще неуверенными, неподготовленными, слабыми. А их авторитет непоколебим… И разом явилось сознание, что в новой области каждому необходимо начинать с азов, что стыдиться тут нечего, что больше надо верить, чем сомневаться и проч. и проч. Эти простые мысли как-то прежде не приходили на ум. А теперь они меня подняли, утвердили, дали жизнь…

Теперь и то бесконечно дорогое, то единое и светлое в жизни, — литературное творчество, — теперь и оно как-то стало ближе, стало понятнее, осуществимее, достижимее… Я, наконец, поверил в себя… Эта великая революция создала во мне психологический перелом. Она зажгла передо мною новое солнце, она дала мне свободные, могучие крылья… Многого еще я не знаю, ко многому только стремлюсь, но это уж не убивает меня, не заставляет опускать беспомощно руки. Я вижу, что и многие другие так же беспомощны, как я, что они так же горят одним лишь желанием, при скудости содержания… горят — и что-то совершают… Я с ними… Я тоже что-то делаю, я тоже кому-то помогаю, облегчаю движение чему-то огромному, светлому. Радость такого сознания безмерна и неповторяема.

27 марта 1917 г.

Организация бесед с рабочими как-то сама собою сконцентрировалась в моих руках. Завтра устраиваем новые пять бесед, это уж будет в итоге двадцать бесед… Правда, особенного труда здесь нет. Организационная работа легка, и плохо только одно: никто не берется активно работать по технике организации: приискание помещений, распространение билетов, огласка, осведомление лекторов и проч. С этим заботы много. При кружке пропагандистов необходимо будет создать для подобной работы особую комиссию. Особенно необходимо это будет тогда, когда организуются беседы по волостям. Распутица и недостаток средств передвижения пока не позволяют нам наладить это дело. Но уже на Пасхе, вероятно, будет устроен целый ряд подобных собеседований в ближайшем крестьянском округе.

Правда, беседы похожи больше на лекции; вопросы редки и случайны, но польза от этих бесед несомненная, хотя бы по одному тому, что после собеседований разгораются между слушателями жестокие споры. Многие молчат, боясь показаться смешными, не рискуют перед собранием выразить свои сомнения и просить объяснения непонятных мест. Зато потом между собою перетолковывают все слышанное вкось и вкривь. Явление, конечно, печальное, но так уж мы воспитаны, так подготовлены. Есть и храбрецы — они взбираются на трибуну и говорят, но это большей частью говоруны и только. Их занимает лишь самый процесс говорения, самый факт выступления и любования собой. У них обычно нет вопросов: они все знают, все понимают, спешат сообщить свое. А это свое поражает ненужностью, убожеством и фальшью.

В этой смелости сквозит страшная беспомощность, огромное желание знать и в то же время полное, абсолютнейшее незнание и непонимание самых простых вещей. Это не только у рабочих, но и у большинства выступающей интеллигенции,

30 марта 1917 г.

В местном Совете рабочих депутатов один за другим раскрываются провокаторы. Большей частью это лица, пользовавшиеся известной популярностью среди рабочих, хорошие работники.

Что их толкнуло на такое гнусное дело?

Неужели эта мизерная десятирублевая подачка? Едва ли она одна смогла бы завербовать в свои ряды таких людей. Тут кроется что-то другое. В большинстве это люди, так или иначе пострадавшие за старые политические грехи. Вполне допустимо, что страх дальнейшей волокиты, всевозможных надзоров, ссылок, заключений и прочей радости — все это заставило их круто повернуть свою жизнь в другую сторону. Конечно, служили они с отвращением, с мукой, со страхом и самобичеванием. Такое дело совершить нелегко. Потом втягивались, черствели, выполняли механически свое страшное дело предательства. Немного среди них найдется идейных работников, убежденных провокаторов. Большинство — трагические жертвы старого строя. А некоторые ведь служили отчаянно — за месяц предавали по восемь — десять человек. И что они получали за это? 15 рублей, собачью кличку и характеристику приблизительно в таком виде: «Лямка: 15 р., глуп, исправен, жаден, просит прибавки». Вот и все.

Теперь разъединяют ближайших друзей, — отцу родному перестанешь верить. Вчера сидели вместе, обсуждали, горячились, а сегодня, — сегодня его уж отправляют, куда следует. Есть у меня два типа на подозрении, правда, единственно на основании психологических наблюдений. Интересно, оправдаются ли эти мои предположения.

31 марта 1917 г.

По осмотре библиотек оказалось, что никто о них не заботился, что перестраивать надо все со дна до крышки. Решено у города просить 10 тысяч на реорганизацию. В ближайшую очередь разрешается вопрос о детской библиотеке, о летнем детском отдыхе, о книжном складе…

Комиссия по внешкольному образованию повела дело довольно широко и быстро. В составе нашлось пять — шесть активных работников и этого оказалось достаточно, чтобы разрешить много сложных вопросов. Что же бы было, если бы вся интеллигенция принялась за работу!

Против правых эсеров

1 апреля 1917 г.

На Пасху наметился целый ряд бесед и в городе и в деревне. Семь — восемь товарищей едут по волостям.

Теперь, когда я пишу эти строки, они уже возвратились. Результаты самые разнообразные. Одному с трудом удалось собрать тридцать — сорок человек, у другого в одном селе собралось свыше двухсот человек.

Старики жалеют батюшку-царя, женщины просят побольше хлеба. Знают, конечно, весьма мало, а из того, что знают, — многое в извращенном виде. Понимают туго. После одной беседы товарищу говорили: «Вот оно и хорошо. Мы на эту самую собранью пошлем Ивана Прокофьича. Он дело наше знает хорошо, глядишь, что и выйдет…».

Товарищ уверял, что от каждой деревни или даже города посылать представителя не придется, — слишком, дескать, много их на собрании будет. Весть эта принята была с сожалением. Волнует и успокаивает в то же время дело с землей.

Все они твердо верят, что земли прибавится, что дело это пустяковое и решить его можно «в полчаса»; пошел, облюбовал и запахивай, думать долго нечего.

Пока что, — темно и безотрадно.

Неожиданности, конечно, нет, а печаль все-таки остается.

2–9 апреля 1917 г.

За пасхальную неделю каких-либо особых фактов и осложнений не было. Так же велись беседы, так же устраивались собрания и совещания. Между прочим, Комиссией по внешкольному образованию решено открыть книжный склад, на что городское самоуправление должно отпустить 35 тысяч.

В ближайшие дни реорганизуется на демократических началах Городская управа. Коренной ломки, как видно, не предполагается. Старый состав будет пополнен представителями различных демократических групп.

Устроен был диспут «О войне». Чистый сбор в пользу клуба « Рабочий ». Собралось свыше пятисот человек. Прения носили горячий характер. Мне пришлось выступить докладчиком. Даже не знаю, с чего начать, когда подхожу к этому знаменательнейшему и памятнейшему дню моей жизни.

На заре общественной работы мне пришлось вынести тяжкое испытание.

Я до сих пор не соберусь с мыслями. Винить тут, пожалуй, и можно было бы кой-кого, но чистосердечно разбираясь, анализируя и сравнивая, — вижу, что виной явилась все та же наша неподготовленность, растерянность и слабость.

Расскажу сначала про самый факт.

В вопросе об отношении к войне, само собою разумеется, мне пришлось наткнуться и на вопрос о 8-часовом рабочем дне. Только что накануне была у меня беседа в другом месте на ту же тему. Признаться, за последние дни газеты только случайно попадали мне в руки. А теперь время такое, что пропустить и один день опасно. Как раз на этом самом я и попался. В свое время было такое газетное сообщение:

«К рабочим Путиловского завода подошли солдаты и требовали возобновления работ…»

Оказывается, что после было опровержение этого факта, — опровержение от имени упомянутого в сообщении полка. Ничего не подозревая и будучи принципиально за 8-часовой рабочий день даже в условиях данного момента (поскольку он сводился лишь к повышению заработной платы, но не уменьшению вырабатываемых товаров и проч.), — я привел вышеуказанный факт, желая оттенить настроение солдат и их взгляд на сокращение рабочего дня.

И, господи, боже ты мой, что тут поднялось! «Провокация!» — закричали в углу. — «Долой, долой!» — закричали в стороне. — «Долой!» Я спокойно стоял и ждал конца; волнения большого не было; я был только ошеломлен неожиданностью. (После, между прочим, мне даже заметили о проявленном самообладании, хотя тут чего-либо сознательно-сдерживающего с моей стороны не было, я просто застыл.) Крики не умолкали.

«Товарищи, я прошу докончить, я…»

Но толпа заревела пуще прежнего. Загремел колокольчик председателя. Все притихли. Он уличил толпу в насилии над правом оратора, высказывающего «свой личный взгляд» и просил дать слово. «Просим, просим», — закричали со всех сторон. Мне сделалось смешно и грустно от этого внезапного поворота. После эта же толпа аплодировала мне, — тому, кого! только что хотела прогнать.

Потрясение; было жестокое. Мои разъяснения не дали желанного результата и у большинства осталось впечатление, что я против 8-часового рабочего дня. А на улице какая-то озорная бабенка, собрав товарок, кричала:

«Он богач, он сам купец — я знаю. А фабриканты дали ему взятку, вот он за них и говорит…» После таких неожиданных выводов становится тошно. Нет сомнения, что авторитет мой поколеблен (а я знаю, что кое-какой авторитет был).

Каждое выступление теперь будет встречаться недоверчиво. Вместо благодарности теперь можно ждать только шиканья и освистания. Может быть, я и преувеличиваю, но, учитывая всю быстроту распространения подобных вестей, можно думать, что извращенное толкование моей речи распространится широко. Обидно и скорбно. А теперь тем более. Насколько я знаю, у фабрикантов было собрание и вопрос о 8-часовой работе вырешен положительно. Отрезаны, так сказать, пути к выяснению правды. Предполагался еще диспут о 8-часовом рабочем дне, но он уже утерял остроту, — теперь эта тема не очередная, да и не собрать такую огромную аудиторию.

Это неожиданное событие заставило меня призадуматься еще больше над той громадной ответственностью, которую мы несем за каждое, с трибуны высказанное, слово. Взвешивать приходится не мысль, не фразу, а именно каждое слово. Если в таком котле повариться два-три года, можно выйти хорошим общественным работником и честным человеком. Все время надо быть на чеку, ко всему надо быть готовым, все знать, во всем разбираться быстро и правильно, — самая ничтожная ошибка уже грозит большими последствиями,

Теперь такая масса всяческих вопросов, что голова кругом идет. Отовсюду вопросы. Надо быть в курсе партийных работ, помимо знания программы и разногласий; надо быть готовым на массу вопросов по поводу предстоящего Учредительного собрания; знать профессиональные союзы, историю революций, революционную литературу, постановку библиотек, аграрный, рабочий и крестьянский вопросы, городское и земское самоуправление, историю взаимоотношения держав, формы государственного строя… А все ведь это новое, мало или совсем незнакомое. Начинать приходится с азов, а перед тобой многочисленная аудитория со всем ужасом темноты, со всей неожиданностью вопросов. Котел очищающий, — не спорю; закалка богатая, страха и робости нет, но порою стыдно за это самое бесстрашие и решимость. Ночью познакомишься с историей профессионального движения, а днем уж надо излагать и объяснять его другим. И когда сыплются благодарности, сочувствие, — невольно подымается вопрос: «а что, все наше общественное строительство, — не так ли случайно росло и создавалось? Не в этом ли, не в нашей ли пассивности причины российской тьмы?» Ведь наша политическая подготовленность худшего желать не оставляет. Мы застигнуты революцией врасплох. И не диво, что при таком руководительстве есть и будет так много грехов.

14 апреля 1917 г.

Совершаются ужасные дела. Каждую ночь вырезают несколько человек. Резня началась еще две-три недели назад. Верст за 30 отсюда (Шуя) была вырезана семья. Тогда же явилось предположение, что все эти ужасы — дело сорганизованной шайки, отдельные звенья в системе черных дел. Потом как будто замерло. Целая неделя прошла спокойно. И вдруг поднялась ужасная резня. Слухи, конечно, преувеличили дело до небывалых размеров, но фактом остается, что за две ночи было вырезано больше десяти человек. Одну девушку зарезали средь бела дня. Милиционер был зарезан в людном квартале — у станции. Вся резня — случайно или неслучайно — производится в рабочей среде. Не тронут ни один фабрикант, торговец, интеллигент… Грабежи редки; видно, что главное не в них. Некоторые случаи заставляют предполагать месть, некоторые — грабеж, но общее мнение все-таки склоняется к тому, что здесь система, организация, большая черная работа. Всех ошеломило известие об открытой шайке. Поймали мальчишку лет 17-ти, хотели растерзать на месте, но потом перепугали пыткой. Наглядно показали, как будут ему отрезать одну часть за другой, как станут мучить. Толпа была страшно возбуждена, ревела, и не пожалели красок на картину страшной пытки. Мальчишка осатанел от ужаса и выдал соучастников «товарищей».. Огромная шайка скрывалась в подземельи с массою тайных ходов, где было проведено и электричество и телефон… Катакомбы рылись много лет, земля принадлежит кулаку-староверу, занимающемуся, между прочим, скупкою краденых вещей. Старика, сына и зятя увели под конвоем. Многих отыскали в сене, в печах, в гробах, которые стояли в подземельи; дом хотели поджечь, но страшный ветер заставил остановиться. В подземелье входить еще робеют, — думают, что там осталась значительная часть шайки. Есть мысль пустить туда удушливые газы. Переловлено до восьмидесяти человек. Есть слух, что на выручку им уже торопилось двести человек, но они были своевременно перехвачены солдатами. Город замер в страшном ужасе. Всюду плачут и трепещут. Не спят ночи — сидят и ждут. По улицам ходят патрули; жители на сходах порешили от себя каждую ночь ставить еще несколько человек. Ужас невообразимый. Напряжение достигло апогея. Все страшно измучились: не спят по ночам, сидят с гирями, с ножами, с кочергами. Трепещут и ждут злодеев. Каждый шорох вызывает дрожь. Детишки плачут, старшие сидят с возбужденными лицами, с горящими глазами. Настроение подавленное. Каждую ночь систематически режется несколько человек.

Вчера праздновали 1 Мая. Это странное торжество: горе и опасение чередовались с радостью, словно солнце выглядывало из-за туч. Предполагалось итти в лес, в поле… Народ колебался — и хотелось порадоваться на свободе и боялись оставить свои квартиры. К счастью отвратительная погода разрешила все колебания в одну сторону. Шел снег, дул ветер, ударил крупный град. Народ стоял под красными знаменами и слушал речи. Это был сплошной гимн Первенцу-Маю. Потом зароптали, словно волны заходили, загудели сомнения. Сперва тихо, потом все явственней, все громче стали требовать, чтобы ораторы говорили о страшной резне: кто повинен, кто подкупает, кому все это нужно, если уж ясно, что режут не из-за грабежа. И народное негодование мигом обратилось на тех негодяев-торговцев, которые устроили в 1905 г. еврейский погром, которые убили тогда революцию, а теперь, как пауки, впились в население. Стали выкрикивать отдельные фамилии… Но пока на этом и кончилось. Толпа ушла с флагами, с песнями.

Поздним вечером на площади собрались снова, требовали ареста крупных торговцев, известных негодяев. Была вызвана рота солдат и тузов захватили. У рабочего поотлегло от сердца. Теперь он верит, что резня прекратится, потому что некому будет платить за отрезанную голову. Так кончилось великое торжество 1 Мая.

19 апреля 1917 г.

Жгучих вопросов так много, что ни один из них не продумывается, ни к одному нет спокойного, объективного отношения. На сцене новая чехарда, только не чехарда министерская, а чехарда вопросов современности. Война, Временное правительство, Учредительное собрание, рабочий, крестьянский, аграрный вопросы, — вот неполный перечень мучительных вопросов, скачущих друг через друга. Положение чем далее— тем запутанней. Как расплавленная лава мчатся они один за другим, ударяются в рыхлую стену возбужденного народа, клокочут меж спутанных рядов, ищут выхода, сжигают мучительным, страстным дыханием. Вся эта масса трепетных вопросов примчалась мгновенно, подобно урагану; захватило дух неготовому путнику, закружило его, как былинку, в безудержном, всесильном вихре. Лозунги пользуются огромным почетом, — лозунги кратки; лозунги смелы; лозунги приближают царство социализма. Наша интеллигенция оказалась не только неподготовленной, но и робкой.

Отдельные голоса лучших ее представителей тонут в море протестующих голосов, в которых слышится больше страденья и жажды полной истины, чем силы убеждения. На лозунгах останавливаются единственно потому, что они поразительно просты. Они просты, как всякая мечта, как всякое благородное желание. Но от мечты к делу путь лежит через тернии; он полон сомнений и мучительного сознания невозможности быстро приблизить желанное счастье. Лозунг — это принцип, во имя которого ведется борьба. Лозунг чтит и уважает каждый, кому дорога народная свобода и народное счастье. И не самые лозунги порождают борьбу, а та форма, в которой должны они осуществляться. Эта форма обусловливается различной тактикой, а разница тактик делит единомышленных борцов на враждебные лагери. Интеллигенция должна собрать всю свою духовную мощь, напрячь до крайней степени работу мысли, выступить смело, твердо, определенно. В ее руках сосредоточилась сила знания, в ее руках вся многовековая работа человеческой мысли. К этому алтарю пробивались только отдельные счастливцы из темных рабочих масс. Им некогда было думать о небе, — за спиною стоял мучительный голод и пригибал свободную мысль к земному уделу, к заботе о хлебе насущном. В руках интеллигенции весь опыт всемирной борьбы угнетенных против своих угнетателей; в ее руках все протоколы бедствий, приходивших на смену благородной мечте, когда эта мечта сбивалась с пути; в ее руках вся эта сила и весь этот ужас непоправимых ошибок, источников сугубого народного горя. Интеллигенция молчит. Она или прячется пугливо, или робко поддакивает возбужденному народному гулу. Мы знаем, отчего гудит народ: он перестрадался, у него терпенье порвалось, как давно рыдавшая струна; он уж много раз приближался к светлой мечте и много раз темные силы сталкивали его обратно в черную бездну невежества и горя. Теперь он снова вырвался из бездны и снова боится сорваться на дно. Ему страшно, его терзают воспоминания, и как не понять его страстное желание единым ударом сокрушить вековое зло и утвердиться на новой грани, — на грани пропасти? Как не понять его жгучих лозунгов, его слез, его негодования? Он идет напролом и жалеть ему нечего. В прошлом— одно только горе, одно мучение. Но борьба за лозунги требует большой осмотрительности, большого такта, большого уменья. Ослепленный нахлынувшим счастьем, разъяренный ненавистью к старому злу народ не может спокойно принимать этот крутой перелом. Он, как пущенный шар, мчится по склону горы и куда его вынесет тайная сила — в бездну или на горный хребет — кто скажет?

4 мая 1917 г.

Инициативная группа трудовиков (2 чл.) созвала организационное собрание «во всех залах реального училища».

Докладчик об истории трудовой группы, В.К.А., был жалок; или он ничего не знает, или заробел не в меру. О платформе трудовой группы доложил тов. Полюшкин.

По окончании докладов — одного безумно краткого, другого бессильно долгого, — выступили оппоненты-большевики. Цели их были явно обструкторские. Они решили говорить один за другим, затянуть собрание, утомить публику, заставить ее разойтись, не дав записаться в члены. Говорили жарко, безумно смело, определенно, прямолинейно. Они костили докладчиков на чем свет стоит; говорили не по существу, едва не касаясь личности. Когда обструкция выявилась окончательно, было предложено ограничить время ораторов и прекратить запись. Но было уже поздно. Насть публики разбрелась, другая недоумевала.

Докладчики оправдывались, но большевики даже не сочли нужным выслушать возражения. Всею гурьбой человек тридцать — сорок они шумно поднялись и покинули зал. В члены никто не записался. Собрание не удалось. Грустно было за то, что организаторы по своей вине провалили дело. Они совершенно не предусмотрели этой заурядной выходки. Кроме того, они слабо знают свою платформу.

Примыкая по убеждениям к социалистам-революционерам, я был подавлен этой неудачей ближайших товарищей. До сих пор я еще не зафиксировал себя за партией, но теперь, уезжая беседовать по деревням, со спокойной душой беру мандат эсеров.

16 июля 1917 г.

Надо говорить откровенно: до революции мы, интеллигентская молодежь, в большинстве своем ничего не знали о политической борьбе, ничего не понимали в политических лозунгах, потому что нельзя же считать политическим образованием нашу «эрудицию», почерпнутую в «Русском Слове». И вот, с первых дней революции, мы дело себе представляли весьма просто: свергли царя, поставили новых министров, ну и дело с концом.

Как будто черная сотня разбита, как будто у демократии с буржуазией одинаковые цели, как будто Англия и Франция нам истинные друзья, как будто спокойствие, а не углубление революции, — теперь главная цель. Да тут еще надо присовокупить, что многие из нас по старой привычке продолжали читать одно только «Русское Слово»… Из совокупности всех этих причин для нас, безграмотных политически, вырисовывалась лишь одна дорога — тихого дожидательства, всяческого доверия и сладкой радости по случаю свержения царя Николая. Собственно дальше свержения наша мысль не работала; остальное мы готовы были поручить устроить тем лицам, которые взяли главенство в первые дни революции.

«У нас есть Временное правительство» — заявлял в толпе Родзянко, — тогда еще герой дня. — «Цензовое» — кричали в толпе… — «Да, цензовое, но…»

И вот нас удивляло тогда это недоверие: раз честные люди г. Милюков и Терещенко, — так почему бы им и не доверить дело устроения России?

Мы тогда еще ничего не знали, мы тогда ничего не понимали. Лишь теперь, почти через пять месяцев постоянной, напряженной работы, постоянных споров, бесед, чтений и лекций, — лишь теперь многие стали примечать свои первоначальные ошибки, стали сознаваться, хотя бы перед самим собою, в политической своей безграмотности и отрекаться от того, что по неведению исповедывали три-четыре месяца назад.

И нечего стыдиться, друзья! Смело заявляйте о происшедшем в вас переломе; это только засвидетельствует ваше честное отношение к исповедуемой истине, вашу искренность.

Вы не могли остаться безучастными зрителями совершающейся революции, вам хотелось дать и свою лепту на постройку здания новой жизни… И вы, без малейшего багажа за душой, рванулись к делу, движимые благородным порывом. Теперь вы многое видели, многое слышали, — неужели же и теперь вы остались все теми же близорукими и ощупью идущим людьми? Я смотрю на себя и поражаюсь той перемене, что совершилась во мне, главным образом за этот последний месяц. Как наростал, как собирался этот перелом, — я все еще не могу уяснить себе окончательно.

Два месяца назад я уехал по деревням. Взял мандат от местного оборонческого комитета социалистов-революционеров. В плоскости эсеровского пониманья вещей я и вел свои беседы в течение первого месяца. Но вот совершилось наступление 18 июня., В те дни я был в Лежневе.

Помню, подбежал ко мне солдатик и крикнул впопыхах:

— Товарищ, сегодня пришла весть, — у нас громадная победа. По этому случаю устраиваем благодарственный молебен. Скажите, пожалуйста, речь после молебна, чтоб поднять дух…

— Нет, заявил я, — не могу. Радоваться тут нечему: мы ли побили, нас ли побили, — горе одинаковое, страданья одинаковые, — для меня тут нет никакой радости…

Сказал я это как-то машинально. До сих пор, надо сознаться, я мало размышлял об отношении к войне революционных интернационалистов, но в эти дни я почувствовал, нутром почувствовал, что правда именно на их стороне. Я стал приглядываться к взаимоотношениям крестьян и пленных и увидел, что они совсем не враги, что кто-то жестоко нас обманул и умышленно натравил друг на друга. Я сделался в душе интернационалистом. В соответствии с происшедшим во мне переломом изменилась и сущность моих бесед.

Тогда я ничего еще не знал о «левом крыле партии социалистов-революционеров», так как во время работы по деревням газеты читал редко, из пятого в десятое.

Когда приехал в Иваново и высказал свой взгляд на войну, — местный оборонческий комитет предложил мне выйти из состава партии как несогласному с его основными положениями. Я ушел. И теперь передо мной встает задача организовать здесь комитет социалистов-революционеров интернационалистов.

18 августа 1917 г.

Отколовшееся от эсеров « левое крыло » не подает о себе вести.

У него нет своего органа.

Кто им руководит, какова тактика вождей, какова сила?

Мы решительно ничего не знаем.

Я говорю « мы », потому что за этот последний месяц в местной эсеровской организации произошел раскол. Оказалось много интернационалистов. И теперь перед нами задача: основать ли свою отдельную фракцию, или работать совместно и только реорганизовать комитет. Дело в том, что травля партии на партию и фракции на фракцию достигла кульминационного пункта. Рабочий устает, растеривается, не знает, куда преклонить голову, потому что— «все же социалисты». Или, вдаваясь в крайность, начинает презирать все иное, кроме своего. Необходима какая-то организационная перестройка, — это ясно. Не соглашательство, а уяснение бессмысленности дальнейшего раздора перед лицом общего врага, — надвигающейся контр-революции, которая заявила о себе открыто на Московском совещании.

Затем взошла звезда Керенского. Мы плакали от радости, мы слепо верили его беспредельной честности и государственной мудрости, памятуя жгучие речи в последней Думе. И когда шаг за шагом, вглубь и вширь размахивалась революция, когда мы усвоили политическую азбуку, — мы поняли, что Керенского мало…

«Война до конца»… Мы готовы были тогда поддерживать даже этот преступный клич, мы тогда еще не знали, не понимали суровой всемирной подоплеки безжалостной резни, не подозревали в числе иных причин войны наличности вековой классовой розни. Когда мне стали ясны скрытые пружины мировой трагедии, когда я с ужасом оглянулся на только что пройденный путь, полный жестоких преступных ошибок, — я бросился бежать без оглядки и примчался к крайнему левому берегу.

Я все же не знаю — кто я. Только ли социалист-революционер интернационалист, или максималист.

У меня нет никаких руководств, я ничего не знаю об органах эсеров, потому что и «Трудовую республику» закрыли. Мои письма пропадают даром. Сегодня послал письмо М. Горькому, прося навести возможные справки. Я кидаюсь во все стороны, ловлю слухи, вырезаю и записываю что только можно, и все-таки не имею перед собой общего, ясного плана работы.

Я всегда завидую большевикам, которые имеют руководящий орган.

Местный Совет рабочих и солдатских депутатов кооптировал меня в Исполнительный комитет. Интернационалистские взгляды позволяют мне вести пропагандистскую работу в контакте с большевиками. Местный эсеровский комитет с Советом в раздоре.

И вот теперь, организуя максималистскую фракцию, — партию, мы стоим на распутьи.

Теперь, когда назрела настоятельная необходимость в единении, когда дальнейшая вражда может привести к погибели и тех и других, — есть ли смысл нам откалываться целиком в свою отдельную, независимую партию?

Но, с другой стороны, как же можем мы, состоя в партии, не подчиниться ее решениям, как можем агитировать не в духе ее оборонческих и примиренческих постановлений?

Расколовшись, мы должны разойтись и, может быть, врагами. Оставшись вместе, мы должны мириться с ежедневными компромиссами, должны покорно выполнять волю большинства и в открытых собраниях высказывать свои заветные мысли только как « личный взгляд ».

По существу наша тактика должна быть такой: не внося резкого разделения по линии максимализма и минимализма, мы обязаны строго ограничить свои интернационалистические убеждения от всяких поползновений со стороны. Здесь мы будем непримиримы. Мы понимаем, что, создавая « партию в партии », — тем самым как бы дезорганизуем общепартийное дело, но, выражаясь словами «декларации левых», «мы признаем себя не в праве дольше подчиняться указаниям руководящего большинства, по глубокому убеждению нашему, ведущего партию к падению»…

Поэтому мы, во имя идеи единства, не затворяемся наглухо от инакомыслящих товарищей; мы будем внимательны к их доводам, мы будем пытаться находить единую равнодействующую, но мы в то же время и не можем забыть, что водительство партийной жизни находится в руках «группы, которая во время войны стояла вне Интернационала».

Поэтому никакие постановления партийных съездов не могут служить нам инструкцией, поскольку дело идет о принципиальной их неприемлемости. Мы предложим двуединую организацию, где единодушные постановления, равно как и постановления компромиссные, будут регулироваться единой тактикой. В случае же коренного расхождения, будем выступать самостоятельно как социал-революционеры интернационалисты, имея руководством лишь общую линию поведения своей группы в целом. Мы организуемся на тех началах, на которых меньшевики интернационалисты на частных совещаниях в Москве 6 и 8 августа решили организовать свою особую группу:

1. Внутри меньшевистской партии организовать группу меньшевиков-интернационалистов.

2. Группа меньшевиков-интернационалистов имеет целью проводить как внутри меньшевистской организации, так и в рабочей среде идеи и лозунги интернационализма.

3. При работе в административных и беспартийных учреждениях (Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, Думы и т. д.) группа стремится самостоятельно проводить свою платформу.^[1]

Именно так поступаем и мы.

«Не порывая организационной связи с партией, определенно и твердо отграничиваемся от политики, усвоенной руководящим большинством, сохраняя за собою в дальнейшем полную свободу выступлений в духе указанных в декларации положений».^[2]

Мы предложим местной организации партии вступить на этот, единственно приемлемый для нас, путь совместной работы. Пусть организация берет на себя смелость ответить перед Центральным комитетом партии, который заявил, что:

«Все организации, подписавшиеся под воззванием „организационного бюро левого крыла партии социал-революционеров“ в № 85 Петербургской „Земли и Воли“, этим самым поставили себя вне партии…»

А потому рекомендует:

«Всем верным сынам партии немедленно выступить из них».^[3]

Короче говоря, Центральный комитет отлучил нас от партии, а тем самым, разумеется, освободил и от подчинения общепартийным постановлениям и резолюциям.

Он не указал только форм возможного соприкосновения с нами ортодоксальных эсеров.

Исключение нас Центральным комитетом из партии, конечно, не заставляет нас перестать быть эсерами. Мы только перестаем быть ортодоксами, потому что знамения времени толкают на иной путь.

Мы считаем Центральный комитет группой теоретиков, далеко стоящих от масс и пропускающих мимо всю огромную совокупность жизненных фактов.

Исходя из того основного положения, что, в соответствии с изменением условий жизни широких масс, должна меняться программа и тактика любой партии, — мы констатируем факт пагубного омертвения группы Центрального комитета, застывшего в низменных формах, и целиком принимаем утверждение «декларации левых социал-революционеров», что:

«Усвоенная руководящими кругами партии политика отталкивает от партии наиболее сознательную часть трудовых масс, до-нельзя затрудняет партийную работу в войсках, на заводах и в революционной деревне и грозит привести к перемещению центра опоры партии на слои населения, по классовому характеру своему или уровню сознательности не могущие быть действительной поддержкой политике истинного революционного социализма».

Время гонит вперед и вынуждает возможно чаще пересматривать даже самые поздние резолюции.

Все учащающиеся случаи объединения эсеров с интернационалистами на деле, а не на словах, только утверждают нас во мнении, что ответственные партийные руководители взяли неправильный курс как во внешней, так и во внутренней политике, расшатывая тем самым устои партии и сводя на нет ее былые боевые лозунги.

В подкрепление своего заявления о нарастающем партийном переломе приводим два факта из недавнего прошлого:

1) Рабочие трамвайного Золоторожского парка в Москве собравшись на соединенное собрание эсеров и большевиков . . . . . . . . . . вынесли резолюцию протеста против смертной казни, порицая Керенского за то, что он «благословляет и одобряет эту позорную бойню — смертную казнь…». Вынесли требование прекращения травли против вождей революции — Ленина, Чернова, Каменева и др. Требовали разгона Государственной думы и Государственного совета… («Соц. — Дем.» № 133).

2) Центральный комитет съезда советов рабочих и солдатских депутатов постановил требовать от правительства отмены смертной казни. За это решение высказались там и соц. — революционеры.

Касаясь повседневной партийной работы на местах, мы отмечаем вообще полное несоответствие форм и направлений этой работы тем постановлениям, которые были проведены на третьем партийном съезде и тем принципам, которые были положены в основу этих постановлений. Этим указанием мы стремимся обосновать ту мысль, что партийный съезд, как представительство партийных сил в целом, стоит ближе к истине, нежели руководящая, верховная группа. Но эти силы, столь надежные в массе, на местах оказываются столь слабыми, что перестают руководствоваться общепартийными резолюциями, а прислушиваются больше, опять-таки, к голосу руководящей группы, проводящей свои взгляды через официальные партийные органы печати.

В виду изложенного, мы констатируем факт полного бессилия общепартийных резолюций и, как выхода из тяжкого положения, требуем реорганизации Центрального комитета.

25 августа 1917 г.

Сегодня в частной беседе решалась судьба местной эсеровской организации. Собрание было почти конспиративное. Мы еще держим в тайне пункты нашего ближайшего коллективного выступления. На первом же общем собрании будет произведен учет примыкающих к нам и противоположных сил. Если нас меньшинство — уходим и организуем группу максималистов; если большинство — предлагаем реорганизацию комитета, куда выставляем своих кандидатов. Разделение произойдет уже не только по линии интернационализма-оборончества, но и по линии максимализма-минимализма.

Вокруг комитета сгруппировываются наиболее сознательные члены, члены же рядовые ко многим вопросам конспиративного характера абсолютно не допускаются. Первое собрание должно быть тотчас за днем выборов. Идет работа по созыву « своих », т. е. рабочих и солдат.

Были рассмотрены основные вопросы текущего момента и выяснено наше к ним отношение, наш взгляд.

I. Временное правительство как орган власти с тенденцией соглашательства, компромиссов и явных отступлений от лозунгов истинной революционной демократии, подлежит упразднению.

Исключая все виды поддержки Временного правительства, мы не вступаем с ним в активную борьбу до тех пор, пока не будет у нас полной уверенности, что исход борьбы даст положительные результаты. Многие симптомы жизни свидетельствуют о близком восстании.

Факту свержения Временного правительства должен предшествовать факт образования верховных органов демократии, могущих заполнить пустоту. Мы не предрешаем вопроса о том, в какой момент и в какой форме должно произойти замещение. Органы демократии могут реорганизоваться теперь же, и тогда борьба будет заключаться в передаче власти Временного правительства уже существующим органам.

Может случиться и так, что восстание родит новые верховные органы и одновременное свержение Временного правительства поставит на очередь захват власти именно этими новыми органами.

Но, не делая активных выступлений в сторону свержения Временного правительства, мы стремимся разъяснять населению весь ужас и вред принятого правительством курса поведения и, таким образом, удобряем почву для будущего, близкого восстания.

II. Смертная каз нь безусловно осуждается и учитывается как один из симптомов надвигающейся контрреволюции и военной диктатуры.

III. Контр-революция надвигается и поэтому максималисты должны быть готовы к террористическим выступлениям.

IV. Московское совещание дало возможность темным силам открыто произвести учет своей наличности. И не случайность, конечно, что предполагавшийся контр-революционный заговор совпал с моментом совещания.

Осуждается самым категорическим образом поведение на совещании Керенского и Брешко-Брешковской, изменившим окончательно тем лозунгам, которые провозгласила демократия в начале революции.

V. Войну прекратит лишь сам народ в лице такого органа власти, который не на словах, а на деле пытался бы всемерно приблизить мир.