ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА.

Предлагаемый въ переводѣ новый романъ популярнаго итальянскаго писателя Давида Гальди вѣрнѣе можно назвать беллетристической лѣтописью послѣднихъ двухъ лѣтъ (1859--60) долгой борьбы итальянскаго народа за объединеніе родины и ея политическое освобожденіе. Беллетристическая форма даннаго произведенія не умаляетъ его исторической точности. Авторъ въ примѣчаніи заявляетъ, что все дѣйствіе романа, до мельчайшихъ подробностей, безусловно исторично. Переводчикъ, хорошо знакомый съ событіями того времени не только по добросовѣстнымъ сочиненіямъ, но и по разсказамъ многихъ, лично ему знакомыхъ участниковъ движенія (начиная съ великаго вождя Джузеппе Гарибальди), считаетъ себя въ правѣ подтвердить заявленіе Давида Гальди и предпослать переводу нѣсколько словъ, поясняющихъ русскимъ читателямъ значеніе этихъ событій.

Борьба за объединеніе и освобожденіе Италіи длилась чуть не цѣлое столѣтіе. Въ теченіе этого времени Апеннинскій полуостровъ, Сицилія и другіе острова, обитаемые сплошь итальянцами, были раздроблены на мелкія государства, управляемыя монархами, которые были насажены въ предыдущемъ столѣтіи -- по преимуществу бурбонской Франціей, а позднѣе Австріей. При этомъ не только форма правленія всюду была широко-неограниченная, но и самая практика нимало не согласовалась ни съ законами, ни съ потребностями населенія, не говоря уже о желаніяхъ народа.

Большая французская революція въ концѣ XVIIІ-го и Наполеонъ I въ началѣ XIX в. нѣсколько улучшили положеніе несчастной итальянской націи, однако немного и ненадолго. Форма правленія измѣнилась, приближаясь къ конституціи тогдашняго французскаго образца. Но Наполеону I было невыгодно слить всю итальянскую націю воедино. Въ главнѣйшихъ политическихъ единицахъ онъ замѣнила, прежнихъ бурбонскихъ и габсбургскихъ ставленниковъ государями изъ своей, только что нарождавшейся династіи. Такъ, напр., въ самомъ большомъ по территоріи, населенію и природнымъ богатствамъ королевствѣ Неаполитанскомъ (обѣихъ Сициліи) онъ, низложивъ Бурбоновъ, возвелъ на престолъ своего родственника Мюрата.

Послѣ же паденія первой французской имперіи и реставраціи Бурбоновъ во Франціи, благодаря Священному союзу и Вѣнскому конгрессу, возстановилась и въ Италіи прежняя политическая организація, причемъ ретроградное австрійское вліяніе еще болѣе усилилось. У различныхъ дробныхъ частей націи были свои короли и герцоги, но всѣ они были связаны съ Австріей тѣсными политическими и родственными узами. А с.-в. часть Апеннинскаго полуострова (обширныя области Милана и Венеціи, т. н. Ломбардо-Венеціанское королевство) оставалась подъ непосредственнымъ австрійскимъ игомъ. Въ Римской области неограниченно царилъ папа руководимый іезуитами. И только небольшое Сардинское королевство (Пьемонтъ), ютившееся въ с.-з. уголкѣ между Швейцаріей и Франціей, управлялось, относительно самостоятельно, королями итальянскими изъ Савойской династіи.

Понятно, какъ тяжело жилось тогда итальянскому народу, раздробленному, подавленному чужеземными правителями. Понятно, что лучшіе люди націи все время стремились къ ея объединенію, мечтали о политическомъ освобожденіи. Наговоры, революціонныя вспышки къ Сициліи и на всемъ Апеннинскомъ полуостровѣ составляютъ характерную и трагическую особенность этого періода. Трагическую -- ибо проявленія объединительно-освободительныхъ стремленій, даже въ самыхъ безопасныхъ формахъ, карались правителями жестоко, безпощадно, часто кроваво и, прибавимъ, безполезно, потому что преслѣдованія не только не уничтожали развитія прогрессивныхъ идей и стремленіи, но усиливали интенсивность итальянскаго либеральнаго патріотизма.

Въ 1848 г. волненія стали обнаруживаться такъ рѣзко, что правители почувствовали себя вынужденными уступить требованіямъ подданныхъ, въ одномъ, по крайней мѣрѣ, отношеніи -- согласиться учредить конституціонный образъ правленія. Эта уступчивость въ значительной степени обусловливалась тѣмъ, что Австрія не могли явиться на выручку самодержавія въ Италія. Австрія сама пыла поглощена, съ одной стороны, подавленіемъ венгерскаго возстанія, а съ другой войною противъ сардинскаго короля, попытавшагося освободить Венеціанско-Ломбардское королевство изъ-подъ власти Габсбурговъ. Но какъ только Австрія одолѣла пьемонтскаго короля Карла-Альберта и при помощи русскихъ войскъ подавила венгерскую революцію, такъ покровительствуемые ею итальянскіе правители (кромѣ, впрочемъ, пьемонтскаго короля) поспѣшили отмѣнить ими же самыми данныя подданнымъ конституціонныя права. Понятно, что въ виду этой измѣны сверху итальянцы даже самыхъ умѣренныхъ политическихъ убѣжденій почувствовали еще живѣе потребность сплотиться воедино. Это чувство было такъ сильно, что вожди движенія, Гарибальди, Маццини и др., готовы были содѣйствовать, хотя бы и не безусловному объединенію, а просто конфедеративному, разумѣется, съ условіемъ прочнаго установленія повсюду политической свободы. Гарибальди даже папѣ Пію IX, который въ первые мѣсяцы своего правленія казался либеральнымъ, новаторомъ, предлагалъ свое вліяніе и свой мечъ съ тѣмъ, чтобы тотъ согласился стать во главѣ итальянскаго объединительнаго движенія. Однако папа, быстро подпавшій подъ вліяніе Австріи и іезуитовъ, отвѣтилъ своимъ знаменитымъ "non possumus". Правда, онъ за это едва не потерялъ своей власти, долженъ былъ бѣжать изъ Рима отъ республиканской революціи. Однако, благодаря поддержкѣ реакціонныхъ правителей Италіи (особенно Фердинанда II Бурбонскаго, короля, относительно, могущественнаго королевства обѣихъ Сицилій), одолѣлъ своихъ враговъ.

Ободренные этимъ, а также успѣхами Австріи въ Ломбардіи и Венгріи, итальянскіе правители стали еще безжалостнѣе и самоувѣреннѣе преслѣдовать либераловъ-патріотовъ. Число же послѣднихъ и ихъ энергія возрастали пропорціонально гоненіямъ.

Туринъ, столица Пьемонта (единственнаго королевства, оставшагося честно вѣрнымъ конституціи, объявленной въ 1848 г.), обратился въ центръ подготовляемаго общаго переворота, а король Викторъ-Эмануилъ II {Послѣ неудачной войны съ Австріей 1848 г. его отецъ Карлъ-Альбертъ отказался отъ престола. Викторъ-Эмануилъ III, нынче царствующій въ Италіи, родной внукъ Виктора-Эмануила II.} былъ намѣченъ вождями революціи какъ будущій государь объединенной и конституціонной Италіи.

Такова въ общихъ чертахъ исторія итальянскаго освободительнаго движенія съ начала прошлаго вѣка но 1859 г., когда начинается предлагаемый нами романъ Д. Гальди,-- онъ длится всего годъ съ небольшимъ, но обнимаетъ торжественный финальный аккордъ великаго переворота.

Собственно королевство обѣихъ Сициліи (Неаполитанское) ВЪ моментъ начала романа находилось въ такомъ положеніи. Король Фердинанда. И лежалъ на смертномъ одрѣ, ненавидимый своими подданными за измѣну конституціи, имъ самимъ данной. Король пьемонтскій Викторъ Эмануилъ II, признанный итальянцами вождемъ объединительной революціи, предлагалъ ему вступить въ союзъ съ Пьемонтомъ и Франціей, желавшими объявить войну Австріи для изгнанія ее изъ ломбардо-венеціанскихъ областей. Непремѣннымъ условіемъ Фердинанду ставилось: дать конституцію своимъ подданнымъ и содѣйствовать уничтоженію свѣтской власти римскаго папы. Обѣщали Фердинанду И за его содѣйствіе сохранить за нимъ корону обѣихъ Сициліи, какъ за монархомъ одной изъ конфедеративныхъ составныхъ частей объединенной Италіи, и присовокупить къ его владѣніямъ значительную долю папскихъ провинцій.

Австрія же, съ своей стороны, обратно, предлагала Фердинанду вступить въ союзъ съ нею противъ Пьемонта и Франціи и обѣщала сохранить за нимъ его королевство и самодержавную власть. Фердинандъ не склонялся ни къ одному изъ этихъ предложеній; заботился единственно объ охраненіи личнаго абсолютизма и скончался, завѣщавъ своему сыну, слабому духомъ и тѣломъ Франциску И, не отступать отъ такой системы.

Покуда шли переговоры, Франція въ союзѣ съ Пьемонтомъ готовилась къ войнѣ съ Австріей. Россія пыталась устранить столкновеніе при помощи европейскаго конгресса, который однако не состоялся, и война возгорѣлась.

Австрія на сѣверѣ потерпѣла пораженіе. Въ Сициліи вспыхнуло возстаніе противъ Бурбоновъ, Гарибальди явился туда со своими волонтерами и въ нѣсколько мѣсяцевъ освободилъ отъ бурбонскаго деспотизма все королевство Неаполитанское. Въ сентябрѣ 1860 г., выѣхавъ навстрѣчу Виктору Эмануилу II, Гарибальди впервые привѣтствовалъ его какъ короля всей Италіи.

Л. Р.

I.

Король Фердинандъ II.-- Его семья.-- Политическое завѣщаніе.-- Кончина.

Донъ-Гафаэле Кришколо игралъ немаловажную роль въ царствованіе Фердинанда П. Сначала онъ былъ гребцомъ короля, а потомъ его любимѣйшимъ камердинеромъ. Король его очень жаловалъ и довѣряла, ему -- можетъ и основательно -- болѣе, чѣмъ своимъ роднымъ братьямъ, болѣе, чѣмъ женѣ Маріи-Терезіи, и даже болѣе, чѣмъ своему наслѣднику Франциску, герцогу Калабрійскому.

Донъ-Рафлэле было 60 лѣтъ. По внѣшности его можно было принять за зажиточнаго землевладѣльца-провинціала: лицо выбрито гладко, сѣдѣющіе курчавые волосы всегда растрепаны; плоскій носъ; во рту недостаетъ двухъ глазныхъ зубовъ. Въ общемъ его физіономія иногда вызывала смѣхъ и всегда располагала къ веселости.

Эта, значительная но вліянію на короля особа, одѣтая очень просто (въ черную жакетку и клѣтчатыя панталоны), сидѣла развалившись на большомъ креслѣ въ своей комнатѣ, когда Нина Риццо, камерфрау юной жены наслѣдника престола Маріи-Софіи {Марія-Софія, дочь баварскаго принца, родная сестра императрицы австрійской Елизаветы. Какъ только она была помолвлена за Франциска Неаполитанскаго, такъ король Фердинандъ прислалъ къ ней для услугъ неаполитанку Нину Риццо, которая всегда оставалась ея наперсницей. (Прим. перев.)}, поспѣшно вошла къ нему въ сопровожденіи незнакомаго Рафазле молодого человѣка.

Хотя было всего восемь часовъ утра, но Нина была разодѣта, завита, нарумянена.

-- Донъ-Рафаэле!-- обратилась она къ старику, поддерживая одной рукой свой длинный шлейфъ, а другою указывая на своего спутника:-- вотъ человѣкъ, о которомъ я вамъ уже говорила... Я очень тороплюсь и не могу у васъ ни минутки оставаться... Мнѣ надо убирать голову герцогинѣ Калабрійской; она съ герцогомъ ѣдетъ сегодня въ Неаполь, отдавать визитъ русскому великому князю Константину... Доброе утро, донъ-Рафаэле... А за этого молодца я вамъ ручаюсь, какъ за себя...

И Нина Риццо исчезла прежде, чѣмъ Рафаэле успѣлъ слово сказать. Онъ осмотрѣлъ молодого человѣка. Это былъ красивый, коренастый парень, съ добрымъ выраженіемъ лица, лѣтъ 22-хъ. Звали его Карлучо Мацола. Нина привезла его въ Казерту по просьбѣ Рафаэле, которому нуженъ былъ помощникъ для ухода за больнымъ королемъ, особенно по ночамъ. Задавъ ему нѣсколько вопросовъ, камердинеръ ласково пригласилъ того сѣсть рядомъ и сказалъ:

-- Какъ честный рыбакъ, скажу тебѣ по совѣсти, что ты мнѣ нравишься. И думаю, что ты хорошій, богобоязненный парень. Если ты согласенъ, то я тебя опредѣлю... при королѣ. Ты, вмѣстѣ со мной, будешь ходить за больнымъ по ночамъ. На всемъ готовомъ 12 дукатовъ къ мѣсяцъ. Согласенъ?

Карлучо съ радостью согласился, а донъ-Рафаэле свободно вздохнулъ, предвидя, что слѣдующую ночь ему не будетъ такъ трудно возиться съ больнымъ, какъ многія предыдущія.

Новые знакомые разговорились. Старикъ изъ окна показывалъ своему помощнику огромный королевскій паркъ. На его лужайкахъ межъ аллеями вѣковыхъ деревъ пестрѣли душистые цвѣтники. Надо всѣмъ подымался лазурный куполъ неба, по которому бродили маленькія бѣлыя облачка, напоминавшія хлопья снѣга, поспѣшно сходясь и скучиваясь въ крупныя массы, которыя ежеминутно мѣняли очертанія.

Вдали на холмѣ высился миніатюрный замокъ съ зубчатыми башнями, а по его сторонамъ ряды мраморныхъ изваяній, изъ которыхъ били верхъ, внизъ и вокругъ знаменитые казертскіе фонтаны, соперники версальскихъ.

По широкой платановой аллеѣ прогуливалась парочка: молодая женщина и молодой человѣкъ. Они разговаривали, улыбались другъ другу.

Женщина казалась почти дѣвочкой; лицо ея было нѣжно; выраженіе ласковое и веселое, какъ у ребенка, глаза большіе, красивые, черные.

Одѣта она была очень просто, въ голубую кофточку, на которую сзади спадали двѣ длинныя черныя косы. На груди была приколота роза.

Молодой человѣкъ былъ тонокъ и чуточку сутуловатъ. Лицо блѣдное, маленькіе черные усики и темные глаза, въ которыхъ стояла грусть, даже тогда, когда онъ ласково улыбался на улыбку своей спутницы.

Какой-то крошка мальчикъ, прыгавшій по лужайкѣ, съ разбѣгу наткнулся на парочку и упалъ бы, если бы молодая женщина его не подхватила. Она, приподнявъ его, расцѣловала.

Къ нимъ приблизились еще двѣ дѣвочки и мальчикъ-подростокъ, который велъ за узду маленькаго, не выше ньюфаундлендской собаки, ослика.

Карлучо поинтересовался узнать, кто всѣ яти лица.

-- А это наши "мальчуганы",-- отвѣчалъ Рафаэле.

Онъ такъ звалъ дѣтей короля, а его самого величалъ попросту господиномъ.

-- Этотъ взрослый молодой человѣкъ,-- пояснялъ старикъ,-- герцогъ Калабрійскій, наслѣдный принцъ, а съ нимъ по аллеѣ гуляетъ его молодая женка, Марія-Софія, она изъ Баваріи; недавно поженились. Тотъ, что съ осломъ, принчикъ Луиджи. Малютка, котораго Софія поцѣловала, Женарино; а двѣ дѣвочки тоже дочери господина...

-- Только,-- прибавилъ Рафаэле,-- наслѣдный принцъ Францискъ родился отъ первой жены, а всѣ остальные отъ второй -- МаріиТерезіи. Король ее до страсти любитъ, а старшаго сына зоветъ Лазанья...

-- Отчего Лазанья?

-- Да развѣ не знаешь, что нашъ господинъ большой шутникъ. Онъ всѣмъ клички даетъ. Когда Франциска совсѣмъ еще крохотнаго посадили въ первый разъ рядомъ съ отцомъ за столъ, ему дали лазаньевъ (лапша), а онъ въ нихъ ручонки запустилъ, стала, баловать съ ними, тянуть съ тарелки. Нашъ господинъ и прозвалъ его лаза...

Донъ-Рафаэле пояснялъ, что принцъ Францискъ проводитъ медовый мѣсяцъ съ красавицей-женой Маріей-Софіей въ Казертѣ; что они не налюбуются другъ на друга: такъ влюблены.

Покуда старикъ бесѣдовалъ съ Карлучо -- "мальчуганы" вдругъ шарахнулись въ кусты и скрылись.

-- Это значитъ на нихъ глядитъ изъ окна ихъ мать, королева Марія-Терезія {Первая жена Фердинанда II была Марія-Христина нынѣ Савойскаго, нынѣ царствующаго въ Италіи, дома. Народъ ее обожалъ и прозвалъ святою. Но она рано умерла, оставивъ только одного сына -- Франциска. Фердинандъ II вскорѣ вторично женился на австрійской эрцгерцогинѣ Маріи-Терезіи. (Прим. перев.)}. Она всѣхъ въ строгости держитъ,-- замѣтилъ камердинеръ.

-----

Король заболѣлъ послѣ своей поѣздки въ Баръ, куда выѣзжалъ навстрѣчу невѣстѣ своего старшаго сына. Съ тѣхъ поръ вся семья переѣхала изъ Неаполя въ Казерту, воздухъ которой могъ по мнѣнію врачей, возстановить здоровье этого дотолѣ крѣпкаго человѣка; хотя болѣзнь его была очень тяжелая, но вначалѣ никто не сомнѣвался, что онъ скоро оправится.

Однако надежды не оправдались; Фердинандъ день это дня чувствовалъ себя хуже: силы его падали. А его жена Марія-Терезія становилась день это дня мрачнѣе, богомольнѣе и строже. Она и мужа любила, и трепетала за свое вліяніе.

Короля перенесли въ одну изъ отдаленныхъ комнатъ бельэтажа. Она была очень просторна, но темная обивка стѣнъ, почти сплошь завѣшанныхъ образами, дѣлала ее мрачной. У кровати не было занавѣсъ. Только маленькая коронка, возвышавшаяся надъ нею, наводила на. мысль, что эта постель, можетъ быть, послѣднее земное убѣжище могущественнаго монарха, который, какъ Людовикъ XIV, имѣлъ основаніе говорить про себя: "Государство -- это я!"'

У противоположной стѣны высился огромный каминъ стиля Людовика XV. Каминъ, несмотря на очень теплую весеннюю погоду, постоянно топился.

Больной все жаловался на ознобъ.

Марія-Терезія ходила за мужемъ, какъ только мать можетъ ходить за своимъ возлюбленнымъ ребенкомъ.

-- Послушай, женка,-- говорилъ ей Фердинанда: -- мнѣ кажется, я опаснѣе боленъ, чѣмъ мое царство... Доктора лечатъ, лечатъ... а отъ ихъ теченья только хуже становится... Убійцы они; только къ отвѣту ихъ нельзя притянуть... Хоть бы Господь ихъ покаралъ.

------

Королева не могла удержаться отъ слезъ. Она вспоминала, какой король былъ прежде красавецъ: съ обширнымъ гладкимъ лбомъ, съ черными оживленными глазами, высокій, сильный, статный.

Въ первую ночь, когда при немъ долженъ быль находиться Карлучо, руководимый донъ-Рафаэле, король чувствовалъ себя немного лучше и уговаривалъ жену пойти къ себѣ отдохнуть.

-- Рафаеле справится,-- говорилъ онъ ей. Королева удалилась. Рафаэле подошелъ къ постели больного и сказалъ:

-- Господинъ, въ зеркальной гостиной ждетъ мой племянникъ.

Карлучо не былъ въ родствѣ съ Рафазле; но послѣдній лгалъ,

увѣренный, что король охотнѣе будетъ принимать услуги лица, котораго считаетъ близкимъ человѣкомъ своего вѣрнаго стараго слуги.

Тотъ, о которомъ ты мнѣ говорилъ? Да можно ли на него положиться?

-- Какъ на меня самого,-- отвѣчалъ камердинеръ, прижавъ свою руку къ сердцу.

Фердинандъ, приподнявшись на подушкахъ, пристально поглядѣлъ на Рафаэле.

-- Да, только я сегодня узналъ, что и на тебя-то нельзя нынче полагаться... И ты заразился недостатками моихъ придворныхъ... а?

-- Господинъ, какія это вы шутки заводите,-- воскликнулъ старикъ, смѣшно вытянувъ губы и вытаращивъ глаза.

-- Я узналъ,-- улыбаясь объяснилъ Фердинандъ:-- что сегодня у тебя былъ гость, о которомъ ты мнѣ и не заикнулся еще.

Донъ-Рафаэле съ выраженіемъ отчаянія на лицѣ запустилъ въ волосы обѣ свои пясти. Но все-таки видно было, что улыбка государя его обрадовала, и онъ сталъ разсказывать, какъ было дѣло.

Такъ какъ по ночамъ онъ долженъ былъ дежурить при больномъ, то днемъ послѣ обѣда всегда ложился спать въ своей комнатѣ, которая находилась въ другомъ, отдаленномъ концѣ дворца. Покуда онъ спалъ, "мальчуганы" (т. е. младшіе сыновья короля) привели въ его комнату маленькаго ослика, о которомъ мы уже говорили, и привязали его къ кровати, а сами попрятались.

Черезъ нѣсколько минутъ оселъ завылъ своимъ пронзительнымъ ржаніемъ въ самое ухо разоспавшагося старики-камердинера.

Донъ-Рафаэле вскочилъ, какъ ужаленный, и надавалъ пощечинъ бѣдному животному. А мальчуганы-принцы, повыскакавъ изъ своихъ закоулковъ, хохотали какъ сумасшедшіе.

-- Какъ не хохотать,-- замѣтилъ король.

-- Да имъ какъ не смѣяться,-- заключилъ свои разсказъ донъ-Рафаэле: -- Альфонсъ хохоталъ больше всѣхъ, да еще стыдилъ меня, говоритъ: "ты осленка испугался, срамъ", говоритъ.

Король тоже смѣялся не взирая на боль. Нравъ онъ имѣлъ очень веселый, и въ эту ночь ему дѣйствительно поотлегло.

Но черезъ нѣсколько дней болѣзнь приняла такой оборотъ, что всѣ врачи потеряли надежду.

-----

Было раннее утро. Фердинандъ потребовалъ къ себѣ духовника.

Отецъ Людовико приблизился къ больному и долго что-что тихо говорилъ ему, держа въ рукахъ свой наперсный крестъ.

Король внимательно слушалъ; лицо его было скорбное; когда духовникъ смолкъ, онъ промолвилъ:

-- Значитъ, правда... Значитъ, сегодня вечеромъ все будетъ кончено...

Онъ велѣлъ призвать наслѣднаго принца Франциска и сказалъ ему въ присутствіи Маріи-Терезіи, ея духовника Галло и своего брата графа Казертскаго тѣ историческія слова, которыя можно назвать политическимъ завѣщаніемъ Фердинанда II:

-- Мой совѣтъ тебѣ таковъ: перемѣни составъ министерства, но не измѣняй направленія политики... въ существенныхъ ея чертахъ. Съ Австріей тебѣ нѣтъ надобности вступать въ союзъ, но ни въ какомъ случаѣ не уступай объединительной революціи и конституціонализму...

Присутствующіе были растроганы. Марія-Терезія плакала навзрыдъ. Въ комнату ввели меньшихъ дѣтей, чтобы въ послѣдній разъ поцѣловать отца.

Король, перецѣловавъ и благословивъ ихъ, спросилъ ослабѣвающимъ голосомъ о юной невѣсткѣ:

-- Софія, Софія!-- а гдѣ же Софія?

"Королевочка", какъ звалъ народъ юную жену наслѣдника престола, обливаясь слезами, приблизилась къ умирающему свекру и поцѣловала его руку. Онъ обнялъ ее. Потомъ, собравъ послѣднія силы, сказалъ:

-- Благодарю Господа, я спокойно покидаю дорогую мнѣ семью... Я не страдаю... Оставляю царство могущественное, богатое. Меня соблазняли вѣнцомъ короля всей Италіи... Но я отказался; а если бы принялъ, то совѣсть меня бы мучила, я посягнулъ бы на права другихъ монарховъ, а пуще всего на права первосвященника. Завѣщаю Франциску поступать такъ же...

Голосъ умирающаго слабѣлъ. Окружающіе плакали. Три прелата стали около смертнаго одра и, благословивъ то, что нѣсколько минутъ назадъ было могущественный'!, властителемъ, запѣли: "Crux ave spes uniea".

Много написано о Фердинандѣ II, много было высказано преувеличеннаго и дружественными и враждебными ему партіями. Однако нельзя отвергать, что онъ началъ свое царствованіе великодушными дѣяніями справедливости и прощенія.

Онъ былъ очень красивъ, храбръ, лихой кавалеристъ. Умъ имѣлъ проницательный, чувства рыцарскія. Въ первые годы царствованія его не только обожалъ народъ, но восхваляли искренніе либералы. Микеле Бальдакини, котораго, конечно, никто не подозрѣваетъ въ лести, воспѣвалъ Фердинанда въ популярной тогда одѣ, къ которой Маріа Гуаччи добавилъ:

"О! счастливъ государь,

Въ любви народной свой покой нашедшій".

Съ другой же стороны, неопровержимо, что во второй половинѣ своего царствованія, подъ вліяніемъ австрійской политики, всегда враждебной для Италіи, подъ вліяніемъ страха, постоянныхъ подозрѣній и зловредныхъ внушеній со стороны вліятельныхъ людей, которыми онъ былъ окруженъ, Фердинанда, вызывалъ къ себѣ отвращеніе не только Италіи, но и всей Европы. Народъ же и просвѣщеннѣйшіе изъ его подданныхъ, трагически обманутые данной имъ гл, 1848 г. конституціей, и тотчасъ же отнятой насильно, утратилъ всякое къ нему довѣріе.

II.

Нравственное безсиліе Франциска II.-- Королева Софія пишетъ манифестъ и конституцію.-- Самовластіе и замыслы вдовы.-- Переѣздъ въ Неаполь.-- Первый разъ слово "революція".

Молодой король встрѣтилъ смерть отца, какъ всѣмъ казалось, очень странно. Онъ скорбѣлъ, что его родитель скончался и еще далеко не въ старческомъ возрастѣ. (Фердинанду было всего 43 г.). Но, повидимому, сердце его оставалось спокойно. Францискъ II не плакалъ, не жаловался. Но зато произнесъ впервые фразу, которая впослѣдствіи стала исторической и роковой.

-- Все въ волѣ Божіей. Богъ далъ, Богъ и взялъ.

Какъ только скончался Фердинандъ, его наслѣдникъ сталъ сумраченъ: не проронивч, ни одного слова, направился въ свою комнату, опустился на колѣни предъ распятіемъ, скрестилъ руки на груди и молился за усопшаго, произнося вслухъ слова латинской молитвы.

Прошло нѣсколько часовъ; печальный день потухалъ; сумракъ вливался въ казертскій дворецъ, который посѣтила смерть. А новый король все никому не показывался.

Софія рѣшилась войти къ мужу.

Марія-Софія, жена Франциска II была четвертая дочь великаго герцога баварскаго Максимиліана. Мать ея, вся привязанность которой сосредоточивалась на второй дочери, Елизаветѣ, вышедшей замужъ за австрійскаго императора Франца-Іосифа, холодно относилась къ Софіи. Отецъ же сильно ее любилъ. Это былъ отличный стрѣлокъ, любитель всякаго спорта, лихой кавалеристъ, страстный охотникъ. Дочь, благодаря его урокамъ, любила и умѣла безстрашно править конемъ, стрѣлять дичь и проч. Она была неустрашима, ловка, энергична и къ тому же умна, но не чужда тщеславія. Всегда мечтая быть королевой, она охотно вышла замужъ за наслѣдника неаполитанскаго престола, тѣмъ болѣе, что его наружность и мягкость нрава ей пришлись по сердцу. Они очень любили другъ друга. Она старалась развивать въ немъ силу воли, отсутствіе которой было единственнымъ темнымъ пятномъ ихъ личныхъ отношеній. Ее теперь безпокоило, что Францискъ заперся въ своей молельной въ такой важный моментъ его жизни.

-- Всемогущій Боже!-- восклицалъ онъ въ ту минуту, когда она вошла:-- дай мнѣ силу нести на головѣ доставшійся мнѣ вѣнецъ.

Онъ не слыхалъ, какъ вошла жена: восточный коверъ поглощалъ звукъ ея шаговъ. Но онъ очнулся, когда служитель внесъ зажженныя свѣчи въ канделябрѣ.

-- Софія, это ты?-- нѣжно произнесъ Францискъ такимъ голосомъ, какъ будто надѣялся, просилъ, чтобъ она дала ему силы, которыхъ онъ самъ не находилъ въ себѣ.

Королева была одѣта въ изящное черное платье съ широкими рукавами, изъ-подъ которыхъ бѣлѣли ея красивыя руки.

Въ эту минуту она была неописуемо прелестна. Король приблизился къ ней.

-- Государь,-- обратилась она къ мужу ласково, но твердо:-- въ такую минуту другіе могутъ плакать и молиться. Горе наше великое, но король долженъ, обязанъ совладать со своей скорбью и обсудить, что ему надо немедленно предпринять...

-- Да я и стараюсь побороть мое горе...

-- Король, особенно въ первыя минуты своего царствованія, обязанъ заботиться о своей коронѣ, о своемъ царствѣ, о своихъ подданныхъ... А знаете ли вы, что Марія-Терезія уже успѣла приказать Мурена {Одинъ изъ ретроградныхъ министровъ покойнаго.} составить манифестъ, который будетъ объявленъ отъ вашего имени народу.

-- Ну что же, пусть. Она столько лѣтъ царствовала вмѣстѣ съ моимъ отцемъ... Она знаетъ, что нужно.

Софія не могла воздержаться отъ протестующаго жеста. Она была глубоко возмущена.

-- Да, Марія-Терезія царствовала съ вашимъ покойнымъ родителемъ. Но я желаю, чтобъ теперь вы были настоящимъ королемъ. Нельзя допустить, чтобы кто-либо другой царствовалъ за васъ и злоупотреблялъ вашимъ именемъ.

Характеръ Франциска выяснялся все болѣе и болѣе предъ любящей его женой. Она и раньше знала, что онъ ласковъ, мягокъ, великодушенъ. Она имѣла основаніе подозрѣвать, что онъ, какъ женщина, способенъ легко падать духомъ, отдаваться боязни не только мистической, но боязни суевѣрной, вульгарной, недостойной мужчины, а тѣмъ болѣе монарха.

Энергичная но натурѣ молодая женщина начинала теперь понимать, что онѣ былъ лишенъ всякой твердости характера, всякой иниціативы, что слабъ былъ умъ въ этой красивой головѣ, на которую судьба возложила царскій вѣнецъ.

-- Ваше величество,-- сказала она взволнованнымъ голосомъ:-- первый манифестъ новаго царствованія, первое слово, обращенное къ народу новымъ государемъ, должно быть написано или въ главнѣйшихъ чертахъ продиктовано имъ самимъ... Этого права вы никому уступать не должны.

И Софія, рѣшительно подойдя къ столу и поправивъ абажуръ канделябра, быстро написала слѣдующія строки:

"Нынѣ измѣнились обстоятельства, вынудившія нашего, въ Бозѣ почившаго августѣйшаго родителя отмѣнить дѣйствіе конституціи, имъ въ 1848 г. своему возлюбленному народу дарованной. Поэтому мы возстановляемъ ее во всей ея первоначальной формѣ и повелѣваемъ выборнымъ комитетамъ собраться вновь"...

Королева съ перомъ въ рукахъ обратилась къ мужу:

-- Какой день ваше величество желаете назначить?

-- Какой день?...-- нерѣшительно произнесъ Францискъ И, избѣгая глядѣть въ глаза женѣ, въ которыхъ искрилось безпокоившее его негодованіе, почти презрѣніе.-- Въ какой день?.. Я думаю, что моя мать не одобритъ вообще...

Эта фраза "моя мать не одобритъ" возбудила въ молодой женщинѣ такое негодованіе, что она почти закричала:

-- Да какое же вамъ дѣло до вашей матери, или, вѣрнѣе, до мачехи? Ваша настоящая мать, Марія-Христина Савойская, навѣрно одобрила бы...

Тутъ Софія постаралась овладѣть собой, подошла къ королю и, взявъ его за руку, посадила рядомъ съ собой на диванъ.

Она долго уговаривала его, твердо, убѣдительно (потому что была убѣждена сама) и въ то же время ласково. Голосъ у нея былъ бархатистый; по-итальянски она говорила съ легкимъ нѣмецкимъ акцентомъ, что обыкновенно усиливало обаятельность ея рѣчи для влюбленнаго мужа. Она очень оживилась, зарумянилась. Мужъ любовался ея красивымъ лицомъ съ тонкими, красивыми чертами.

-- Значитъ, ты совершенно убѣждена, что мнѣ лучше всего вернуться къ конституціи? спросилъ онъ своимъ глухимъ, равнодушнымъ голосомъ.

-- Конечно, еще разъ повторяю тебѣ, что только конституція можетъ насъ спасти.

-- А все-таки необходимо посовѣтоваться съ Маріей-Терезіей и совѣтомъ министровъ.

Словно дрожь пробѣжала но Софіи. Она крѣпко обняла мужа своими прекрасными руками, привлекла его къ себѣ, стала упрашивать его молебно и въ то же время покровительственно, какъ упрашиваютъ капризнаго и застѣнчиваго ребенка, отъ котораго хотятъ чего-нибудь добиться.

-- О, государь, подумайте хорошенько. Если вы сегодня дадите конституцію вашимъ подданнымъ, они васъ вознесутъ до небесъ и вы останетесь могущественнымъ правителемъ, а если не дадите... что васъ ожидаетъ? Ваши сегодняшніе подданные завтра же обратятся въ вашихъ враговъ.

-- Да, моя дорогая; по пойми, что это для меня невозможно. Какъ къ этому отнесется мать, да и министерство... А Австріи...

Королева поняла безполезность дальнѣйшей борьбы съ человѣкомъ, который, благодаря полученному воспитанію и придворной атмосферѣ, окружавшей его со дня рожденья, чуждъ понятію о настоящихъ обязанностяхъ правителя. Она опасалась -- и ея опасенія впослѣдствіи оправдались, что король обѣихъ Сицилій обратится въ игрушку вдовствующей королевы и ея приверженцевъ.

Она откинулась на спинку дивана и долго думала. Отказъ короля глубоко огорчилъ ее. Онъ же опять сталъ молиться, частью въ слухъ, но теперь уже не объ упокоеніи души своего отца. Онъ просилъ у Всевышняго силы нести тяжкій вѣнецъ, который жестокая, слѣпая судьба возложила на его голову.

Вдругъ извнѣ на огромномъ дворцовомъ дворѣ послышался шумъ; топали лошади, говорили люди, громко отдавались распоряженія. Францискъ встрепенулся и спросилъ:

-- Что тамъ случилось?

Софія подошла къ окну и отвѣтила:

-- Ваше величество, придворная гвардія уже вся на коняхъ; и королевскіе экипажи выдвинуты; въ нихъ лошадей запрягаютъ...

-- Зачѣмъ? Кто приказалъ?-- воскликнулъ король.

Софія еще не успѣла отвѣтить мужу, какъ въ комнату вошла сопровождаемая двумя статсъ-дамами Марія-Терезія и произнесла громкимъ, почти повелительнымъ голосомъ, какимъ она привыкла говорить:

-- Франческино, намъ невозможно долѣе оставаться въ Казертѣ.

-- Куда же мы поѣдемъ?-- спросилъ пасынокъ у своей властной и надменной мачехи.

-- Въ Каподимонте {Загородный дворецъ королей близъ Неаполя.-- Въ Италіи доселѣ существуетъ такой обычай: какъ только умираетъ кто-либо въ семьѣ, она за нѣсколько дней перебирается въ другой домъ или квартиру, предоставляя заботы о погребеніи родственникамъ или знакомымъ. (Прим. перев.)}!.. потому что въ неаполитанскомъ дворцѣ будетъ до погребенія покоиться прахъ нашего безцѣннаго...

Терезія не докончила, слезы душили ее.

Король хотѣлъ было возразить, но не посмѣлъ.

Въ тотъ же день позднимъ вечеромъ королевскіе экипажи катились по прекрасной широкой дорогѣ, ведущей изъ Казерты въ Неаполь.

Лошади были въ мылѣ; тяжелые экипажи вздымали тучи ныли; придворные гвардейцы скакали съ обнаженными палашами по обѣимъ сторонамъ кареты, словно Франциска II везли не какъ короля, а какъ узника подъ конвоемъ.

Марія-Терезія ѣхала въ послѣдней каретѣ вмѣстѣ со своимъ духовникомъ и совѣтникомъ монсиньоромъ Галло.

-- Вы знаете,-- сказала она спутнику:-- что Франческино собирается дать конституцію; я слышала сама, какъ онъ разговаривалъ съ женой.

-- Если теперь будетъ объявлена конституція,-- отвѣчалъ монахъ, наклонясь почти къ самому уху королевы:-- то вашъ сынъ Луиджи никогда не будетъ королемъ...

Большіе и еще красивые глаза Терезіи на мгновеніе вспыхнули злобой и ту же минуту залились слезами.

-- Я такъ люблю моего сына,-- тихо произнесла она:-- и теперь я вынуждена видѣ.ть вѣнецъ на головѣ этого ненавистнаго отродья Христины Савойской.

Галло молча глядѣлъ на королеву. Онъ хорошо зналъ ея ненасытное тщеславіе и упорство въ достиженіи цѣли. Онъ понималъ, что она плачетъ потому, что кончина мужа сдвинула ее съ перваго, всегда могущественнаго положенія въ государствѣ.

Ужъ совсѣмъ стемнѣло, когда королевскій кортежъ въѣхалъ въ Неаполь чрезъ Капуанскія ворота. Стояла дивная майская ночь, экипажи быстро катились по улицамъ большого города; немногіе прохожіе останавливались,.оглядывали траурныя кареты съ потушенными, покрытыми креномъ фонарями, снимали шляпы. Но ни одного возгласа, ни одного громкаго привѣта. Что печальное безмолвіе, казалось, означало, что города, чувствуетъ скорбь королевской фамиліи.

Передъ окнами кареты какъ тѣни мелькали деревья, окаймляющія широкую улицу Форіа, сѣрые фасады большихъ домовъ, массивныя бѣлыя башни казарменнаго квартала. Надъ башнями развѣвались большіе черные флаги, подъ которыми скрывались золотыя бурбонскія лиліи.

Король былъ печаленъ и молчаливъ. Королева Софія старалась ласково ободрять его. Услыхавъ барабанный бой со стороны Константинопольской улицы и увидя тамъ много какъ будто тревожно передвигавшагося народа, онъ спросилъ, что тамъ происходитъ.

-- Ваше величество -- отвѣчалъ капитанъ, къ которому онъ обратился,-- тамъ помѣщается коллегія медицинскихъ студентовъ {Въ Константинопольской улицѣ помѣщалось высшее медицинское учебное наведеніе. Преподаваніе тамъ было плохое, ибо лучшіе ученые сидѣли въ тюрьмахъ или находились въ изгнаніи. Дисциплина же въ заведеніи была чисто іезуитская. Начальникомъ былъ іезуитъ. Волненіе, о которомъ упоминаетъ авторъ, не обошлось безъ кровавыхъ эпизодовъ. Это была первая революціонная вспышка царствованія Франциска II. (Прим. перев.)}... Студенты взбунтовались...

Король разспросилъ, въ чемъ дѣло, и въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ воцарился, услыхавъ слово "революція", невольно вздрогнулъ.

Наконецъ экипажи въѣхали въ Каподимонтскій паркъ, обширный, величавый, истинно царственный. Онъ разбитъ въ англійскомъ вкусѣ: группы вѣковыхъ деревьевъ, густотѣнистыя прямыя аллеи, пруды, мраморные фонтаны и порфирныя статуи. Очаровательный пріютъ. Здѣсь Леопарди, поэтъ печали, прислушивался къ пѣснямъ сирены.

Полная луна сквозь легкія облака блѣдно освѣщала лежащій у подножія холма большой городъ. Неаполь казался громаднымъ морскимъ портомъ, а его огни судовыми фонарями. Городской шумъ, долетавшій наверхъ смутнымъ шорохомъ, дополнялъ сходство, напоминая журчанье берегового прибоя.

-- Да, хорошо тутъ,-- промолвилъ вздыхая Францискъ, отвѣчая на ласки жены: -хорошо, если бы жить здѣсь съ тобой, Софія, спокойно, безъ докучныхъ заботъ.

Софія, склонясь почти къ его уху, промолвила:

-- Дай конституцію, дорогой мой государь, и тогда мы можемъ жить спокойно...

Старшій привратникъ ожидала, кортежъ у нижней ступени подъѣзда. Онъ былъ въ парадной ливреѣ, съ широкой перевязью, усыпанной, золотыми лиліями, въ черной маршальской шляпѣ, съ золотой маршальской булавою въ рукѣ.

-- Королевскіе служилые,-- по древнему обычаю кликнулъ онъ во всю силу, когда экипажи приблизились ко дворцу. Словно изъ земли выросли живописныя шеренги швейцарскихъ солдатъ, дворянской гвардіи, и окаймили дорогу. Сзади ихъ вспыхнули ряды яркихъ факеловъ.

Король пошелъ во дворецъ, опираясь на руку жены, вдовствующую государыню велъ испанскій принцъ донъ Чиччіо-Наоло. Придворные кавалеры и дамы слѣдовали за ними.

Монсиньоръ Галло, отдѣлясь отъ шествія, подъ аркой подъѣзда приблизился къ какому-то монаху, который словно прятался за солдатскими рядами. Его лицо, освѣщаемое теперь факелами, было непривлекательно. Онъ глядѣлъ исподлобья; густыя черныя брови были насуплены; въ выраженіи лица было что-то мрачное, почти дикое.

-- Кто этотъ монахъ?-- спросила Марія-Терезія, когда Галло возвратился къ ней.

-- Это отецъ Помпей. Онъ только что пріѣхалъ сюда изъ Фоджіи {},-- пояснилъ прелатъ.

Марія-Терезія оглянулась съ улыбкой на этого страннаго чернеца; высокая, мускулистая фигура его униженно склонилась въ отвѣта, на улыбку царственной вдовы.

III.

Тѣло Фердинанда въ Неаполѣ.-- Тревоги Софіи.-- Швейцарскіе полки.-- Грозный духовникъ.-- Слуга и революціонный комитетъ.

Тѣло Фердинанда было перевезено въ Неаполь и выставлено для прощанія съ народомъ въ большой залѣ городского дворца. Перезвонъ со всѣхъ колоколенъ возвѣщалъ объ этомъ обывателямъ.

Не стало монарха, который взошелъ на тронъ при радостныхъ, шумныхъ привѣтствіяхъ своихъ подданныхъ, прославлявшихъ тогда его милосердіе и великодушіе, а уморъ всѣми ненавидимый за неумолимый деспотизмъ, жестокость, за кровь, пролитую въ 1848 г.

Поразительный примѣръ того, какъ легко можно утратить не только народную любовь, но и уваженіе всего міра, если не держаться путей законности, чести и справедливости.

Катафалкъ воздвигнутъ въ Геркулесовской залѣ. Тѣло покоится подъ прозрачнымъ покровомъ. У ногъ покойнаго положены шпага, шляпа, скипетръ и корона. Съ центра высоко вздымающагося потолка спускаются шніюкія полотнища черной ткани, закрывающія всѣ стѣны. По четыремъ угламъ ложа стоятъ статуи: Вѣра, Мудрость, Могущество, Милосердіе. Спереди статуи Партенопе {Одинъ изъ крупнѣйшихъ городовъ южной Италіи, Неаполь былъ основанъ въ древности греками и назывался Партенопе. Впослѣдствіи новая часть его была названа Neapolis, что буквально значитъ Новгородъ. (Прим. перев.)} и Исторіи. Въ глубинѣ залы, между колоннами, соединяющими ее съ сосѣднею, воздвигнуты четыре пышныхъ алтаря, окруженные плакучими кипарисами. Кругомъ всего катафалка высокіе бронзовые канделябры. Ихъ безчисленныя свѣчи льютъ окрестъ на всю похоронную обстановку и на черныя стѣны свѣтъ, наводящій тоску и уныніе. Вся огромная палата производитъ впечатлѣніе храма Смерти, въ которомъ даже фигуры дворцовой стражи кажутся тѣнями, не дерзающими дышать и двигаться въ этой торжественной обстановкѣ почти загробнаго міра.

И все это лживо, какъ лживы надписи на символическихъ статуяхъ. Развѣ исторія могла сказать, что Фердинандъ II былъ король достойнѣйшій и творилъ народу своему благо?

Въ то самое утро, когда, церковные колокола Неаполя сзывали народъ поклониться праху короля, Софія вышла въ паркъ изъ Каподимонтскаго дворца, въ которомъ продолжало жить семейство покойнаго. Она была взволнована, почти гнѣвна; ея вишневыя губы не улыбались, а сжимались.

Она переживала жестокое разочарованіе. Она выходила замужъ счастливая и любовью къ мужу и надеждой носить королевскій вѣнецъ. Но теперь она была подавлена сознаніемъ малодушія своего супруга и мрачными предчувствіями. Она трепетала за будущее королевства, понимая, что корона, только что коснувшаяся ея чела, была въ опасности.

Непосредственно ея огорченіе было порождено тѣмъ, что королева-мачеха одержала-таки верхъ: проектъ манифеста о конституціи былъ не только не одобренъ Маріей-Терезіей, но отвергнутъ и въ совѣтѣ министровъ. Безхарактерный Францискъ сначала отстаивалъ первый проектъ, написанный Софіей, но все-таки подписалъ манифестъ, продиктованный мачехой министру Мурена, сказавъ:

-- Я уступаю моимъ министрамъ, полагая, что они опытнѣе меня въ государственныхъ дѣлахъ.

Этимъ росчеркомъ пера робкій, недальновидный король, къ тому же мистикъ и фаталистъ, раскрывалъ пропасть у подножія своего трона.

Вернувшись съ прогулки, Софія прошла въ свои комнаты, гдѣ ее ожидала Нина Риццо.

-- Закройте балконъ и опустите гардины,-- приказала ей королева.

Нина, взглянувъ на свою госпожу, изумилась, что ея глаза красный, видимо, отъ слезъ. Она подумала: "а кому бы быть счастливой, какъ не ей?" Королева обходилась съ Ниной просто, почти дружески, и послѣдняя позволила себѣ высказать ей свои мысли: "Вашъ супругъ король; вы такъ любите другъ друга. Вамъ не надо печалиться, государыня". Молодая женщина быстро обернула голову и пристально взглянула на Нину.

-- Да, мнѣ оттого и тяжело, что я люблю и мужа, и народъ, который -- какъ ты говоришь -- меня обожаетъ!.. А Марія-Терезія всѣхъ насъ старается дѣлать несчастными...

Когда Софія произносила эти слова, она не походила, какъ обыкновенно, на прелестнаго, граціознаго ребенка: это была женщина рѣшительная, смѣлая, готовая на борьбу.

Только что Нина кончила причесывать ее, въ комнату вошелъ король. Куаферша удалилась. Францискъ II былъ мрачно задумчивъ; очевидно, его подавляла какая-то забота,

-- Я пришелъ къ тебѣ отдохнуть немного,-- сказалъ онъ, здороваясь съ женой. Она обняла его. Онъ какъ будто просвѣтлѣлъ, но черезъ нѣсколько минутъ впалъ опять въ свое мрачное настроеніе.

-- Знаешь, Софія,-- произнесъ онъ:-- говорятъ, что швейцарскіе полки того и гляди, что взбунтуются.

-- Отчего?

-- Не хотятъ поступиться своей національностью. Требуютъ, чтобы на ихъ знаменахъ былъ швейцарскій гербъ {Наемные швейцарскіе солдаты являлись добросовѣстнѣйшими защитниками королей Бурбонскаго дома какъ во Франціи (Людовикъ XVI), такъ и въ Неаполѣ (Фердинандъ II). Тѣмъ не менѣе отецъ Франциска желалъ лишить ихъ нѣкоторыхъ національныхъ привилегій и отдалъ ихъ подъ команду итальянскимъ офицерамъ, которые обращались съ ними безчеловѣчно и обворовывали на пищѣ. Молодой король не имѣлъ понятія объ этомъ. (Прим. перев.)}.

-- Такъ распустите эти полки!

Король при этихъ словахъ принялъ совсѣмъ жалкій видъ: онъ ждалъ, что жена его успокоитъ, а она даетъ такой тревожный совѣтъ. Надѣясь привести его въ болѣе нормальное расположеніе духа, Софія предложила ему прогуляться съ нею по парку и потомъ завтракать въ Розовомъ павильонѣ, гдѣ, какъ она надѣялась, никто не помѣшаетъ имъ бесѣдовать. Онъ охотно согласился, тѣмъ болѣе, что уже нѣсколько дней не выходилъ изъ своихъ комнатъ; ему захотѣлось воздуха и движенія.

Къ павильону вела длинная аллея, отѣняемая развѣсистыми темными дубами и посыпанная бѣлымъ пескомъ. Передъ павильономъ, по небольшому, гладкому, какъ зеркало, озерку плавали бѣлые лебеди; окрестъ на лужайкахъ съ душистыми цвѣтниками расхаживали пышные павлины, золотые и серебряные фазаны. Королева искренно любовалась и искренно воскликнула:

-- Какъ тутъ хорошо!.. Какъ славно будетъ намъ здѣсь житься!..

-- И какое ты дитя,-- отозвался государь.-- Какъ мало нужно, чтобъ восхитить тебя.

Однако онъ и самъ оживился, видимо, хотѣлъ отозваться на восторгъ жены. Но въ это время появились слуги, накрывавшіе столъ; онъ не договорилъ и потупилъ глаза въ землю. Софіи же, случайно взглянувъ въ окно, почувствовала, что ея надежды исчезаютъ. Ее словно внезапно погрузили въ непроглядный мракъ. Мимо павильона проходила темная, длинная фигура францисканскаго монаха, словно мрачное пятно на веселой зелени пейзажа. Онъ двигался медленно, съ опущенными глазами, съ чернымъ молитвенникомъ въ рукахъ.

Это былъ монсиньоръ Помпей, которому всевластная Марія-Терезія доставила вѣское положеніе королевскаго духовника.

-- Истинно святой человѣкъ,-- пробормотали" король и приказалъ слугѣ пригласить духовника.

Святому человѣку на видъ было за пятьдесятъ. Его смуглое лицо было волосисто и покрыто морщинами. Строгій взглядъ его глазъ выражалъ нравъ упорный. Монсиньоръ Галло сказалъ королевѣ Терезіи въ день кончины Фердинанда II: "Если вы желаете, чтобы молодой король былъ руководимъ въ желаемомъ вами направленіи, то вы должны приставить къ нему въ качествѣ духовника отца Помпея. Назовите его изъ Фоджіи. Онъ францисканецъ. Онъ болѣе чѣмъ въ Бога вѣрилъ въ неограниченную монархическую власть".

Монсиньоръ Помпей принялъ приглашеніе короля, присѣлъ за роскошно убранный столъ, но почти ничего не ѣлъ, а вина совсѣмъ не касался. Но говорилъ онъ не мало и съ несокрушимой убѣдительностью, почти исключительно о дорогомъ его сердцу самодержавіи. Онъ былъ весьма краснорѣчивъ и, несомнѣнно, искрененъ, искрененъ до того, что и Софія чувствовала себя почти побѣжденной. Она все время молчала, не сводя взгляда съ блестящихъ черныхъ глазъ монаха, которые освѣщали его смуглое лицо съ обширнымъ лбомъ мыслителя и философа.

-- Король,-- говорилъ Помпей,-- не долженъ знать сожалѣнія. Король самъ слуга Бога, карающаго тѣхъ, кто вноситъ въ царство ересь, кто добивается умаленія власти королевской.

Въ глазахъ говорившаго сверкнуло столько жестокости, что молодой государынѣ стало страшно и она невольно воскликнула:

-- Но если короли суть на землѣ представители Всевышней власти, то они должны, подобно Богу, быть милосердны, должны прощать...

-- Богъ можетъ прощать,-- свирѣпо возразилъ францисканецъ:-- потому что онъ Богъ. Но смертный, облеченный властью монарха, никогда не долженъ смѣть прощать.

И опять чувство добра и чистосердечія, какъ бы противъ ея воли, заставило Софію обратиться къ мужу:

-- О, государь, ты будешь миловать, не правда ли? Ты часто будешь прощать? Ты вѣдь помнишь, какъ твоя покойная мать умоляла твоего отца уничтожить смертную казнь?

Монахъ, скользнувъ пронзительнымъ взглядомъ по лицу молодой женщины, обратился къ королю, на слабую душу котораго ея слова могли произвести впечатлѣніе. Это впечатлѣніе необходимо было изгладить.

-- Въ писаніи сказано: согрѣшившій понесетъ наказаніе до третьяго колѣна,-- грознымъ голосомъ произнесъ духовникъ.

Софія не отважилась возразить ему. Нѣсколько минутъ она сидѣла съ поникшей головой. И вдругъ у ней блеснуло въ умѣ имя Маріи-Терезіи. Ей припомнилось все, что говорили при дворѣ объ отношеніяхъ лукавой Терезіи къ своему пасынку Франциску II. Всѣмъ было извѣстно о пламенномъ желаніи ея, свергнувъ пасынка съ трона, возвести на него своего старшаго сына и любимца, принца Луиджи, графа Трани, хотя она и старалась показывать, что очень привязана къ сыну покойной Христины. Всѣ, не только при дворѣ, но во всемъ царствѣ, знали, что воспитаніе Франциска было ведено дурно: его умъ разслабляли ханжествомъ, мистицизмомъ, суевѣріями, нимало не заботились о развитіи въ немъ нравственной стойкости. Изъ него вышелъ человѣкъ, неспособный царствовать, возбуждавшій одно сожалѣніе, а иногда и презрѣніе. Покуда: эти печальныя мысли пробѣгали въ умѣ Софіи, король, крѣпко сжимая руку духовника, почти испуганнымъ голосомъ какъ бы молилъ его:

-- О, батюшка, поддержите меня; дайте мнѣ силу, которой нѣтъ еще во мнѣ. Не оставляйте меня своими совѣтами. Я совершенно подавленъ тяжестью вѣнца.

При этихъ словахъ жестоко угрожающее выраженіе лица монаха стало смягчаться, хотя онъ продолжалъ говорить на прежнюю тему. Словно кинжалъ вонзали въ сердце Софіи. Она поняла: борьба начата -- борьба между ею и мачехой короля, борьба между прошлымъ и будущимъ. Въ эту безотрадную минуту ей сдавалось, что восторжествуетъ Терезія, т. е. австрійская ретроградная политика. Изъ ея прекрасныхъ глазъ скатились двѣ горячія слезы.

-- О, какъ мрачно передъ нами грядущее,-- тихо промолвила она.

-- Не тревожьтесь, ваше величество,-- отозвался Помпей: -- когда народъ почувствуетъ, что имъ правитъ рука сильнаго, онъ укротится.

Одинъ изъ придворныхъ слугъ, подававшихъ завтракъ, слышалъ весь почти приведенный нами разговоръ. Онъ понялъ, что отецъ Помпей болѣе жестокъ, чѣмъ были Банни, Спечіале, кровожадные палачи 1799 г.

-- Я обязанъ обо всемъ этомъ сообщитъ революціонному комитету,-- подумалъ слуга.

IV.

Вдовствующая королева но главѣ реакціоннаго наговора противъ Франциска II.-- Открытіе заговора.-- Великодушіи короля.-- Наглое коварство его мачехи.

Марія-Терезія, королева-мать, была въ своихъ комнатахъ Каподимонтскаго дворца. Она прислушивалась къ удалявшимся шагамъ монсиньора Галло, который только что вышелъ отъ нея. Сердце ея трепетало.

-- Я погибла, чуть слышно воскликнула она. Франческино никогда меня не проститъ.

Нѣсколько минутъ тому назадъ монеиньоръ Галло съ ужасомъ повѣдалъ ей, что посланный, отправленный ими въ Фоджію, на обратномъ пути былъ схваченъ, и что у него были найдены весьма компрометирующія вдовствующую королеву письма, и особенно одно, отъ Николы Меренда, вліятельнаго полицейскаго чина, который принималъ дѣятельное участіе въ заговорѣ.

Все это, какъ сообщалъ Галло, онъ самъ слышалъ лично отъ перваго министра. Филанджіери {Князь Карлъ Филанджіери, герцогъ Сатріано. Служилъ въ арміи Наполеона и быль пряной рукой короля Мюрата. Храбрый генералъ. Глава конституціоналистовъ въ Неаполѣ въ царствованіе Фердинанда II. Первый министръ въ началѣ царствованія Франциска II (1851) г.). (Прим. перев.)}, который объяснилъ ему, что Меренда уже арестованъ, а о. Помпей, духовникъ короля, будетъ немедленно посаженъ въ тюрьму.

-- Князь Филанджіери, добавилъ прелатъ, утверждаетъ, что у него въ рукахъ теперь есть всѣ доказательства существованія заговора, во главѣ котораго стоитъ весьма высокопоставленная и могущественная женщина.

При этихъ словахъ Марія-Терезія почувствовала дрожь. Но она никогда не теряла присутствія духа и приказала Галло:

-- Не медля ни минуты, повидайтесь съ Помпеемъ. Онъ теперь въ монастырѣ. Скажите ему, что только онъ можетъ предотвратить опасность, которая намъ всѣмъ угрожаетъ. Наставьте его поклясться, что онъ ни единымъ словомъ не заикнется о нашемъ заговорѣ. И убѣдите его, что мы, оставаясь въ безопасности, конечно, сумѣемъ спасти и его самого.. Если же все будетъ открыто, то мы ничѣмъ не будемъ въ силахъ помочь и ему...

Монсиньоръ быстро удалился. Она съ ужасомъ глядѣла на только что запертую имъ дверь, ей чудилось, что королевскіе гвардейцы приближаются, чтобъ арестовать ее... Ее, еще такъ недавно всемогущую супругу всемогущаго Фердинанда II.

Однако понемногу она стала успокаиваться и обдумывать. Собственно въ чемъ же могутъ обвинить ее? Францискъ II совершенно неспособенъ управлять царствомъ. Это для всѣхъ ясно. Она только подготовляла событія, чтобъ въ удобную минуту вѣнецъ былъ перенесенъ на голову грифа Трани, ея старшаго сына. Логика материнской любви подсказывала ей:

-- Если суждено, что бурбонская корона не удержится на челѣ Франциска, то всѣмъ понятно, что несомнѣнно будетъ лучше, если бы ею теперь же овладѣлъ ея сынъ Луиджи {Принцъ Луиджи, какъ малолѣтній, не могъ бы самостоятельно править государствомъ. Слѣдовательно, Марія-Терезія разсчитывала, что она будетъ править чрезъ посредство регентства, составленнаго изъ преданныхъ ей реакціонеровъ. (Прим. перев.)}.

Ночь спускалась на величавый холмъ Каподимонте. Пичуги, щебетавшія въ кустахъ около дворца, постепенно смолкали. Какая-то птичка допѣвала еще свою пѣсню на самой вершинѣ ближайшаго къ окну дерева, но и та смолкла.

Тишина... Маріи-Терезіи стало какъ-то жутко, тревожно. Она подошла къ стеклянной двери, выходившей на галерею, которая опоясывала дворецъ. Вдова хотѣла выйти на воздухъ, но не могла отворить двери. Она громко позвала прислугу: ей отвѣчала только тишина. Она прошла къ дверямъ, ведущимъ изъ ея апартаментовъ въ другія части дворца. И эта дверь оказалась запертой снаружи; и тутъ она звала, и тутъ никто не отозвался на ея призывъ.

-- Ради Бога отоприте -- громко, отчаянно крикнула она нѣсколько разъ напрасно.

Въ комнатѣ совсѣмъ стемнѣло. Она зажгла стоявшую на столѣ лампу, и все-таки ей было жутко.

Она бросилась на колѣни предъ иконами. То рыдала, то молилась, то опять звала на помощь. Но никто, очевидно, не слыхалъ ее, или не хотѣлъ слышать. Обезсиленная, она опустилась на кресло, стоявшее у кровати, и прислонила голову къ подушкѣ... Она обдумывала свое положеніе...

Потомъ ей казалось, что она словно забылась. Когда же Марія-Терезія открыла глаза, передъ ней стоялъ король Францискъ II.

Онъ былъ блѣденъ и трепеталъ едва ли не больше своей мачехи. Его слабые организмъ и умъ не могли воспринять сознанія о жестокомъ предательствѣ. Между тѣмъ измѣна и предательство проявлялись повсюду около него. Сицилія готовилась къ возстанію.

Въ Неаполѣ, его родномъ и любимомъ городѣ, чуялось всеобщее желаніе государственнаго переворота. Теперь онъ открылъ предательство въ самомъ дворцѣ, въ своей собственной семьѣ.

Нѣсколько секундъ мачеха и пасынокъ глядѣли безмолвно другъ на друга. Наконецъ, собравшись съ силами, Францискъ произнесъ возможно спокойно и твердо:

-- Я пришелъ къ вамъ, государыня, за объясненіемъ того, что вы сдѣлали. Кромѣ меня, никто не долженъ ничего знать.

Марія-Терезія быстро встала; въ глазахъ ея теперь уже сверкала ярость.

-- Что такое я сдѣлала?-- рѣзко спросила она.

Король отступилъ назадъ и широко раскрылъ изумленные глаза. Такая наглость была просто непостижима: онъ держалъ въ рукахъ письмо, документы, безповоротно доказывавшіе вину этой женщины, а она не только отрицала вину, но выражала негодованіе.

-- Сиръ,-- почти прорычала мачеха:-- я невинна. Меня стараются оклеветать мои враги! наши общіе враги! Они хотятъ внести раздоръ въ нашу семью, чтобъ имъ было легче погубить династію Бурбоновъ.

Горько и скорбно улыбнулись губы молодого государя. Онъ возразилъ:

-- Но вѣдь это вы сами, не взирая на свое высокое положеніе, становитесь во главѣ заговорщиковъ, желающихъ лишить меня короны. Вѣдь это вы стараетесь двухъ родныхъ братьевъ сдѣлать врагами.

-- Я невинна!-- вторично воскликнула вдова.

Нѣсколько минутъ оба молчали: Францискъ погрузился въ свою печаль; Марія-Терезія придумывала, чѣмъ бы ей доказать свою невиновность.

-- Государь!-- торжественно поднявъ руку къ небу, обратилась она къ пасынку:-- клянусь священной памятью Фердинанда II, памятью моего супруга и вашего отца, клянусь, что я ни въ чемъ неповинна.

-- Молчите, молчите... не прибавляйте лжи,-- тоже громко возразилъ было король, но, тотчасъ же вспомнивъ, что его слова могутъ быть услышаны, понизилъ голосъ.

-- Вы,-- продолжалъ онъ почти шопотомъ,-- произнесли имя того, предъ кѣмъ я долженъ преклонить голову,-- имя отца моего, надъ прахомъ котораго еще не закрылась могила...

-- Если бы великій государь былъ живъ,-- грубо прервала Марія-Терезія:-- вы, сынъ его, не осмѣлились бы обвинятъ меня...

-- Конечно, потому что тогда вы, государыня, не посмѣли бы устраивать противъ меня заговоры.

Францискъ былъ очень взволнованъ; съ несвойственной ему рѣзкостью онъ схватилъ мачеху за руку и притянулъ къ столу, на который, войдя въ комнату, положилъ нѣсколько инеемъ.

-- Взгляните: вотъ эти письма васъ обвиняютъ безповоротно.

Марія-Терезія вонзила въ него взглядъ, полный презрительнаго сожалѣнія, и пробормотала:

-- Какъ мнѣ васъ жалко!

-- Господи Боже мой -- да какъ меня не жалѣть? Я вѣдь насъ звалъ матерью; вѣдь я насъ любилъ, какъ родную мать, если бы она была жива...

Онъ не договорилъ; сила воли покинула его; нервы не выдержали; онъ схватился за голову и сквозь сдавливавшее ему горло рыданіе промолвилъ:

-- Государыня, я васъ прощаю... Не могу я карать ту, которая была женой моего отца. Я не хочу, чтобъ кто-либо зналъ о вашемъ заговорѣ. Я васъ прощаю; да помилуетъ васъ Всевышній.

Только что король удалился, Марія-Терезія поспѣшно собрала оставленныя имъ на столѣ письма и сожгла ихъ. Затѣмъ быстро вышла въ другія комнаты, повторяя:

-- Ни минуты нельзя терять. Дѣло идетъ о моей жизни.

V.

Воспоминаніи стараго полицейскаго: баррикады и кровь 1848 г.; покушеніе на жизнь Фердинанда II; революція въ Сарпи.

Въ сумерки жаркаго іюньскаго дня но переулкамъ и каменнымъ лѣстницамъ, ведущимъ изъ нижняго въ верхній Неаполь, неспѣшной твердой походкой поднимался мужчина, одѣтый весьма прилично въ длинный черный сюртукъ. На носу красовались золотыя очки съ темными стеклами, изъ-подъ которыхъ онъ зорко приглядывался ко всему, что встрѣчалось на пути. Кто можно было принять за добродушнаго обывателя средняго буржуазнаго класса, или за живущаго на покоѣ купца, или за чиновника на казенной пенсіи. Его бритое лицо (тогда полиція недружелюбно относилась къ бородамъ и усамъ) были покрыто изрядными морщинами, а волосы сильно серебрились. Между тѣмъ ему было немного за 40 лѣтъ, и преждевременные признаки старости онъ объяснялъ своимъ положеніемъ -- полицейскаго комиссара въ Неаполѣ.

-- Мы, полицейскіе,-- говаривалъ донъ-Луиджи,-- особенно въ нынѣшнее время, когда развелась такая тьма политическихъ преступленій и процессовъ, черезчуръ обременены и заботой и работой. Какъ не старѣться раньше времени.

Въ самомъ дѣлѣ, всѣ 20 слишкомъ лѣтъ полицейской службы донъ-Луиджи протекли въ политическихъ движеніяхъ, то искусно хоронившихся, то бурно проявлявшихся наружу. Заговоры 40-хъ годовъ; сицилійскія возстаніи (со стороны даже лучшей но роду и интеллигентной культурѣ части націи, стремившейся къ установленію представительнаго правленіи въ королевствѣ); кровавыя репрессія со стороны правительства. Восторги націи и всего народа, не исключая самыхъ либеральныхъ людей, при вступленіи на престолъ Фердинанда II; его добродушіе, всепрощеніе: политическіе изгнанники возвращались на родину; политическія тюрьмы выпускали на слободу узниковъ. Благодѣтельное вліяніе на короля его первой жены, Маріи-Христины Савойской, которую народъ прозвалъ "святою". Затѣмъ преждевременная кончина ея. Бракъ Фердинанда II съ принцессой австрійскаго дома Маріей-Терезіей, которая окружила могущественнаго мужа людьми, подобно ей непримиримо враждебными всякому политическому прогрессу. И опять заговоры, и репрессіи, оказывавшіяся безполезными передъ новыми теченіями. Въ 1848 г. вынужденныя страхомъ за династію уступки со стороны Фердинанда; дарованная имъ конституція, вызвавшая было всеобщій энтузіазмъ, возродившая популярность монарха и въ то же время усугубившая козни ретроградной придворной партіи Маріи-Терезіи, не желавшей разставаться съ удобствами безотвѣтственно-самовластнаго положенія. Пагубное вліяніе этой партіи на короля, склоннаго по природѣ и воспитанію къ самовластію. И наконецъ ужасный день 15-го мая 1848 года...

Въ этотъ день Фердинандъ II подписалъ манифестъ о полной отмѣнѣ конституціи, дарованной имъ всего нѣсколько мѣсяцевъ назадъ; онъ подписалъ своей собственной рукой актъ, равносильный приговору къ паденію своей Бурбонской династіи. Старики и доселѣ съ содроганіемъ вспоминаютъ объ этомъ днѣ. Ужасъ, который вызываютъ разсказы о немъ, неописуемъ.

Неаполь обыкновенно съ ранняго утра закипаетъ бойкой жизнью. Но утромъ 15-го мая столица словно еще не просыпалась, притаилась, замерла; тамъ, гдѣ обыкновенно толпились люди, гдѣ густо проѣзжали экипажи, возы, гдѣ раздавались шумные говоръ, пѣсни, хохотъ,-- все было тихо и пустынно. Рѣдко мелькалъ какой-нибудь озабоченный одинокій прохожій; всѣ лавки были заперты.

А между тѣмъ всѣ чувствовали, что готовится нѣчто грозное. Почти всѣ знали, что наканунѣ прибылъ на судахъ отрядъ сициліанцевъ, "волонтеровъ свободны; что бурбонское правительство стянуло въ Неаполь для подавленія возможнаго возмущенія всѣ войска изъ окрестныхъ городовъ; что наемные полки свирѣпыхъ швейцарцевъ готовы безо всякаго сожалѣнія раздавить первыя вспышки возмущенія. Съ другой же стороны, жители предполагали, что репрессій не допуститъ Франція.

Нѣсколько ея военныхъ судовъ бросили якорь въ Неаполитанской гавани, готовыя стаи, на сторону итальянскихъ патріотовъ, глубоко и справедливо возмущенныхъ предательской отмѣной конституціи.

Въ центрѣ города, между дворцомъ, думой, въ улицахъ, впадающихъ въ главную артерію Толедо, которая прямой линіей въ 4 версты тянется отъ площади городского королевскаго дворца къ загородной королевской виллѣ Каподимонте, стали появляться кучки молодыхъ людей съ трехцвѣтными кокардами {Трехцвѣтныя (зеленое, бѣлое, красное) кокарды и знамена были тогда эмблемами объединенія и освобожденія. Цвѣта были пьемонтскіе, такъ какъ король пьемонтскій сталъ открыто по главѣ національной революціи. Послѣ 1860 г. эти цвѣта стали государственными. Бурбонскій цвѣтъ -- бѣлый. (Прим. перев.)} на груди. Они постепенно скоплялись около перекрестка широкой улицы Санта-Бриджида и Толедо. Одинъ изъ нихъ, махая шляпой, обратился съ рѣчью къ толпѣ, нараставшей около распростертыхъ на тротуарѣ двухъ труповъ. Это были первыя жертвы, убитыя выстрѣлами солдата, стоявшихъ по двое у дверей каждой кофейни всю ночь.

-- Народъ,-- взывалъ ораторъ,-- желаетъ участвовать въ управленіи государствомъ; онъ неустанно будетъ добиваться свободы. Если правда, что король измѣнилъ конституціи, то намъ остается только драться на барикадахъ за наши права...

Этотъ ораторъ былъ сициліанецъ Стефанъ Моллика {Одинъ изъ извѣстныхъ вождей революціоннаго движенія. (Прим. перев.)}.

... Тѣмъ временемъ отъ Малаго рынка приближалась къ дворцовой площади Санъ-Фердинандо полевая батарея. Съ разныхъ сторонъ стягивалась кавалерія.

Грохотъ орудій, топотъ коней по звонкой мостовой Толедо, бряцанье оружія сливались въ общій гулъ, который наполняла, душу чѣмъ-то зловѣщимъ.

Изъ бокового переулка внезапно вышла рота швейцарцевъ и направилась на площадь Санъ-Фердинандо, гдѣ за ночь была воздвигнута внушительная баррикада.

Начинались уличныя схватки, отчаянная борьба и то раздирающее сердце избіеніе женщина, и дѣтей, которое запятнало на. вѣкъ корону Бурбоновъ.

Сорокъ восьмой годъ является третьей ступенью освободительной революціи, которая неминуемо вела къ свободѣ итальянскую націю. Послѣ этого движеніе продолжалось, но менѣе бурно, въ теченіе 11--12 лѣтъ, однако никогда не прекращалось до полнаго объединенія и освобожденія Италіи въ 1860 году...

Возвратимся къ 15-му мая 1848 г., къ сценамъ, которыхъ былъ непосредственнымъ свидѣтелемъ донъ-Луиджи, тогда еще молодой полицейскій чинъ.

Толпа молодыхъ людей взволновалась, оглушая воздухъ криками: "Да здравствуетъ конституція". Но Моллика потребовалъ молчанія, сказавъ:

-- Въ такія минуты возгласы безполезны: за насъ должны говорить наши штуцера.

Со стороны площади Санъ-Фердинандо прибѣжалъ товарищъ и посовѣтовалъ построить барикаду на углу Санта-Бриджида: "иначе войска насъ могутъ окружить"

Всѣ бросились собирать матерьялъ для баррикады и поспѣшно возводить ее. Кругомъ раздавались выстрѣлы отдѣльныхъ солдатъ, разставленныхъ ранѣе у воротъ домовъ и кофеенъ. Падали раненые и убитые безъ разбору прохожіе или обитатели домовъ, не успѣвшіе запереть ставни и двери, улица была уже обагрена кровью. Первый батальонъ бурбонской гвардіи поспѣшно огибалъ уголъ сосѣдняго переулка, но опоздалъ. Баррикада Санта-Бриджида словно какимъ волшебствомъ выросла въ нѣсколько минутъ. Кареты, телѣги, скамьи, шкалы, мебель, тюфяки все пошло въ дѣло. Сороковая бочка очутилась рядомъ съ раззолоченнымъ бюро; каѳедра проповѣдника рядомъ съ кабачнымъ прилавкомъ; богатая коляска высилась надъ исповѣдальной будочкой, и все это безформенное зданіе увѣнчивалось поднятымъ кверху дышломъ кареты, къ которому прибили большую красную женскую шаль вмѣсто знамени. Нѣсколько женщинъ изъ простонародья, добывшихъ себѣ оружіе, появились на баррикадѣ. Триста ночью прибывшихъ сициліанцевъ были уже тутъ на своихъ мѣстахъ съ оружіемъ въ рукахъ. Они ждали только условнаго знака, чтобы начать бой. Моллика стоялъ выше всѣхъ и не спускалъ глазъ съ улицы, на которой долженъ былъ появиться непріятель.

У повстанцевъ было очень мало патроновъ. Сами они пришли съ разныхъ сторонъ. У нихъ не было вождей, не было ни дисциплины, ни системы. Никакого плана оборонительныхъ или наступательныхъ дѣйствій не было ('оставлено. Пути для отступленія не имѣлось въ виду.

Королевскіе же солдаты были всѣмъ снабжены, имѣли опытныхъ командировъ. Въ резервахъ но близости находились другіе полки, ночью пришедшіе изъ Казерты, Капуи, Салерно. Ихъ тылъ былъ защищенъ арсеналомъ, казармами и пр.

Повстанцы питали надежду, что къ нимъ пристанетъ народъ; что швейцарцы, дѣти свободной республики, не поднимутъ оружія противъ либераловъ, наконецъ, что французская эскадра, какъ обѣщали ея офицеры, вышлетъ подкрѣпленіе.

Между тѣмъ еще не было полудня, какъ на Санта-Бриджида появился одинъ изъ швейцарскихъ полковъ. Онъ выдвинулъ батарею артиллеріи прямо противъ, баррикады и далъ по ней залпа, картечью. Баррикада устояла, но красный флага, ея былъ, сбитъ.. Повстанцы продолжали храбро защищаться. Двѣ роты швейцарцевъ, приблизились къ баррикадѣ осторожно около домовъ, по тротуарамъ.. Революціонеры хотѣли было стрѣлять но нимъ, но Моллика посовѣтовалъ товарищамъ выждать, покуда врага, подойдетъ ближе. Однако его словъ было почти не слышно; со всѣхъ сторонъ, съ Толедо, съ Санъ-Фердинандо съ Ганта-Бриджида, гремѣли выстрѣлы; трещали барабаны, трубы, раздавались крики, стоны, команда. Батарея, быстро продвинувшись къ баррикадѣ, дала по ней второй залпъ, разрушительный, ужасный. Центръ баррикады былъ пораженъ, остальное распалось по сторонамъ, какъ разсѣченное на двое яблоко... Стрѣльба изъ ружей усилилась; улицы были залиты кровью. Шальныя пули попадали въ окна и двери домовъ: тамъ валялись убитые и раненые мирные обыватели-мужчины, женщины и дѣти.

Вотъ что видѣлъ полицейскій донъ-Луиджи у Санта-Бриджида. Но онъ зналъ, что въ другихъ пунктахъ города было не лучше въ ужасный день 15-го мая 1848 г.

Черезъ 6 лѣтъ совершилось покушеніе на жизнь Фердинанда II, на него бросился солдатъ съ ружьемъ и прокололъ грудь штыкомъ. Король не былъ убитъ, но глубокая рана ускорила развитіе болѣзни, которая свела его наконецъ въ могилу {Въ офиціальной же газетѣ было напечатано: "нашъ августѣйшій повелитель, по милосердію Божью, остался здравъ и невредимъ". (Прим. перев.)}.

Затѣмъ припоминалось полицейскому: высадка революціоннаго отряда въ Сапри; быстрое, но жестокое подавленіе вызваннаго этимъ событіемъ возстанія въ Калабріи. Судъ въ Салерно приговорилъ семь главарей заговора къ смертной казни и девять къ пожизненной каторгѣ {29 іюня 1857 г. горсть отважныхъ молодыхъ революціонеровъ высадилась на Калабрійскій берегъ (около мѣстечка Сапри) подъ предводительствомъ Пизакане. Часть населенія присоединилась къ нему. Но королевскія войска быстро подавили возстаніе. Главари были приговорены къ смертной казни, которую Фердинанда, замѣнилъ пожизненной каторгой. Репрессія, конечно, была ужасна. Въ 1860 г. послѣ изгнанія Бурбоновъ король Викторъ-Эмануилъ II далъ свободу всѣмъ осужденнымъ. Нѣкоторые потомъ были депутатами, сенаторами. министрами. (Прим. перев.)}.

Донъ-Луиджи со всѣми этими событіями приходилъ въ соприкосновеніе, какъ полицейскій агентъ, безучастно и добросовѣстно, не ломая головы надъ ихъ политическимъ значеніемъ, надъ будущимъ родины, онъ заботился главнымъ образомъ о своей будущности, о карьерѣ своей, о томъ, чтобъ на старость припасти себѣ покойный уголъ и сытный кусокъ хлѣба.

Дѣло, по которому онъ шелъ теперь, болѣе изумляло, чѣмъ возмущало его: ему было поручено арестовать духовника короля, который (какъ было извѣстно либеральному премьеръ-министру князю Филанджіери) принималъ участіе въ заговорѣ противъ самого короля, въ такъ называемомъ Фоджіанскомъ заговорѣ, во главѣ котораго, какъ полиція знала, стояла вдовствующая королева Марія-Терезія, мачеха государя.

VI.

Келья королевскаго духовника, отца Помпеи.-- Что тамъ нашелъ полицейскій комиссаръ.

До 1860 г. при крупныхъ монастыряхъ въ Неаполѣ существовали внѣ ограды подворья, въ которыхъ проживали духовныя лица, временно пребывавшія въ столицѣ и не принадлежавшія къ братіи данной обители. Къ одному-то изъ такихъ подворій, называемому Санъ-Карло Мартеіло, направлялся полицейскій комиссаръ донъ-Луиджи. Онъ приблизился къ большимъ рѣшетчатымъ воротамъ подворья, вошелъ въ обширный садъ-огородъ, раскинувшійся но холму вплоть до крѣпости ('. Мльмо. По срединѣ сада стояла красивая часовня, кругомъ маленькіе домики-кельи. Монашекъ-привратникъ, къ которому онъ обратился съ вопросомъ:-- у себя ли отецъ Помпей?-- объяснилъ, что тотъ цѣлый день не выходилъ, что его посѣщаетъ много знакомыхъ, что однако теперь онъ одинъ; даже его послушникъ, прислуживающій ему, внезапно уѣхалъ вчера въ Фоджіа.

Донъ-Луиджи уже нѣсколько недѣль слѣдилъ по приказанію министерства Филанджіери за распространеніемъ въ столицѣ заговора, извѣстнаго въ исторіи подъ именемъ Фоджіанскаго, цѣль котораго была свергнуть съ престола короля Франциска II и передать корону его юному брату. Теперь же на комиссара было возложено порученіе арестовать о. Помпея, сильно скомпрометированнаго въ этомъ дѣлѣ.

По указанію привратника донъ-Луиджи позвонилъ въ келью Помпея разъ, и два, и три. Ему не отпирали. Онъ пожалѣлъ, что не привелъ съ собой пару жандармовъ. Монашекъ все настаивалъ, что Помпей дома, и самъ удивлялся, отчего никакого движенія внутри кельи не слышно.

-- Ну такъ надо взломать дверь,-- сказалъ ему посѣтитель:-- сбѣгайте за слесаремъ. Я полицейскій комиссаръ.

Монашекъ такъ перепугался, что хотѣлъ было совсѣмъ куда-нибудь скрыться. Полицейскихъ всѣ тогда боялись, кликали свирѣпыми (feroci). А этотъ еще изъ начальниковъ: добра не жди. Монашекъ не двигался съ мѣста; ноги отказывались ему служить. Полицейскій былъ человѣка, массивный и мощный; онъ самъ наперъ плечомъ на дверь; къ изумленію обоихъ, она распахнулась свободно; очевидно, не была замкнута.

-- Вотъ что я васъ попрошу сдѣлать,-- обратился донъ-Луиджи къ привратнику:-- войдите къ отцу Помпею; не говорите ему, кто я, а скажите, что, дескать, его желаетъ видѣть его пріятель, только что изъ Фоджіи пріѣхалъ.

Монашекъ, успѣвшій чу точку оправиться, при этихъ словахъ улыбался.

-- Чего вамъ смѣшно?-- спросилъ комиссаръ.

-- Да странное совпаденіе,-- поздно ночью вчера тоже пріѣзжали пода его пріятели изъ Фоджіи и, вотъ, какъ, вы, посылали меня скатать, что желаютъ видѣть отца Помпея.

Привратникъ вошелъ въ домикъ. Донъ-Луиджи, какъ опытный полицейскій, слѣдовалъ за нимъ съ оглядкой, чтобы не часть въ ловушку. Въ передней никого не было, къ слѣдующей комнатѣ, очевидно, рабочемъ кабинетѣ,-- тоже. Вошедшіе звали громко отца Помпея; по никто не отзывался. Монашекъ первый вошелъ въ спальню, затрясся отъ страху и вскрикнулъ. Полицейскій поспѣшно вбѣжалъ туда и остолбенѣлъ...

Посреди темной комнаты (внутреннія ставни были плотно затворены) въ лужѣ крови было распростерто бездыханное тѣло о. Помпея. На столѣ догоралъ огарокъ свѣчки. Въ окоченѣвшей рукѣ трупъ держалъ открытую бритву, которой онъ, повидимому, перерѣзалъ себѣ, горло. Кровь въ ранѣ еще не совсѣмъ застыла. Комиссара, распахнулъ ставни.